Макс Кратер

Последний еврей Багдада

Предупреждение

В основе этой истории лежат реальные события. Тем не менее, автор заклинает читателей от попыток разыскать сокровища Эгиби. Во-первых, это было бы неразумно, а во-вторых — небезопасно. Неразумно, так как все топографические ориентиры были намеренно им искажены. А небезопасно, так как на землях, где происходили эти удивительные события, до сих пор продолжается братоубийственная война.

О книге

Торговый дом семейства Эгиби — первое и крупнейшее в истории человечества частное финансовое учреждение. Его штаб-квартира размещалась в Вавилоне, а филиалы — во всех уголках бескрайней Персидской империи. Должниками Эгиби были сатрапы и цари. С ними предпочитали дружить и их опасались. О богатстве, накопленном ими, ходили легенды.

Летом 331 года до нашей эры Александр Великий готовился к решающей схватке с Дарием III за господство над миром. Греческие шпионы наводнили Месопотамию. К этому времени относится последнее упоминание о Торговом доме. Он перестал существовать. Сокровища бесследно исчезли.

На протяжении столетий невероятные события того времени были покрыты мраком. Завесу тайны удалось приоткрыть совсем недавно. А началось все 9 апреля 2003 года. В этот день первые американские танки вошли в Багдад. В городе на короткий период установилось безвластие, и толпа мародеров ворвалась в крупнейший на Ближнем Востоке музей…

Глава I. Национальный музей Ирака

Багдад, 9 апреля 2003 года, 16 часов 15 минут

Фарух резко ударил по тормозам, и машина клюнула носом в раскаленный асфальт. Репортер схватил фотокамеру. Не дожидаясь полной остановки, он распахнул дверь и выпрыгнул наружу.

— Я уезжаю! — прокричал водитель.

Но Дэвид его не услышал. Он бросился вперед — наперерез толпе. Прямо на ходу сделал один снимок, за ним второй, третий… Приблизил изображение. В видоискателе замелькали куски арматуры и ножи с широкими, загнутыми лезвиями.

Щелчки затвора безучастно фиксировали происходящее. Первые ряды с разгону врезались в синие решетчатые ворота. Протяжно застонали засовы, заскулили петли. Стальная конструкция с протянутой поверх нее колючей проволокой устояла. Сотрясаемая десятками вцепившихся в нее рук она раскачивалась, но не поддавалась.

Из будки выбежали три охранника. Все их вооружение состояло из газовых баллончиков и коротких резиновых дубинок. Первый — пузатый толстяк лет сорока пяти с седой шевелюрой, явно старший и по возрасту, и по званию несколько раз ударил по вцепившимся в прутья костяшкам пальцев. Но вместо того, чтобы утихомирить нападавших, еще больше обозлил их. Приказ отойти потонул в реве множества глоток.

Самые отчаянные налетчики, подпираемые снизу руками подельников, уже карабкались наверх. Охранник выхватил баллончик. Двое его подчиненных приободрились и двинулись было к начальнику. Струя газа заставила стоявших внизу отпрянуть. Иллюзорный баланс по обе стороны преграды ненадолго восстановился. Но тут со стороны улицы полетели камни. Некоторые попадали в решетку, крошились и рикошетом били по сами мародерам, но большая часть булыжников все же залетела внутрь.

Дэвид опустил фотоаппарат. Старший охранник схватился за висок и рухнул на колени. Кровь густой струей потекла по руке. Пошатываясь, несчастный силился подняться, но лишь вычерчивал на плитах страшные алые узоры. Его коллеги вместо того, чтобы прийти на помощь, пустились наутек. Преследуемые градом камней они добежали до арки центрального входа и скрылись за ней.

Расталкивая беснующихся молодчиков репортер устремился к воротам. Видно было, что еще немного, и они не выдержат. В гуще разъяренных арабов на молодого европейца никто не обратил внимания. Всеми вокруг двигала одна лишь цель — прорваться к музею. Когда до решетки оставались считанные метры, верхняя правая петля лопнула, и вся конструкция со скрежетом повалилась на землю.

Толпа хлынула во двор. Репортера вынесло не влево — к охраннику, а к будке — в противоположную от него сторону. Любые попытки протиснуться сквозь проносящийся мимо людской поток были обречены на провал. Сквозь мелькавшие перед глазами тела Дэвид увидел, как один из бежавших железным обрезком нанес несчастному удар по ключице, а другой со всей силы обрушил кусок арматуры ему на голову.

Когда последние мародеры миновали пролом в заборе, спасать лежащего на земле было уже поздно. Дэвид перевернул его на спину и в отчаянии попытался сделать искусственное дыхание. Журналиста трясло. Первая в жизни командировка — и сразу на войну, первый выезд на задание — и у него на глазах умирает человек.

Подкатила тошнота. Зашумело в ушах. Дэвид огляделся. Сколько раз он видел по телевизору эти сцены с Ближнего Востока: во множестве подъезжают кареты скорой помощи, десятки людей подхватывают раненного и бегом несут к одной из машин, а затем везут его туда, где ему, наверняка, окажут помощь. Сейчас вокруг не было ни души.

Из оцепенения молодого человека вывел звон бьющегося стекла. Вниз посыпались осколки и полетели сначала куски разломанного на части стула, а затем рама с парадным портретом диктатора. Мародеры орудовали в административных помещениях.

Репортер поднялся и пошел к дороге. Фотокамера болталась на боку. Мимо пронеслись два автомобиля. Все окна и двери в домах на противоположной стороне улицы были наглухо закрыты. Сзади потянулись первые груженые добычей налетчики. Двое местных с трудом тащили огромных размеров холодильник. Вслед за ними ковылял третий — с вырванным прямо из стены кондиционером. Их обогнал юнец с расписанной желто-черными узорами глиняной вазой. Из арки — уменьшенной копии ворот Иштар появился еще один подросток. В одной руке он держал мраморную статуэтку, а в другой — свернутый ковер.

Вскоре в обратную сторону хлынул людской поток. На Дэвида никто не смотрел. Алчные взгляды людей метались по сторонам, не задерживаясь долго на чем-то одном.

Из переулка выкатился белый пикап. Это был дряхлый драндулет какой-то местной марки, подобный тем, что во множестве курсируют по улицам Багдада. Репортер поначалу не обратил на него внимание. Его внимание привлек бредущий со стороны музея молодой человек. Он не был похож на других мечущихся погромщиков. Караваджо — вспомнил Дэвид имя художника. Это на его картине он видел нечто подобное: мальчик с корзиной не то винограда, не то яблок, которую он обеими руками прижимал к себе.

У идущего были такие же огромные и грустные глаза, и он также прижимал к груди некий предмет. Репортер присмотрелся. Это была обернутая в ветошь не то дощечка, не то икона. Хотя вряд ли — уж очень увесистой она выглядела. Пальцы юноши сжимали ее так крепко, как будто она была сделана из свинца.

Он пересек улицу, подошел к пикапу и протянул предмет в окно. Человек в огромных черных очках, сидевший на переднем пассажирском сидении, схватил его и положил себе на колени. Такой же седой, как и погибший охранник, — пронеслось в голове у репортера, — только еще и с бородой. Где-то он его уже видел. Хотя вряд ли, если бы встречал когда-то вот так лицом к лицу, то запомнил бы точно.

Какое-то время незнакомец разглядывал добычу, а затем передал юноше объемистый сверток. Тот взял его и направился в сторону Дэвида. Репортеру показалось, что лицо юного араба приняло брезгливое выражение.

Когда расстояние между молодыми людьми сократилось до семи-восьми шагов, на месте, где в тот момент находился юноша, вспыхнул огненный шар. Обжигающая волна швырнула журналиста на асфальт. На минуту, может быть больше, он ослеп и оглох, а первое, что увидел, когда зрение понемногу стало возвращаться, был лежащий неподалеку круглый, вываленный в пыли предмет. Это была оторванная от тела голова.

Первым желанием репортера было броситься к машине и схватить убийцу. Он попытался вскочить, но тут же был вынужден опуститься обратно. Голова кружилась так, что, казалось, земля ежесекундно взмывает к небесам и возвращается назад. Сквозь рассеивающуюся пелену дыма Дэвид увидел, как пикап медленно двинулся вперед. Человек на пассажирском сиденье держал в руке рацию и что-то коротко диктовал в нее по-арабски.

От кучковавшейся возле музейной арки группы людей отделились четверо и быстро зашагали к Дэвиду. Намерения их стали очевидны, когда идущий впереди выхватил нож. Репортер заставил себя встать на ноги и, пошатываясь, сделал несколько шагов. Позади взревел мотор, и заскрипели тормоза. Этот звук он уже слышал, причем, совсем недавно — буквально несколько минут назад. Так мог водить автомобиль только Фарух.

— Прыгай скорее, — закричал помощник в распахнутую перед репортером дверь.

Уговаривать Дэвида не пришлось. Он нырнул на сидение и попытался захлопнуть дверцу. Задняя скорость все не включалась. Четверка преследователей перешла на бег. Вот они уже совсем рядом. Первый из них левой рукой вцепился в рукав рубашки журналиста, а правую, с блеснувшим лезвием, занес для удара. Машина, наконец, тронулась. Клинок пронесся в нескольких сантиметрах от щеки Дэвида и рассек кожаный ремешок, на котором висела фотокамера. Редакционный аппарат, стоивший уйму денег, выскользнул наружу и с треском разлетелся на части. Автомобиль рванул назад, развернулся и понесся по переулку.

— Ты же собирался уехать, — выдохнул Дэвид, откинувшись на сидении.

— Подумал, что если тебя прирежут, то где я по нынешним временам найду другую работу, — ответил Фарух.

Смотрел он при этом не на репортера, а в зеркало заднего вида. В глазах его была тревога.

— Я услышал взрыв, — произнес помощник, — что это было?

— Парень один — совсем молодой — его взорвали, и я видел того, кто это сделал.

— Получается, им не твоя фотокамера приглянулась, а ты сам. Я бы на твоем месте впредь поглядывал по сторонам на улице.

— Едем в гостиницу. И срочно выясни мне имя погибшего.

Глава II. Отель «Палестина»

Ни опиум, ни хмель соперничать с тобой

Не смеют, демон мой; ты — край обетованный,

Где горестных моих желаний караваны

К колодцам глаз твоих идут на водопой.

«Sed non satiata», Шарль Бодлер, пер. А. Эфрон

На месте одного из балконов 15 этажа отеля «Палестина» зияла огромная брешь. Из развороченной стены свисали куски арматуры. В холле на первом этаже раздавались возмущенные возгласы постояльцев — в большинстве своем таких же журналистов, как и Дэвид. Из разговоров стало понятно, что по гостинице стреляли из танка. Два человека — оператор и репортер — погибли, еще трое были ранены. Всех их уже увезли, а пожар потушили своими силами. С чего вдруг стоящий на мосту через Тигр «Абрамс» произвел выстрел, никто объяснить не мог.

Гостиничной охраны нигде не было.

— Как сбежали командиры, так эти оборванцы тоже побросали свои посты и просто растворились, — пожаловался портье на дезертиров.

Он с опаской поглядывал на испачканный кровью рукав Дэвида.

— А крестоносцы не объявлялись? — спросил журналист.

Еще в Лондоне перед поездкой в Багдад он решил для себя, что будет строго следовать главному журналистскому принципу — соблюдать нейтралитет по отношению к обеим воюющим сторонам. Но ярость из-за бессмысленной гибели коллег здесь, в отеле, о котором всем было известно, что он населен представителями прессы, требовала выхода.

Худой и высокий араб с бегающими глазами метафоры не понял. Он пожал мосластыми плечами и развел в стороны похожие на жерди руки.

— Американцы не появлялись, спрашиваю? — пояснил Дэвид.

— Ах, эти, — протяжно произнес служащий, — проезжали мимо несколько «Хаммеров», покрутились на набережной и помчались дальше.

— Старина, — вкрадчиво произнес журналист, наклонившись над стойкой, — у меня к тебе дело, не терпящее отлагательств. Мне нужен телефон.

— Вы можете позвонить из номера или вот, — портье поставил перед Дэвидом телефонный аппарат.

— Нет, ты опять меня не понял. Мне нужен мой спутниковый телефон, тот, что ваш главный по прессе забрал у меня еще в аэропорту. Я видел, как он уносил его вон в ту каморку.

Дэвид указал на дверь позади портье.

По правилам аккредитации, введенным еще задолго до войны, у всех журналистов при въезде в страну отбирали сотовые и спутниковые аппараты. То ли местные контрразведчики параноидально боялись шпионов, то ли просто хотели знать обо всем, что представители иностранной прессы отправляют в свои редакции. При выезде телефоны возвращали.

В «Палестине» был оборудован неплохой пресс-центр, но все журналисты знали, что линии прослушиваются, а электронная почта читается. Некоторые, надиктовав в редакцию текст очередного репортажа, в конце в шутку передавали привет «дежурному офицеру». А один колумнист из известного немецкого еженедельника, с которым Дэвид познакомился недавно, рассказал, что даже специально дублирует отсылаемые по почте тексты на арабский язык, чтобы местные «Джеймсы бонды» не тратили время на их перевод. Коллега уверял, что так электронные письма доходят намного быстрее.

В редакциях, конечно, знали о специфике работы в Ираке, но все равно, отправляя людей в Багдад, снабжали их мобильными средствами связи.

— Очень сожалею, но у меня нет ключей от этой комнаты, — жуликоватый портье старался не смотреть в глаза.

— Дружище, — совсем не по-дружески произнес Дэвид, — ключи лежат в правом верхнем ящике стойки, именно там, куда ты их положил после того, как запер дверь в прошлый раз.

Служащий притворно схватился за голову и запричитал что-то по-арабски. Видимо, жаловался на страшную занятость и естественную в таких невыносимых условиях работы забывчивость.

Воровато оглянувшись, он провернул ключ в замке и пропустил Дэвида внутрь. На стеллажах были расставлены короба с номерами. Дэвид быстро нашел свой. Аккумулятор у телефона был разряжен, но это пустяки. Главное, теперь можно будет оперативно связываться с редакцией.

Дежурный на двенадцатом этаже, оценив изрядно потрепанный вид журналиста, чья одежда и волосы были покрыты пылью, заявил, что из-за поврежденного взрывом водопровода помыться в номере не удастся. Душ работает только у гостиничного бассейна. Дэвид поставил телефон на зарядку, взял полотенце и спустился вниз.

На скользком и мокром кафеле душевой играли красные всполохи аварийного освещения. Фонари то разгорались ярче, то снова гасли. Как на терпящей бедствие космической станции в каком-нибудь дешевом фантастическом фильме, — подумал репортер.

В кабинках хлестала вода. Добротная четырехзвездная гостиница стремительно превращалась в постоялый двор. Как еще только персонал не разбежался. Хотя это-то как раз неудивительно. В городе сейчас несоизмеримо опаснее, чем даже в подвергшейся обстрелу «Палестине». К тому же отель по-прежнему набит иностранцами, и они продолжают платить долларами, а не динарами.

Дэвид бросил одежду на скамью. Рядом с кабинками от пола поднимался такой густой пар, что разглядеть что-либо было уже совершенно невозможно. Так и ошпариться не долго, — решил репортер и осторожно протянул вперед руку. Ладонь обхватила нечто мягкое, упругое и одновременно шелковисто-нежное. Еще через мгновение кто-то схватил его за запястье, резко рванул на себя и нанес сильнейший удар в солнечное сплетение.

Дэвид отлетел назад — в пустую кабинку, где его тут же обожгло ледяной водой. Дыхание перехватило, и вновь зашумело в голове. Темнота окрасилась в багрово-желтые цвета. Фонари вспыхнули ярче обычного, и, как в кошмаре, материализовалось лицо злодея — невообразимо прекрасное, с огромными черными глазами. Дэвид готов был поклясться, что на долю секунды на месте зрачков зажглись два раскаленных угля. Капельки воды сверкали на изогнутых ресницах, бежали по влажным щекам, губам, подбородку, срывались с них, образовывали каскады водопадов, разбивавшиеся о великолепной формы груди. Одну из них он только что держал в своей ладони.

Какое-то время чудесное создание, спустившееся на землю из рая, или, напротив, поднявшееся из ада, решить вот так сразу и окончательно было решительно невозможно, да и, наверное, ненужно, разглядывало полусогнутого репортера. Затем хитрый прищур исчез, горящие угли вновь сверкнули, как будто внезапно налетевший ветер раскалил их добела, и тут же потухли. Уголки губ дернулись вверх в едва заметной усмешке.

Репортеру вдруг захотелось, чтобы это лицо осталось с ним как можно дольше. Возникло желание задержать и сохранить милый образ. Создание приоткрыло рот. Кремово-розовый язычок, порхнув над зубками цвета слоновой кости, слегка коснулся нижней губы.

— Что ты забыл в женской душевой, извращенец?!

Какой позор! — вихрем пронеслось в голове. Погруженный в размышления о случившемся возле музея, журналист совершенно не обратил внимание на указатель и свернул… А куда он свернул?.. Да, впрочем, уже неважно. Ясно, что не туда.

Обнаженная брюнетка в ожидании ответа, ничуть не смущаясь, разглядывала репортера. Сложен он был великолепно. Недаром ведь в университете занимался греблей. Дэвид выпрямился. Некстати вдруг вспомнилось, что находится он в мусульманской стране. За его неосторожную и, безусловно, нечаянную выходку по местным законам, наверное, полагается нечто люто-мучительное. От осознания этого факта стало совсем не весело. Впрочем, гостиница-то вполне себе европейская. Да и девушка вовсе не выглядела как местная жительница. Ну, максимум — полукровка.

Отступать дальше все равно было некуда. Дэвид подумал о том, что успел разглядеть только лицо и грудь незнакомки. Его тут же бросило в краску, но глаза отказались внимать голосу разума, и взгляд заскользил по ложбинке на животе.

— Следующий удар будет ниже. И значительно, — девушка говорила по-английски с едва заметным акцентом. Голова ее слегка наклонилась набок, как бы оценивая собеседника, а уголки губ чуть дернулись вверх.

Так и не дождавшись никакой реакции, она развернулась, выхватила откуда-то купальник и, как ни в чем не бывало, зашагала в сторону бассейна. Еще через пару мгновений кокетливо покачивающиеся бедра чаровницы скрылись в темноте.

Только после этого Дэвид почувствовал, что его трясет от холода. Отрегулировав температуру воды, он быстро смысл с себя остатки пыли и грязи.

Надо было срочно исправлять ситуацию. Страшно представить, как он выглядел в ее глазах! Соображай скорее, — сказал себе репортер. Она — в бассейне, значит надо догнать ее, извиниться и все объяснить. Натянув плавки, Дэвид бросился вслед за незнакомкой. Девушка, как ни в чем не бывало, плавала на спине, совершая неспешные взмахи точеными ручками. На появившегося репортера не обратила ни малейшего внимания.

— Привет, — не очень уверенно крикнул он.

Ответа не последовало. Тогда Дэвид коротко разбежался, оттолкнулся от прорезиненного бортика и стрелой вошел в воду с таким расчетом, чтобы вынырнуть прямо перед ней. Пловчиха была вынуждена остановиться.

— Ты — журналистка? Не видел тебя здесь раньше. Меня зовут Дэвид Дункан. Я из… — репортер произнес название газеты, в которой работал, — хотел извиниться. Все — из-за этой проклятой темноты. Свернул не туда.

Девушка не ответила. Она медленно погрузилась в воду и вынырнула уже у поручней.

— А как зовут тебя? Я ведь имею право узнать имя той, которая едва меня не покалечила, — попытался пошутить Дэвид.

Незнакомка элегантно выбралась из бассейна и направилась в раздевалку.

— Элиз, — не поворачивая головы, уже возле самого выхода звонко произнесла она.

— А телефон… Могу я…

Дверь бесшумно закрылась.

«Элиз, Лайза, Изабелла, Алиса, Лиза, Элис…», — Дэвид перебирал в уме все знакомые ему формы показавшегося вдруг таким красивым имени. Оно неожиданно наполнилось неким тайным, ранее не заметным значением. Перестать думать о волшебном создании из душевой никак не получалось. Кто она? Служащая отеля? С таким чудным акцентом — вряд ли. Значит постоялец. Возможно, даже не журналистка, а чья-то ассистентка или продюсер. Ну не фотокорреспондент же. Такие хрупкие плечи не созданы для того, чтобы таскать неподъемные штативы. Хотя, вспоминая болезненный удар коленом, полностью отрицать последний вариант было бы преждевременно.

Попытка выяснить что-либо у портье ни к чему не привела. Он знать ничего не знал ни о какой брюнетке и всем своим видом демонстрировал, что больше ни на какое давление не поддастся. Не помогли даже деньги. Прохвост жадно рассматривал бумажку в 50 фунтов, тер лоб в попытке что-нибудь вспомнить, но все бесполезно. Когда Дэвид размышлял, как еще можно воздействовать на забывчивого служащего, вращающиеся двери выплюнули в холл с улицы Фаруха. Всегда восторженно-суетливый и даже веселый под стать своему имени[1] помощник на этот раз выглядел весьма сосредоточенным: схватил Дэвида под локоть и потянул в сторону.

— Я выяснил имя погибшего, — прошептал он.

— Как? Хотя к дьяволу детали, потом расскажешь. Кто он?

— Музейный сторож. Жил в районе аль-Русафа. Это здесь, совсем рядом. Я оставил машину у входа.

— Так едем сейчас же.

Портье взглядом проводил репортера и его помощника, а затем быстро снял телефонную трубку и стал набирать чей-то номер.

Глава III. Милый и Ласковая

Над всею Францией ненастье тень простерло,

Когда, на привязи гудя,

Как мерзкий мародер, повешена за горло,

Качнулась статуя твоя.

И мы увидели, что у колонны славной

Какой-то интервент с утра

Скрипит канатами, качает бронзу плавно

Под монотонное «ура».

Огюст Барбье, «Идол», пер. П. Антокольского

Старенький «Форд» Фаруха, гремя и поскрипывая, медленно набирал скорость. По правую руку остался величественный отель «Шератон-Иштар». Машина заложила вираж, объезжая по кругу площадь Фирдаус. По-арабски, — пояснил помощник, — это слово означает «рай». В центре, окруженная колоннами, стояла огромная статуя Саддама Хуссейна. Рядом собиралась толпа. Несколько сотен человек возбужденно сотрясали кулаками. Один отчаянно колотил кувалдой в постамент. От позолоченного основания отлетали небольшие куски бетона. Бронзовый истукан, направив ладонь правой руки к небу, безразлично взирал на происходящее.

— Дикари, — с досадой покачал головой Фарух.

— Вот уж не подозревал, что ты любил диктатора, — удивился Дэвид.

— Я терпел его, как и многие другие. Они мстят памятнику, так как не могут дотянуться до живого человека.

— Думаешь, теперь жизнь изменится в худшую сторону?

— Она уже меняется, — ответил помощник, — в худшую или в лучшую, пока не разобрать.

— Плевать на политику, — произнес репортер, — как ты выяснил имя погибшего парня?

— Покрутился пару часов на месте взрыва. Его опознали сотрудники музея. Там сейчас такой переполох. Приезжали американцы, как мне показалось, страшно напуганные.

— Их можно понять. Они опасаются начала волны терактов с использованием смертников. А тут как раз похожий случай, пусть даже никто не пострадал.

— Как я понял, этим делом теперь занимаются специальные люди, — кивнул Фарух, — что-то вроде военных детективов.

— Военная полиция, — предположил репортер.

— Точно. Они опрашивали тех музейных сотрудников, которых удалось разыскать. Убитый охранник их не интересовал вообще, в отличие от подорвавшегося парня. Его звали Латиф. Работал по ночам. Устроился полгода назад. Тихий, мягкий, неконфликтный. Полностью оправдывал свое имя.

Увидев непонимание в глазах Дэвида, Фарух пояснил:

— Латиф переводится, как милый, добрый, любезный. Все отзывались о нем самым лучшим образом. Ему было 18. Совсем еще юнец.

— А что он делал в музее днем?

— Получается, задержался после ночной смены.

— Останки в морге?

— Уже нет. Забрали родственники. Так что надо поторапливаться, если мы хотим что-либо узнать. Родители погибшего в отчаянии. Имам отказывается совершать обряд погребения. Смертнику, говорит, не место на кладбище и не место в раю, а закат уже близок. По законам ислама хоронить надо до захода солнца. Надо рассказать, как все произошло. Тебе поверят, хотя ты и не мусульманин. Ты будешь говорить, а я переводить.

— А твоего рассказа, значит, недостаточно?

— Я же ничего не видел. Получился бы пересказ, а этого мало. Понимаешь, там все не так просто. Ходили слухи о связях этого парня с курдской девушкой. Ничего определенного, так — одни разговоры, но люди волнуются. Семья в трауре. Имам в бешенстве. Отец близок к истерике.

— А что плохого в том, что у арабского молодого человека подруга не арабка? Насколько я помню, Саддам даже поощрял межнациональные браки.

— Межнациональные, но не межконфессиональные. Она не мусульманка. Она из езидов, а их до сих пор многие здесь считают последователями сатаны.

— Средневековая дикость! Ты ведь так не считаешь?

— Какая разница, как считаю я. Я араб и мусульманин и всегда считал, что называть кого-либо дикарями могут только люди сами не достаточно цивилизованные.

Дэвид не стал дальше дискутировать на щекотливую тему. Он отвернулся и всю оставшуюся дорогу смотрел в окно. Мимо пролетели теннисные корты международного стадиона. Район аль-Русафа, куда они приехали, считался дорогим и престижным. Дома здесь утопали в зелени. Фарух остановил машину метрах в трехстах от мечети, белый купол которой доминировал над всеми соседними строениями.

Имам — статный мужчина лет сорока в белом тюрбане и с четками в руках внимательно слушал переводчика, но глядел при этом в глаза Дэвиду. Ответил лишь кивком. Отец погибшего юноши — крепкий высокий мужчина с короткой черной бородой стоял чуть в стороне. Было видно, как чутко внимает он всему, что говорит Фарух. На его лице последовательно сменялись выражения скорби, ненависти, а затем и суровой покорности.

Спустя несколько минут началась церемония прощания с покойным. Останкам заранее придали форму тела. Плотно завернутые в белый саван, они лежали на возвышении. Имам начал читать погребальную молитву. Репортера никто не гнал. Он стоял чуть в стороне, в тени от минарета и наблюдал за происходящим. Далеко на юге глухо рвались снаряды. Пахло полынью. Солнце клонилось к закату. Его лучи пробивались сквозь густой дым, поднимавшийся где-то за рекой в районе аэропорта.

Пора было уезжать. Не пытать же вопросами убитого горем отца. Фарух куда-то пропал. Взгляды всех участников церемонии были устремлены в землю. Дэвид, скучая, поглядывал по сторонам. Вдруг боковым зрением он заметил наверху едва уловимое движение. Кто-то прятался на минарете. Лица было не разглядеть, виден был только край развевающейся белой одежды. Трудно было даже понять, мужчина это или женщина. Колонна почти полностью скрывала фигуру.

Репортер еще раз быстро огляделся и, поняв, что никто на него не обращает внимание, направился в сторону круглой башни. Вход находился с обратной стороны. Дэвид на мгновение задумался о том, какой будет скандал, если его застанут внутри, но тут же отбросил все сомнения. Любопытство взяло верх.

Когда до подножия высокого строения оставались считанные метры, ветер резко усилился. Платье находящегося наверху человека затрепетало. Звук был похож на хлопки, которые издает при шквале плохо закрепленный парус или огромная, пытающаяся взлететь птица. Имам прервал свою монотонную молитву, и в тот же момент раздался полный отчаяния женский вопль. С минарета вниз камнем рухнуло тело. С жутким хрустом оно ударилось о бетонную дорожку прямо перед журналистом.

Это была девушка. Совсем еще юная. Растрепанные черные волосы обрамляли перламутрового цвета лицо. Огромные, влажные глаза смотрели в небо. Восковые губы, искаженные гримасой ужаса, еще подрагивали. Казалось, она пыталась что-то сказать. На мгновение рот сомкнулся, и умирающая произнесла лишь один звук, похожий «м…».

Платье спереди было порвано в клочья. Сквозь тонкие полосы разодранной белой ткани была видна девичья грудь, а на ней — кроваво-красные следы. Глубокие царапины, нанесенные, вероятно, острыми ногтями, они начинались чуть выше сосков и шли дальше до ребер. Видимо, перед тем, как спрыгнуть вниз, девушка с силой, которой никак нельзя было ожидать в ее хрупких руках, разорвала одежду и нанесла себе эти глубокие раны.

Репортер смотрел на бесчувственное тело. Комок подкатывал к горлу. Не было никаких сомнений в том, кто эта несчастная. О ее присутствии на похоронах, конечно, не могло быть и речи. Возлюбленная Латифа тайно пробралась на минарет затем, чтобы последний раз проститься с любимым юношей.

К действительности журналиста вернул нахлынувший гомон десятков возбужденных голосов. Многократно отраженные окружающими стенами, они били по барабанным перепонкам, вызывая острое искушение поддаться панике и бежать. Все собравшиеся на церемонию прощания столпились теперь вокруг тела девушки. Разгоряченные мужчины, брызжа слюной, кричали что-то непонятное. Из глубины двора, где вероятно находилась женская часть мечети, выглядывали любопытные, укутанные в платки лица. Спокойствие сохранял лишь имам. По лицу отца Латифа текли слезы. Сначала он тоже что-то говорил, а затем плюнул на распластанное тело.

Дэвид рванулся ему навстречу, но из этого ничего не вышло. Сзади его крепко схватили за плечи, а голос Фаруха зашипел в ухо:

— Остановись! Они же растерзают тебя.

— Пусть попробуют! — громко и отчетливо выкрикнул журналист. Его щеки пылали, мышцы были напряжены.

— Уйдем. Ей уже ничем не поможешь.

Крики не умолкали. Внезапный порыв репортера, судя по всему, остался незамеченным. Фарух тянул Дэвида назад, но тот не поддавался.

— Надо проследить, чтобы с ней обошлись подобающе! — пытался перекричать толпу журналист.

— Ее никто не коснется. Для окружающих она — нечистая. Труп смогут забрать только родственники.

— Какое горе для них.

— Мы никому и ничем уже не поможем. Но найти того, кто убил парня — в наших силах. Пойдем, я познакомлю тебя с тем, кто ближе всех знал Латифа. Он многое может рассказать. Боюсь, сбежит, его буквально трясет от страха. Еле уговорил подождать в машине.

Фарух, по-прежнему сжимая плечи журналиста, потянул его в сторону выхода, а Дэвид все смотрел на то место, где лежала девушка. Не отвел он остекленевшего взгляда даже, когда ряды скандирующих сомкнулись, и тело исчезло из вида.

На заднем сидении «Форда», пригнувшись так, что его можно было разглядеть, лишь подойдя вплотную, сидел молодой человек лет двадцати. Как ни долго Дэвид видел Латифа, но одного взгляда на затаившегося было достаточно, чтобы понять — это его ближайший родственник. Настолько велико было сходство между ними.

— А это кто? — спросил пассажир, как только репортер забрался в машину.

— Это Дэвид Дункан, журналист, — пояснил помощник, повернув ключ в замке зажигания, — его зовут Аюб, он — родной брат погибшего.

— Я ухожу, — еле слышно произнес молодой человек и дрожащей рукой схватился за дверную ручку. Выйти ему не удалось, так как за секунду до этого сработал центральный замок.

— Не будь дураком, — произнес Фарух, — этот человек только что разговаривал с имамом. Теперь Латифа смогут похоронить подобающим образом. Именно благодаря ему. Он не враг. Он друг.

— Он чужак! — с вызовом ответил Аюб. — Так же, как и тот, кто погубил Латифа.

Он выглядел напуганным. Его зубы время от времени начинали стучать. Журналист, пульс которого все еще учащенно бился, с трудом сдержал в себе желание тут же выговорить все, что он сейчас думал о «не чужаках». Он заставил себя сделать несколько неглубоких, прерывистых вздохов, обернулся назад, улыбнулся и тихо, но твердо произнес:

— Ты можешь, конечно, уйти. Но ты говоришь, что убийца твоего брата был чужаком. Это значит — европейцем? Я был на месте взрыва и видел там европейца. Я журналист и расследую это дело. Расскажи то, что знаешь, и мы сделаем все для того, чтобы виновные не ушли от ответственности.

Они проехали уже несколько кварталов. Аюб, казалось, немного успокоился. Он выпрямился на сиденье, но все равно, то и дело с опаской поглядывал по сторонам.

— Я не знаю, к кому обратиться. Полиция разбежалась. Власти в городе нет. Говорят, что к музею приезжали американцы. Но им я тем более не верю и с ними разговаривать не буду. Они объявят Латифа террористом, а меня упекут за решетку.

Дэвид хотел было горячо возразить, пояснить, что цель американских следователей — выяснить правду и невиновных они трогать не будут, но затем передумал. Необоснованные страхи юноши были ему на руку: пусть лучше выложит все здесь и сейчас. Репортер поправил зеркало заднего вида так, чтобы в нем отражался сидящий сзади пассажир.

— Твой брат не террорист. И тебе нечего бояться.

— Я ни минуты не сомневался в том, что он не мог подорвать себя. Это наверняка подстроил тот человек, с которым он связался. Даже не знаю с чего начать.

— Начни по порядку, — предложил Фарух.

— Латиф и Аниса познакомились года полтора назад.

— Погибшую звали Аниса? — уточнил Дэвид.

— Она умерла!? — Аюб подпрыгнул на сидении, и репортер мысленно отругал себя за тупость.

Аюб дожидался в машине и не мог видеть трагической развязки, произошедшей у мечети.

— Только что сбросилась с минарета, — вынужден был произнести репортер.

Гримаса скорби появилась на лице сидящего позади юноши. Дэвид добавил:

— Мне искренне жаль.

На секунду ему показалось, что Аюб обдумывает, не выскочить ли ему из машины и не побежать ли обратно. Но дверь все равно была заперта.

— Я не знал, — после минутных колебаний произнес сидящий сзади пассажир, — мы не были знакомы, но брат столько рассказывал о ней, что я невольно проникся симпатией… Обычная история: случайная встреча на улице, полностью изменившая жизнь Латифа. Он бредил этой девушкой. Не желал ни о ком говорить со мной, кроме как о ней. Это была невероятная страсть. Вскоре стало ясно, что она взаимна. Со мной он был откровенен. Отец — набожный человек и придерживается очень строгих правил. Он скорее выгнал бы сына из дома и проклял его, чем позволил бы взять в жены не мусульманку.

— То есть твой брат оказался между выбором: либо отец и семья, либо жизнь с любимым человеком? — спросил Дэвид.

— Будь у него такой выбор, он бы не колебался. Но Аниса, встречаясь с ним, подвергала себя огромной опасности. Бывали же случаи, Латиф о них знал…

Аюб замешкался, видимо, подбирая правильные слова.

— К сожалению, в моей стране до сих пор иногда происходят ужасные вещи…

— Год назад в пригороде недалеко отсюда забили камнями курдскую девушку, — быстро стал пояснять Фарух, — ее заподозрили в связях с парнем-мусульманином и в том, что она приняла ислам. Однажды она поздно вернулась домой. Никаких доказательств не было. Обвинителями выступили религиозные лидеры общины. Они посчитали, что семья теперь покрыта позором. Несколько десятков мужчин ворвались в дом, схватили ее, выволокли наружу. За публичной казнью наблюдали соседи, но никто не вмешался.

— А что же полиция и власти? — возмущенно произнес Дэвид.

— Никого в итоге не наказали, — ответил Фарух, — межнациональные отношения — очень чувствительная тема, а тем более в нашей стране, границы которой твои же соотечественники рисовали на карте, сидя в уютных лондонских кабинетах.

— Если бы не мои соотечественники, — возразил Дэвид, — такой страны, как Ирак, вообще бы не было. Но к черту споры. Продолжай!

— Латиф понимал, что Аниса рискует жизнью, встречаясь с ним. Подобные расправы случались и в других местах.

— И, к моему великому стыду, их осуществляли и те, кто называет себя мусульманами, — добавил Аюб, а Фарух пожал плечами, как бы нехотя подтверждая его слова.

— Всегда есть выход, — горячо возразил репортер. — Они могли уехать!

— Именно это брат и собирался сделать. Он и она мечтали о побеге, о том, как нелегально переберутся в Кувейт, а затем в Европу или даже в Америку. Но нужны были деньги. Латиф днем таскал тяжести на стройке, а ночью дежурил в музее. Но это же мизерные заработки. Что-то удавалось откладывать, но очень немного. А потом появился этот европеец.

— Как его звали? Как он выглядел? Где они встречались? — стал засыпать вопросами Дэвид. — Важны любые детали.

— Я его ни разу не видел. Брат считал, что он немец или голландец. Не уверен, но думаю, у него светлые волосы, по крайне мере, именно такими нам, иракцам, видятся все немцы. Некий стереотип. Он носил постоянно темные очки, не снимал их даже поздно вечером, в сумерках. Латиф не называл его имени, вообще мало говорил о нем. Как-то раз разоткровенничался и сказал, что это страшный человек. Я запомнил его слова: умный и хитрый, как змея, стремительный, как дикая кошка, цепкий, как коршун, и опасный как скорпион. Настоящее чудовище. Сначала он был мягким и дружелюбным. Уверял, что изучает историю Ирака, традиции страны. Затем предложил деньги за копии каких-то музейных бумаг. Дескать, чтобы получить официальный доступ к этим документам, потребуется обивать много порогов и всюду давать взятки, а ему и нужно-то всего ничего — два-три десятка страниц. Когда брат отказался, все изменилось. Он стал угрожать. Латиф говорил, что тогда-то и увидел настоящего хищника, способного проникать в самые тайные глубины человеческого сознания, фанатика, готового ради своей цели пойти на любые злодеяния. Этот европеец знал все об Анисе. У него были фотографии тайных встреч любовников, и он мог в любой момент погубить девушку. В итоге брат сделал копии. Там были страницы с описью хранящихся в музее предметов, поэтажный план здания, а также схема подземных хранилищ. Он получил взамен деньги. Но не много.

— Когда это было? — спросил Дэвид.

— Еще зимой. Затем этот человек исчез, а неделю назад появился вновь. Брат сказал, что на этот раз он пообещал ему большую сумму и сказал даже, что поможет с бегством за границу. Денег должно было хватить на все. Надо было лишь выполнить какую-то небольшую работу.

— Вынести нечто из музея, — кивнул головой Дэвид, — а проще всего это сделать именно в тот момент, когда там будут орудовать мародеры. Получается, этот таинственный европеец предвидел, что будут массовые грабежи в городе. Где твой брат встречался с ним?

— Латиф не рассказывал мне всего. Однажды он лишь обмолвился, что они посещали хамам.

— В Багдаде их сотни, — с досадой произнес Фарух.

Он резко ударил по тормозам. Впереди к перекрестку на полной скорости неслись три американские бронемашины. Стало очевидно, что сопротивление саддамовской гвардии окончательно сломлено. Начиналась неспешная оккупация города.

Пришлось повернуть к гостинице. На «райской» площади людей явно прибавилось. Подогнали строительный кран. Статую Хусейна подцепили тросом за шею и пытались сдернуть с постамента. Бронзовый диктатор клонился к земле. Толпа завывала.

Аюб, прощаясь, оставил адрес своих родственников, живущих где-то к востоку от столицы. Именно туда вся семья собиралась уехать сразу же после похорон. Уже выйдя из машины и сделав несколько шагов, молодой человек вдруг резко обернулся, бросился назад к опущенному стеклу и с невероятным жаром в голосе произнес:

— Они при жизни не могли быть вместе. И после смерти не смогут. Ей ведь не место на мусульманском кладбище. Знаете, как переводится имя Аниса? Ласковая. Найдите того, кто убил брата и не оставил ей другого выбора, кроме как последовать за ним. Вы правы — вы репортер и можете провести собственное расследование. На новые власти надежды никакой. Прошу только об одном, если не сможете сами наказать преступника по закону, сообщите нам, семье, мы найдем способ отомстить.

В ответ Дэвид лишь пожал протянутую руку.

У входа в «Палестину» уже дежурили американские морские пехотинцы. В зале на первом этаже спешно оборудовали новый пресс-центр.

Служащий у стойки вместе с ключом от номера протянул чистый запечатанный конверт. Внутри на листке с логотипом «Палестины» аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено:

«На север от звезды

Два шага,

Меж двух холмов два раза,

И в перевернутую бесконечность,

Востоку и западу одинаково открыта

Одна она.

Жду, Элиз».

Глава IV. Психическое заболевание

Одна лишь страсть к тебе теперь во мне жива

Ты вавилонского чудесней волшебства,

И музыкой твои мне кажутся слова,

И пенье слышится всегда в твоем привете.

А грудь — как яблоки. А нежная щека,

Как мрамор, белая, как мел или мука.

Улыбка светлая лукава и сладка.

И зубы как алмаз. И красота в расцвете.

Ибн Кузман, «Влюблен я в звездочку…», пер. Н. Стефановича

«Она! Ждет!» — в голове зазвенели колокольчики, дыхание перехватило, как тогда в душевой. Но на этот раз боли не было. Было ощущение восхитительного томления. После минутного помешательства появилась злость.

Что он ей мальчишка!? Какая звезда? Куда шагать? Какие, к черту, холмы в Багдаде? Восток и запад. И бесконечность, почему перевернутая? Кем и зачем?

Не проще ли было просто написать номер телефона, как сделала бы любая другая на ее месте. Впрочем, восстание разума длилось недолго, и вскоре он вновь сдался в плен чувствам. Ему не нужна любая, ему нужна она.

В холле между тем царило какое-то оживление. Солдаты в песочной униформе таскали с улицы огромные черные ящики. В баре звенели бокалы. Один из репортеров у стойки что-то нервно надиктовывал в трубку. Дэвид расслышал слова «министр» и «бежал» и догадался, что речь идет об Амане Зубари — министре информации и культуры. Этот невысокий сухопарый человек в темно-зеленой рубашке и такого же цвета беретке был на редкость примечательной персоной. Всегда невозмутимый, передвигавшийся не спеша с чуть задранной вверх головой, он всем своим видом старался демонстрировать незыблемость правящего режима.

В последние дни именно Зубари снабжал официальной информацией засевших в «Палестине» журналистов. Он один отдувался за всю иракскую верхушку. Причем делал это довольно виртуозно: врал так, что ему подчас хотелось поверить. Еще утром главный пропагандист Саддама с воодушевлением рассказывал о том, что войска противника были разбиты на подступах к Багдаду. Его не смущало даже то, что присутствующие на пресс-конференции могли сквозь окна видеть, как за рекой, в самом центре столицы в эту самую минуту медленно разворачиваются в линию американские «Абрамсы».

Зубари, получается, до последнего оставался на своем посту.

У себя в номере Дэвид раскрыл ноутбук, соединил его с телефоном и проверил почту. Из редакции интересовались, когда ожидать материал о взятии столицы. Репортер коротко ответил, что работает над более важной темой. Все, что происходило в эти минуты на улицах города, ведущие мировые телекомпании и так транслировали в прямом эфире. Добавить к этому какие-либо штрихи в репортажной статье, конечно, не мешало бы, но сейчас были дела и поважнее.

Где теперь искать этого таинственного немца или голландца в темных очках? Кто он? Как проник в закрытую от внешнего мира страну? Латиф встречался с ним еще зимой, может быть, даже в конце прошлого года. Въехать европейцу в Ирак перед самым началом войны, когда спецслужбы контролировали здесь каждый шаг любого, даже самого безобидного иностранца, было непросто. Нужна была виза. Не мог же он находиться на нелегальном положении. Или мог? В любом случае, к властям с запросом нужной информации не обратишься, хотя бы потому, что нет больше никаких властей.

Что Латиф вынес из музея? Там хранились тысячи ценнейших артефактов. Забирая сверток у человека в машине, он думал, что там деньги.

Тут взгляд Дэвида упал на белый конверт. Нет, пытаться думать о деле сейчас решительно невозможно. Самое важное для него сейчас — это Элиз. Он снова взял ее записку в руки.

«На север от звезды два шага», — что бы это могло значить? Не сказано, какая звезда. Не северная, то есть не Полярная в созвездии Большой медведицы, а «на север от». Что значит «два шага»? Глядя на звезду шагать? — Глупо. «Меж двух холмов два раза». Два холма. Дэвид вспомнил совсем другие «холмы» — там в душевой. Ну, допустим, что это девичья грудь. Репортер непроизвольно шевельнул ладонью правой руки. Не правда, что воспоминания об осязательных ощущениях слабее зрительных, обонятельных или слуховых. Это не так. Он и сейчас ощущал эту тугую пружинистость. Дьявол, как тут вообще можно думать, как можно заниматься разгадыванием всяких шарад. Зачем она все это затеяла!

«И в перевернутую бесконечность». Может быть в бездну? В бездну ее глаз. Но почему тогда перевернутую? Как бесконечность можно перевернуть? «Востоку и западу одинаково открыта» — это понятно, направо и налево, все едино. «Одна она». Ну, допустим, она сейчас, и правда, одна. Это здорово! Ясно сказано — «жду». Но что ему с того, если неясно где.

Если она ждет, значит в тексте зашифровано место. Нет, не подходит. На улицах города сейчас полный хаос. Мародеры грабят магазины и правительственные здания, бронетехника союзников только начинает занимать ключевые позиции, а пехота оборудовать блокпосты. Кое-где еще и постреливают. Стала бы она призывать его на розыски какого-то места? Портье сказал, что письмо принес посыльный. Вряд ли он шел издалека. Ни за какие деньги не согласился бы. Или согласился?

Как же все сложно и запутано! Не проще ли было поступить, как в глупых голливудских комедиях: «Девушка оставьте свой телефон!». Она берет клочок салфетки и… Стоп. Телефон! Так это же он и есть.

Дэвид схватил трубку спутникового телефона. Элиз вышла из бассейна первой. Как поступил он, когда попытался что-то выяснить о ней? Отправился к портье. Девушка могла сделать тоже самое. Пройдоха и рассказал историю про то, как репортер забирал свой телефон. Такая красавица способна разговорить и мертвого.

Почти все клавиатуры телефонных аппаратов выглядят одинаково. «Звезда» — это звездочка в левом нижнем углу. Вот она. На север два раза — цифра «4». «Промеж холмов — два раза» — две выпуклые точки или полоски на цифре «5». Их ведь специально делают производители, чтобы в темноте удобно было находить центр клавиатуры и набирать номер вслепую! И далее — «перевернутая бесконечность», это, конечно, цифра «8». Математический знак бесконечности, только повернутый на 90 градусов. Востоку и западу одинаково открыта: восток направо, запад налево, как на географических картах — «9» и «7». Это же просто, невероятно просто. «Одна она» — единица!

Дэвид затаил дыхание. В трубке раздался гудок. И еще через мгновение голос Элиз произнес:

— Я думала, ты никогда уже не позвонишь! Для выпускника Итона, изучавшего математику в Кембридже, ты слишком долго соображаешь. Иштар, 9-08. Жду через пять минут.

Журналист бросился к лестнице.

«Шератон-Иштар» располагался в двух шагах от «Палестины». Оба отеля стояли напротив друг друга на одной и той же набережной Тигра, оставалось только площадь пересечь. Зеркальные двери гостиницы были распахнуты. На площадке перед ней приземлилась пара «Блэк хоуков». Из них выпрыгнули десятка два морских пехотинцев. Озираясь, они водили из стороны в сторону своими автоматическими винтовками. Рокот вертолетных двигателей заглушал все остальные звуки. В холле никто даже не попытался остановить Дэвида.

Скоростной лифт рванул вверх. Сердце предательски застучало. Репортер попытался справиться с участившимся дыханием. Не получилось. Посмотрел в зеркало — щеки покраснели. Влюбленный мальчишка и есть, — поставил сам себе диагноз Дэвид. Вот он пятый номер. Постучал и рывком распахнул дверь: направо душ, налево спальня, прямо — что-то похожее на кабинет.

Она сидела в глубоком кожаном кресле. Пальцы порхали по клавиатуре ноутбука. Сосредоточенное личико. Выбившийся локон, опоясывающий бархатную щечку. Перламутровые зубки, закусившие нижнюю губу.

Завершив какую-то операцию, девушка захлопнула крышку компьютера, бросила его на соседнее кресло и плавно, как рысь, поднялась навстречу репортеру.

Несколько мгновений они разглядывали друг друга. На Элиз было алое шелковое кимоно. Дэвид обнял девушку, прижал ее к себе и поцеловал. Она даже не попыталась оказать сопротивление. Не было в ней ни приторной скромности, ни жеманства.

— Дай сниму, — выдохнул он.

— Что?

— Вот это, — молодой человек попытался развязать узел на поясе.

— По-русски это называется «халат», — страстно прошептала девушка непонятное слово, — от арабского «хилат». И переводится как «одежда».

— Какое восхитительное слово.

Узел, наконец, поддался. Дэвид распахнул хилат. Так и есть — одежда: другой на девушке просто не было. Она показалась ему еще прекраснее, чем там — в душевой. Юноша подхватил ее на руки и понес в спальню.

Когда спустя час, а может быть и больше, все завершилось, Элиз села на кровати и зажгла сигарету. Силуэт девушки четко вырисовывался на фоне окна. Давно уже стемнело, но площадь между отелями была ярко освещена. Казалось, что и нет никакой войны. Раздающиеся время от времени автоматные очереди — это всего лишь праздничный фейерверк, а далекий грохот канонады — раскаты грома.

— А зачем нужна была эта головоломка в записке? — спросил Дэвид.

— Хотела проверить твою сообразительность. Разве ты не знал, что русским девочкам нравятся умные мальчики. Иванов-дураков, сидящих на печках, у нас и своих хватает.

— Иваны-дураки, это ведь что-то из вашего фольклора? — предположил журналист, — сказочные персонажи?

— И сказочные тоже.

Элиз наблюдала за тем, как сигаретный дым сносит в сторону струей холодного воздуха из кондиционера.

— А откуда ты знаешь про Итон и Кембридж?

— Смекалистость, смотрю, накатывает на тебя волнами. Вечером прилив, ночью отлив, — улыбнулась девушка, — навела справки, конечно же: книга регистрации постояльцев за стойкой, затем запрос в интернете. О тебе там, кстати, немного. Наверное, недавно работаешь в газете, и это твоя первая поездка в Ирак?

— Меня и в штат-то взяли только за сутки до вылета сюда. А так я был стажером.

— Как любопытно. И сразу попал на войну?

— А я не должен был ехать. Наш военкор свалился с лестницы и теперь пару месяцев будет передвигаться в инвалидном кресле. Ты, кстати, тоже не выглядишь матерой журналисткой.

— И, тем не менее, у меня, в отличие от тебя, хватило ума раздобыть видео с камер наблюдения в музее.

— Как?! — подпрыгнул на кровати молодой человек, — то есть, откуда ты вообще узнала о том, что я занимаюсь темой ограбления музея?

— Я и не знала, пока не увидела тебя на записи. Ты попал в объектив той камеры, что была направлена на ворота.

— Бедный охранник, — произнес Дэвид, — там же погиб и еще один человек. Совсем еще мальчик.

Журналист коротко пересказал девушке все, что произошло сначала возле музея, а затем рядом с мечетью. Пока он говорил, смутное сомнение стало закрадываться в его сознание.

— Если ты видела меня на записи, — завершил он свой рассказ, — то, получается, что именно поэтому и позвала сюда. Чисто профессиональное любопытство?

— Не чисто… — ответила Элиз, — и не любопытство.

Она нежно провела рукой по груди юноши.

— Кажется, я начинаю влюбляться.

— Да ну? — девушка бросила недокуренную сигарету в пепельницу.

— А ты не знала, что мужчинам, по статистике для этого достаточно всего лишь восемь секунд.

— Нет. Но я знаю, что Всемирная организация здравоохранения внесла любовь в официальный перечень серьезных заболеваний. Такие, как ты, в этом реестре соседствуют с маньяками-поджигателями, алкоголиками и игроманами. Любовь строго научно и есть заболевание психики: навязчивые мысли об объекте желания, сопровождающиеся жалостью к себе, бессонницей и перепадами настроения. Люди, страдающие этим, могут совершать импульсивные, необдуманные поступки. У них часто скачет артериальное давление, и обостряются аллергические реакции. Не боишься всего этого?

— Напротив, желаю всего этого, — Дэвид перевернулся с живота на спину и потянул к себе Элиз. Девушка села на него верхом и стала целовать его сначала в губы, а затем в грудь, живот. На изогнутой спине выступили капельки пота, и молодые люди вновь погрузились в царство наслаждения.

— Как тебя вообще занесло в музей? — спросил юноша, когда они немного перевели дух.

— Прочитала в сводках агентств о нападении на него и отправилась посмотреть. Ход войны предрешен. Здесь уже не будет происходить ничего интересного, а разграбление крупнейшего на Ближнем Востоке хранилища древнейших ценностей — тема десятилетия, если не больше.

— Так, что там еще было на этих видеозаписях?

— Хочешь посмотреть? — Элиз кокетливо провела пальцами по животу Дэвида.

— А это возможно? — удивился журналист.

— Запомни, когда я рядом с тобой, возможно вообще все, — она поцеловала Дэвида в подбородок и потянулась к креслу, — я все скопировала.

Она взяла ноутбук, и уже через несколько мгновений молодые люди сидели бок о бок и пристально вглядывались в экран. Кадры были смонтированы с нескольких камер.

— Вот смотри, — поясняла Элиз, — как раз в тот момент, когда толпа выломала ворота, этот парень, как его…

— Латиф.

— Да, Латиф. Вот он — на втором этаже возле комнаты охраны. Все остальные разбежались. Видишь, он нажимает кнопки на пульте.

— Отключает сигнализацию, — предположил Дэвид.

— А вот здесь — еще через сорок секунд, когда мародеры врываются на первый этаж, он — уже на лестнице, ведущей в подвал к хранилищу номер… Сейчас, погоди, у меня тут записано… Двенадцать. Хранилище номер двенадцать. Он пробыл там менее четырех минут, затем поднялся наверх и вышел через боковой, пожарный выход, используя, наверняка, известный ему код.

— Все остальное я видел уже своими глазами. Где теперь только искать этого седого из пикапа.

— У тебя есть какие-нибудь идеи на тот счет? — спросила девушка.

— Никаких абсолютно.

— Тогда я в душ. До утра можешь остаться у меня, если хочешь, конечно.

Элиз вышла из комнаты, а Дэвид растянулся на кровати и мечтательно уставился в потолок. Вдруг во входную дверь постучали. Журналист подошел к ней. В ванне, где находилась девушка, вовсю хлестала вода. Он открыл дверь. Коридор был пуст, но на пороге лежала портативная рация. Репортер взял ее в руки. К устройству была прикреплена бумажка с надписью — «включить». Он повернул рычажок в верхней части устройства, и спустя мгновение динамик ожил.

— Дункан? — раздалось из него.

Низкий голос отдавал хрипотцой.

— Слушаю, — ответил репортер.

— Меня зовут Барзани, и мне известны детали того, что произошло в музее.

— Если вы обладаете какой-то информацией, то давайте встретимся, — чуть помедлив, произнес Дэвид.

— Именно это я и предлагаю сделать. Спускайтесь вниз и, как выйдете из отеля, поверните налево. Метрах в пятидесяти увидите дорожку, ведущую к реке. Встретимся на набережной. Рацию захватите с собой. Только заклинаю вас — никому ни слова. Приходите, как можно скорее, и приходите один.

На том конце дали отбой. Репортер подергал ручку ванной. Заперто. Медлить было нельзя. Вернется и все расскажет. Он быстро оделся и спустился вниз.

На освещенной набережной было безлюдно. Откуда-то снизу посигналили фонариком. Дэвид подошел к самому краю парапета. Вниз к реке спускалась мраморная лестница.

— Сюда, — произнесли снизу с сильным арабским акцентом.

Журналист сделал несколько шагов по ступеням и увидел направленное в его сторону дуло автомата.

Глава V. Объект хранения № 1255

А помните забавы у запруды —

Обилье вин, и сладкой пищи груды,

И гладь кристальная речного лона —

Как будто во дворце у Соломона?

Я помню свежесть этих тихих вод,

Я помню звонких чаш круговорот…

Ибн Зайдун, «Ни адха и ни праздник разговенья…», пер. Ю. Хазанова

Внизу, возле лодки стояли два здоровенных араба в камуфляже. Один представился Абдуллой и заявил, что Дэвиду придется поехать с ними. Второй не произнес ни слова. Был еще и третий, щуплый, одетый в гражданское, он колдовал над мотором в утлом суденышке.

Сопровождающие разместились ближе к носу. Оружие они положили на колени, но Дэвид, который сидел посередине, понимал, что любая попытка к бегству сейчас обречена на провал. Репортеру ничего не оставалось, как разглядывать похитителей. Посмотреть было на что.

Никогда ранее он не видел, чтобы подобным образом экипировали иракских солдат. Это не были паркетные пехотинцы в парадных одеждах, которые по праздникам маршировали перед диктатором, или доходяги с винтовками в серых кителях, что стояли еще сутки назад на всех перекрестках города.

Человек, назвавшийся Абдуллой, и его напарник носили бронежилеты поверх светло-коричневой униформы. На каждом — хорошо подогнанная разгрузка. Из застегнутых на заклепки карманов для запасных магазинов к автоматам у каждого торчало по небольшому кольцу. Очевидно, рассудил журналист, шнуры от них ведут к донным частям рожков. Дергаешь, и через секунду обойма — в руке. Рукоятки ножей, притороченных к поясу, плотно обмотаны парашютными стропами. Мушки и целики на автоматах с тыльной стороны светились в темноте. Вероятно, они были подкрашены чем-то, содержащим в себе фосфор. Так удобно прицеливаться в темноте. Наручные часы у обоих спрятаны в чехлы на липучках, чтобы не бликовали в самый неподходящий момент. Каски в тон камуфляжа одеты поверх темно-коричневых куфий. Из-под ткани выглядывали гарнитуры радиостанций, а справа крепились фонари с красными фильтрами.

Дэвид посмотрел назад. Правивший лодкой гражданский старался держать ее ближе к берегу. Время от времени он черпал забортную воду и поливал кожух двигателя.

— Горячий, — пояснил лоцман на ломанном английском, затем поднял указательный палец вверх и добавил, — самолет видеть.

Ясно, — сообразил Дэвид, — боится, что разогретый двигатель заметят сверху. Быстро же они учатся. В инфракрасном диапазоне катера с нагретым мотором — легкая мишень. Дэвид вспомнил, как будучи студентом, смотрел репортаж из Югославии об ошибочном ударе с воздуха по колонне с беженцами. Пилоты в ходе ночного налета приняли сгрудившиеся на обочине трактора за сербскую бронетехнику. Не успевшие остыть двигатели на экране инфракрасных локаторов выглядели точь в точь, как танковые. Был нанесен удар. Погибли десятки ни в чем неповинных людей. Позже ошибку признали.

Сейчас оставалось только надеяться на хитрость туземца и на то, что сверху их обветшалую посудину не примут за флагманский линкор флотилии Саддама. Небо, затянутое черным дымом, на миг осветилось яркой вспышкой. Справа что-то громыхнуло. Раздалась беспорядочная стрельба.

Впереди показались пилоны подвесного моста. Дэвид еще в Лондоне, изучая карту Багдада, удивился названию этого строения — «Мост 14 июля». Выяснилось, что к Великой французской революции это никакого отношения не имеет. 14 июля 1958 года в Ираке произошла революция. При Саддаме дата отмечалась как общенациональный праздник.

На мосту ближе к левому берегу, вдоль которого шла лодка, стоял танк. Рядом с ним дежурила пара солдат. Один из них поднес к глазам что-то похожее на армейский бинокль или прибор ночного видения и стал разглядывать приближающееся судно. Затем оба замахали руками, требуя остановиться. Лодка, напротив, стала быстро набирать скорость.

Напарник Абдуллы выхватил гранату и подбросил ее в воздух. В последнюю долю секунды перед взрывом Дэвид вдруг понял, что оба араба на носу лодки отвернулись и зажмурились. Яркая вспышка озарила все вокруг. Их суденышко вильнуло в сторону, и репортер повалился на дно. Пролетая под мостом, одним из бортов они ударились об опору. Тут же послышалась еще пара взрывов.

Когда зрение вернулось к журналисту, он увидел, что и часть реки позади них, и часть моста, на которой стоял танк, затянуты дымом. Абдулла достал из кармана широкую повязку и протянул ее журналисту. Жестом показал — надо надеть на глаза. Вновь пришлось повиноваться.

Они плыли еще, по меньшей мере, час, а затем минут десять шли пешком. Когда повязку сняли, то первое, что увидел Дэвид, было бескрайнее черное небо с миллиардами звезд. Не осталось никаких признаков ни песчаной бури, которая бушевала над городом в последние дни, ни смога от горящих вокруг него нефтехранилищ.

Чистый влажный воздух пронизывал аромат закипающего кофе. К нему примешивался едва уловимый запах жасмина и жареного кунжута. Урчащий на песке жаровни изящно изогнутый, приземистый кофейник своей формой напоминал лампу Аладдина из «Тысячи и одной ночи». Все остальное тоже было сказочным: окруженный камышами пруд, притулившийся к нему шатер, пылающие светильники на воткнутых в землю бронзовых пиках. Того и гляди раздастся размеренный перестук дарбуки[2], нежные тонкие пальцы в серебряных наперстках коснутся струн кануна[3], а из темноты выплывут затянутые в полупрозрачные шелковые вуали грациозные одалиски.

Вместо прекрасных наложниц из темноты пружинистой, немного хромающей походкой стремительно вышел одетый в строгий темный сюртук араб. На вид ему было немного за пятьдесят: небольшой шрам над правой бровью, высокие скулы, прямой нос, широкий лоб, энергичный подбородок с легкой щетиной, напряженный, сосредоточенный взгляд и сеточка расходящихся веером морщин от частого прищуривания. Вдумчивый и дотошный человек, привыкший повелевать, — сделал вывод Дэвид.

— Прошу прощения за то, что мы подвергли вас опасности, — на хорошем, беглом английском проговорил он, — не предполагали, что мост так быстро возьмут под охрану. Путь из города по реке казался самым безопасным. Зовите меня Барзани.

— Черт с ней, с опасностью. Ваши люди стреляли в американцев. Как журналист я, конечно, сохраняю нейтралитет, но мои симпатии целиком и полностью на стороне союзников, а не на стороне здешнего режима.

— Нет больше никакого режима. Саддам бежал, его министерские крысы попрятались кто куда. Для нас война закончилась. Мои люди ни в кого не стреляли, а лишь бросили несколько светошумовых гранат и поставили дымовую завесу, чтобы скрыться. Уверяю вас, что никто не пострадал.

Барзани опустился в мягкое кресло и жестом пригласил журналиста последовать его примеру.

— То есть ваши люди раньше воевали. Кто они?

— Бойцы одного из подразделений, которое уже расформировано. Я — их командир. Мы занимались военной разведкой. Самые верные остались со мной.

— Допустим, — кивнул Дэвид, также присаживаясь в кресло, — но к чему весь этот маскарад? Нельзя было устроить встречу где-нибудь в городе без всех этих скаутских игр?

— Можно, но время слишком дорого. Тема, о которой я хотел поговорить, не терпит отлагательств. Вы ведь были возле музея во время нападения на него, а я знаю, что именно украл тот юноша, что взорвался на ваших глазах.

— Знаете, так говорите, — по-прежнему с вызовом произнес репортер.

— Он вынес из здания артефакт, который представляет огромную историческую и культурную ценность. Знаю, что во многих других странах этим не принято гордиться, но у нас, на Востоке все иначе. Так вот, я — патриот. Вас я позвал по двум причинам. Во-первых, в обмен на мою информацию, мне хотелось бы узнать, что видели вы. А во-вторых, мне понадобится ваша помощь.

— С чего вы взяли, что похитив человека, можно рассчитывать на его помощь.

— Да, тысяча злых джинов, никто вас не похищал. Вы свободны. Можете идти куда хотите. Одно ваше слово, и мои люди тут же доставят вас обратно в город. Но вам ведь, как журналисту, должно быть свойственно некоторое любопытство. Неужели не хотите узнать то, что известно мне?

— Хочу.

— Тогда, предлагаю построить беседу в форме интервью. Я задаю вопросы, вы отвечаете. Затем наоборот. А просьбы и пожелания оставим на потом.

— Идет, — кивнул Дэвид, — но я начну первый.

Барзани жестом предложил журналисту начинать. Подошел успевший переодеться в гражданское Абдулла и разлил кофе по пузатым фарфоровым стаканчикам.

— Откуда вы узнали о моем существовании и о том, где меня искать? — спросил журналист.

— Люди рассказали. Вас видели на похоронах, а то, что иностранные журналисты в большинстве своем живут в «Палестине», известно всем.

— То есть, у вас есть свои осведомители?

— Скорее, друзья. Они мне сообщили, что вы были рядом с погибшим парнем.

— Что вы знаете о нем?

— Он работал в музее. Это все.

— Что именно он вынес из здания?

— Табличку. Очень древнюю.

— Табличку? — переспросил репортер.

— Ну да. Никогда не слышали?

— Табличку, подобную тем, которые использовались для письма в древнем Вавилоне. На мягкой глине выдавливали клинописные символы.

— Их же найдены тысячи, — возразил Дэвид, — эта чем-то отличается от других?

— Безусловно. Прежде всего, тем, что она — не из глины. Она — из золота. Вес — чуть больше девятисот граммов, с действительно нанесенными на нее символами. Но это не клинопись. Это буквы греческого алфавита. По документам она проходила, как «Объект хранения № 1255».

— Греческого? Получается, что она относится к эпохе эллинизма — периоду, который начался здесь, в Месопотамии в третьем веке до нашей эры.

— Даже чуть раньше. Считается, что ее отлили во времена завоевания Персидской империи Искандером Двурогим.

— Александром Великим, — поправил Барзани журналист.

Дэвид часто замечал за собой, что в периоды напряженных размышлений о чем-либо автоматически исправляет ошибки или упущения в речи собеседников, даже не отдавая себе в этом отчета. Также он иногда и комментировал услышанное.

— Это для вас, европейцев, он — великий. Здесь, на Востоке им до сих пор детей пугают.

— Оставим дефиниции ученым, — быстро произнес репортер, который вдруг ясно представил себе, что сейчас узнает о сказочных сокровищах Междуречья, — продолжайте.

— Не исключено даже, что речь идет о последней воле этого, бесспорно, выдающегося, но крайне жестокого завоевателя.

— Невероятно. И факт существования такого документа до сих пор скрывали от науки?

— Ну, это не совсем факт. Скорее, предположение. Сложность заключается в том, что текст выглядит полной абракадаброй. Это, вероятно, шифр, разгадать который никто до сих пор не смог. Отчасти, наверное, потому, что и попыток было предпринято не так много.

— В это трудно поверить.

— И, тем не менее, это так. Возможно, все станет понятнее, когда я расскажу историю обнаружения таблички и то, как она, в конечном счете, попала в музей. Ее нашли немцы из экспедиции Кольдевея[4].

— Того самого, который открыл Древний Вавилон, — опять же механически произнес Дэвид.

— Да не было никакого открытия, — раздраженно парировал Барзани, — все это байки, которыми вас кормят на Западе. Любой здешний крестьянин с рождения знает, где находился этот город. И не потому, что кто-то его якобы открыл. Да там даже один из холмов издревле называется Бабил. Лет за тридцать до того же Кольдевея начать раскопки пытались и ваши соотечественники, но не оценили весь масштаб работ.

— Пусть так. Не будем спорить, дальше…

— Немцы подошли к делу с размахом. Собрали полмиллиона золотых марок. Бешеные деньги по тем временам. И это только на первый этап работ: узкоколейку проложили для вывоза грунта, речную пристань построили. Мечтали о сказочных богатствах.

— Но ни золота и ни драгоценностей так и не нашли, — согласился Дэвид.

— Раскопали одни руины, в том числе и обломки ворот Иштар. Нашли основание Вавилонской башни, амфитеатр, место, где стояли сады Семирамиды и, в общем-то, все.

— Кольдевей в письмах домой жаловался на воровство со стороны местного населения, которое нанимали для работы на раскопках, — припомнил репортер деталь, о которой читал, будучи студентом.

— Я бы назвал это попытками патриотов сохранить исторические ценности и не дать их вывезти из страны.

— И снова — не будем устраивать дебаты. Что с табличкой?

— Ее обнаружили в начале 1917 года. Самого Кольдевея тогда на месте не было. Он уехал в Багдад, решать какие-то технические вопросы. Руководили всем его помощники. В тот день в лагере царило невероятное оживление. Еще бы — такая сенсация: годы работы, одни кирпичи да черепки. И вдруг такое! Табличку положили в сейф в палатке, где жил сам Кольдевей. Охранять его вызвались четыре человека, считай, все руководство экспедиции, а на утро их нашли убитыми. Ходили слухи, что погибли они все по-разному, но какой-то жуткой смертью. Табличка пропала.

— Одну минуту. То, о чем мы сейчас говорим — это из разряда легенд? Откуда вам все это известно?

— Один старик рассказал. О нем — чуть позже.

Кофе давно был выпит, и Абдулла принес кальян. Одну трубку протянул Барзани, тот с наслаждением затянулся. Дэвид от предложения покурить отказался.

— Описание таблички никто не успел сделать. И даже сегодня нет ни фотографий, ни рисунков. Она не была занесена ни в один из археологических справочников, о ней не писали в газетах и не упоминали другие участники раскопок.

— Убийцу не искали вовсе?

— Шла же Первая мировая. Англичане начали наступление с юга, и немцы были вынуждены спешно свернуть работу. Табличку похитили представители одного из племен, которое кочевало в пустыне к западу от Евфрата. Еще года через три был образован Ирак — государство в тех границах, в которых оно существует и по сей день. Вождь племени, назовем его, скажем, Али, мог расплавить золотую вещицу, но не стал этого делать. Тогда повсюду наблюдался невероятный патриотический подъем: Великое арабское восстание, освобождение Сирии. Потом мы прогнали османов, которые веками здесь хозяйничали. У нас появился свой король.

— Фейсал Первый, — произнес Дэвид, но не для того, чтобы поддержать разговор, а чтобы Барзани понял: его собеседник в курсе истории страны, в которую приехал с журналистским заданием. Незначительные детали можно просто опустить.

— В новом короле видели основателя будущей династии, — не понял намека араб.

— На престол он взошел не без помощи Британии, — не смог тем временем удержаться от реплики репортер.

— Верно. И его так опекали ваши вездесущие соплеменники, что на коронации за пробковыми шлемами трудно было разглядеть монаршую куфию. Вскоре был открыт Багдадский музей.

— Опять не обошлось без моих, как вы выразились, соплеменников. Основала его Гертруда Белл[5]. Великая женщина.

— Великая шпионка, — парировал Барзани. — Вождь племени подумывал о том, чтобы передать реликвию властям, но начались смутные времена. То и дело вспыхивали стычки между шиитами и суннитами. Тогда еще музей находился прямо в королевском дворце. Это позже было построено отдельное здание.

— Вы так говорите, будто этот Али только и дожидался того, чтобы передать табличку властям. Зачем тогда было ее похищать?

— Иначе ее бы просто вывезли из страны. Кольдевей умудрился украсть ворота Иштар. Их по фрагментам вывезли в Германию, и я что-то ни разу не слышал от немцев даже извинений за это. Что уж там говорить о небольшом предмете, тем более сделанном из золота.

— И как же табличка попала в музей?

— Вскоре мы подойдем к этому. После Второй мировой войны наконец-то появился шанс на национальное примирение и спокойную жизнь. Все с надеждой смотрели на юного короля Фейсала Второго. Но тогда ему едва исполнилось десять лет, и страной фактически правил его двоюродный брат — регент Абдаль-Иллах. Подходящее время для того, чтобы расстаться с реликвией, как считал вождь племени, настало в 53-м году. Это был день совершеннолетия нового монарха, день его восхождения на престол. Али нарядился в свои самые лучшие одежды и отправился в летнюю королевскую резиденцию. Больше живым его никто не видел.

— То есть человек просто пропал?

— Тело нашли через несколько дней со следами пыток в сточной канаве.

— Не самый гуманный поступок для только что усевшегося на трон монарха, — прокомментировал Дэвид.

— Фейсай Второй был к этому непричастен. Единственный сын вождя, назовем его, скажем, Али-младший, служил тогда в армии. Он провел собственное негласное расследование. Нашлись люди, которые видели, как его еще живого отца на привязи возили по пустыне за спортивным кабриолетом. Такая машина в Багдаде была только одна и принадлежала она регенту. Али-младший, будучи лейтенантом, как ни в чем не бывало, продолжил службу, но думал, естественно, только о мести. В середине 50-х он вступил в тайную организацию «Свободные офицеры» — союз заговорщиков, которым была небезразлична судьба их страны и которые окончательно разочаровались в монархии. Организация революционных ячеек, вербовка сторонников, выпуск подпольных газет — чего в те времена только не было. К 58 году Али-младший дослужился до майора.

— Регент, наверняка, пытался расшифровать текст на табличке, — произнес журналист.

— Этого мы не знаем. Возможно, он вообще не отдавал себе отчета в том, что получил в свои руки вещь огромной исторической ценности. Абдаль Иллах носил титул наследного принца, был фельдмаршалом и командовал ВВС. Он купался в роскоши. Что ему какой-то там кусок золота с древними письменами.

— И, тем не менее, вождя, который ему его принес, он убил, — напомнил Дэвид.

— Такой это был человек. Все приближенные ненавидели его. Когда утром 14 июля две бригады восставших вошли в Багдад и оцепили королевский дворец, именно Али-младший первым проник в здание. Бывшего регента он убил лично, вышвырнул тело во двор, привязал к пикапу, провез по всему городу, под крики толпы подвесил труп за ноги на одной из центральных площадей и разделал, как тушу барана на бойне.

— Остальной королевской семье, получается, повезло больше, — поморщился юноша, — их ведь просто расстреляли.

— Началась новая эпоха в жизни страны.

— В которой было еще больше крови.

— Что поделать, это — Восток.

— А табличка? — спросил Дэвид.

— Лежала среди других сокровищ в дворцовых кладовых. Али-младший забрал ее оттуда и хранил затем долгие годы.

— Так этот мясник-мститель еще жив? Ему сейчас должно быть за 80.

— Я вижу, вы ему ничуть не симпатизируете, — отозвался Барзани.

— В этой вашей истории все такие милые, что трудно сразу вот так решить, кто же достоин большего восхищения, — съязвил Дэвид.

— Али-младший мстил за отца. Я его не осуждаю. Он был моим армейским наставником и близким другом. Три года назад, 28 апреля 2000 года вновь был открыт для посетителей Национальный музей Ирака. В этот день по почте в адрес музея пришла посылка с золотой табличкой и кратким письмом, в котором рассказывалось, где и когда она была найдена. Али-младший умер вскоре после этого. Он покинул этот мир, зная, что исполнил свой долг. Справедливость восторжествовала. И так продолжалось до тех пор, пока несколько часов назад какой-то никому неизвестный ночной сторож не вынес древнюю реликвию из музея.

— Судя по тому, что я видел, там много всего было украдено.

— Именно так, и я хочу разобраться, почему это произошло и, по возможности, вернуть похищенное. Это, если хотите, и мой долг тоже. На этом все. Теперь мне хотелось бы узнать, что точно видели вы. Возможно, отыщется какая-то зацепка.

— Минуту. Еще пара вопросов. Была ли эта табличка самым ценным из того, что можно было похитить в музее?

— Конечно, нет. Там хранилось много поистине бесценных вещей.

— То есть тот, кто завладел артефактом, охотился только за ним.

— Именно так.

— Пока у меня вопросов больше нет, — произнес журналист, — можете приступать к опросу, но все, что видел, я уже рассказал имаму.

— Опишите человека в машине.

— Седая шевелюра, такая же борода — возможно накладная. Европеец. Темные очки. Широкие плечи. Вообще, торс очень мощный. Мышцы под рубашкой с короткими рукавами прям-таки переливались. Сильный физически человек. И совсем не старый. Лет 45–50. Может чуть меньше.

— Как он двигался, как вел себя, какие-нибудь еще приметы. Любая информация, которая позволила бы опознать этого человека.

— Он не выходил из автомобиля. Смотрел на происходящее спокойно, даже несколько флегматично.

— А машина?

— Белый пикап. Такие тут часто встречаются.

— Номер?

— Я не обратил внимание.

— Фары круглые, большая радиаторная решетка?

— Верно.

— «Симург»[6], иранского производства.

— В честь птицы? — уточнил Дэвид.

— Ага. Старье-старьем.

Последнее, понял репортер, относились к автомобилю, а не к мифическому существу, которое у древних иранцев было принято изображать в виде соколицы с львиными лапами и с девичьей грудью. Собеседник журналиста о чем-то напряженно думал, потирая лоб.

— О помощи, — напомнил Дэвид.

— Что?

— Вы говорили, что собираетесь просить меня о помощи.

— Ах, да, — Барзани нахмурил брови, как бы собираясь с мыслями, — понимаете, из музея были похищены тысячи экспонатов. У нас народ здесь не слишком искушенный. Вряд ли мародеры даже осознают, что попало им в руки. Американцам плевать на все. Надо поднять эту тему, надо кричать во весь голос о произошедшем! Пусть начнут шевелиться, пусть обратятся к людям с просьбой вернуть награбленное в обмен на отказ от преследования или за небольшое вознаграждение. Поверьте, многие согласятся.

— Так что вы от меня хотите?

— Чтобы вы делали свою работу. Напишите об этом.

— Я и так занимаюсь этим делом, так что статья непременно появится. Большего обещать не могу.

— Вот и чудно. Замечательно. Еще хотел спросить, с вами ничего необычного в последние часы не случалось?

Дэвид припомнил, что происходило с ним в последние часы, и мысленно растянулся в блаженной улыбке.

— Ничего, что могло бы относиться к этому делу, — наконец сухо ответил он.

— А если вы еще раз увидите этого человека, то сможете опознать?

— Думаю, да. Вы, я вижу, собираетесь приложить все усилия к его поиску. Что такого в этой табличке? Все дело ведь в зашифрованном тексте? Там сокрыта какая-то важная информация?

— Откуда мне знать. Али-младший верил, что это какие-то древние заклинания, иначе, зачем использовать столь ценный материал. Обычное письмо или договор выдавили бы на глине.

Барзани поднялся с кресла.

— Мои люди довезут вас до гостиницы. Также по реке. На этот раз, уверен, все пройдет гладко. Рацию оставьте у себя. Вдруг разузнаете что-то новое. Если понадобится связаться — частота вам известна. Канал шифруется автоматически, так что можете говорить, не опасаясь быть подслушанным. Со своей стороны обещаю делиться информацией, которую добуду, и которая может представлять интерес для вашей статьи.

Дэвид холодно поклонился. Руки пожимать друг другу не стали.

Барзани был прав. Обратное путешествие действительно прошло без происшествий. Первую часть пути Дэвид проделал с повязкой на глазах. Ее сняли, как только лодка снова оказалась в черте города. «Мост 14 июля» был пуст.

В гостиницу репортер вошел, когда на часах было начало пятого. Он поднялся к себе в номер и открыл дверь. Едва Дэвид протянул руку к выключателю, как кто-то стремительно бросился на него и повалил на пол.

Глава VI. Пасть гиены

Персидская империя, местность в трех дневных переходах к югу от Вавилона,

30 июля 331 года до н. э., 17 часов 15 минут

Пловец и лодочка, знаю,

Погибнут среди зыбей;

И всякий так погибает

От песен Лорелей.

«Лорелея», Генрих Гейне, пер. А. Блока

На закате, когда тюльпаны, провожая солнце, закрывали бутоны и клонились к земле, а ветер нес к подножию высоких серебристых тополей речную прохладу, на поляне недалеко от идущей с севера на юг дороги встретились двое. Первый — широкоплечий мужчина средних лет с курчавой черной шевелюрой и такой же, правда, уже тронутой едва заметной проседью бородой. Второй — примерно того же возраста, что и первый, но огненно рыжий, не носивший бороды вовсе. У первого кожа была бронзового оттенка. У второго — бледно-белого. Оба при этом были эллинами и наедине друг с другом говорили по-гречески.

— Выяснил, как вы войдете? — спросил первый.

— Нет ничего проще. Переберемся через частокол да порежем их, — ответил рыжий, — нас четверо, против десяти-то потянем.

— Без нужды не убивайте. Там нет персов. А если погибнут местные, то ущерб для нас будет огромным. Раструбят повсюду, что шпионы Александра вырезали вавилонян. Нам это не к чему.

— Тебе легко отдавать приказы. Исполнять-то нам. Так, как ты говоришь — возни в два раза больше.

— Ничего, — произнес первый тоном, не терпящим возражений, — повозитесь.

— К тому же захватить маяк это только полдела. Важно еще, чтобы в крепости не поняли, что он — под нашим контролем. А с этим-то как раз и проблема. Крепость и маяк в прямой видимости друг от друга. И днем и ночью где-то раз в час, иногда чаще они обмениваются световыми сигналами. Как бы это лучше сказать, перемигиваются что ли. Из крепости посылают запрос, а с маяка отвечают. Один раз у них там, похоже, что-то пошло не так. Всадники налетели тут же. Старший их долго орал. Я в трубу видел. Так что кого-то из захваченных живьем придется расспросить с пристрастием, как и на какое количество световых сигналов отвечать. Это я к тому говорю, что без пыток, как ты хочешь, Элай, все равно не обойтись.

— Я сказал, оружие применять только в случае крайней необходимости, а ты про пытки! Одно дело сделаем, другое завалим. Давай, рассказывай, что там за сигналы, — приказал тот, кого рыжий назвал Элаем.

— Да нечего особо рассказывать. Я на ветке в первый и второй день зарубки делал, а потом надоело. Бессмыслица какая-то. Вообще никакой системы.

— И ветку ту ты, Леон, конечно, с собой не принес, — скорчил недовольную гримасу Элай.

— Может еще и дерево, на котором я сидел, спилить, да волоком тебе притаранить? — возмущенно ответил названный Леоном. — А вообще я запомнил, если надо. Не все, но… Вот, например, в первый день из крепости подают пять сигналов, с маяка отвечают десятью. Сигналят четыре раза, а в ответ — одиннадцать. Ночью с крепости — девять, с маяка — опять одиннадцать. Затем пять и не десять, как в прошлый-то раз, а, чтоб им всем сгинуть в пустыне, — пятнадцать! Тогда же следом — семнадцать и три — обратно.

— А вечером в форт кто-то приходил, — кивнул грек, который, как стало ясно из диалога, был начальником над рыжим.

— Откуда узнал!? Тоже следил? Мне, значит, не доверяешь? — огненные брови рыжего сошлись к переносице.

— Дурак ты, Леон. Как только ты в банде своей так высоко поднялся. Ну, полно-полно-то бычиться. Ты — мой самый верный товарищ. Кто вечером-то приходил?

Леон по-прежнему смотрел на начальника недоверчиво, но все же ответил:

— Все три дня, что я следил за маяком, незадолго до заката из крепости приезжал старикашка. На одном муле, значит, он, а сзади, на привязи — второй и мешок на нем. Я решил, что это кормежка для десяти человек, но ты-то откуда про старика проведал?

— А я, пока ты про сигналы не рассказал, ничего о нем и не знал. Просто кто-то должен был доставлять пароль на маяк на следующие сутки. Пять и десять, четыре и одиннадцать — и то и другое в сумме — пятнадцать. Ночью, девять плюс одиннадцать, пять плюс пятнадцать, а также семнадцать и три. Все пары чисел при сложении дают двадцать. Понимаешь теперь? Старик сообщает дежурным на маяке определенное число. Они отсчитывали, сколько раз им сигналят, отнимают от известного им пароля и ответ отправляют назад. А когда переполох подняли, о котором ты говоришь, они, значит, что-то напутали.

— Так просто! — хлопнул себя ладонью по лбу Леон.

— Один запрос и один ответ на весь день вводить было бы глупо. Заранее договариваться о разных вариантах на сутки вперед — запутаешься. А так для стороннего наблюдателя перемигивание маяка с крепостью выглядит абракадаброй. Уверен, они и с другими маяками на реке также поддерживают связь. В крепости помигали, ответ получили, сложили два числа, если верно, то можно быть спокойным — все в порядке, водный путь под контролем, судам ничто не угрожает.

— Ну, ты и голова, Элай. Извини, что вспылил тут.

— Считай, что я уже забыл об этом. Караван удалось задержать?

— Атрей все устроил. К узкой и скалистой протоке, местные зовут ее «Пасть гиены», суда подойдут ночью. Луны сейчас нет, так что будет кромешная темнота. А далее им один только путь будет — на дно.

— Значит, действуем, как и планировали. Штурм начинайте, как только узнаете новый пароль. Я — на плотине.

— Один-то справишься? — скептически посмотрел на начальника Леон.

— Не сомневайся.

Когда заговорщики разошлись каждый в свою сторону, караван из восьми судов, о котором они вели речь, миновал очередной поворот великой реки и неспешно вышел на просторы озера Лахама[7]. На палубе первого из кораблей, скрестив ноги, сидел щуплый, весь покрытый причудливыми тату индус.

Размеренный бой барабанов болью отдавался в его висках. Парс прислушивался к собственному сердцу. На десятый день плавания по Евфрату оно, казалось, стало биться в такт ударам бамбуковой дубинки по туго натянутой коже.

По морю добрались без приключений. Помотало и помутило, конечно, и слонов, и погонщиков, но в целом перенесли плавание без потерь. В устье же махаутов[8] и животных перевели на суда особой конструкции — широченные и плоскодонные. Капитан, правивший караваном, рассказал, что их в кратчайшие сроки построили по приказу самого сатрапа!

Таких кораблей Парс еще никогда еще видел: три ряда весел, посередине надстройка. Две трети гребцов были рабами. Их легко было отличить по кандалам на ногах. Остальные — вольнонаемные. Операция проводилась в условиях строжайшей секретности. Пятнадцать бесценных боевых слонов из далекой Индии — родины Парса — ждали в Вавилоне к исходу недели, поэтому и остановок почти не делали, плыли даже ночью. Лишь утром возникла небольшая заминка, заставившая задержаться до полудня. Капитан взялся наверстывать упущенное, потому и барабан на корме бил чаще прежнего. Гребцы погружали весла в воду в такт его ударам, а индусу казалось, что делают они это в такт его сердцу.

По берегам росли пальмы. Время от времени встречались небольшие форты, а раз в день попадались настоящие крепости. Одна из двух главных водных артерий Междуречья прекрасно охранялась. Окинув невозмутимым взглядом озеро, в которое вошли корабли, Парс вновь погрузился в воспоминания.

Индус часто задумывался над тем, как получилось так, что он, появившийся на свет в крестьянской семье, чьи родители были убиты стадом разъяренных слонов, стал профессиональным погонщиком. Историю гибели отца и матери ему много раз рассказывал человек, заменивший их. Племя Парса пришло на берега реки, не имевшей в те времена даже названия. Рубили деревья, отвоевывая у джунглей землю под посевы. Пни жгли прямо в поле, удобряя пашню золой. Дома огораживали частоколом из толстых бревен. Все обитатели уничтожаемого людьми леса вынуждены были уходить дальше вглубь чащи. Все, кроме слонов. Это сейчас-то Парс уже знает, что они умеют смеяться, плакать, сочувствовать чужой беде, воспитывать потомство совершенно не так, как другие звери, и хоронить сородичей. Но тогда ни он — неразумный малыш, ни его соплеменники не имели об этом ни малейшего представления.

Нападение на деревню произошло незадолго до рассвета, когда все спали. Огромные самцы бивнями сокрушили ворота, и все стадо ворвалось внутрь. Первым делом они разрушили амбар в центре поселения. Весь запас семян был уничтожен. Если бы кто из обитателей деревушки и выжил, они все равно были бы обречены на голодную смерть. Но никто не уцелел. В пробитые слонами бреши устремились почувствовавшие запах крови тигры. Никогда прежде предки Парса не видели ничего подобного. Казалось, разные звери, в природе лишь обитающие неподалеку друг от друга, сейчас действовали заодно!

Парса нашли не на руинах разграбленного поселения, а в поле. Спустя пару лет оно вновь заросло джунглями. Люди надолго покинули те места. Повзрослев, махаут понял, что слоны защищали свою территорию. У них был выбор — смириться и уйти или остаться и сражаться. Они свой выбор сделали и победили.

— Огонь! — закричали на носу.

Впереди и справа по курсу в наступающих сумерках, действительно появилась едва заметная мерцающая точка. Удары в барабан вновь ощутимо ускорились. Передохнуть гребцам теперь удастся не скоро. Для быстрой проводки кораблей с ценным грузом хитроумные персы ввели специальную световую сигнализацию. На самых опасных участках они построили маяки, позволяющие избегать порогов, огибать мели и входить в нужные протоки. На реке действовало правило правой руки: сигнальные огни полагалось оставлять справа по борту.

Лоцман отдал команду, и судно взяло левее. Маяк приближался. Теперь уже можно было даже различить фигуру копейщика, возвышавшуюся за частоколом рядом с горящей чашей. Парс уже знал, что в землях, куда приплыл он и его погонщики, для освещения используют удивительное топливо — черную пахучую маслянистую жидкость, которую черпают прямо из ям, вырытых в земле. Махаут оглянулся назад. Цепочка сигнальных огней по бортам судов стала не такой вытянутой, как раньше. Отставшие стали нагонять впереди идущих.

В том, что слоны обладают разумом, Парс не сомневался. Наблюдая за ними из засады, он много раз видел, как взрослые особи уничтожают определенные растения, вырывая их с корнем. Делали они это не ради забавы. Под прополку попадали либо ядовитые, либо горькие на вкус побеги. Стадо уничтожало сорняки, расчищая пространство для тех трав, кустов и деревьев, которыми оно привыкло лакомиться. Ни одно другое живое существо, кроме людей, так не поступало.

Племя, приютившее сироту, занималось приручением диких слонов и превращением их в слонов боевых. Мальчик постепенно перестал панически бояться этих огромных животных. Однажды он стал свидетелем того, как взрослый самец угодил в ловушку. Ее вырыли на тропе специально для отлова молодняка. Невысокое животное, попавшее в яму в форме конуса, не могло самостоятельно взобраться наверх. Этот же статный красавец вырвался из западни, но при этом подвернул ступню. Он страдал, его качало из стороны в сторону, и каждый шаг давался с болью. Слоны не могут ходить на трех ногах, и раненный зверь был вынужден опираться на поврежденную конечность. Яростный рев разнесся над джунглями.

Новые соплеменники Парса издали наблюдали за беднягой. Взрослый слон им был не нужен — такого уже никогда не заставишь подчиняться. Приручению поддаются лишь молодые особи в возрасте до четырнадцати лет, а вообще-то, чем моложе — тем лучше. На подмогу искалеченному прибежали три самки. Одна из них угрожающе растопырила уши, наклонила голову, подняла хобот и сделала несколько шагов в сторону двуногих. Посыл бы понятен: не смейте приближаться. Двое других прислонились с боков к раненому, и вся троица заковыляла в сторону леса. Восторгу Парса не было предела: ни грозные львы, ни хитрые шакалы, ни благородные гималайские медведи, ни дерзкие мангусты так не поступали. Да, они защищали свое потомство от зверей или людей, некоторые охотились стаями, но никто из них никогда не приходил на помощь попавшему в беду сородичу.

Тот взрослый самец выжил. Парс встречал его позже: он так и продолжал прихрамывать. Прошли годы и из непонятных и вселяющих ужас тварей, слоны превратились для мальчика в непростых, но преданных друзей. Пять лет назад после смерти человека, заменившего ему родителей, Парс стал главой племени. Его признали лучшим махаутом, и теперь он вместе с другими погонщиками направлялся в далекую страну по призыву грозного, но очень богатого царя. Деньги за 15 боевых слонов обещали огромные. Половину из них они уже получили. Остальное заплатят по прибытии в Вавилон — город, прекраснее которого, как рассказывали, нет и никогда не было на свете.

Темнота окутала корабль со всех сторон. Берега скрылись из виду. Маяк остался позади. Караван шел плотным строем. Вдруг где-то далеко впереди полыхнуло. Свет озарил пологий левый берег и скалы на правом. Лоцман, дремавший на носу, вскочил и что-то закричал. Гребцы замерли.

— Назад! — услышал Парс знакомое слово. За месяцы плавания он уже стал неплохо понимать персидскую речь.

Сигнальщики на корме стали размахивать факелами. Какое-то время судно еще двигалось по инерции. Спустя минуту-полторы послышался приглушенный расстоянием раскат грома, а еще через несколько мгновений огромная волна обрушилась на корабль. Массивное судно накренилось и стало вращаться. Трещал каркас, кричали люди, ревели слоны. Корму задрало вверх. Шедшее позади судно завалилось на бок. Мощный, непонятно откуда взявшийся на спокойной реке, поток нес их прямо на скалы.

Индус вскочил на ноги и, балансируя на пляшущей под ним палубе, бросился к трапу. Слоны метались каждый в своем небольшом ограниченном канатами загоне. Первый — Хан, любимец Парса, беспорядочно бил бивнями по переборкам. Второй — по кличке То-тэ — поджал хвост и обезумевшими глазами смотрел на вожака. Погонщики и их помощники — все четверо были здесь же. В трюм хлынула вода.

— Канаты! — коротко приказал Парс.

С толстыми веревками удалось справиться довольно быстро, но путь к спасению был отрезан деревянной переборкой, возведенной уже после того, как слонов погрузили на корабль. Ее должны был разобрать лишь после прибытия к месту назначения.

Индус вспомнил, как на родине, в порту Бхарукаччха животные наотрез отказывались подниматься по трапам. Хан уперся, и сдвинуть великана никак не удавалось. Остальные смотрели на лидера и на команды не реагировали. Парс долго поглаживал слона по хоботу, чесал за ухом и шептал: «Мы вернемся, обязательно вернемся, я обещаю тебе».

Подчиненные изумленно взирали на начальника. И вожак поверил. Он мотнул головой, сделал один шаг по сходням, другой и скрылся в трюме. Его примеру последовали и остальные.

Теперь получалось, что махаут не сдержал своего слова. Вода поднялась до колен. Хан бросался из стороны в сторону. Парс отдал животному короткую команду — послушается ли? Послушался. Слон согнул правую ногу. Индус запрыгнул сначала на нее, затем на шею. Прокричал еще пару приказов. Мощными, но короткими ударами бивней, уже без истерики, методично Хан начал крушить преграду. В стороны летели обломки толстых досок. Судно продолжало вращаться. Вода затопила трюм на две трети. Другие погонщики хватались за спины слонов, пытаясь удержаться на поверхности.

Брешь быстро расширялась, но вода прибывала еще быстрее. Повинуясь еще одной короткой команде, Хан сделал полшага назад и рванул вперед. Через мгновение он, расшвыривая в стороны куски переборок, выскочил на палубу. Второй самец бросился за ним, но едва он вырвался наружу, как судно переломилось надвое. Огромный водоворот поглотил обломки корабля, а вместе с ним людей и животных.

Глава VII. Ферзан

Молвил и снова стрелу он спустил с тетивы своей крепкой…

Гомер, «Илиада», пер. В. Вересаева

По дну опустевшего водохранилища бродили крестьяне и голыми руками собирали трепыхавшихся в илистых лужах сазанов. Груду камней и балок, из которых была сложена плотина, разметало в стороны так, что часть обломков лежала на расстоянии в сотню шагов. Пахло серой.

Ферзан — в прошлом ученый, а сейчас командир тысячи бессмертных[9] вынул из колчана стрелу. Череп этого довольно молодого еще чиновника был сильно деформирован. Сначала при рождении повитуха прихватила голову будущего тайного царского советника щипцами так, что над надбровными дугами образовались вмятины. А затем, уже в юном возрасте, ему сломали нос, от чего он стал острым и немного загнутым вверх.

Десять солдат с захваченного маяка стояли на коленях — начальник караула впереди, остальные за ним. То ли от перенесенного ночью ужаса, то ли от одного вида высокого начальства все они выбивали зубами мелкую дробь. У многих текли слезы. Рядовые боялись даже оторвать взгляд от земли, а старший может и рад был бы вперить взор в песок, но не мог. Обеими руками он крепко держал голову.

Это Макута постарался, — улыбнулся Ферзан. В пыточном искусстве его верный слуга и телохранитель был истинным художником. Использовал один из своих любимых приемов: сделал провинившемуся командиру караула надрез с двух сторон шеи. Тут главное, — любил рассуждать Макута, — не задеть крупные сосуды, иначе дух из тела вмиг вместе с кровью улетучится. Рассекать нужно только мышцы — те, что поддерживают голову на плечах. Тут уже арестованному никуда и не деться: опустит руки, хребет вмиг переломится.

На войне Макута таким образом доставлял вражеских командиров. Проберется в чужой лагерь, захватит заложника, обездвижит, разрежет мышцы, объяснит, что будет, если руки отпустить, и остается только подгонять обреченного острием копья или кинжала. Бежали все как последний раз в жизни, спотыкались, но башку держали цепко.

Ферзан как-то возразил, дескать, нельзя так рисковать, а ну как важный свидетель, из которого еще не вытянуты все показания, решит покончить с собой. Но Макута, знаток душ человеческих, возразил, что в его практике еще не было случая, чтобы даже ослабляли хватку. Вот и сейчас начальник караула вцепился в виски так, что аж пальцы побелели.

— Тей-ха! — крикнул Ферзан, и шагах в пятидесяти от него слуга подбросил в воздух голубку.

Птица устремилась в небо. Но полет был недолог. Стрела, выпущенная командиром бессмертных, поразила ее в шею. Полетели перья, и мертвое тельце упало в траву.

— Так говоришь, их было много? — обернулся Ферзан к командиру караула. — Только подумай, прежде чем отвечать. Солжешь снова — умирать придется на столбе[10].

Угроза возымела действие.

— Я видел четырех, — ответил несчастный.

Из переставших было кровоточить порезов вновь заструились красные ручейки.

— То есть четыре человека, а не несметная толпа, как ты заявил ранее, ворвалась на маяк и разоружила десять хорошо обученных воинов… Тей-ха!

Еще один голубь взмыл вверх и спустя несколько секунд рухнул вниз. Лук в руках царского посланника бил без промаха.

— Это были не люди, мой господин, — залепетал солдат, — все покрытые шерстью, со стальными когтями, быстрые как молнии и бесшумные как кошки. Я не успел даже рот открыть, чтобы подня… трево… даже… ничего… кошки… когти…

— От других тоже ничего путного не добиться, — прошептал Макута, склонившись к самому уху хозяина, — повторяют одно и то же с небольшими вариациями. Напали, дескать, демоны. Все с ног до головы волосатые, с клыками и когтями, лишили разума, отняли способность двигаться, ослепили и прочий вздор. Темные, необразованные дурни. Начальник караула окончательно сорвался на бессвязные причитания.

— Все разом врать не могут, — отозвался Ферзан, — они видели что-то, что не укладывается в их представления об этом мире, что-то, что поразило их физически и внесло смятение в разум.

Более верного и смышленого слуги у Ферзана никогда не было. Вот и сейчас Макута покрутился в толпе и доложил, о чем шепчутся невежественные аборигены. А говорят они, что, якобы, греческие боги сильнее персидского. Ясно же, что сам Зевс ударил по плотине и разрушил ее именно в тот момент, когда суда персов вошли в протоку.

Ферзан окинул взглядом простиравшуюся внизу долину. По водной глади сновали лодки. Время от времени они приставали к устланному обломками берегу, и из них выносили утопленников. Тела складывали рядами. Большинство погибших были рабами. Скованные кандалами ноги не позволили им выплыть.

Но с этими потерями можно было смириться. Главное — слоны уцелели. Окруженное многочисленной пешей охраной стадо мирно паслось неподалеку. Греки, — а в том, что за диверсией стояли шпионы Алекандра, Ферзан не сомневался, — ничего не знали об этих огромных животных. Они даже не подозревали, что пытаются потопить прекрасных пловцов. К счастью, все суда были разрушены огромной волной, и слоны вырвались наружу.

Главный погонщик на ломанном персидском сообщил, что тайное оружие царя Дария в предстоящей схватке с вероломным противником если и пострадало, то не сильно. У двух из пятнадцати — незначительные вывихи. Понадобиться неделя-другая на восстановление. Ушибы у других — вообще не в счет. Это для боевых слонов пустяки, так что хоть завтра ринутся в бой, если будет приказ.

Но Ферзан все равно был в бешенстве: как верно шпионы Александра все просчитали! Тайный код, введенный для контроля пунктов охраны на реке, вскрыли. Направили корабли в узкую протоку, рядом с которой находилось крупнейшее в этом районе сатрапии водохранилище. Разрушили дамбу. Они же, — в этом тоже не было никаких сомнений, — задержали караван, для того, чтобы он проходил нужное им место ночью. Незадолго до катастрофы суда встали: весла гребцов пришлось несколько часов высвобождать из прочных, конского волоса сетей, которыми было перегорожено русло.

Единственное, чему царский посланник не находил объяснения, так это то, чем они смогли разрушить плотину. Ведь не брать же в расчет лепет глупых аборигенов о том, что им помог сам Зевс. Но с этим он разберется позже, когда поймает этих хитрых и изобретательных лазутчиков.

— Тей-ха! — прокричал Ферзан, и еще одна птица выпорхнула из рук слуги.

Против обыкновения она не рванула сразу под небеса, а перевернулась и заскользила к земле. Стрела настигла его буквально в локте от спасительной травы. Пух прыснул во все стороны.

Со стороны реки на полном скаку приближался всадник. Спрыгнул на землю, упал ниц.

— Мы их нашли, мой господин. Пять греков с лошадьми видели на старой дороге. Они направлялись в Вавилон. Мы организовали погоню.

— И это ты называешь «нашли»?

Макута обратил внимание на мизинец на правой руке царского посланника, который нервно подрагивал. Это всегда означало у него крайнюю степень возбуждения. И было от чего. Ясно, что догнать уже никого не удастся, а в Вавилоне — городе, который многие справедливо называли центром мира, жили тысячи эллинов. Поди найди среди них нужных.

— Коня, — приказал Ферзан.

Один из слуг подвел ему вороной масти жеребца, а второй пал на колени, уткнувшись лицом в дорожную пыль. Чиновник наступил на спину скрючившегося человека и уже с нее взобрался на коня. Почувствовав седока, тот сделал несколько резвых шагов в бок.

— Господин, что прикажешь делать с этими трусами? — крикнул Макута, показывая в сторону стоящих на коленях солдат.

Ферзан взглянул на арестантов. Не произнеся ни слова, он стремительным движением выхватил из колчана у правого бедра две стрелы. Рывком натянул тетиву. Еще через секунду два наконечника пронзили бедняге, который держался за щеки, запястья. Он ахнул, вскинул руки, голова неестественно завалилась на бок, а тело начало содрогаться в конвульсиях.

— Убейте их, — произнес вельможа, и конь его галопом рванул в сторону Вавилона.

Набегающие потоки жаркого воздуха не могли остудить горящие щеки царского посланника. Ночная вылазка греков — это вызов ему лично, его карьере, его благосостоянию, его будущему. Если эллинов не остановить, то диверсии продолжатся одна за другой. Предстояла серьезная работа по поиску шпионов. И начать ее следовало с голубей.

Глава VIII. Агния

Лоб у неё — слоновой кости пир,

Её глаза — сапфир,

Ланиты — красных яблочек обилье,

А губы — вишни, искушать весь мир,

Грудь — словно чаши сливками налили,

Соски — бутоны лилий.

Эдмунд Спенсер, «Эпиталамион», пер. А. Лукьянова

Прохладная вода струилась между тонкими, изящными пальцами. Пробивавшиеся сквозь листву лучи заходящего солнца тепло ласкали перламутровую девичью кожу и посылали прощальный привет устилавшей берег сочной зеленой траве. Агния с закрытыми глазами сидела на созданном природой мягком ковре. Ветерок пролетел над лежащей чуть в стороне от водной глади туникой девушки и поднялся к ее золотистым, с медным отливом локонам.

Наступали сумерки. Она любила это краткое время суток. Дневные звуки умолкали. Затих печальный, похожий на флейту свист дрозда. Замерли трескучие крики озерной чайки. Завершили свои переговоры о чем-то, безусловно, важном малиновки. Над самым ухом пронесся в сторону ивовых зарослей суетливый шелкопряд. Важный шмель, сделав вираж над поляной, торопливо уносил свои перепончатые крылья туда, где припозднившегося собирателя нектара ждала его огромная семья. Хищница-стрекоза, непредсказуемо-нервно маневрируя, готовилась к последнему броску в сторону неподвижно висящего над ручьем роя мошкары. Издавая громкие фыркающие звуки, с дерева неуклюже спланировал жук-олень. Ранний сверчок приступил к репетиции своей монотонной арии. Негромко пощелкивая, лопались спелые стручки сезама. Потрескивали стволы мрачных темно-зеленых кипарисов. С согнутых веток ивы изредка падали капли.

Влажные, цвета лепестков анемона губки Агнии бесшумно шевелились. Она молилась. Обращалась к живущим в реке наядам, просила принять ее жертву и исполнить желание. Недавно девушке исполнилось шестнадцать[11]. Матери своей она не помнила. Она умерла при родах. Элай — отец боготворил своего ребенка. Он мечтал о сыне и поэтому, когда родилась дочь, пошел против традиций. Агния, как и ее сверстники мужского пола, обучалась чтению, письму, счету, музыке, гимнастике и танцам. Сообразительной от природы, ей легко давались риторика и диалектика. Два года назад она вынуждена была бросить едва начавшиеся занятия в палестре[12] и уехать вместе с родителем из дорогой сердцу Киликии[13]. Занятия продолжались, но уже дома, вдалеке от любопытных глаз и, что самое печальное, в одиночестве. Агния со слезами на глазах вспоминала своих друзей, ставших, наверное, уже совсем взрослыми и подруг, большинство из которых вот-вот должны переселиться в дома своих мужей.

Нельзя сказать, что она вела замкнутый образ жизни. За два года она освоилась на новом месте, но ее отец занимался опаснейшим делом, и это накладывало на девушку строгие ограничения. Гости не появлялись в ее доме. Не было никого, с кем можно было бы пооткровенничать, поделиться своими мыслями и переживаниями.

По ночам, особенно при полной луне на юную гречанку наваливалась такая тоска, что хотелось бежать без оглядки куда угодно, лишь бы только подальше от этого огромного, красивого, но все же чужого Вавилона. Разве могла протекающая здесь полноводная, всегда неспешная, оливково-песочная река заменить собой море?

Да, здесь жила многотысячная община, говорившая с Агнией на одном языке, но девушка все равно ощущала себя на чужбине. А главное, что не давало ей, уже повзрослевшей покоя, — это сжимавшее сердце ощущение, что она лишена чего-то важного.

Агния вела переписку с подругами. Ее ровесницы, как и положено, в пятнадцать лет все принесли на алтарь свои локоны[14]. А что оставалось ей? Что ждало впереди её? Одинокая старость? Неужели она так и умрет девственницей и не встретит того единственного, кому можно было бы доверить распустить ее пояс?[15] С одной стороны, отец не мешал ее знакомству с молодыми людьми и, наверное, был бы не против этого, но где найти их при её-то образе жизни?

Дни сливались в недели, недели в месяцы. Время шло, а ничего не менялось. Она ждала любви и просила о ней речных нимф, дочерей Зевса.

«Пусть это будет чувство подобное эросу, — шептала Агния, — сильное, страстное, всепожирающее, то, которому невозможно противостоять, которое притягивает двух людей, бросает их в объятия друг другу. Пусть вспыхнет оно стихийно, наполнит душу восторгом. Согласна даже и на то, чтобы это была мания — безумная одержимость, заставляющая рассудок умолкнуть, помешательство, но взаимное и без раздирающей грудь ревности. А завершится все пусть долгим и прочным браком, в котором царит строге[16] — нежное, ласковое, теплое чувство, не позволяющее двоим усомниться в том, что они действительно любят друг друга».

Брошенная в воду горсть ячменных зерен пошла ко дну. Жертва была принята.

Приближалась ночь. Надо было спешить. Девушка быстро поднялась, и в этот момент за ее спиной хрустнула ветка.

Быстро обернувшись, Агния успела заметить мелькнувшую тень. Раньше она никого здесь не встречала. Это место принадлежало только ей. Но теперь, она была уверена, там, за деревьями, кто-то был — либо дикое животное, либо человек, либо сатир. Больше некому.

Затаив дыхание гречанка сделала пару шагов к одежде. Схватив сандалии и тунику, Агния пустилась наутек: сначала по траве вдоль ручья, затем в лес — туда, где начиналась едва заметная тропинка. Страха не было. Ветки хлестали по лицу, в ушах шумело, сердце вырывалось наружу, и одновременно ее охватил восторг и эйфория, радостное, блаженное веселье. Именно такие чувства, должно быть, испытывают нимфы, убегающие от надоедливых и похотливых сатиров.

Рядом с опушкой юная атлетка быстро оделась. На большом тракте, ведущем от далекой северной оборонительной стены к Вавилону, как всегда в это время суток было многолюдно. С дальних полей в город плелись крестьяне, рабы тащили собранные в садах корзины с фруктами, рыбаки переваливали с лодок в огороженные тростниковыми загородками садки дневной улов, груженные товарами верблюды спешили до темноты добраться к стойлам. На величественный город неторопливо опускалась ночь.

Не протолкнуться было и на дороге Процессий, начинавшейся сразу за воротами Иштар: сотни мастеровых, торговцев, менял; телеги, груженные товаром; важно ступающие впряженные в них задумчивые быки; лошади, нетерпеливо бьющие копытами по плитам мостовой; безразлично машущие хвостами ослы; богато украшенные паланкины с восседавшими в них важными вельможами и тянущие к ним грязные ладони нищие. Вся эта разнопородистая масса людей и животных умудрялась каким-то образом разминаться друг с другом и медленно следовать каждый в своем направлении.

Агния протиснулась между пегим крупом мотавшего белесой башкой мула и седым толстячком, волокущим на плече амфору, ловко нырнула под оглоблю замешкавшегося, косящего грустным, с проволокой глазом вола, и едва не влетела в волокущего низенькую деревянную лесенку глашатая.

Надутый от важности возложенных на него обязанностей этот служака внешне напоминал пивной бочонок на табуретке. Девушка растянулась в улыбке, так как сходство стало еще большим, когда он приставил лесенку к стоящему на тротуаре каменному постаменту и взобрался на него. Пыхтя от напряжения, глашатай принял величественную позу — втянул живот, расправил плечи, поднял вверх и повернул немного в сторону свою брылястую голову и тихонечко пробормотал какое-то речевое упражнение: что-то похожее «ры-ру-ра». Пухлые щеки и губы его при этом ритмично подрагивали.

Затем он набрал полные легкие воздуха и громыхнул так, что вздрогнули не только животные, но и люди. И те и другие повернулись в его сторону. Первые навострили уши, вторые открыли рты.

— Славные люди славного города, — разнеслось над толпой, — верховный правитель Вавилонии, Сирии и Киликии Мазей, милостью всех богов, желает сообщить следующее!..

Агния разглядывала глашатая и продолжала улыбаться. На сей раз уже не потому, что он нелепо выглядел, а потому что произносил нелепые слова. Всем ведь уже было известно, что Мазей перестал быть сатрапом Сирии, и тем более Киликии. Под его властью и под властью царя Дария из перечисленных стран оставалась лишь Вавилония. Все остальное уже больше года, как завоевано Александром.

Когда пришли вести о том, что войска царя, объединившего всех эллинов, прошли Сирийские ворота — ключевой перевал, отделяющий Киликию от собственно Сирии, что Тарс — город, где родилась Агния, теперь избавился от персидского владычества, ее отец устроил праздничный ужин. Конечно, пировал он с друзьями втайне от всех, но от этого веселье не было менее радостным.

— Назначается вознаграждение в размере десяти мин серебра за поимку злодеев, которые совершили дерзкое убийство у ворот Второго канала, — продолжал тем временем глашатай, смахивая то и дело рукавом выступавший на лбу пот, — как заверил сиятельнейшего сатрапа глава городской стражи, многоуважаемый Сорбон, преступление будет раскрыто в кратчайшие сроки, а преступники будут неминуемо найдены и казнены.

Агния слышала, конечно, об ужасном убийстве совсем еще молодого египтянина. Тело нашли два дня назад. На рынке торговки обсуждали жуткие подробности этого преступления. Рассказывали, что из несчастного юноши через надрезы на запястьях выпустили всю кровь. Слушать дальше девушка не пожелала и потому заткнула уши.

Поговаривали, что убийство могло быть ритуальным, связанным верованиями детей Нила. Якобы и раньше случались подобные преступления, но на этот раз погибший был сыном жреца. Египетская община роптала и в коллективной жалобе на имя этого самого Сорбона недвусмысленно выражала свое недовольство. Власти потому и назначили за поимку преступников такую большую сумму, чтобы прекратить всякое брожение в умах.

Агния поежилась от неприятных мыслей. Ей вдруг показалось, что с противоположной стороны дороги Процессий ее кто-то разглядывает. Девушка украдкой посмотрела в ту сторону, но ничего толком не увидела. В последнее время она уже перестала удивляться тому, что мужчины часто на нее поглядывают, а некоторые, случалось, просто нагло пялились.

— Сатрап Мазей рад сообщить, — продолжил тем временем оратор, — что в гости к нему, а также ко всем остальным обитателям города Бога[17] пожаловали бессмертные. Достойнейшие воины великого царя Дария прибыли для участия в торжественном параде, который состоится через неделю. На все время их пребывания проституткам и торговцам, а также владельцам бань и кабаков запрещено повышать цены. Нарушители будут проданы в рабство, а их имущество выставлено на аукцион.

Накануне отец говорил о том, что в Вавилон прибыла сразу тысяча всадников. Они считались элитой персидского войска, гвардией царя Дария и одновременно его личной охраной. На простых обывателей эти люди, как правило, наводили ужас.

— Отныне и вплоть до особого распоряжения вводятся новые правила навигации, — перешел к чтению третьего объявления оратор, — в целях ускорения движения товаров и грузов военного назначения запрещается любое перемещение по реке торговых судов в ночное время без специального, письменного разрешения. За нарушение правил назначается наказание…

Агнии стало скучно, и она юркнула в переулок. Надо было еще успеть до наступления темноты добраться домой. Не потому, что отец будет волноваться: он-то как раз в отъезде, а потому, что не пристало девушке одной разгуливать по городу после того, как зажигали фонари.

Не успела она пройти по переулку и десятка шагов, как вслед за ней свернул прохожий. Его лицо и фигура были почти полностью скрыты под дымчато-серым плащом с капюшоном. О незнакомце можно было лишь сказать, что он довольно высок и широк в плечах. Особенными выглядели его башмаки. К их кожаным задникам была приторочена пара бронзовых шипов, о предназначении которых можно было только догадываться.

Неизвестный шел неторопливо, придерживая капюшон так, что были видны лишь его глаза — большие, с едва заметным прищуром. Они излучали изумрудный блеск из-под чуть сведенных, воронова крыла бровей.

Едва Агния свернула на очередном перекрестке, как молодой человек резко прибавил шаг, от чего медные шипы на его башмаках еле слышно звякнули. Девушке достаточно было обернуться для того, чтобы обнаружить слежку. Но на всем пути до дома она этого ни разу и не сделала.

Глава IX. Эгиби

Как болит голова, принесите сандала скорей,

Из страны Искандера зовите сюда лекарей…

Песни Шираза, пер. А. Ревича

Цепкого, как бы вскользь брошенного взгляда было достаточно, чтобы оценить все происходящее внутри просторного помещения. Главное отделение торгового дома Эгиби работало как прекрасно отлаженный механизм. На длинной лавке вдоль левой стены ожидали посетители — по виду сплошь люди небогатые. Служащие, рассматривавшие дела о выдаче займов или собиравшие взносы, располагались за расставленными в шахматном порядке столами. За очередностью следил опрятный распорядитель.

В целом — ничего необычного. Внимание Элая привлекала одна из женщин. Она сидела, выпрямив спину, с отсутствующим взором. Лет тридцати пяти. Худая. Гладкие черные волосы спадали на плечи. Красивое, смуглое, но заплаканное лицо. Была в ней одна странность. Обычно, — напомнил себе грек, — люди страдающие выглядят сгорбленными. Не зря же говорят «раздавлен горем». Здесь же — идеальная царственная осанка. С нее можно лепить статую самой Афины. То есть, скорее, богини Нейт[18]: незнакомка была одета как египтянка. Волнение ее выдавали лишь тонкие изящные пальцы, судорожно щелкавшие бусинами четок.

Распорядитель окинул Элая наметанным взглядом и рассудил, что такому человеку не место в общей очереди.

— Позвольте вот сюда, — он аккуратно подхватил эллина под руку и потянул вправо, в сторону огороженного от остального зала плотными занавесами и застеленного коврами закутка, — здесь вам будет удобно.

Грек сбросил туфли.

— Что привело вас к нам, дражайший? — продолжил выплевывать заученные фразы клерк.

Элай вынул запечатанный красной восковой печатью папирус, и поток дежурных любезностей тут же иссяк.

— Сию… сейчас же… минуту, одно лишь… — невпопад затараторил конторщик и, кланяясь, засеменил назад. При этом он оступился и едва не полетел на пол, а убегая, оставил часть полога приподнятой.

Элай откинулся на мягкие подушки и с неудовольствием отметил, что неожиданная сцена вызвала у всех живейший интерес. Безучастной осталась одна лишь египтянка. Ее немигающие влажные глаза по-прежнему смотрели в одну точку.

Как соколица над гнездом, — подумал грек, — того и гляди, очнется, взмахнет крыльями и улетит прочь.

В зал быстрым шагом вошел высокий, плотный, немного сутулый мужчина. Он был довольно молод, но узкие плечи, большой мясистый нос в форме сливы и припухлые губы не позволяли отнести его к разряду красавцев. Клин реденькой бороденки был направлен не вертикально вниз, а загнут вперед. Круглые, широко открытые глаза лучились притворным восторгом.

Раскинув руки в радостном приветствии, козлобородый двинулся к Элаю с явным намерением заключить его в объятия. Но не успел он сделать и пары шагов, как сидевшая египтянка сорвалась со своего места, рывком приблизилась к нему, рухнула на колени и обхватила его ноги своими тонкими и хрупкими руками.

— Помогите! На вас последняя надежда, — воскликнула она, и Элай отметил удивительную мелодичность ее голоса.

— Аэрия, что ты здесь делаешь?! — мужчина с досадой оглянулся по сторонам, всем своим видом как бы прося прощения за неудобную сцену. Он взял женщину за плечи и поднял на ноги. Египтянка тут же уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала.

— Люди говорят, что это жрецы Амамат[19], — зарыдала она.

— Пустые слухи.

— А соседский мальчик в прошлом месяце! Совсем еще ребенок. А женщина с того берега? А другие?! — египтянка, вся тряслась, не в силах сдержать свое горе.

— Ну, хорошо, хорошо. Я наведу справки. Все наладится. Надо надеяться, — быстро пробормотал мужчина, похлопывая невменяемую ревунью по спине.

Продолжалось это буквально считанные секунды. Когда минимальные приличия в глазах окружающих были соблюдены, он стал аккуратно, но настойчиво подталкивать просительницу к выходу. Тут уже вбежали охранники и увели ее.

Избавившись от обузы, сутулый заботливо, но несколько неуклюже, разгладил ладонями складки на намокшем от слез щегольском льняном хитоне. Бросив последний, полный неудовольствия взгляд на захлопнувшуюся входную дверь, он уверенно шагнул к Элаю.

— Желаю всяческого здоровья и процветания. Позвольте представиться — Фансани. Управляющий торгового дома и первый помощник его главы Офира Эгиби. А вы стало быть…

— Элай из Тарса. Врач и аптекарь.

Говорил Фансани раскатистым баритоном, немного растягивая фразы.

— Извините за эту сцену, — продолжил он, — бывает, земляки приходят ко мне за помощью. Темные люди считают, что раз я управляю таким крупным хозяйством, то обладаю влиянием. На самом деле, я всего лишь — раб.

Управляющий взялся за мочку правого уха и отогнул ее, продемонстрировав идущую ровно по границе прилизанных черных волос татуировку. Еще один точно такой же знак был нанесен на его левое запястье.

— Я так и не понял, чего она хотела, — Элай постарался, чтобы его голос звучал максимально отстраненно, а реплика не выглядела как вопрос.

Он вдруг ощутил, что хочет узнать об этой женщине как много больше.

— У нее пропала дочь, — недовольно махнул рукой управляющий, — несколько дней назад. Мать считает, что ее похитила некая тайная секта, действующая в городе. Необразованные люди судачат о том, что якобы появились египтяне, которые ратуют за чистоту своей нации. Здесь, вдалеке от родины они убивают тех соотечественников, которые осмеливаются заводить семьи с представителями других народов. Глупые сплетни.

Элай убедил себя в том, что интересуется не ради собственного любопытства, а ради дела. В обязанности его агентов входил помимо прочего и сбор всевозможных слухов. За ними часто стояли реальные события. Грек знал, что с недавних пор действительно участились случаи пропажи выходцев с берегов Нила. Все бы ничего: Вавилон никак нельзя было назвать образцом спокойного и безмятежного города. Как и везде, здесь действовали и организованные преступные группировки, и обычные бандиты-одиночки.

Но пропадавших египтян затем находили с вырезанным сердцем. Разговоры об этом передавались из уст в уста и непременно обрастали всякими вселяющими в обывателей страх подробностями. Говорили, что за всем этим стоит какая-то тайная организация. Дети Осириса и Исиды верили в необходимость сердечной мышцы для попадания в загробный мир. В ней, в их понимании, жила душа человека. И именно ее боги клали на весы, измеряя добрые и злые дела умершего. А если нет сердца, то нечего и взвешивать. Подобной участи египтяне страшились больше всего.

— Да, да. Я тоже слышал какие-то небылицы, — сочувственно закивал Элай, — Есть ли шанс, что ее дочь найдется?

— Между нами говоря, вряд ли, — доверительно произнес Фансани. — Поговаривают, что она связалась с каким-то кападокийцем. Не удивлюсь, если она сбежала с ним.

— И мать об этом не подозревает? — усомнился Элай.

— Порой родители так мало знают о делах детей своих, а их воображение, порождающее страхи за их чад, не знает пределов.

— Верно замечено, — грек по новому взглянул на рассудительного раба, — ты сам, видать, был непослушным сыном. Отец и дети у тебя есть?

— О нет. Не то и не другое. Я вырос сиротой, и всем, что у меня есть, обязан этому дому. Его хозяин мне всегда был вместо отца, и ослушаться его я бы смог разве что в кошмарном сне.

— Ну да ладно болтать, — Элай сменил тон с доверительного на деловой, — что с моими деньгами?

— Они ждут вас. Подтверждение о вкладе в наш Средиземноморский филиал мы получили еще в прошлом месяце.

— Так быстро?

— У торгового дома Эгиби лучшие почтовые голуби в мире. К сожалению, как вам известно, наверное, совсем недавно был введен запрет на их использование. И даже объявлена охота на ни в чем не повинных пернатых.

— И правильно, что объявлена! — горячо возразил Элай, — вы знаете, что власти разыскивают шпионов этого подлого выскочки из Македонии, зовущего себя царем Александром? Якобы они-то и использовали почтовиков для обмена сообщениями с самозванцем. Но теперь то этому, надеюсь, положат конец.

— Конечно, нам это известно, — кивнул Фансани, — позвольте вас спросить, какую сумму вы пришли получить?

— Половину. Оставшееся мне понадобиться чуть позже.

Торговый дом Эгиби имел отделения во всех крупных городах Персидской империи. После потери царем Дарием Малой Азии, Финикии, Палестины, Египта — то есть всех земель, прилегающих на западе к Срединному морю, сложилась странная ситуация. Запрета на торговлю с отторгнутыми македонским царем сатрапиями никто не вводил. Юный военачальник, провозглашенный недавно египетскими жрецами богом, в свою очередь, тоже не чинил препятствий купцам, так что караваны по-прежнему пересекали Великую пустыню[20].

Сохранились все прежние экономические связи. Поместив деньги в отделение Торгового дома в городе, находящемся под контролем эллинов, легко можно было забрать их на территории, занимаемой персами. Так почему бы, рассудил командир Элая, не воспользоваться столь удобным способом финансирования тайной миссии в Вавилоне. Перевозить деньги по дорогам было небезопасно. Другое дело — долговая бумага, в которой значится имя получателя.

Папирус, один вид которого произвел столь удивительное воздействие на распорядителя зала, караван доставил накануне. По нему полагалась очень значительная сумма. Именно поэтому в отделении торгового дома Эгиби в Газе его запечатали красным воском.

— Могу ли я полюбопытствовать, насколько позже вам может понадобиться оставшаяся часть денег? — управляющий растянулся в подобострастной улыбке.

— Через неделю или месяц. Не могу точно сказать. Как пойдут дела. Но разве это так важно?

Вопрос этот остался без ответа, так как в общем зале вновь зашумели.

— Я же говорю — ушла вода. Урожай гибнет! Мне семью кормить теперь нечем, не то, что долг платить!

— Молись своим богам, крестьянин, — лениво произнес конторщик, — больше денег ты здесь не получишь. Следующий!

Фансани покачал головой и задрал взгляд к потолку, демонстрируя явное неудовольствие и раздражение.

— С утра нас осаждают, — извиняющимся тоном произнес он, — дамбу разрушило. Не слыхали? Треть посевов ниже по течению теперь останется без воды. Но мы не можем спасти каждого пострадавшего.

— Неужели ситуация настолько серьезна?

— Страшное бедствие, страшное, — проблеял управляющий и понизив голос доверительно зашептал, — скажу по секрету, самое время сейчас делать запасы. Наши люди вовсю скупают оптом зерно. Цены на него уже подскочили, а через месяц-другой вообще взлетят до небес. А земля подешевеет через пару недель. Тоже — самое время будет скупать. Не желаете поучаствовать? С вашими-то капиталами.

Управляющий хитро улыбнулся и постучал щегольски ухоженным указательным пальцем по лежащему на столике папирусу.

— Я подумаю, — отозвался Элай. — А сейчас если не возражаете…

— Да, да! Непременно! Все уже готово, — суетливо защебетал управляющий, — и ваши деньги, и документы для оформления. Половина, стало быть, пока остается на хранении. Вот туда, пройдемте.

Подписание необходимых документов и подсчет денег проходили в прохладной тени раскидистых платанов в примыкающем к дому огромном роскошном саду. Управляющий несколько раз предлагал дорогому во всех смыслах гостю выпить вина или воды со льдом, но тот, видимо, желая поскорее покончить со всеми формальностями, всякий раз отказывался.

Проводили грека, нагруженного двумя увесистыми кошелями с золотом через особый выход. Он вел не на улицу, а прямо на набережную — к мосту через реку. Договорились, что оставшуюся часть из той, что полагалась к выплате сегодня, позже ему доставят прямо домой.

Фансани запер дверь за Элаем и направился к увитой виноградной лозой веранде. Оттуда сквозь резные листья винограда была прекрасно видна та часть сада, где проходила передача денег. В тени полулежал хозяин дома. Его изрезанное морщинами лицо обрамляла редкая всклокоченная седая борода. Такого же цвета волосы на затылке были перетянуты лентой. Кожа лица и шеи была вся покрыта тонкой сеткой бледно-розовых капилляров. Густые брови над выразительно-живыми карими глазами были сведены к переносице, а мешки под глазами отливали свинцом.

О его уже довольно пожилом возрасте говорила не только внешность, но и тяжелое, свистящее дыхание, которое даже сейчас, в минуты покоя, давало о себе знать. При вдохе и выдохе припухлые губы и широкие ноздри едва заметно подрагивали.

Фансани согнулся в почтительном поклоне.

— Я хочу знать, кто он, откуда прибыл и, главное, что скрывает, — тихо сказал Эгиби, — пусть за ним последят люди Хамида.

— Будет сделано, — немедленно отозвался управляющий.

— Что нового по плотине?

— В народе распространяются разные небылицы. Говорят, будто сам Зевс разрушил ее ударом молнии. Был страшный грохот, и огонь поднялся до небес.

— До небес? — недоверчиво ухмыльнулся банкир. — Отправь кого-нибудь, кто пошустрее, на место, и пусть там все, как следует, разузнает. Сегодня же.

Фансани еще раз поклонился, сделал паузу, соображая, который сейчас час и, решив, что до обеда еще есть время, доложил:

— Пришел торговец птицами. Принес попугаев. Отличные экземпляры. Никогда не видел таких ярких и больших. Он просит за них сто золотых. Прикажете позвать?

Эгиби едва заметно сомкнул веки. Казалось, старику с трудом даются движения, и он предпочитает не совершать лишних без крайней необходимости. Но как только на веранде появился невысокий толстячок в пестром халате с двумя огромными клетками в руках, в хозяине торгового дома произошла перемена. Он бодро поднялся, схватился за голову и закричал:

— Вы шутите, Радж! За эту сумму я сам мог снарядить пару кораблей в Индию!

— И ни один из них не привез бы вам такого роскошного подарка, — торговец поставил клетки у ног и кокетливо постучал по ивовым прутьям одной из них. Внутри каждой на жерди сидело по попугаю, — сто золотых за этих бесценных птиц — смешная цена!

— Они похожи на двух ободранных куриц, и стоить должны не больше бульона, который сварит из них мой повар. У правого к тому же перьев на хвосте не хватает. А у левого вообще — голова с залысиной. Они не больные? Нет, даже не уговаривайте дорогой Радж. Десять монет за обоих. И то я переплачиваю.

Правый попугай почесал клювом под крылом. Левый фыркнул и переступил с одной когтистой лапы на другую.

— Уж не хотите ли вы сказать, премногоуважаемый Эгиби, что я на старости лет решил пустить ослу под хвост мою репутацию и стану предлагать покупателям бракованный товар! Они молоды, полны сил и проживут еще сто лет! И даже больше. Девяносто монет за птиц, которые будут радовать своей безудержной болтовней и веселым пением еще и детей ваших правнуков. И будут, заметьте, год от года только дорожать. Это же не просто птицы. Это еще и вложение капитала.

Купец затряс руками так, что широкие рукава раздулись подобно крыльям, а кокетливый фиолетовый парик едва не свалился с его головы. Разодетый в яркие одежды он сам чем-то походил на невероятных размеров попугая.

— Я вчера проезжал мимо порта. Там как раз разгружали несколько кораблей из Индии. И птицы в клетках были не меньше этих, — возразил Эгиби. — Двадцать золотых за обоих. Это, конечно, грабеж, но ради уважения к нашему многолетнему знакомству и отдавая дань вашей безупречной репутации…

— И как их везли? Как везли, я спрашиваю, тех раскормленных фазанов, что вы видели в порту? — купец воздел руки к небу и стал похож на симурга, высиживающего яйцо[21], — я расскажу вам как! В трюме, полном нечистот, вместе с вульгарными матросами. К концу путешествия эти птицы уже умеют ругаться на всех языках вселенной. И вы согласны оскорблять свой слух их грязной бранью? Тогда идите прямо сейчас и поселите к себе в дом десяток другой этих просоленных морскими брызгами мужланов. Этих же небесных деток всего лишь пару месяцев как выловили! И всю дорогу содержали отдельной, роскошной, замечу, каюте. Соседней с моей, между прочим! Я сам их потчевал свежайшими фруктами и ароматнейшими орехами, а ухаживал за ними немой слуга. Восемьдесят монет. И это мое последнее слово.

Правый попугай закачал головой взад-вперед, а левый со всем размаху ударил клювом по закрепленному между прутьями куску мела, так, что от него в разные стороны полетели белые крошки.

— Вот этот какой-то агрессивный слишком, — с крайним сомнением в голосе произнес Эгиби, — а другой, он не припадочный часом? Не хватало мне еще попугая-эпилептика. Глянь ка, как он башкой-то машет. Тридцать монет за обоих и то, только из сострадания к больным животным.

— О милейший и милосерднейший житель жестокого Вавилона, — вскричал торговец так, что вздрогнули прогуливавшиеся по лужайке павлины, — один из них самец. Ему положено иногда проявлять враждебность. Но не к хозяину, который его будет кормить, замечу я. Не к хозяину. А вторая — это самочка. Она танцует. Смотрите, как чарующе прелестно. И за эту чудную пару, которая, кстати, наверняка, еще не раз принесет потомство, я прошу всего лишь какие-то жалкие семьдесят монет.

Правый попугай захлопал крыльями, так что со дна клетки во все стороны полетела шелуха. А левый перевернулся вверх ногами и закачался как на качелях.

— Да будут ли они вообще говорить? — пожал плечами банкир. — Вдруг они немы, как и твой слуга? Куда я тогда дену этих двух воробьев-переростков? Согласен на сорок монет. И то, только из сострадания к их врожденному дефекту.

— Дражайший мой Офир, поверьте опыту потомственного птицелова. Достаточно лишь одного научить произносить какое-либо слово, как второй тут же его подхватит. На обучение этих двух сказочных существ, выпорхнувших словно из райского сада, вообще не нужно тратить усилий. Не говоря уже о том, что стоят птицы не больше шестидесяти монет.

Правый попугай начал карабкаться вверх, цепляясь клювом за прутья. Левый вновь принял вертикальное положение и громко затараторил:

«Монет, монет, монет!»

Эгиби невольно закашлял, а Радж торжествующе захлопал в ладоши.

— Ну не прелесть, а? — почти фальцетом закричал он. — Какие одаренные создания! А еще, уверяю вас, птицы этой породы легко обучаются произносить слова и целые фразы на разных языках. Мое сердце разрывается при одной только мысли, что придется расстаться с ними. И остается только надеяться, что пятьдесят золотых как-то скрасят муки расставания…

— Договорились, — давясь, прохрипел покрасневший банкир, — пятьдесят за двух пернатых-полиглотов вместе с клетками.

Поспешно раскланявшись, торговец убежал за положенной ему платой. Вскоре вернулся Фансани.

— Трижды пересчитывал деньги: скользкий тип, — прокомментировал он.

— И болтливый. Такого нельзя оставлять разгуливающим по городу. Прикажи Хамиду заняться этим. Только без душегубства и членовредительства. Пусть все выглядит, как обычное похищение. Лишнего не надо. Расскажи про 50 монет. Может забрать их себе. Я скажу, когда его можно будет опустить. Да!.. И слух пусть пустит про то, сколько денег наличными этот торгаш таскал с собой. Лишняя реклама надежности наших вкладов нам не повредит.

— Прикажите унести птиц?

— Запри их в разных комнатах. Изолируй от всех домашних. Ни слуги, ни рабы под страхом кнута не должны туда входить. Кормить и учить их буду только я.

— Этот Радж, когда считал деньги, все лепетал про то, как будущей весной, в брачный сезон они принесут потомство, — попытался возразить управляющий.

— До весны один из них не доживет. Я сверну ему башку значительно раньше, — ласково поглаживая пальцами по прутьям произнес Эгиби.

— Кому же из двоих?

— А это решать не мне. Это решится на поле боя. Вот этого мы назовем Дарий.

— Это, похоже, самка, мой господин.

— Значит, я угадал. Не называть же самца в честь нашего изнеженного и капризного властителя.

— А как называть второго? — слуга прищурился, стараясь вникнуть в замысел банкира.

— Второй будет Александром.

Глава X. Масло из Дамаска

Лампу, немую сообщницу тайн, напои, Филенида,

Масляным соком олив и уходи поскорей…

Филодем, пер. Л. Блуменау

— Племенные овцы и козы из Каниша[22]! Три по цене двух. Только сегодня до заката — на рынке у ворот Энлиль. Спешите!.. Виноград из Тутуба[23]. Райский, медовый вкус! Рынок Энлиль, направо от входа!.. Оливковое масло нового урожая! Прямо из Дамаска. Рынок Энлиль — ряды купца Арианта. Качество, ставшее традицией.

Последнее из объявлений, которое не жалея голосовых связок выкрикивал глашатай, заинтересовало Элая. До оговоренного с управляющим Эгиби срока доставки денег оставалась еще пара часов, а значит, было время для визита на рынок Энлиль.

Купец Ариант, сам того не зная, был одним из связных Элая. Его караваны приходили в Вавилон каждый месяц. Одна из амфор всегда предназначалась Элаю. Масло к столу зажиточного грека отправлял, по легенде, его брат, тоже врач и аптекарь. Он покупал у Арианта целый сосуд, забирал его к себе на день-другой, а затем возвращал. К прозрачной, чуть зеленоватой жидкости эскулап добавлял какие-то травы. Масло с особыми примесями, якобы, помогало от многих болезней. От каких точно — служитель Асклепия и Панацеи[24] специально умалчивал, дабы не искушать ни караванщиков-курьеров, ни самого купца. Амфора внешне ничем не отличалась от десятков других, которые верхом на верблюдах и мулах везли торговцы из Дамаска в Вавилон.

Как-то Ариант из любопытства вскрыл сосуд. Жидкость действительно отдавала травами.

— Как добрались, уважаемый? Как дороги? — Элай развел руки и обнял соотечественника.

— Даже и не спрашивайте! Раз от раза все тяжелее и тяжелее, — кончики губ Арианта поползли вниз.

Элай сочувственно покачал головой. Все караванщики всегда жаловались на тяготы путешествий. Ведь, чем труднее путь, тем выше должна быть стоимость товаров в глазах покупателя. Но на этот раз досада купца, похоже, была искренней.

— Совсем не стало отбоя от разбойников на дорогах великой империи Дария, да пошлет ему бог тысячу лет жизни, — продолжил Ариан. — С каждым разом приходится нанимать все больше охраны. На прошлой неделе ограбили караван достопочтенного Критона из Эбла. В двух переходах от оазиса Тадмора. Всех перебили, а лошадей и верблюдов угнали.

— Да что вы говорите! Критон из Эбла? Он ведь недавно появился здесь?

— Вот именно, — доверительно прошептал Ариант, — говорят, напали люди Хамида. Отсюда и такая жестокая расправа. Никого не пожалели! Даже двух мальчишек-погонщиков. Ко мне тоже приходили какие-то вымогатели. Но вы же знаете мои принципы! Только начни платить одному, как появятся еще двое, затем четверо и так далее. А я не Геракл, чтобы сражаться с этой Лернейской гидрой[25], я — деловой человек.

— Но с моим товаром-то, надеюсь, все в порядке?

— Как всегда! Как всегда, достопочтенный! Все доставлено в лучшем виде. Но надо бы доплатить за риск.

— Поступим иначе. Я принесу ягненка в жертву Гермесу и буду просить его оберегать ваш караван. Поверьте, обратная дорога будет столь же безопасной, как и прогулка по Афинскому акрополю. И еще я попрошу вас доставить брату маленький подарок от меня. Он не займет много места, а плата будет прежней. Когда вы отправляетесь в обратный путь?

— Через три дня.

— Я буду у вас через два.

Элай побродил еще немного по рынку. Купил свежих лепешек, зеленого гороха и дюжину сочных персиков. Это лакомство лишь четыре года назад было впервые привезено в Вавилон из далекой Индии и поначалу стоило огромных денег. Теперь же сотни хозяйств бросились выращивать заграничный фрукт, и цены на него начали снижаться.

Специально нанятый раб-носильщик погрузил товар на тележку, получил адрес и засеменил прочь.

Направляясь налегке домой, Элай, как всегда, остановился полюбоваться бронзовой статуей сатрапа Мазея. Скульптор постарался на славу. Из тщедушного и от природы щуплого коротышки он сделал богатыря с рельефным торсом и гордой осанкой. Восседал горе-правитель на колеснице. В одной руке он держал копье, а в другой щит в форме полумесяца. В его отполированной поверхности отчетливо отражалась дорога, по которой только что прошел грек. Дома по обеим сторонам образовывали здесь непрерывную стену, и не было ни одного переулка, куда можно было бы свернуть.

Осторожность лекаря на этот раз оказались совсем не излишней. Среди идущих позади людей был один, который пристально, не отрываясь, смотрел на него. На голову выше всех окружающих, с огромным подбородком, бульдожьими брылями и обветренной кожей выглядел он крайне подозрительно. Вскоре обнаружился и его напарник — ростом чуть пониже, с руками, свисавшими почти до колен. Он подошел к первому, и оба стали о чем-то оживленно переговариваться, то и дело поглядывая в сторону Элая.

Эллин был уверен, что по пути к Эгиби никто за ним не следил. Значит, соглядатаи появились совсем недавно. Но вот до покупки амфоры или после? Если после, то достаточно просто оторваться от преследователей. Очевидно, что это не профессионалы. А вот если они видели, как грек разговаривал с Ариантом, то дела плохи, но не настолько, конечно, чтобы впадать в панику[26]. Все поправимо. Да и не перс он какой-нибудь, чтобы шарахаться от двух козлоподобных, волосатых существ.

Город Элай знал досконально. Специально по приезду потратил несколько недель только на то, чтобы обследовать все его многочисленные улочки, тупики и подворотни. Память «у лекаря» была отличная. Вот и сейчас в голове сразу сложился маршрут, и вместо того, чтобы пройти прямо, асклепиос свернул направо, в переулок.

Шел не торопясь, с таким расчетом, чтобы успели заметить, куда он направится на ближайшем перекрестке. Впрочем, те и сами старались изо всех сил не отстать. Один даже налетел на грузную торговку с переносным лотком, опрокинул его и разразился площадной бранью. Женщина хотела было что-то прокричать в ответ, но увидев две свирепые физиономии, лишь со страхом отшатнулась.

Сделав еще пару поворотов, Элай нырнул в узкий и извилистый проход, который заканчивался небольшим со всех сторон окруженным стенами яблоневым садом. Быстро перемахнув через ограду, шустрый грек оказался в еще меньшем по размеру дворике, из которого точно такая же улочка вела в обратную сторону. Теперь ему ничего не стоило исчезнуть, но обстоятельства требовали полного прояснения ситуации. Элай прислонился к кирпичной кладке и затаил дыхание: топот двух пар обутых в грубые деревянные сандалии ног, тяжелое дыхание.

— Сбежал, — грубым гортанным голосом прохрипел один.

— Упустили, — с досадой просипел второй.

— Остался мальчишка. Он вернется на рынок. Надо перехватить его раньше и вытрясти из сопляка душу, — произнес первый и тем самым решил судьбу обоих.

Элай лишь облегченно вдохнул. Все-таки убивать без особых на то оснований, он не привык. Это оскорбляло богов.

Он побежал назад и успел перехватить громил все в том же безлюдном переулке. Один из них, тот, что повыше, довольно оскалил зубы. Другой, с руками, как у гориллы, широко раскрыл заблестевшие от радости глаза. Своих намерений они не скрывали. Мордатый вытащил средних размеров железный прут с крючком на конце, а приматоподобный абордажный топорик. Накинулись одновременно. Элай вместо того, чтобы отшатнуться, напротив, сделал выпад вперед, резко увернулся от занесенных над ним орудий убийства и с разворота подсечкой сбил самого рослого из нападавших с ног. Потеряв равновесие, тот повалился назад, ударился о плиты мостовой затылком и захрипел, подергивая в конвульсиях ногами. Второй налетчик присел и, вложив всю мощь своего мускулистого тела в бросок, ринулся вперед, пытаясь впечатать Элая в стену. Грек успел лишь слега сместиться в сторону и пригнуться, а когда массивная туша оказалась над ним, рывком выпрямил ноги, перебросив нападавшего через себя. Спиной он ударился о кирпичную стену и рухнул вниз, разбив голову о плиты. На все ушло не более минуты. Убедившись, что оба мертвы, аптекарь быстро зашагал прочь.

Кто были эти двое? По внешнему виду и манере общаться — моряки, ну или портовые рабочие.

Расположенный в престижном районе города, дом Элая внешне ничем не отличался от соседних строений. Окна были только на втором этаже. Единственная массивная дверь запиралась на хитроумный Лаконский замок[27], подобрать ключ к которому было невозможно. За внешней стеной все утопало в зелени. Небольшой, ухоженный сад был той роскошью, которую состоятельный врачеватель мог себе позволить.

Для гостей и пациентов предназначалась одна средних размеров комната, та самая, в которую вела входная дверь. Все остальное пространство дома было скрыто от посторонних глаз. В подвале Элай оборудовал помещение для особых нужд, которые к аптекарским не имели никакого отношения.

Дочери нигде не было. Забрав покупки у курьера, она куда-то ушла. В последнее время Агния часто выглядела печальной и подолгу где-то пропадала. В ее возрасте, полагал аптекарь, это нормально. Такая же красавица, как и ее мать, девушка уже притягивала взгляды многих мужчин. Отца это беспокоило, но времени на выяснение отношений с дочерью в последнее время у него совсем не было. Оставалось только надеяться на то, что она была правильно им воспитана.

Элай запер входную дверь и перелил масло из одной амфоры в другую. К внутренней стенке вплотную прилегал герметичный мешок из тонкой козьей кожи. В самом этом факте не было ничего необычного. Ценные жидкости часто перевозили именно так: разбейся глиняный сосуд, масло все равно не разлилось бы.

В очередной раз грек с восхищением думал о том, насколько четко и слаженно была выстроена та огромная машина, одним из ключевых механизмов которой он был. Как выверенно работали все ее узлы и составные части. Несколько лет было потрачено на создание разветвленной шпионской сети, призванной облегчить его родине сокрушение давнего, заклятого врага. Это только люди крайне недалекие и непосвященные во все детали могли считать поход молодого царя в Азию глупой и безрассудной затеей, а самого Александра выскочкой. Юный полководец опирался не только на сплоченное войско, созданное его выдающимся отцом, не только на греческих союзников и наемников-иноземцев. Не меньшую ставку он делал и на таких, как Элай.

Когда возникла сама идея похода, и когда стало ясно, что без четких разведывательных данных из самого сердца Персидской империи одолеть ее не удастся, встал вопрос о том, на какой основе создавать сеть по сбору информации. Где взять сотни и тысячи шпионов? Был найден единственно возможный ответ — надо привлечь к этой работе тысячи эллинов, живущих почти во всех уголках ойкумены[28].

Одновременно греческие купцы, используя прекрасные дороги, проникали в самые отдаленные провинции империи. Персы, завоевав дальние земли, уделяли огромное внимание возможности быстро перебросить войска из одной части своих владений в другую. По этим же дорогам беспрепятственно перемещались и торговцы. Устроены они были чрезвычайно удобно. На расстоянии чуть меньше дневного перехода были построены караван-сараи. В них за выпивкой языки у постояльцев развязывались сами собой. Кто, где и что видел, кто, где и что слышал, плюс свои глаза да уши — что может быть полезнее для сбора самых разнообразных сведений.

Стратегов юного царя интересовало буквально все: насколько богаты те или иные города, какой урожай удавалось собирать в последний сезон, сколько войск могут они выставить в случае войны, ненавидит ли население местного правителя, кто он, где родился, где начинал свою службу, чем отличился, его сильные и слабые стороны, не притесняют ли в этих краях последователей тех или иных богов. Немалое внимание уделялось и биографиям богатейших людей тех или иных провинций, их привычкам и склонностям, их слабым и сильным местам, возможности их переманивания на свою сторону подкупом, угрозами или обещанием будущих благ.

Эти же торговцы составляли подробнейшие карты местности, высматривали места возможных стоянок для многотысячного войска. Вся информация стекалась в штаб царя, расположившийся недалеко от древней Пеллы[29], и анализировалась там подробнейшим образом.

В соседней комнате Элай свернулся ковер и подцепил одну из каменных плит. Под ней открылся лаз в потайную часть дома. Здесь была его лаборатория и кабинет одновременно: стул, стол, множество полок с различными дощечками, свертками папируса, цветными склянками, несколько сундуков с одеждой и инструментами, отдельный шкаф с оружием.

Агенты Элая собирали всевозможные слухи и небылицы о странах, лежащих далеко на Востоке. Любая крупица знаний могла помочь в будущем завоевании этих земель. Попадались «аптекарю» среди прочего и сведения о новых, невиданных прежде веществах. В последние месяцы грек много экспериментировал с горючими смесями. Первые опыты вдохновляли. Казалось, он на пороге крупного открытия. Один из рецептов, о котором болтали купцы с востока, якобы содержал в себе древесный уголь и серу.

Элай зажег светильник и аккуратно разрезал бурдюк из амфоры. На внутренней, тщательно выделанной стороне была выбита татуировка: ряды букв греческого алфавита. Для непосвященного текст выглядел полной абракадаброй.

Шифр был чрезвычайно сложным. Грек сам придумал его, будучи еще юношей. В погоне за славой он поступил опрометчиво, поведал соученикам о своем изобретении, и этот метод тайнописи быстро распространился в греческих полисах. Жаль, конечно, но это ничего, ведь без знания ключевого слова, понять, что написано все равно невозможно.

Эллин взял церу — покрытую воском двойную дощечку с небольшими углублениями и барьером по периметру — и приступил к расшифровке. Символы выстраивались в строки и столбики. Постепенно смысл становился понятен: «Войска выступают назначено с первым утренним восходом Сириуса»[30].

Элай погрузился в размышления. Пока караван был в пути, Сириус уже успел появиться над горизонтом. А значит, армия Александра уже выдвинулась из Египта. Получается, что очень скоро, буквально со дня на день гонцы принесут с Запада весть о начале решающего этапа этой великой войны. Персы бросятся собирать войска, разбросанные сейчас по разным уголкам империи. Здесь, в Вавилоне будут формироваться особые боевые подразделения, ранее невиданные и чрезвычайно опасные.

Тщательно спланированная операция по их нейтрализации была эллинами бездарно провалена. Кто же знал, что эти великаны, высотой в два человеческих роста, с двумя мощными бивнями и с двумя хвостами — спереди и сзади, умеют плавать!

Слоны наводили ужас на всех, кто их впервые видел. Про них рассказывали невероятное. Якобы бивнями эти свирепые животные могут свалить самое прочное дерево, а хвостом задушить человека. Их кожа прочнее железа. Ее не пробить ни стрелой, ни сарисой[31]. Эти чудовища с лучниками и копейщиками на спинах легко пробивают самые стройные ряды пехоты. Страшная угроза для греческой фаланги! Лошади и верблюды при их приближении сначала впадают в ступор, перестают слушаться команд, а затем сбрасывают ездоков и в страхе разбегаются.

На этих слонов царь Дарий, судя по всему, и собирается сделать решающую ставку. Впрочем, какой он царь, — так выскочка из страны Волков, что лежит у Гирканского[32] моря, бывший сатрап Армении, поставленный на трон кастратом! Но за ним — огромная империя, сказочные богатства, а теперь вот еще и эти совершенно новые и опасные войска.

За городом для элефантов был выстроен целый военный лагерь, который охраняют днем и ночью. Как туда пробраться? Людей у него немного, но каждый стоил десяти.

Специальной лопаткой аптекарь разгладил мягкий воск, замазав текст шифрограммы, и вновь взялся за стилус. Его острый конец быстро заскользил, оставляя аккуратные бороздки: широкие плечи, руки, рельефные мышцы; голова, перевязанная банданой; прищуренный взгляд; шрамы — один на шее, чуть ниже уха, второй на груди рядом с сердцем. Это Атрей. Среднего роста. Возраст известен только примерно: чуть за 30. Родился на Родосе. В раннем возрасте был отдан на воспитание в храм Посейдона. Стал моряком. Добился немалых успехов: у персов командовал триерой! Участвовал в походах против пиратов. Но попал в плен и перешел на их сторону. Совершал набеги на города. Возил контрабанду. Стал одним из тех, с кем принято было считаться. После начала похода Александра флибустьеры, прежде преследуемые персами, превратились сначала в невольных союзников эллинов. Затем этот союз скрепили официальным договором. Атрей был одним из тех, кто вел переговоры от имени морских разбойников. При штурме Тира его оглушило срубленной мачтой. Развилась морская болезнь. С вольной флибустьерской жизнью пришлось распрощаться, и теперь он терпеть не мог, когда ему о ней напоминали. Говорит обычно тихо, но при этом уверенно. Умеет расположить к себе, вызвать доверие.

Лопатка вновь пробежала снизу вверх, стерев рисунок. Одно движение кисти со стилусом — округлый лоб. Второе — прямой нос. Чувственные губы, вьющиеся волосы. Это Фаон. Довольно молод, всего-то 19 лет. Вынослив, прекрасный атлет. Особенно хорош в беге и метании копья. Несколько грубоват и неотесан. Но эллин! Все детство провел в походах по Малой Азии. Родился и вырос в армейском обозе великого Пармениона[33]. Материнской ласки не знал. Гулящая женщина умерла при родах. Отец, что в данном случае легко объяснимо, неизвестен. Вспыльчив, зачастую необуздан. Юноша скучал в действующей армии. А здесь, в команде Элая, — и интересная работа, и постоянный риск, и возможность проявить себя.

Ровный край медного скребка вновь скользнул по воску, подготавливая поверхность к очередному рисунку. Твердая рука вывела еще один профиль: Узкий лоб, массивный, почти шарообразный нос, узкие губы и косой подбородок. Единственный из всех, кого Элай сначала не хотел брать с собой. Но для Леона здесь, в Вавилоне, заранее была определена задача, поэтому пришлось согласиться. Внешне в нем не было ничего ни ото льва, ни от его героического тезки — царя Спарты. Ни красоты лица, ни царственной осанки, ни груды мышц. Если ему и суждено быть поверженным в поединке с врагом, то вряд ли победитель отдаст приказ прибить тело поверженного к борту корабля, как поступили с Леонидом[34]. Огненно рыжий, невысокий, немного сутулый, на почти ватных ногах. Он не ходил, а скорее перекатывался с места на место. Профессиональный вор. Открыть любой замок или незаметно обчистить прохожего — все это он мог сделать легко, почти играючи. Сын кузнеца из Газы за 40 лет жизни ни разу не бравший в руки молот и ни разу не прикасавшийся к горну. Когда осадные орудия эллинов разрушали стены занятой персами и их союзниками крепости, он сидел в городской тюрьме за очередное ограбление. Это его и спасло. Все остальное мужское население города, включая тюремщиков, было казнено. Раненый при штурме копьем в плечо царь не пощадил никого, кроме узников. Леон с гордостью рассказывал, как первым бросился выполнять приказ Александра. Он проткнул железным дротиком пятки начальника гарнизона, продел сквозь них ремни, привязал их к колеснице и помчал на ней вокруг крепостных стен. Окружение царя позабавила находчивость бывшего заключенного. Ему не только сохранили жизнь, но и наградили.

Такие черты характера, как доблесть и благородство были Леону неведомы, но на воровском поприще равных ему не было. Он чрезвычайно быстро сориентировался и освоился в преступном мире Вавилона. А именно это от него и требовалось. Едва приехав, Леон попал в одну из крупнейших банд города и стал заметной персоной в местном криминальном мире. Жесток и амбициозен. В прошлом не раз убивал людей, которые стояли у него на пути.

Еще недавно в команде Элая было пять человек. Сегодня осталось лишь четыре. Четвертым был Мекон. Аптекарь стер изображение Леона и несколькими взмахами острой палочки изобразил на воске цветок, с большими трепещущими на ветру лепестками. К сожалению, цвет не передать. Иначе полураспустившийся бутон следовало бы закрасить красным, ведь мекон — это мак. В недалеком прошлом — романтичный юноша. Обожал природу. Был увлечен идеей объединения всех расселившихся по миру эллинов под началом одного правителя и уничтожения власти персов над миром. Этим он особенно нравился Элаю, который люто ненавидел все персидское.

Розовощекий, с утонченными чертами лица и мягкими, вьющимися кудрями Мекон больше походил на поэта или певца. Женщины, а иной раз и некоторые мужчины, впадали в ступор, глядя на него. Получил отличное образование. Знает несколько языков, включая персидский. Может мгновенно расположить к себе любого, даже самого черствого собеседника. Одновременно прекрасно управляется с мечом. Неразлучен с Фаоном. Общим у этих двоих был только возраст. Возможно, в этом и скрывалась загадка их дружбы. Каждый давал партнеру то, чего у другого не было. Мекон мог бы стать прекрасной парой Агнии, но девушка не очень-то часто с ним сталкивалась.

Четыре человека, вместе с ним — пять. Достаточно ли этого, чтобы выполнить задание? Если не получится уничтожить слонов, то надо сделать так, чтобы они не приняли участие в решающей битве. Но как?

Оправившись от первых, весьма болезненных поражений, персы бросили все силы на уничтожение сети шпионов у себя в тылу. Все почтовые отправления стали вскрывать. При малейших подозрениях в тайном замысле и отправителя, и получателя могли подвергнуть пыткам. Именно так был арестован один из подручных Элая. Этот способ связи с Родиной теперь они больше не использовали. А теперь и почтовые голуби перестали летать. Буквально накануне объявили о запрете полетов этих птиц над Вавилоном, а на стенах появились сокольничие.

Надо также учитывать, что все эллины одновременно попали под подозрение. Соглядатаи рыскали повсюду. От масштабных репрессий персов удерживало лишь то, что на службе у Дария состоят более двадцати тысяч греческих наемников. Серьезная сила, способная на многое.

Размышления аптекаря прервал громкий стук в дверь. Элай быстро выбрался наружу, поставил плиту на место и расстелил ковер, но вместо того, чтобы открыть саму дверь или маленькое оконце в ней, отодвинул висевшее на стене деревянное изображение богини Гестии[35]. За ним скрывался маленький стеклянный глазок. Точно такой же, тщательно отполированный, находился на другом конце скрытой в стене полой трубки. Она выходила сбоку от дверного проема и позволяла видеть все, что происходит снаружи. Торопливые удары возобновились. Те, кто находились на улице, явно теряли терпение. Прильнув глазом к хитроумному приспособлению, аптекарь увидел, что перед дверью стоят трое вооруженных мужчин.

Глава XI. Раб-толстосум

Свободы в мире нет — барон ли, князь ли, граф,

А кто-то выше есть, и высший — он и прав.

Пока живешь, ты раб — до гробовой минуты,

У всех один покрой, различны только путы…

Ренье Матюрен, «Маркизу де Keep», пер. В. Левина

— Плети захотел?! В сторону!

Фансани выглянул наружу. Один из охранников Эгиби шел перед носилками, окриком, а чаще щелчками кнута расчищая дорогу. Бывало, огревал замешкавшегося простолюдина, но так — слегонца, не с целью покалечить, а чтобы раззява поскорее возвращался с небес на землю, освобождал проход важному человеку и не вяло, как бы нехотя, а резвой рысью.

На мосту, соединяющем две части Вавилона, всегда толпился народ. Большая часть настила сдавалась в аренду торговцам. Их палатки теснились по бокам, а в центре оставался проход, где с трудом могли разойтись две пары носилок.

Весь конвой Фарсани состоял из четырех человек. Двое держались с боков. Еще один замыкал процессию. Для поездки днем по городу — вполне достаточно. Большее число сопровождающих могло привлечь ненужное внимание.

Тащили носилки восемь рабов. Управляющий Эгиби, каждый раз забираясь внутрь, вспоминал, что, сложись обстоятельства иначе, и ему бы пришлось вот так таскать под палящими полуденными лучами на своих плечах чью-то жирную тушу. Но египтянину повезло. Хозяин его заметил и стал выделять средь других, когда он был еще ребенком. Мальчугана обучили счету, письму, персидскому и греческому языкам. С одной стороны — грамотный раб-полиглот стоит в разы дороже, чем неуч, и тут понять интерес Эгиби можно. Но с другой — кто же станет тратить время на бездарь? Значит, была в нем какая-то жилка, заставившая разглядеть человека, который со временем сможет взять на себя управление всем хозяйством торгового дома, стать правой рукой его главы.

Одним словом, дал ему хозяин шанс, а там уж он и сам не оплошал. Вертелся-крутился, где лестью, где подобострастием, а где интригой какой пробивался вверх, расталкивая локтями попутчиков. И вот оно — прямое доказательство и статуса, и доверия: кружочки золотых монет в бокастом, обитом медью сундучке, что стоит возле ног.

Другому такого вот ларца хватило бы на всю жизнь, и детям с внуками по наследству было бы, что передать. Но египтянин умен. О большом куше сразу мечтают только дураки. Идут на риск и всегда попадаются. Он не такой. Если и брал где свое, то понемногу, чтобы все было шито-крыто. Он давно бы уже мог выкупить себя из рабства. Но вопрос этот предпочитал не поднимать. Считал, что рано. Вот поднакоплю еще, — говорил он себе, — а там уже…

— Убрался по-быстрому! Зашибу, сказал!

Фансани приподнял тончайшую занавеску и вновь высунул голову наружу. Поперек дороги стояла телега, груженая доверху мокрыми телячьими шкурами. Владелец груза, что есть сил, тянул запряженного в нее осла, но тот уперся ни в какую. Египтянин глянул по сторонам. Стражники были начеку. Зажав рукояти мечей в ножнах, они внимательно следили каждый за своим участком.

Управляющий Эгиби нетерпеливо махнул рукой. Стоящий впереди охранник ожег животное ударом плети. Осел пронзительно заорал и рванул вперед. Путь был свободен. Фарсани вновь откинулся на мягкие подушки.

Он давно уже стал замечать за собой, что постепенно привык к комфорту. В свои тридцать два года рядовой раб многого добился. И что самое главное — добился сам. Мать умерла, когда ему едва исполнилось десять. Он всегда с грустью вспоминал эту красивую, тихую женщину. Отца управляющий Эгиби не помнил. Матушка рассказывала, что он погиб еще до рождения ребенка. Каракурт[36] забрался в дом — укус в шею был смертелен.

Легкий толчок о землю возвестил управляющего о том, что они прибыли. Двухэтажный дом эллина с высоким забором ничем особенным от других таких же строений не отличался. Видно было, что обитает здесь человек не бедный. Но и особо роскошным его жилье не назовешь. Фансани не переставал удивляться, зачем врачу и аптекарю сразу такая большая сумма. Хозяин приказал держать язык за зубами, а на месте по возможности осмотреться. Вдруг удастся что-то заприметить.

Охранники подошли к двери и постучали. Он, как и положено, пока оставался внутри. Ждать пришлось пару минут. Открыл сам эскулап.

— Милейший Фарсани, входи скорее — расплылся Элай в улыбке, — никак не ожидал, что сам пожалуешь.

— Как, как же — такие деньги, — засуетился управляющий Эгиби.

Он вытащил из паланкина ларец и внес его в дом.

— Буду расширять дело, — не дожидаясь вопроса с энтузиазмом произнес аптекарь. — Война, считают люди знающие, вот-вот возобновится. Этот македонский самозванец, убийца греков, якобы отказался от щедрого предложения нашего великого правителя о разделе империи. Так что скоро вновь хлынет поток раненых да больных: только и успевай лечить да торговать.

— Вот. Вся сумма. Давайте пересчитаем, — Фарсани открыл сундучок и стал выкладывать на стол тяжелые мешочки.

Когда подсчет был завершен, управляющий поднялся и раскланялся. Уже на пороге Элай взял его за локоть.

— У тебя ведь оба родителя египтяне? — задал он несколько странный вопрос.

— Думал, это заметно, — с достоинством ответил раб.

— То есть, бояться тебе нечего? Я тут навел кое-какие справки: многие убеждены, что тайная секта все-таки существует.

Оба стояли рядом в дверном проеме, и Элай в упор смотрел на гостя.

— Пустая, ни на чем не основанная болтовня, — пожал плечами Фарсани.

— Но люди ведь пропадают, — аптекарь по-прежнему сжимал локоть собеседника, не давая ему уйти, — та женщина, что бросилась к вам в конторе, прямое тому подтверждение. Она свободный человек, а ты раб, и ты обошелся с ней не очень-то вежливо.

— Я же говорил — мне постоянно надоедают просители. А за вежливость хозяин мне не доплачивает. Девка могла пойти купаться и утонуть, могла уйти в лес и попасть в лапы дикого зверя. Да, мало ли что могло с ней случиться! И чем я могу помочь? Отправиться лично на ее поиски? Наведу, конечно, справки, но мои возможности ограничены. Сами говорите — я всего лишь раб.

Фарсани, произнося эти слова, раздражался все больше. Он попытался аккуратно освободить свой локоть, но Элай лишь сильнее сжал пальцы.

В этот момент из-за поворота вышел Леон.

— Я к вам! — крикнул он наигранно, увидев чужих людей у дома аптекаря. — В брюхе что-то все крутит да урчит.

— Входите, я займусь вами через минуту, — ответил аптекарь и подождал, пока подчиненный протиснется мимо.

— Мне пора, — сделал еще одну попытку избавиться от навязчивого грека Фансани.

— Говорят, что тела тех, кого похищают, потом находят, — Элай указал пальцами на рот, глаза и уши гостя, — с зашитыми губами, веками, а также…

Закончить фразу он не успел. Фарсани рывком высвободил руку, споткнулся о порог и буквально вывалился наружу. Охранники подхватили его.

— Ах, что же ты так неаккуратно, — вскричал Элай, — ведь и расшибиться недолго!

Аптекарь помог управляющему Эгиби затащить в паланкин заметно полегчавший ларец, а затем забраться и ему самому. Когда рабы подняли носилки, он схватился за их край, пристально посмотрел на Фансани и ткнул его в грудь.

— А еще говорят, им вырезают сердца. Это ведь связано с каким-то религиозным культом?

— На мне не надо показывать! — по телу египтянина пробежала дрожь.

— Прости великодушно. Не подумал. Это ведь у вас — плохая примета. Мы, греки, тоже суеверны, но в другом. Так как насчет ритуала? Мне интересно, а спросить-то и не у кого.

— Не знаю. По мне так все это пустопорожняя болтовня. Она только настраивает население города против египетской общины.

Грека этот ответ не удовлетворил. Он вцепился в носилки и всем своим видом показывал, что не отстанет, пока не удовлетворит свое любопытство.

— Рот могут зашивать для того, чтобы умерший не мог свидетельствовать против убийцы на суде Осириса. Глаза, чтобы не мог найти дорогу к нему, а уши, чтобы не услышал вопросов бога, даже если доберется до места. В сердце живет душа любого человека. Но уверен, что рассказы об обнаружении таких тел — это обычные сплетни. Я удовлетворил ваше любопытство?

— Сполна! — Элай расплылся в благодарной улыбке.

Он разжал пальцы, и босые ноги рабов с носилками на плечах зашлепали по раскаленной мостовой.

Когда грек вошел внутрь, Леон сидел за столом и, не теряя времени, отсчитывал полагающуюся ему часть денег.

— Зачем ты приставал к этому увальню? — спросил он.

— Сегодня в конторе этот египтянин не просто старался отделаться от умолявшей его о помощи женщины. В его глазах был страх. Он боялся ее. Мне важно знать, почему.

— Он же тоже из этих… смуглых и раскосых, детей, как его, тростника. Помесь обезьяны с бегемотом. Наверное, втихаря обрюхатил какую-нибудь рабыню из местных, а теперь трясется за собственную шкурку. Но какое тебе до всего этого дело? Только лишнее внимание привлекаешь. Деньжат привез и здорово — вали домой. Главное золотишко вовремя подоспело, траты-то предстоят огромные. Я взял свое, пересчитывать будешь?

— Но твои сведения про секту верны? — Элай даже не взглянул на деньги.

— Вернее не бывает. Редкие психи.

— Через три дня Ариант отправляет караван обратно, — сменил тему Элай, — мне нужно, чтобы по пути на него никто не напал.

— А мне нужен гарем из сотни девственниц! И как я это устрою?

— Ты знаешь, о чем я. Пусть Хамид на пару дней умерит свои аппетиты.

— Я кручусь вокруг него, но до конца он мне пока не доверяет. Вот как ты себе представляешь это? Подойду я к нему и скажу: милый пахан, тут одним хорошим людям — шпионам греческим — надо, чтобы караван добрался до места без происшествий. Ну, редкая же бредятина!

— Придумай что-нибудь. Верблюды Арианта должны дойти до Дамаска без приключений. И завтра у Фаона важная встреча с осведомителем. Я иду с ним. Пусть твои люди нас прикроют.

— Это сделаем. Сам проконтролирую. Где и когда сходняк?

— В полдень на площади Живота.

— Вот здорово — и поем заодно.

— А ночью сегодня — праздник, — напомнил Элай, — Фаон бежит. Там будут все. Приходи посмотреть.

Глава XII. Нищий царедворец

О, быть бы мне таким же, как они!

Их кони мчат, безумны и строптивы,

и на ветру вздымаются, как гривы,

простоволосых факелов огни.

Райнер Мария Рильке, «Мальчик», пер. А. Сергеева

Ночная свежесть приятно ласкала разгоряченное тело. Набегавшая узкая тропа едва угадывалась в свете трепещущего на ветру факела. Ровное, глубокое дыхание насыщало жизненной силой. Атлет испытывал наслаждение. Его пронизывали восторг и упоение, волнами накатывала эйфория.

Кто бы ни был его неизвестный папаша, одно хорошее от него Фаону все же досталось — роскошные волосы. Не черные, как у Мекона, и не светлые, как у некоторых из его соотечественников, а пепельно-каштановые. Не вьющиеся, как какое-нибудь руно, а прямые, как конская грива. Не жесткие, как пересушенное сено, а мягкие, как трепещущий на ветру ковыль. Сверстники в детстве дразнили «Чалым». Прозвище прицепилось. Сейчас-то уже он ничего плохого в нем не видел, а раньше из-за казавшейся обидной клички, бывало и не раз, что ввязывался в драку.

Во время рукопашной длинные волосы мешали. Противники так и норовили схватиться за них, а это — больно. Поначалу приходилось терпеть, а потом он нашел выход. По примеру профессиональных борцов, которые перед боем натирали себя маслом, Фаон стал наносить масло и на волосы. Эффект был двойным. Во-первых, локоны теперь скользили между пальцами. Во-вторых, смазанные они переливались на солнце и блестели, как расплавленный свинец, а ночью при искусственном освещении — таком, как, например, сейчас — приобретали медно-бронзовый оттенок.

Одного только опасался Фаон: как бы не подпалить развевающуюся на ветру шевелюру. Факел следовало держать повыше.

В том, что прибежит первым, сомнений уже не было. На небольшом подъеме он обернулся: ближайший преследователь отстал шагов на пятьсот, а за ним еще шагах в двухстах мерцала плотная цепочка огней.

Эти ежегодные состязания учредил когда-то на заре человечества сам Прометей, и победителю вручали лавровый венок. А еще здесь, в Вавилоне, где царили более свободные нравы, чем в греческих колониях и метрополиях, на празднике позволено было присутствовать женщинам. Она, — мечтал Фаон, — посмотрит на триумфатора совсем по-другому. Не вскользь, как обычно, не сквозь него, а прямо в глаза. Увидит, каков он на самом деле и улыбнется. Не дежурной своей улыбкой, предназначенной для рыночных барыг, а искренне, так как только она умеет.

Толпа у алтаря Афины приветствовала его радостными воплями. Агния стояла на склоне холма среди других женщин и тоже что-то кричала. Даже если бы произошло невероятное, и Фаон смог отвести взгляд от дорогого ему лица, то все равно он вряд ли бы разглядел в толпе греков пару мужчин, которым было не место на этом торжестве.

— Макута, ты орешь громче всех. Хватит уже, — произнес один из них.

— Вы не поверите, мой господин, но это помогает забыть о холоде, — слуга Ферзана поежился. — Нелепые синие гимантии, что мы напялили, ничуть не согревают. Как только греки таскают эти куски ткани, прикрывающие тело сверху, но оставляющие путь для потоков ледяного ветра снизу! Я постоянно думаю о том моменте, когда смогу снять с себя эту женскую одежду и вновь надеть комфортные и главное теплые шаровары.

— Как много людей! Я и не предполагал, что в Вавилоне живет столько выходцев из Эллады.

— Я узнавал, на этот праздник они съезжаются со всей сатрапии, — пояснил Макута, — их здесь сейчас никак не меньше десяти тысяч.

— А ты предлагал поступить со всеми ними, как с преступниками, — напомнил Ферзан.

— И до сих пор уверен, что моя идея заслуживает большего внимания, чем вы уделили ей. Разбить провинцию на части, а город на квадраты. Взять от каждого района по паре заложников и пытать до тех пор, пока не признаются, или община сама не выдаст заговорщиков. Тут важно не отступать и повторять всю процедуру до тех пор, пока результат не будет достигнут. Если мы делали так в Бактрии с кочевниками, то почему нельзя поступить также и с греками?

— Греки служат Дарию. И они не просто подданные империи, они еще и хорошие воины. Посмотри, сколько их здесь, и у тебя еще хватает глупости вновь отстаивать свою идею?

— Боюсь, мой господин, что в решающий момент они побегут, не хуже вон того резвого малого с лавровым венком на напомаженном парике. Все-таки странный это народ — устраивать состязание в такой дисциплине: выяснять, кто шустрее, случись чего, скроется от неприятеля. Зачем мы пришли сюда?

— Люди, которых мы ищем, наверняка здесь. Я пытаюсь проникнуться их духом, понять их характер, мысли и тайные желания. Я ведь совсем не знаю эллинов.

— Они такие же, как и все. Боятся смерти и любят деньги. Я их презираю, мой господин, не меньше, чем другие народы.

Фаон жадно ловил обрушившиеся на него потоки обожания, купался в перезвоне славословий, покачивался на волнах надежды. Агния бросилась к нему и обняла. Юношу наполнило блаженство. Как же она была прекрасна в этом своем желтом коротком наряде. И что значил этот внезапный порыв? Всего лишь радость за победившего друга или нечто большее? К алтарю подбегали все новые участники. Среди них был и Мекон. Но на него Агния даже не посмотрела.

Элай наблюдал за происходящим со стороны. Его переполняла гордость за соотечественников, которые вдалеке от родины чтут свои традиции и своих богов. Леон так и не пришел.

Победителю забега налили полный канфар[37] вина. Запели гимн.

— Вон там, — произнес Ферзан, — чуть левее победителя — грек среднего роста с довольной рожей — похож на того, кого мы ищем.

— Я подберусь поближе, мой господин.

— И что ты сделаешь, арестуешь его? Надо проследить за мерзавцем. Только аккуратно. Может это и не он. За мной. И сотри с лица это кислое выражение. Радуйся. Мы же эллины.

Ферзан и Макута стали пробираться сквозь веселящуюся толпу. У алтаря Афины было не протолкнуться. Когда они с трудом протиснулись к торжествующему победителю, Элая там уже не было.

— Упустили, — с досадой прошептал слуга.

— Может и не он это был. Описание уж больно расплывчатое. Уходим отсюда.

— Да, да, — горячо поддержал хозяина Макута, — и как можно скорее, а то от этих завываний у меня уже звенит в ушах, а от холода скоро начнет звенеть между ног.

Во дворец чиновнику и его телохранителю удалось попасть не сразу. Едва на площади появились два человека в традиционных греческих одеждах, к ним бросились сразу с нескольких сторон. Обоих скрутили и поволокли через окружавший величественное строение ров. Разбуженный начальник ночной стражи отказывался верить, что перед ним — знатный персидский вельможа и его слуга. Лишь спустя полчаса неприятную ситуацию удалось разрешить. Стражники падали ниц и просили пощады, но формально они были правы: дворец — резиденция самого сатрапа — оплот персидской власти. Он охранялся тщательнее, чем любое другое здание в городе.

Ворвавшись в свои покои, Ферзан, как был, не переодеваясь, рухнул на подушки. Схватил со столика поступившие за время его отсутствия бумаги.

В центре обширного зала ярко пылал огонь. Макута ходил вокруг огромной чаши кругами и поворачивал к пламени то один промерзший бок, то другой. Свет священного очага плясал на раскрашенных в синие и зеленые тона стенах. По ним метались тени от ваз, скульптур, мебели и самого слуги. Ферзан занял едва ли не лучшие покои, чем те, в которых размещался сам сатрап.

— Прекрати мельтешить, — махнул рукой царский посланник, — мешаешь думать.

Он разглядывал свиток, доставленный гонцом во время их отсутствия.

— Важные новости? — поинтересовался слуга.

— Дарий едет в Вавилон. Он в двух переходах от города.

— Зачем?

— Я что, по-твоему, читаю мысли этого плешивого осла? Я ждал его деньги, а не его самого. Наверное, желает проинспектировать войска, — предположил гирканец[38], — посмотреть на свое новое чудо-оружие. Не зря ведь я ему так красочно расписал слонов в последнем докладе.

— Так мы готовы, — произнес Макута, протягивая зябнущие ладони к языкам пламени, — животные в прекрасной форме. Я сам вчера разговаривал с этим главным, как его… — махаутом.

— Убери свои грязные лапы от огня. Это тебе не костер в лесу! — закричал Ферзан так, что двери в тот же миг распахнулись и внутрь влетели два дежуривших снаружи стражника.

Слуга, как обжегшийся, отпрыгнул от огненной чаши, а бессмертные, убедившись, что с начальником все в порядке, удалились также поспешно, как и вошли.

— Идею с покупкой слонов предложил я, — стал вслух рассуждать командир всадников. — Успех вознесет нас на самый верх, а неудача мне будет стоить карьеры, а тебе — головы. Не забывай, что я вложил в это все свои деньги. И этого все равно мало! Нужно еще столько же. Дарий должен заплатить, иначе я разорен. Надо устроить нечто грандиозное, чтобы поразить его воображение. Какое-нибудь показательное выступление с реками крови и рыданиями поверженных врагов.

— Прикажете начать массовые аресты греков? — с готовностью отозвался слуга.

— Тьфу ты! Дурак! — изумленно воскликнул Ферзан. — Мы же с тобой только сегодня это обсуждали.

Царский посланник швырнул свиток в сторону и, приняв какое-то решение, командным голосом отчеканил:

— Надо решать проблему со шпионами и быстро. Что с индусами? Их выпускают в город? Они же вроде как просили об этом?

— Махауты находятся под постоянным наблюдением, мой повелитель, — по-военному четко отрапортовал слуга, — пока попыток завязать с ними знакомство не замечено.

— Не замечено или не было?

Макута стоял вытянувшись по струнке.

— Не было. Они держатся особняком. Их считают чужаками, диковинными пришельцами из другого, непонятного местным мира. Внешне они такие и есть. Почти никто с ними не контактирует. Если бы греки попытались что-то предпринять в отношении индусов, мы бы заметили.

— Неужели шпионы Александра не догадываются о том, что проще уничтожить погонщиков, чем слонов?

— Что могут знать они о слонах? — предположил Макута. — Возможно, видели издалека при крушении. Возможно, наслушались тех сказок, что из уст в уста передаются в городе. Большую часть этих слухов мы же сами и распространяем.

— Они не глупы и, скорее всего, понимают, что это все пустая болтовня, и должны думать о том, как подобраться к погонщикам. Это дало бы им точную информацию. Раз так, то мы должны форсировать события. Есть у меня она идея. Мы сделаем вот что…

Губы Ферзана растянулись в хитрой улыбке, а по бокам по-змеиному немигающих глазниц появились расходящиеся веером морщинки.

Когда часть плана была изложена, Макута радостно бросился раздавать поручения. Он не понимал пока до конца весь замысел начальника, но первая его половина была весьма кровавой. И это вдохновляло слугу.

Но не прошло и десяти минут, как он вернулся обратно в еще большем возбуждении, чем уходил.

— Я прикажу отрезать тебе ухо, бездельник, — зло произнес Ферзан, — неужели ты опять чего-то не понял или забыл.

— Нет, мой господин. Ваш план хорош, но он не понадобится. На одного из греков донесли. Не знаю, был ли тот человек, за которым мы погнались этой ночью, лазутчиком, но один из тех, кого мы видели на празднике, точно шпион. Отгадаете кто?

— Тебе отрежут не только ухо, но и то, что ты сегодня чуть не отморозил. И гадать не придется, — зло произнес Ферзан, — выкладывай, чем мы располагаем.

— Победитель в факельном забеге, тот самый — с копной волос нелепого цвета — он и есть агент Александра. И мы знаем, где и когда у него завтра назначена встреча.

Глава XIII. Площадь живота

По горло сыты все — от малых до больших;

Пес обжирается направо, кот — налево…

Неистовство страстей, бесстыдных и нагих,

Разгул безумный тел, пир живота и зева!

И здесь же мастера, пьянчуги, едоки,

Насквозь правдивые и чуждые жеманства,

Крепили весело фламандские станки,

Творя Прекрасное от пьянства и до пьянства.

Эмиль Верхарн, «Старинные мастера», пер. Г. Шенгели.

Предстоящая встреча могла быть опасной. Вавилонянина Воску, — так звали агента, завербовали недавно, серьезной проверки новичку не проводили и потому полного доверия к нему еще не было. Плотник по профессии, он работал при городских казармах и сведения поставлял довольно ценные: сколько войск набрано на месте, откуда прибыло пополнение, куда направилось, каково вооружение…

Сам Воска полагал, что работает на разбойников, промышлявших грабежом. Лихим людям, дескать, важно знать, где и когда власти устраивают засады, какие планы в отношении борьбы с ними вынашивают. Параллельно, будучи изрядным болтуном, он рассказывал многое из того, что обычным бандитам вроде как знать-то и не обязательно. Вознаграждение агент получал весьма приличное: вдвое больше своего обычного жалования.

Ранее с ним поддерживал контакт исключительно Фаон. Но на этот раз вытянуть из Воски предстояло сведения совершенно иного рода. Такая информация обычных налетчиков интересовать не могла, а значит, чтобы не вызвать подозрений и не выдать себя, расспрашивать информатора следовало филигранно. Именно поэтому Элай взялся сопровождать своего подчиненного.

Место для встречи было выбрано не случайно.

Во-первых, на площадь Живота выходило не менее десятка переулков, и она всегда была заполнена праздношатающимися. По периметру располагались кабаки и харчевни, из которых неслись соблазнительные запахи всех кухонь мира. Едой торговали и на вторых этажах окружавших площадь зданий, и на соседних улочках.

В толпе работали карманники. И это было второй причиной, по которой Элай распорядился, чтобы агента вызвали именно сюда. Проворные представители преступного мира нутром чуяли любых представителей власти, в том числе и ряженных. Рыжий Грек, именно под этой кличкой Леона знали в уголовной среде, как раз недавно подмял под себя и эту сферу криминальной жизни Вавилона. Сейчас он неторопливо прохаживался по площади, якобы просто наблюдая за своими новыми подопечными. Появись здесь какие-то подозрительные личности, ему немедленно подадут знак, а он в свою очередь предупредит Элая с Фаоном.

— Привет, собутыльник, — прокричал Воска.

— Здравствуй, здравствуй. Морда-то у тебя, смотрю, изрядно обгорела. Говорил я тебе, не спи, напившись, на солнце! — Фаон вскочил навстречу агенту и потащил его к столу. Оба изображали встречу давних друзей — обычная сцена в месте, где часто назначались свидания.

— А ты поменьше пялься на меня. Я же тебе не девка со срамного квартала. Лучше выпить налей.

Оба уселись за стол друг напротив друга. Фаон при этом разместился бок о бок с Элаем.

— Ты не один, — осведомитель взглянул на второго грека.

При этом он понизил голос, чтобы никто из окружающих не мог его услышать.

— Это мой друг. Мы вместе работаем, — также тихо отозвался Фаон.

Вся дальнейшая беседа велась именно с тем расчетом, чтобы не дать себя подслушать. Посетителей на длинных лавках под холщовым навесом, где разместилась троица, было немало. Здесь подавали дешевое вино из овса, к кисло-прелому вкусу которого греки сколько не старались, все никак не могли привыкнуть.

Когда разносчик, он же владелец заведения разливал его из кувшина в кружки, напиток покрывался подушкой пепельной пены, вызывавшей одним своим видом легкий приступ тошноты. Желтовато-коричневая жидкость на жаре почти не утоляла жажду, но быстро пьянила, а именно этого эффекта от нее и ждали. Хлебное вино пили еще и потому, что оно, в отличие от воды, со временем не протухало, и им нельзя было отравиться.

Первую кружку тщедушный информатор проглотил залпом. Смачно рыгнув, он постучал пустым сосудом по столешнице, требуя добавку. Экономить нужды не было. По заведенной уже традиции платила греческая сторона. Как только посуда снова наполнилась, плотник перешел к делу.

— Скоро почти весь гарнизон покинет город, — тяжело выдохнул он.

— Когда? — спросил Фаон.

— Точно не скажу. Все повозки и фургоны приказано отремонтировать за три дня. Никогда еще не было столько работы. Готовятся к походу. Срочно заказали новые телеги, для перевозки фуража. Значит, точно посуху пойдут. Не по реке.

— Фураж только для лошадей? — задал вопрос Элай.

— А я знаю?! — пожал плечами Воска. — Сено берут, овес, отруби, морковь… Ах да! Бурдюки для воды дополнительные закупили. Аж триста штук! Значит, пойдут и по пустыне.

Младший из греков бросил взгляд на старшего. Тот едва заметно кивнул, давая понять, что все ясно. В отличие от греческой армии, которая, по традиции, сама себя обеспечивала в походе в зависимости от обстоятельств и политической целесообразности то грабя местное население, то покупая у него провиант и фураж, в персидской о пропитании военачальники заботились заранее. Если от эллинского архонта[39] солдаты получали лишь деньги и ждали либо договоренности с населением об организации базара, где все и покупалось, либо, что воспринималось с неизмеримо большим восторгом и рвением, разрешения самим пройтись по окрестностям в поисках добычи, то от персидского военачальника ждали полного довольствия. А это значило, что за персидской армией следовал обоз в несколько раз больший, чем за греческой. Таким образом, узнать о подготовке к выступлению персов, по косвенным признакам, было гораздо проще.

Элай и Фаон знали численность расквартированной в Вавилоне кавалерии. Даже с учетом прибывших недавно бессмертных лошадям столько воды, сколько можно было налить в триста бурдюков, не понадобится. Из этого можно было сделать вывод, что слоны тоже уходят. И пойдут они дальше на север также, как и вся остальная армия по дороге, а не поплывут по реке. Большую часть провианта для них повезут отсюда — из Вавилона, места, где такой объем можно без труда закупить.

Получается, что действовать предстояло быстро. И первым делом, надо решить, отправится ли армия вместе со слонами, то есть будет ли она их охранять, и когда отправится отряд бессмертных. Станут ли они держаться вместе с остальными войском, или, как элитные части, полные снобизма, предпочтут держаться в стороне от всех.

Элай как раз обдумывал, какие еще уточняющие вопросы следовало задать Воске, как вдруг его размышления были прерваны божественным звуком. Звонкий и одновременно невероятно глубокий он лился, многократно отражаясь от каменных стен и сводов, дрожа и пульсируя подобно журчанию полноводного весеннего ручья. Грек оцепенел. Сопротивляться чарующей мелодии не было никаких сил. Его воля была парализована.

Наверное, именно так пели сирены, заманивая корабли на камни. Тем удивительнее было то, что никто другой, похоже, не замечал в происходящем ничего сверхъестественного. Торговцы и ремесленники, горожане и сельские жители, оборванцы и щегольски разодетые богачи продолжали, как ни в чем не бывало, заниматься своими делами, не видя, что здесь, на площади происходит нечто, к чему, вне всяких сомнений, приложили свою руку боги.

Элай завертел головой в поисках поющей и увидел ее на противоположной стороне улицы. Это была та самая египтянка, которая убитая горем приходила к управляющему Эгиби умолять о помощи в поисках дочери.

Сейчас она стояла, прижавшись спиной к стене, высокая, стройная и по-прежнему гордая. Изрядно выцветший плащ траурного, голубого цвета был перехвачен под изящно очерченной грудью широким поясом и едва заметно расширялся на бедрах. Мимо брели прохожие, но египтянка смотрела поверх их голов и, казалось, совсем не замечала людей.

Из оцепенения Элай был выведен совершенно неожиданным образом. Двое неприметных мужчин, сидевших позади него и изображавших подвыпивших ремесленников, поднялись и неспешно приблизились к греку. Один запустил пятерню в шевелюру эллина и с силой потянул его голову назад. Другой руками обхватил предплечья. Фаон попытался прийти на помощь начальнику, но тотчас же получил увесистый тычок локтем в нос и, опрокинув лавку, полетел на плиты.

Слева и справа уже бежали. Внешне такие же неприметные, как и те двое, что напали на Элая. Воска вскочил с места и разинул рот. Клок пивной пены медленно сползал из уголка его губ к подбородку.

Ситуация казалась безнадежной. Еще несколько секунд и до эллинов добегут, по меньшей мере, пять человек: трое — слева, еще двое — справа. Тогда результат схватки будет предрешен.

В этот самый момент раздался разудалый разбойничий свист. Он мог одновременно означать и сигнал бедствии, и сигнал тревоги. Свистел Рыжий Грек, который находился на противоположной стороне площади, как раз напротив Элая и примерно посередине между двумя группами бегущих.

Как только сигнал прозвучал, произошло невероятное. Площадь с одной стороны продолжала жить и двигаться в привычном для нее ритме, но одновременно пришли в движение некие скрытые прежде от посторонних глаз рычаги. Разжались невидимые до этого пружины. Завертелись винтики огромного, незаметного ранее механизма. Люди Рыжего Грека, растворенные в пестрящей толпе, цепкие, смекалистые, прыткие, но безликие, трущиеся то тут, то там, везде и в то же время нигде, разом вынырнули из ниоткуда, откликнулись на знакомый только им призыв. Казалось, сама площадь встала на защиту Элая и Фаона.

Тем троим, что бежали слева, вылетела наперерез рванувшая вдруг с места телега. Из опрокинувшихся и разлетевшихся вдребезги бочек хлынула под ноги серая скользкая жижа. Вся троица растянулась на плитах. Сверху на нее рухнул навес, из под которого тут же раздались проклятия. Попавшие в ловушку задорно затрепыхалась под намокшей и отяжелевшей тканью.

Двое справа продолжали с трудом преодолевать внезапно выраставшие на их пути препятствия: нищий, с протянутой рукой, схватившийся вдруг за полу одежды; старьевщик, бросившийся на грудь и сующий под самый нос какой-то хлам; прислужник с горшком дымящегося жаркого, вздумавший от чего-то мечтательно замереть в самом центре узкого прохода. А закончилось все совсем нехорошо. Один из сидевших на корточках блаженных, ведущий свой полубезумный диалог с чем-то потусторонним, внезапно забился в падучей. Вокруг сразу образовалось плотное кольцо сочувствующих и зевак. Рвущаяся к грекам пара попыталась растолкать людей, но понимания это не встретило. Явно назревал конфликт, грозящий перерасти в драку.

Элай сделал глубокий вдох и изо всех сил оттолкнулся ногами. Двое навалившихся сзади отпрянули, но цепких объятий не разжали. Столешница, сорвалась с места и, совершив переворот в воздухе, с грохотом повалились на землю.

Рыжий грек тем временем, ловко лавируя между препятствиями, преодолел почти все отделявшее его от начальника расстояние, выхватил длинный черный кнут и мощным ударом огрел одного из противников. Упругая четыреххвостка из воловьих жил с вплетенными в них отточенными бараньими костяшками, в три удара ломавшая позвоночник, и на этот раз произвела нужный эффект. Один из двух напавших на Элая, откинулся назад и заревел от боли. Со вторым аптекарь справился сам. Через пару секунд оба лежали на земле. Фаон к тому времени пришел в себя, смог подняться на ноги, и всем своим видом старался показать, что неприятный конфуз с ним — лишь случайность, он готов исправиться и оказать самое ожесточенное сопротивление.

В этот момент серьезное движение началось в дальнем конце площади. Около десятка городских патрульных стали бодро размахивать палками, рассыпая удары направо и налево. Они действовали настолько решительно, что всем сразу стало ясно: появились представители власти и вскоре порядок будет неминуемо восстановлен, а возмутители спокойствия наказаны.

Греки осмотрелись. Все пути к отступлению по земле были отрезаны.

— Быстро! — крикнул Элай, показав большим пальцем на второй этаж ближайшего здания.

Фаон, поняв, о чем речь, коротко разбежался, вскочил на стол, стоявший ближе всего к стене, и прыгнул. Он зацепился за торчавший на высоте в два человеческих роста деревянный крюк и ловко подтянулся к оконному проему. Оттуда уже можно было залезть на крышу. Элай последовал за товарищем.

Рыжий Грек еще раз оглядел место стычки. Воска сидел, зажмурив глаза и прикрыв руками уши. Леон коротко замахнулся кнутом и одним лишь кончиком чиркнул по руке плотника, оставив на ней кровавый след. Тот вскрикнул и подскочил на месте. Второй замах заставил эластичные концы плетки плотно обвиться вокруг шеи предателя. Главарь бандитов быстро вскарабкался наверх, рывком подтянул к себе тело Воски и приподнял его над землей. Другой конец кнута он обмотал вокруг крюка.

Дергался обреченный довольно долго, но во всеобщей неразберихе прийти на помощь ему было некому. Когда площадь очистили, и на месте появился Ферзан, он уже затих. Стража из местных, повинуясь собственному начальнику, разбежалась по соседним переулкам. Но ясно было, что греков уже не настичь.

Командир бессмертных огляделся: перевернутые столешницы, разбросанные по земле остатки еды, расколоченные кувшины… Подчиненные, зная свирепый начальственный нрав, в глаза старались не смотреть. Один сидел на лавке, держась за рассеченное плечо. Рядом второй потирал разбитый нос. Из оставшихся пятерых, у двоих были изрядно разукрашены лица и порвана одежда, а трое, хотя и не пострадали, но источали настолько тошнотворную вонь, что, пожалуй, единственные из всех вызывали некое сочувствие.

Ферзан не понимал, как греки смогли улизнуть. Место, где доносчику назначили встречу, заранее подготовили. Всего разместили три группы захвата. Ночью разукрасили мелом одну из стен. Еще похабную надпись, издевательскую по отношению к местному сатрапу, пририсовали. Ее закрашивала первая группа. На другом конце площади разобрали часть плит. Там под видом рабочих работала вторая. Третья же сидела за столами, прикинувшись пьяными. Семь лучших агентов! Специально привезены из Персеполя[40]. Ни один из них вавилонской шушере неизвестен, и каждый при этом стоит троих. Более чем достаточно, чтобы арестовать парочку негодяев. И вот ведь как все повернулось!

Поначалу-то повезло. На встречу пришел не один, а двое. По внешнему виду ясно, что эллины. Старший — один в один тот самый прохвост, которого царский посланник видел на ночном сборище. Агенты правильно сообразили, что брать нужно в первую очередь именно его. Юнец представлял меньший интерес, да и сопротивления, в итоге, почти не оказал. Но на месте оказался еще и третий, который в общем-то и спутал все карты. Если бы остальные подбежали сразу, то все бы могло пойти иначе.

А что теперь? Осведомитель убит. Греки сбежали. А еще эта женщина, которая пела. Не было ли это тайным знаком, предупреждающим об опасности? Когда завертелась вся эта кутерьма, она сбежала. Поди, разыщи ее теперь в полумиллионном Вавилоне. Как же он ненавидел этот город!

Подошел Макута. Встал рядом, склонил голову в ожидании распоряжений.

— Возвращаемся к первоначальному плану, — произнес царский посланник, — и постарайся на этот раз не облажаться, иначе ответишь разом за все.

Ферзан не знал этого, но те, кого он так истово стремился поймать, в тот момент, когда царский чиновник разглядывал место побоища, находились совсем недалеко от него. Перемещаться по плоским крышам не составляло никакого труда, но Элай решил, что разумнее на них же и переждать шумиху. Со стороны площади Живота еще какое-то время раздавались крики. Кто-то командным голосом отдавал приказы об организации погони. Трое греков сидели, прижавшись спинами к шершавой стене. Исполнительные, но бестолковые преследователи, громко стуча деревянными сандалиями, пробежали мимо.

— Почему не предупредил? — коротко спросил Элай Рыжего Грека, когда опасность миновала.

— Это я-то не предупредил!? Да я сигнализировал, как только мог. Сначала за ухом тер, как чесоточный, затем башкой мотал, так что люди даже оборачиваться стали! А когда эти двое к тебе сзади бросились, я свистел. Ты вообще был в отключке.

— Да? — встряхнул головой Элай, как бы отгоняя все еще преследовавшее его наваждение, — я немного отвлекся.

— Немного?! Ты пялился на эту поющую бабу, а на меня даже ни разу не взглянул. Нас чуть не сцапали!

— Просто задумался.

— Раньше с тобой такого не случалось. Если тебе нужна эта девка — так и скажи. Я прикажу, ее доставят в лучшем виде. Но так подставляться из-за какой-то дуры я не собираюсь.

— Не смей так ее называть, — Элай схватил Леона за испачканный гимантий.

— О! Что я слышу. Уж не влюбился ли ты? Самое время!

— Просто она красиво пела, — произнес аптекарь, отпуская край одежды.

— Ну да. Собирала пожертвование своим богам, — ухмыльнулся Леон, — надеется, наверное, что они помогут вернуть пропавшую дочурку.

— А Воску зачем? — спросил, видимо, начавший постепенно приходить в себя Элай. По крайней мере, этот вопрос показался Рыжему Греку первым осмысленным из тех, что задал начальник.

— Так он и предал, — отозвался Леон. — Когда колотил кружкой по столу, это был сигнал, что нужные люди за столом рядом с ним. Облаву устроили мастерски. И не местные это были вовсе. Приезжие. Местных мои бы люди опознали.

— Когда ты догадался, что это ловушка? — спросил Рыжего Грека начальник.

— Да прямо перед тем, как они накинулись. До прихода Воски, мои люди все осмотрели. На одном конце двое оттирали нарисованные ночью фаллосы. Не сказать, что медленно работали, но без особого энтузиазма. На другом — эта троица заделывала дыру в дороге. Никто подозрений не вызвал. Даже те, что рядом с вами сидели. Когда Воска постучал по столу, эта парочка начала переглядываться с другими. Несколько кивков, и все понятно стало.

— Значит, Воска мог лгать, и теперь мы по-прежнему не знаем ничего ни о выступлении войск, ни о сроках отправки слонов. Надо начинать все заново. Ты, Фаон, отправляйся в квартал к кожевенникам, потрись там — дескать собираешься заказать бурдюки и интересуешься ценами. Затем также выясни про фураж и остальное. Проверь все. На тебе, Леон, сбор всей информации о египтянке. И без возражений!

Рыжий Грек недовольно скривился.

— Ты считаешь, — продолжил Элай, — что сигнал подал Воска, когда стучал по столешнице. Возможно, так оно и было. Я же не исключаю, что сигналом к нападению могла стать песня этой женщины. Она уже не первый раз оказывается рядом со мной в самые ответственные моменты. Надо перестраховаться. Ее не трогать. Просто аккуратно выяснить все, что известно о ней самой и о ее пропавшей дочери. Где живет, с кем встречается и так далее. Не мне тебя учить. Я займусь тем ловкачом, что нам противостоит.

— И как ты выяснишь, кто он? — спросил Фаон.

— Думаешь, только на нас работают предатели?

Глава XIV. Уши царя

Оракула внятна вам речь? —

Возьмите ж свой победный меч —

Как узел гордиев то слово им рассечь.

Перси Биши Шелли, «Ода свободе», пер. В. Меркурьевой

Дощатая дверь по ту сторону занавески захлопнулась. Точно такую же, расположенную зеркально, Элай запер, как только вошел. Глухо стукнула задвижка, и теперь в помещении их было двое.

— Сегодняшняя облава на площади, — сразу спросил грек о главном, когда под таинственным посетителем скрипнул топчан, — там были люди Ферзана. Почему ты не сообщил заранее?

— Как же, как же, — отозвался шипящий голос из-за полотняной перегородки, — змея едва не проглотила лягушку.

— Ты пытаешься оскорбить меня!? — вспылил обычно сдержанный Элай.

— И в мыслях не было. Ты просто не знаешь о том, что приближенные за глаза зовут Ферзана щитомордником. Из-за формы его носа, а также за хитрость, изворотливость и умение быстро пожирать врагов. А вас, эллинов, он сам как-то назвал лягушками. Якобы вычитал в одной из книг, написанных вашими мудрецами, что греки расселились по берегам морей, как лягушки вдоль границ болота[41]. Не думал, что сравнение с ними покажется тебе обидным.

— Да ты, я погляжу, философ.

— Подглядывать не надо. Мы же договаривались.

Тень, которую отбрасывал говоривший на перегородку, двинула головой. Агента звали Пепе. По взаимной договоренности аптекарь не мог зайти на соседнюю половину. Осведомитель требовал для себя полной анонимности. Встреча второй раз проходила в помещениях при Оракуле Геи[42] — огромном подземном лабиринте, построенном в самом сердце города на пожертвования греческой общины. Здесь часто назначали свидания, в том числе и любовные. При этом легко было сохранить их в тайне. Несколько отдельных входов вели в сеть коридоров, а они — в отдельные помещения, подобные тому, в котором находились Элай и Пепе.

Посетители часто кутались в одежды, так что лиц было не видно. Да и те, кто содержал этот полу-храм — полу-постоялый двор к этому никогда не стремились. В конце концов, намного больший доход приносила именно сдача номеров, чем плата за предсказания Оракула. В лучшем случае, служащие могли догадаться о том, встречаются ли мужчина и женщина или двое мужчин. Последнее, впрочем, тоже было делом обычным.

— Не называй меня больше так, — произнес Элай, — и ты не ответил на вопрос.

— О чем ты хотел, чтобы я тебе заранее сообщил? О том, что готовится арест разбойника-грека? Кто же знал, что это твой человек? Растяпа-плотник описал какого-то молокососа, а мне он не платит. Мне платишь ты.

— Ферзан — расскажи мне все, что знаешь о нем, — потребовал грек.

— Все о человеке знают лишь боги. Он из Гиркании — страны волков, но родители — чистокровные персы. Отец — простой рыбак. Но сына отдал учиться. Говорят, у него — острый ум. Именно благодаря этому, его призвали ко двору Дария. Точнее, тогда этого трусливого человека звали еще Кодоманом. Ты же знаешь, он был сатрапом Армении. Вместе с ним Ферзан оказался в столице. Однажды он оказал царю неоценимую услугу и стал одним из его доверенных лиц. Дарий — слабый политик, но раньше окружал себя талантливыми придворными. В этом была его сила.

— Почему раньше?

— Люди меняются. А на троне — меняются очень быстро.

— Он прибыл сюда с тысячей бессмертных, — уточнил Элай, — и он — их командир. Его возможно подкупить или запугать?

— Чтобы подкупить, у тебя не хватит денег, а что касается страха… — Пепе сделал паузу. — Я расскажу тебе одну историю. Это было зимой. Ферзан возвращался из Бактрии[43], где занимался тем, что по приказу Дария устранял одного продажного сатрапа и сажал на его место Бесса. Так получилось, что гирканец с небольшим отрядом отстал от основных частей. Места, по которым они проходили, мало назвать дикими. Непокорные племена, живущие там, столетиями терроризируют соседей. И нет на них никакой управы. Ферзан попал в западню, вынужден был сменить маршрут, пробиваться через заснеженные перевалы. В дороге начали пропадать люди. На лагерь враг не нападал. Невидимый, он одновременно присутствовал повсюду, день за днем, ночь за ночью нанося персам урон.

Их оставалось сотни полторы: измученные долгой дорогой солдаты и дюжина бессмертных — все сплошь из знатных семей. Аристократы. Во время одной из ночевок в горах похолодало так, что не было сил разжать скулы. И никаких дров. Голые скалы и камни, за которыми то и дело мелькали чьи-то тени: то ли дикие звери, то ли вражеские лазутчики.

Ферзан решил отправить людей на поиски нефти. В тех краях — это вообще единственное топливо. В долинах горючая жидкость бьет прямо из-под земли. Когда встал вопрос о том, кому совершать безнадежную вылазку, гирканец назначил лишь бессмертных.

— Простолюдин послал на верную смерть своих знатных подчиненных. Этот парень начинает вызывать у меня симпатию, — пошутил Элай. — Неужели его послушались?

— Как ни странно, да. Двенадцать всадников отправились вниз. С чем им там пришлось столкнуться, скольким опасностям они подверглись, скольких врагов перебили, не знает никто. Но они вернулись — раненые, изможденные. Приволокли в бурдюках нефть, вырыли траншею вокруг шатра Ферзана и залили ее доверху. Ткань палатки была измазана черным. Когда командир вышел наружу, вся потрепанная дюжина стояла перед ним, и каждый держал в руке зажженный факел. Бунт был налицо. Наш щитомордник, нахмурил лоб, посмотрел в глаза бессмертным, прочел в них яростную решимость, невозмутимо поблагодарил за доблесть, вошел обратно в палатку, лег и уснул.

— Откуда знаешь, что он спал? — спросил Элай. — Был рядом?

Пепе пропустил вопрос мимо ушей и продолжил:

— Стоит ли пытаться запугать такого человека? Решай сам. Те двенадцать бессмертных знали, что сожги они сейчас командира, им ничего не будет. Никто в столице об этом даже не узнает. А если узнает, то не осудит. До конца похода дожили десять бунтовщиков. К исходу весны Ферзан устроил так, что все они друг за другом отправились к предкам. По разному, но сам он всегда был вне подозрений.

Где-то далеко хранитель Оракула ударил в медь. Мрачный, нарастающий волнами звук, отражаясь от стен, проплыл по двум коридорам. Пока его эхо, затухая, металось по подземелью, собеседники молчали.

— Те, кто был сегодня на площади, они ведь не бессмертные? — спросил Элай, когда все стихло.

— Воины, тем более всадники, бесполезны в тайных операциях и выслеживании шпионов. Для этого у Ферзана есть специальная команда, он ее долго создавал. Самые смышленые из персов. Их зовут «Уши царя», и на их счету десятки раскрытых заговоров. Эти людишки вынюхивают и выпытывают, собирают сведения по крупицам, обрабатывают их и передают своему руководителю. Все ниточки от доносчиков из всех уголков бескрайней империи сходятся к нему. И он один решает, как распорядиться полученной информацией: доложить ли наверх или повременить, использовать ее во благо государству, или во благо себе.

Пепе говорил по-гречески с легким понтийским акцентом[44]. Вряд ли он был эллином, — рассудил Элай, — скорее всего либо долгое время провел в греческих колониях на севере, либо родился там.

— Сейчас эти люди заняты нами? — спросил грек.

— Специально прибыли из столицы для охраны слонов и нейтрализации возможной угрозы им со стороны вражеских лазутчиков. Когда была разрушена плотина, все страшно переполошились. Как вы это, кстати, устроили?

Элай не ответил.

Одна из трех свечей, прикрепленных над кроватью зашипела и, испустив струйку дыма, погасла.

— Что Ферзан знает обо мне и моих людях? — спросил Элай.

— Тебя он видел сначала на ночном празднике. Так что знает теперь в лицо. Двух, что были с тобой на площади Живота, — тоже. Ферзан предполагает, что вас больше. Чтобы одновременно напасть на маяк и плотину, нужно никак не меньше пяти человек. Он всех вас уничтожит. Найдет способ.

— Или мы его, — спокойно произнес Элай.

— Не смеши. Щитомордника круглосуточно охраняют несколько десятков бессмертных. Они всегда начеку и не знают усталости, так как меняются через равные промежутки времени. О его безопасности пекутся тщательнее, чем о безопасности этого шута-сатрапа.

— На ночном празднике он был без охраны. Надо вновь его куда-нибудь выманить, — сказал грек, — и ты мне поможешь.

Вновь повисла пауза. Первым прервал молчание Элай.

— Не желаешь смерти Ферзану? Чем-то ему обязан? Ты на него работаешь, и твое будущее зависит от этого?

— Ничего подобного, — поспешно отозвался Пепе, — о своем будущем я позабочусь сам. Напротив, его гибель была бы мне, наверное, даже выгодна. Думал я не об этом, а о том, что теперь хочу в два раза больше, чем в прошлый раз. Взамен ты узнаешь, как можно убить Ферзана.

— Как убивать я знаю. Неплохой способ — разрубить от плеча до седла. Мне надо знать, как к нему подобраться, когда его никто не охраняет или когда количество охраны минимально.

— Именно это я имел в виду, — ухмыльнулся Пепе, — есть один способ. Но сначала — деньги.

В шепоте агента проскочили алчные нотки.

Элай подумал о том, что впервые он находится во власти своего осведомителя, а не наоборот. Пепе сам вышел на Атрея. Он прислал записку в портовую гостиницу, где тот жил. В ней содержалась очень ценная информация о времени прибытия по воде с севера торгового судна, перевозившего жалование для вавилонского гарнизона. Греки так и не воспользовались этой информацией из-за опасений попасть в ловушку. Атрей уехал из города на юг дожидаться каравана со слонами. Но Рыжий Грек и Фаон сведения проверили. Они в точности подтвердились.

Аптекарь раскрыл кошель и высыпал золото на застеленное грубой тканью ложе. Быстро пересчитал его.

— Сорок четыре монеты сейчас. Шестнадцать позже, — сказал он.

— Сегодня же. Пришлешь в место, которое я укажу. Пусть скажут, что для Пепе.

Элай подумал, что с радостью проткнул бы ножом человека, чья манера общения начинала приводить его в бешенство. Это было легко сделать, учитывая, что силуэт собеседника был отлично виден. Скрыться затем не представляло бы труда. Никто его лица не видел. Зато можно будет наконец-то узнать, с кем он имеет дело. Поборов первоначальный порыв, грек сгреб золото обратно в кошель, перебросил его за занавеску. Вслух произнес:

— Договорились. Я слушаю.

— Ферзан — большой любитель женщин, — похотливо хихикнул Пепе, — очень большой. Но местные бордели его не привлекают. Боится подцепить какую-нибудь заразу. Иногда мне кажется, что он с радостью отправил бы на тот свет местного сатрапа, будь у него, безродного, хоть какие-то шансы занять его место. И знаешь, почему? Из-за гарема. Говорят, что некоторые его обитательницы не уступают по красоте даже женам и наложницам Дария. Так вот, с недавних пор царский посланник повадился ежедневно после полудня наведываться в храм Иштар. Здешний обычай пришелся ему по вкусу. Он каждый раз уединяется с одной-двумя, а иногда и большим количеством посетительниц. Там есть во множестве беседки с мягкими ложами, устроенные исключительно для того, чтобы обеспеченные люди могли приятно проводить время с женщинами. Сопровождает его при этом лишь один слуга — его верный пес Макута. Он немощен и неуклюж, так что угрозы никакой не представляет. Вся остальная многочисленная охрана всегда дожидается снаружи, так как в храм нельзя входить с оружием. Это касается всех, даже самого Ферзана. Оскорбить местных верующих — это последнее чего бы он хотел. Такое в Персеполе даже ему не простят. От межнационального мира зависит спокойствие и в городе, и во всей стране.

— Храм Ишрат, храм Иштар, — стал повторят Элай, припоминая свои прогулки в то время, когда он изучал город, — там же огромная территория. Как мы узнаем, где его искать?

— Придумайте что-нибудь.

Идея Пепе казалась привлекательной. Риск был умеренным, а шансы на успех высокими. Лишаться такого информатора, — решил Элай, — преждевременно. Пусть даже приятным довеском к моральному удовлетворению, которое он наверняка бы испытал, пронзив его ножом, стала бы еще и существенная экономия денег. Доносчику он передал просто астрономическую сумму, еще и должен остался.

— Уж не думаешь ли ты сейчас о том, чтобы напасть на меня и забрать назад золото? — спросил Пепе.

Элай вздрогнул.

— Не советую этого делать, — продолжил агент, — мое тело защищено тончайшей тканью из прочнейших металлических колец. Купил в Бактрии у кочевников. Отличная вещь. Останавливает стрелу, выпущенную с расстояния десяти шагов, и выдерживает удар кинжала. Только синяк остается. К тому же я вооружен, так что исход поединка будет не в твою пользу, грек.

— Деньги меня интересуют в последнюю очередь, — пробурчал Элай. — Тебе платят не из моего кармана, а из того, в котором они вряд ли когда-нибудь закончатся.

— Я догадывался об этом. И это, пожалуй, единственная причина, по которой происходит наше взаимовыгодное сотрудничество. Если никто не наделает глупостей, оно таким же и останется.

— В прошлый раз я просил тебя собрать информацию о слонах.

— Я работаю над этим. Но эта тайна столь тщательно охраняется, что пока мне нечем тебя порадовать.

— Тогда это все.

Элай на несколько секунд замешкался, а затем все же произнес:

— Последний вопрос — та женщина на площади — она тоже из этих, как ты их назвал… «Уши царя»? Тоже работает на Ферзана? На меня накинулись, как только она запела.

Элай старался, чтобы его голос звучал как можно обыденнее, но он все же предательски дрогнул.

— Женщина? — переспросила тень на занавеске и повела плечами вверх, — я не заметил там никакой женщины. Деньги пусть доставят сегодня в таверну «У хромого верблюда», передадут хозяину и скажут, что для меня.

Когда дверь за Пепе закрылась, Элай мысленно отругал себя за неосторожность. Он посмел спросить о личном и тем самым показал, что уязвим.

Выйдя из комнаты, грек прошел коридором в полукруглый зал, где можно было задать вопрос Оракулу. Ответа полагалось ожидать с трепетом. Элай с сомнением относился к правдивости предсказаний именно вавилонского святилища. Расположенное в чужом краю, на чужой земле, в окружении чужаков могло ли оно сообщать истину? Но жрецы уверяли, что в алтарь вставлены несколько щепок священного дуба из рощи Додонского оракула[45], а это, как известно, наипервейшая гарантия, того, что слова богов не будут искажены.

Грек подошел к алтарю и положил на него все оставшееся у него серебро. Служитель забрал монеты и придвинул свое морщинистое лицо вплотную к Элаю.

— Что ждет меня и эту женщину? — спросил грек.

Жрец прошамкал дряблыми губами и медленно удалился. За алтарем он пробыл всего несколько минут. Видать, боги ответили сразу. Выйдя, старец изумленно взглянул на посетителя, протянул к нему свои трясущиеся ладони и произнес только пять слов:

— Она или они. Кто-то умрет.

Элай вперил свой взгляд в жреца. Знал — переспрашивать бессмысленно, большего старик не скажет. Кто это они? Если враги, то пророчество просто отличное. Пусть умирают, он сам приложит к этому все усилия. А если друзья…

Когда аптекарь выбрался из лабиринта, у него уже созрел план предстоящей операции по устранению Ферзана. Оставалось только уговорить Агнию.

Глава XV. Побег птенца

Как сладко он славит счастье!

Как горько клянет невзгоды!

И слушают завороженно

вершины его и воды.

«И брезжит надежда, да время не ждет:

Добро за горами, а смерть у ворот…»

Луис де Гонгора, «Поет Алкиной — и плачет…», пер. С. Гончаренко

— Это недопустимо! Тут нечего даже обсуждать!

Фаон вскочил и стал накручивать круги вокруг стола, попеременно заглядывая в глаза каждому из соплеменников, собравшихся в доме Элая.

— Детка справится. А если, кто позарится на красотку, я ему голыми руками вырву все то, чем обычно зарятся, — возразил Леон и сплюнул на пол.

Агния притаилась на краешке подоконника, боясь даже вздохнуть лишний раз. Впервые мужчины впустили ее в свой круг, пригласили принять участие в совещании: событие немыслимое для приличной девушки у нее на родине. Конечно, здесь, в Вавилоне все было немного иначе. Местные женщины пользовались значительно большей свободой. Даже гречанки, попадая в этот прославленный город, начинали вести себя иначе: раскованнее, вольготнее, смелее.

— Там целый храм охраны, — рубанул рукой воздух Фаон.

— Целый храм орхидей без орхисов[46]. Сторожа — не стражники, — Леон сжал левую руку в кулак, а правой ладонью провел по запястью, как бы отсекая то, чего не доставало храмовникам.

— Хочешь сказать, что служители богини Иштар — не мужчины и поэтому их можно не брать в расчет? — тихо переспросил Атрей.

— Я хочу сказать, что там — одни кастраты. Жирные, изнеженные каплуны[47]! Что я не знаю это племя? Какая от них угроза? Если начнется заварушка, попадают на клумбы и будут сидеть в них тихо-мирно, потряхивая одеждами, как лепестками.

От рычащего хохота Рыжего грека в лампах задрожали фитили, а ставни завибрировали в окнах. Прижатые к коленкам ладони Агнии покрылись влагой. Отец сегодня вернулся домой чернее туч, которые набегают на ее родной Тарс с моря зимой, а затем с ливнем, громом и молниями обрушиваются на город. Пока они были вдвоем, родитель сдерживал грозу в себе, а когда пришли его товарищи, выложил при них все разом без каких либо прелюдий.

— Речь не о том, что служители могут оказать сопротивление нам, — также невозмутимо и негромко продолжил Атрей, — речь о том, что они могут раскрыть истинные мотивы Агнии. Глаз у них наметанный, а наша малышка не похожа на прожженную и расчетливую женщину, каковые туда, как правило, и приходят.

— Что вы на это скажете? — Фаон остановился напротив Элая и с вызовом посмотрел на него.

— Там каждый день бывают десятки женщин, — отозвался тот, — Агния воспользуется чужим именем. Печать ведь будет как настоящая?

— Ни один царский резчик не отличит, — подтвердил Леон, — на меня работают лучшие мастера Вавилона. Можно даже чье-то настоящее имя использовать. Но, думаю, это лишнее. Не станут они ничего проверять.

— Я все равно против! Пусть даже она, не вызывая подозрений, попадет в храм. Но… но… — замешкался Фаон, — но при ее красоте, Ферзан как раз на ней и остановит свой выбор. Что тогда делать? Это ведь будет катастрофа!

Говоря это, молодой человек мельком взглянул на Агнию. Девушка и раньше замечала, какие взгляды бросал на нее юноша. Она ловила себя на мысли, что симпатизирует ему значительно больше, чем всем остальным окружавшим ее мужчинам, хотя их и было совсем немного. Последняя реплика Фаона заставила дыхание Агнии, и так едва заметное, окончательно замереть. Красивая — это же почти комплимент.

— Он — перс, к тому же гирканец, — тоном не терпящим возражений заявил Леон, — знаю я этих детей гор. Они все сплошь извращенцы. И вкусы у них не как у нормальных людей. Закутать нашу девчушку получше, пусть сидит тихо, как мышка. Он выберет себе бабу, мы войдем. Агнии останется только указать, куда выродок направился.

— Как не кутай, точеную фигурку не спрячешь, а она у Агнии вполне себе оформилась, — возразил Атрей.

Девушка, пунцовая от смущения, почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Леон почесал рыжую щетину на подбородке и скорчил озадаченную гримасу.

— Я редко когда согласен с Атреем, но тут должен признать правоту нашего пирата. Прежде чем платить за товар, принято хорошенько рассмотреть его, даже пощупать. Ферзан наверняка пройдется по рядам, чтобы прикинуть, что к чему нынче на рынке.

Атрей поморщился, но пропустил «пирата» мимо ушей. Вспылил Фаон.

— Агния — не товар! — выкрикнул он. — Не смей называть ее так.

— Да брось ты трындеть, сверчок…

Договорить Рыжий Грек не успел. Юноша схватил стоявший рядом с Агнией горшок с цветком и запустил ему прямо в голову. Леон успел увернуться. Растение пролетело мимо, и вслед за глухим ударом на пол посыпались глиняные черепки.

— Щупальца отрежу! — закричал Рыжий грек, и в руке у него сверкнуло лезвие.

— Тихо! — скомандовал Элай и ударил кулаком по столу.

Ссора прекратилась мгновенно. Леон спрятал нож, а Фаон сел на скамью. Смотрели оба друг на друга с ненавистью.

— Тропический алое — цветок долголетия, — на этот раз тихо произнес аптекарь, — везли из самой Ливии. Прекрасный мог вырасти экземпляр.

— Пусть пожует, пока не завял. Здоровее будет, — сквозь зубы зло отозвался Фаон.

— Я сейчас тебе в грызло его затолкаю! — парировал Леон.

— Я сказал — прекратить, — по-прежнему не повышая голос сказал Элай, — еще одна подобная глупая выходка, и я приму меры. Мы все здесь — друзья. Мы все здесь — свои. А чужаки и недруги — там снаружи. Помните об этом. Мне иногда начинает казаться, что вы не осознаете всю серьезность положения, в котором оказались. Оно критическое. Этот царский посланник — Ферзан — не бездарный и продажный чиновник, с которыми нам приходилось сталкиваться прежде и которыми напичкана вся эта прогнившая страна. Он умный, изобретательный и коварный. Неделю назад этот человек догадался вскрывать обычную почту, и погиб наш друг, близкий всем нам человек. По приказу царского посланника из Персии сюда доставили сокольничьих. Теперь они круглосуточно дежурят на стенах и башнях, и мы лишились надежной и быстрой связи с нашими соотечественниками. Почтовые голуби попали под запрет. Именно Ферзан придумал хитрую схему сигнализации, которая позволяла речному каравану двигаться даже ночью и которую мы с трудом разгадали. Этот же гирканец назначил награду за поимку меня и каждого из вас. Теперь весь город устроил охоту на греков, и ни один из них не может быть уверенным в том, что не находится под наблюдением какого-нибудь бездельника, жаждущего загрести легкие деньжата. Один из наших информаторов уже предал нас, и мы едва вырвались из ловушки. Засада была организована так мастерски, что даже подопечные Леона не смогли ее распознать. Чего ждать от этой персидской гадюки завтра? Мы не можем сейчас поджать хвосты и забиться в норы. Мы должны действовать, и действовать, не будучи стесненными. Добиться этого можно лишь одним способом. Этот прыткий вельможа, начальник всадников, должен умереть.

Мужчины слушали и время от времени согласно кивали. Обиды, возможно, лишь на время, но были отброшены прочь.

— Теперь о деле, — завершил выступление Элай, — как скажет Агния, так и будет. Дочь, тебе решать. Ты можешь отказаться, и мы сейчас же забудем об этом.

Девушка обвела комнату затуманенным взглядом. Сидевшие до этого к ней спиной обернулись. Все ждали ее ответа. Надо было на что-то решаться. Но она не могла произнести ни слова. Подобно тому, как только что вставший на неокрепшие ноги детеныш косули снизу вверх смотрит на застывшую перед прыжком рысь, так и Агния глядела на всех этих мужчин. Ее разум отказывался принимать решение.

Она и сама, конечно, знала об этом древнем местном обычае поклонения богине Иштар. О нем, как правило, говорили шепотом. Каждая женщина хотя бы раз в жизни должна прийти в ее храм и там отдаться первому же чужеземцу, который за нее заплатит. Большинство вавилонянок не видели в этом ничего постыдного, а некоторые даже посещали расположенное у северных ворот святилище много раз. Жрецы приветствовали подобную одержимость, так как плата поступала в храмовую казну.

Конечно, убеждал Агнию отец, ей не придется никому дарить свою девственность. Он со своими людьми не допустит этого. Но одна и та же мысль сверлила ранимое девичье сознание: «а вдруг!.. вдруг, что-то пойдет не так?!».

«Тогда, — отвечала сама себе гречанка, — придется решиться на эту жертву. Придется расстаться с мечтами о строге, эросе и мании. Отец был для нее превыше всех этих лучезарных грез».

И еще одна мысль не давала ей покоя: ведь это именно она убьет человека. Конечно, не своими руками, но без нее он остался бы жить.

— Дочь, не то, чтобы я торопил тебя. Нам нужен взвешенный ответ, но если ты уже решила, то лучше сказать об этом сейчас, — отец заботливо оторвал от ствола алоэ переломленный пополам мясистый лист, а с обнаженных корней растения сорвалось несколько комочков земли. — Нам еще предстоит обсудить детали. Без тебя, конечно.

Как птенец резвой ласточки вспрыскивает крылышками и стремглав выпрыгивает из родительского гнезда, так и Агния соскочила с подоконника и вихрем понеслась к двери. В одно мгновение отчаянная амазонка распахнула ее и бросилась на улицу.

Элай устремился за дочерью, жестом дав понять остальным, чтобы оставались на месте. Когда он выбежал наружу, трепещущий силуэт был уже далеко. Еще секунда, и он вовсе скрылся за поворотом.

Аптекарь остановился. Дочь было не догнать. Он озадаченно смотрел ей вслед, по-прежнему осторожно сжимая в пальцах хрупкое растение. Его губы беззвучно шевелились, произнося слова проклятия — то ли в свой адрес, то ли в адрес богов. Разобрать было невозможно.

Аптекарь повернул назад. Как только за ним закрылась дверь, вытянутая тень, похожая на хищную птицу, соскользнула с дома напротив и полетела вслед за девушкой.

Грудь Агнии под тонким хитоном приподнималась в такт ритмично бьющемуся сердцу. Она стояла перед запертыми воротами Иштар. В бреду безудержного бега девушка даже и не вспомнила, что на ночь город даже в мирное время превращался в неприступную крепость. Теперь попасть в то единственное место, где гречанка могла сейчас почувствовать себя защищенной — в ее рощу у ручья, было нельзя.

Животные с башенных колонн смотрели на нее угрожающе. Они, — пронеслось в голове у Агнии, — убивали без колебаний. Но она же не зверь. Пусть даже этот человек — враг ее отца, а значит — и ее враг.

В отблесках звезд змеиные жала мушрушу, казалось, нащупывают запах добычи. Их скорпионьи хвосты были занесены для укуса, а мощные лапы когтями вгрызались в камни. Агния заворожено смотрела на них. Вдруг чья-то грубая рука обхватила ее за талию.

— Шпионишь, мерзавка, — неодолимая сила оторвала ее от земли и потащила в темноту подворотни.

В нос ударил запах перегара. Девушка попыталась закричать, но широкая ладонь с твердыми, шершавыми мозолями заткнула ей рот.

— Молчи дура, не то вся стража сбежится. А так только со мной… Развлечемся. Ничего с тобой не случится.

Гречанка попыталась укусить насильника, но лишь разодрала губу. Потное грузное тело придавило ее к земле. Свободная рука стала шарить под туникой. В отчаянии гречанка напрягла все мышцы и предприняла последнюю попытку сбросить с себя напавшего. Он даже не шелохнулся. Все пропало, пронеслось в голове у девушки. И в этот момент как будто сотни импульсов пробежали по конечностям навалившейся на нее туши. Из перекошенного рта бандита прямо на нее хлынула кровь. Агния потеряла сознание.

Глава XVI. Храм Иштар

Он другу сказал: «Я сигнала жду.

Когда из города наступать

Начнут британцы, ты дай мне знать,

На Северной церкви зажги звезду, —

Одну, если сушей, а морем — две».

Генри Лонгфелло, «Скачка Поля Ревира», пер. М. Зенкевича

Тонкая ткань скользнула вверх, на долю секунды обнажив изящную голень. Сандалии бесшумно упали по правую сторону от ступеней. Склонив голову, Агния шагнула вперед. Голые ступни ощутили холодок каменных плит. Посетительница храма Иштар едва заметно вздрогнула и вдруг в нерешительности обхватила себя руками.

Рябой служка окинул юное создание взглядом профессионального оценщика и растянулся в довольной улыбке. Он видел ее впервые. Дарительница была исключительно привлекательна. Широкий пояс, застегнутый на две ладони выше талии, подчеркивал уже оформившуюся грудь. Судя по скромной одежде, она не принадлежала к высшему обществу, но и невольницей явно не была. Во всем ее облике — в гордо расправленных плечах, плавной поступи — читалось достоинство, обычно несвойственное рабам. Такая могла принести храму достойную жертву.

— Прошу вот сюда, — служка призывно замахал ладонями, — вижу, вы в первый раз пожаловали к нам. Какая же радость, какое же счастье! Обещаю, Царица ночи[48] не оставит ваши мольбы без ответа. Сюда, вот сюда, ко мне пододвигайтесь ближе. Вы ведь пришли, чтобы принести жертву, не так ли?

Агния кивнула.

Когда она очнулась в своем саду на скамье в беседке, сквозь густую листву было видно, как в предрассветном небе неторопливо гасли звезды. Гречанка помнила, что с ней произошло, но не знала, как оказалась здесь. Когда она попыталась подняться, то увидела на тунике следы крови. На нее напали. Но что было после? В сознании остались лишь смутные образы: чьи-то густые черные вьющиеся волосы; она как будто парила над землей, и эти кудри щекотали ее щеки; еще был запах — сладкий аромат розового масла.

На ватных ногах девушка преодолела расстояние до дома. Умылась, сменила одежду. Решила, что рассказывать отцу о случившемся ни в коем случае нельзя. Он и так, должно быть, чуть с ума не сошел в эту ночь, разыскивая ее. А еще тут такое!

В спальне стояла изящная шкатулка красного дерева. Внутри — то, о чем раньше она и мечтать не могла — роскошный косметический набор из тех, что продаются за бешеные деньги недалеко от дворца — в лавках сразу за ювелирными рядами.

Все утро Агния просидела перед серебряным зеркалом. Ресницы подвела угольной пастой из жженых финиковых косточек, брови — экстрактом из чернил каракатицы. Губы покрыла помадой, которую привозят с севера, а там, по рассказам, изготавливают из маленьких, толстых и белых снаружи червей, живущих на стеблях акаций. Думать об этом было неприятно — помада немного горчила, но чего не сделаешь ради того, чтобы выглядеть неотразимой. Чувственный рот приобрел ни с чем несравнимый цвет — ярко красный, как маки, которые цветут в самом начале лета на полянах в долине реки рядом с оливковыми рощами. Такой цвет, — обещали велеречивые торговцы, рекламируя свой товар, — способен выжечь мужские глаза. В завершение — последний писк моды — покрыла соски золотым порошком. Теперь ее природная красота, искусно дополненная и тонко подчеркнутая, стала просто ослепительной.

Вот и служка, мало что кастрат, а пялился на нее по-настоящему, по-мужски.

— Сейчас мы все оформим, — пропел он, — во избежание недоразумений я должен задать вам несколько вопросов. Поверьте, это не займет много времени. Вы свободны распоряжаться собой? Не обременены ли долгами или обязательствами, которые могли бы помешать принести вам жертву?

— Да, я свободна, — тихо произнесла девушка.

«Стеснительна, свежа, чувственна! — в предвкушении немалых барышей служитель храма перечислял в уме достоинства девушки, — вот повезло, так повезло, не каждый день ведь такая удача выпадает».

— Изумительно, великолепно! — провизжал он вслух, и его лицо еще больше расплылось в улыбке.

«Гречанка! Такая редкость. И какие изумительные глаза. А ресницы, а брови! Такой взгляд сведет с ума. А зубки! Даже свежая слоновая кость из дальних стран, та, что дороже серебра по весу, не сравнится с ними белизной!»

— Вот здесь — на двух табличках в двух экземплярах договор, который вы должны заключить с храмом, а в его лице и с самой сестрой великого Мардука[49]. Первая часть — самая обычная, вы можете ее прочитать, или я вам вкратце расскажу, если вы неграмотны. Там говорится, что вы приносите в дар храму и описывается, в какой форме.

Кастрат сделал недвусмысленное ударение на слове «что».

— Здесь, в первой части, нужно проставить лишь две цифры, — продолжил он, — обе они описывают размеры вашей щедрости. Первая означает собственно количество пожертвований за один раз, а вторая предусмотрена на тот случай, если дары будут совершаться регулярно, то есть не только сегодня. Так что мы здесь запишем.

Девушка покраснела и бросила взгляд на прямоугольные пластины мягкой глины с выдавленными на них углублениями. Служка кокетливо провел по ним смоченной в воде кисточкой.

— Если я правильно поняла, то первая цифра означает, сколько раз я готова заняться любовью с мужчинами за сегодняшний день, а вторая, сколько дней я намерена провести при храме, — уточнила Агния.

— Ну, не обязательно с мужчинами, среди наших посетителей встречаются и богатые госпожи, уставшие от грубого общества своих чрезмерно воинственных и властных мужей, — вкрадчиво произнес рябой, — а в целом, да, вы меня отлично поняли. Если место первой отметки оставить пустым, то это значит, что вы проведете под покровительством Богини любви и власти[50] время до завтрашнего дня, который у нас по заведенному обычаю наступает с появлением утренней звезды. Случается такое, что некоторые особо истовые и благочестивые дарительницы просиживают у бассейна и не один день, пока им не представится возможность умилостивить богиню. Но вам, с вашей красотой, это не грозит. Вторую графу надо обязательно заполнить, поставив, по меньшей мере, цифру «1».

— Тогда так и поступим. Оставьте первую графу пустой, во второй пусть будет единица, — лицо девушки еще сильнее залилось краской.

Служка палочкой быстро нанес необходимые отметки и пододвинул таблички Агнии. Она сняла с шеи шнурок с печатью и решительно прижала его к мягкой, податливой глине. Лучше бы она не знала законы Вавилона, согласно которым использование чужой или поддельной печати каралось отрубанием руки.

Служитель развернул табличку и стал внимательно разглядывать отпечаток. Как уверял Агнию отец, в храме не станут сразу проверять подлинность оттиска, так как речь не шла о крупной сделке, требующей, к примеру, отсрочки оплаты за поставленный товар. В конце концов, девушка ничего не покупала в кредит и не брала в залог, она всего лишь продавала себя. Поэтому можно было не беспокоиться. Конечно, потом уже, когда дело будет сделано, выяснится что никакой Елены из Эфеса в Вавилоне нет, а мастер Критон, живущий у южных ворот, то есть в противоположной от храма стороне, такой печати никогда не вырезал. Но это уже не будет иметь никакого значения.

— Восхитительно! — взвыл тоненьким голоском кастрат. — Можно считать, что дело сделано. Осталось только выбрать сумму, в которую мы оценим ваш дар и способы, которыми он будет принесен. Со своей стороны, прелестница, предлагаю вам не мелочиться. Пусть будет, скажем, четверть сикла[51]!

— Я, право, не разбираюсь в ценах, не слишком ли это много? — удивилась Агния.

Только сейчас она поняла, что ничего не знала о храмовых расценках, а отец, когда обсуждал с ней детали операции, даже не упомянул об этом. Хорошего, выносливого и еще не старого раба можно было купить за полтора сикла серебра, а за два с четвертью — молодую рабыню без внешних изъянов. Но тут она сообразила, что предложение назначить столь высокую цену только играет ей на руку. Неизвестно еще, как все сложится. Не продлится ли эта игра в блудницу дольше, чем запланировано. Тогда четверть сикла может оградить ее от встречи с похотливыми, но бедными извращенцами.

— Поверьте моему опыту, покупатели обязательно найдутся, — утешил евнух, — когда рядом такие женщины, как вы, даже я сожалею, что по воле богов лишился охрисов, иначе обязательно насладился бы такой орхидеей.

Полумужчина вздохнул, и по его изрытому оспинами лицу пробежала тень сожаления.

— И наконец-то мы добрались до самого последнего пункта. Осталось только выбрать способы, которыми вы будете доставлять удовольствие во имя Яростной львицы[52]. У центрального входа в святилище, — служка показал в сторону портала с колоннами, — продаются вот такие жетоны. Их, как не сложно догадаться, три разных вида: традиционный, чувственный и для поклонников двух, так сказать, задних полушарий.

Агния заставила себя взглянуть на бронзовые кружки размером с крупную монету. Изображения, отчеканенные на них, были такими же незамысловатыми и такими же недвусмысленными, как и та бесстыжая, начертанная углем мазня, что нередко встречается на стенах домов в городе. Отец рассказывал, что прошлым летом власти даже выделили деньги и наняли людей, в обязанности которых входило смывать пошлые рисунки. За порчу стен был назначен штраф, но борьба с «настенной живописью» закончилась полным поражением тех, кто ее инициировал.

— Вряд ли вас заинтересует чисто деловая сторона этого вопроса, — вторгся в ее размышления голос кастрата, — платить не вам, но отмечу, что при храме установлена система скидок, и третий жетон идет бесплатным приложением к двум уже купленным. Многие охотно пользуются таким выгодным предложением.

В речи служки зазвучали нотки заправского рыночного торгаша, предлагающего покупателю две меры овса по цене трех.

— Так что советую вам выбрать все три способа. Или у вас есть какие-то предубеждения?

— Да есть. Пусть все будет традиционно.

— Как скажете! Как скажете! Идемте за мной.

Внутреннее убранство храма больше походило на покои богатого царедворца. По кругу огромного зала шли массивные колонны из темно-красного, почти пурпурного порфира. Редчайший камень, привезенный из Египта, был отполирован до блеска. Пол устилали плотно подогнанные друг к другу плиты из анатолийского фиолетового мрамора. Свет падал на них через отверстие в куполе. Вдоль стен стояли вазы с тропическими растениями. Все тонуло в цветущей зелени. В центре возвышалась статуя самой богини: одна рука на гриве льва у ее ног, в другой, ладонью повернутой вверх — черный переливающийся обсидиановый шар.

Иштар стояла на небольшом возвышении в центре круглого, заполненного водой бассейна. Струи фонтана омывали постамент. Дважды в год в храме устраивали грандиозные жертвоприношения. Животных — огромных бактрианов[53], быков, коз, баранов закалывали на специальной площадке перед богиней. Кровь стекала вниз, а затем начинала бить вместо воды, окрашивая в красный цвет и лапы льва, и ноги его повелительницы. За спиной Иштар начинался каскад искусственных водоемов, идущих до самой реки. Жертвоприношение считали достаточным, если в алый цвет окрашивались все бассейны, и вода в них становилась неотличимой по цвету от цвета крови.

По обе стороны от цепочки бассейнов был разбит красивейший сад. То тут, то там возвышались уютные, увитые плющом беседки и просторные шатры.

Один из величайших храмов Вавилона был также и одним из самых успешных предприятий империи. Его богатству завидовали многие.

— Нам вон туда, — евнух потянул Агнюю за локоть по направлению к реке.

Вдоль всего каскада с обеих сторон сидели женщины самых разных возрастов. Кастрат подвел ее к свободному месту и приблизив свои тонкие кривые губы к самому уху девушки, зашептал последние наставления. Волосы надо будет повязать белой лентой. Ее заплативший за гречанку клиент вернет потом служке, а она сможет отправиться домой с чувством выполненного долга.

Наконец, он ушел. Агния обхватила руками колени и сжалась в комок. С этого места ей был прекрасно виден и выход из храма в сад, и даже статуя Иштар. Как долго продлится это мучительное ожидание? Ей надо всего-то дождаться, когда появится Ферзан. Неприятную внешность этого человека ей подробно описали — ни с кем не спутаешь. Когда он придет и выберет себе женщину, то направится с ней по одной из многочисленных дорожек, ведущих от бассейнов вглубь сада. Затем войдет отец со своими людьми, а она покажет, куда им идти. Задержки быть не должно. Жетоны греками куплены заранее. Главное, чтобы царский посланник не остановил свой выбор на ней. Тогда — все пропало.

Поначалу другие женщины с интересом разглядывали новенькую, но очень быстро им это наскучило, и пялиться на Агнию перестали. Она же, напротив, глядела на немыслимую прежде для нее обстановку широко открытыми глазами.

И надо же было этим глазам встретиться с другими — оливково-зелеными, невероятно привлекательными, манящими и одновременно мужественными. Обладатель чарующего взгляда стоял прямо у выхода из храма в сад и пристально смотрел на гречанку. Широкие плечи под фисташковым плащом, черные вьющиеся волосы, высокий лоб, прямой нос, чуть выдающийся вперед подбородок.

Аполлон, — пронеслось в голове у Агнии, — и как заслонил собою Иштар. Богиня, прежде вводящая в почти религиозный экстаз, на его фоне сразу поблекла.

Незнакомец разглядывал девушку всего лишь несколько секунд. Но за это время на его лице успели смениться выражения самых разных чувств — восхищение, страсть, возмущение, ужас. Твердой поступью красавец направился прямо к Агнии. Подойдя, протянул руку. Только тогда она смогла отвести взгляд от его лица. Посмотрела на ладонь. В ней лежал жетон.

Глава XVII. Валентинка

Багдад, 10 апреля 2003 года, 4 часа 15 минут

Того гляди, что из озерных дыр

да и вообще — через любую лужу

сюда полезет посторонний мир.

Иль этот уползет наружу.

Иосиф Бродский, «Сумев отгородиться от людей…»

— Где ты шатался!? — сквозь падающий из коридора свет Дэвид разглядел сидящую на нем Элиз, — в каком прокуренном портовом кабаке тебя научили таким манерам: бросать женщину сразу после секса, оставив лишь какие-то каракули, которые толком ничего не объясняют!

— Ты предпочла бы, чтобы я сбежал до того, как заняться с тобой любовью? — улыбнулся репортер.

Он притянул к себе девушку и захлопнул ногой дверь.

— Я волновалась, — совершенно другим тоном, в котором не было ни намека на агрессию, произнесла Элиз и всем телом прижалась к Дэвиду.

Когда с любовными ласками было покончено, молодой человек оделся и вышел из номера. В парке на набережной было безлюдно. От реки поднимался туман. Его клубы медленно пожирали тускло горящие фонари, мощеные дорожки, разбросанные тут и там в кажущемся беспорядке пальмы.

Утренняя прохлада бодрила. Элиз уснула в его кровати, а ему было не до сна. Столько всего произошло за последние сутки. Надо было как-то структурировать информацию, попытаться выделить главное, отбросить второстепенное и решить, в каком направлении двигаться дальше.

Совершенно очевидно, что ключевой фигурой во всем происходящем, был седой незнакомец из машины. Но кто он, и главное — где его искать? Теперь Дэвид был почти уверен, что видел этого человека раньше. Он помнил это лицо.

Стена тумана вскипела и из нее, разбрасывая в стороны белые клочья, выбежал невысокий, коренастый брюнет в майке, шортах чуть выше колен и спортивных ботинках. Месье Шарль Левандо — корреспондент французского телеканала «TV–V» был известной персоной в пестром журналистском пуле, перемещавшемся из одной горячей точки мира в другую. Во-первых, он всегда бегал. Дважды в день. В любом месте, куда бы его не забрасывала журналистская судьба. Во-вторых, он был патологически, до безрассудства бесстрашен. Едва Левандо появился здесь, в Багдаде, вместе со своей группой, как коллеги поведали Дэвиду целую серию историй о нем.

Рассказывали, например, как во время командировки на российский Северный Кавказ его группа забралась высоко в горы на одну из пограничных застав. Закончить работу вовремя не успели, колонна бронетехники, с которой они прибыли, отправилась в долину без них. Группе предстояло заночевать вместе с пограничниками. Их расположение почти круглосуточно обстреливал снайпер, и уничтожить его все никак не могли.

Левандо произвел переполох, когда выбежал за пределы части и на глазах у изумленных солдат устроил пробежку вдоль минного поля. Прятавшийся где-то в лесу боевик успел сделать два выстрела. Но оба раза промахнулся. Юркий француз не пострадал.

Начальник заставы — капитан, изрядно потрепанный тяготами войны и неумеренным потреблением спиртосодержащих жидкостей, орал так, что сотрясался тент его командирской палатки и звенели стволы артиллерийских орудий.

На следующее утро ситуация повторилась. Едва стало светать, репортер прошмыгнул мимо сонного постового и убежал. Капитан хотел было объявить тревогу, но тяпнув рюмку, решил поступить иначе. Оператор француза наизусть запомнил произнесенную им почти стихотворную абракадабру — «Nazhivtsa-tak-nazhivtsa».

До леса Левандо пробежал без происшествий. Снайпер выстрелил, когда сделавший круг корреспондент вновь показался на опушке. Застава к тому моменту была уже наготове. По месту, где заметили вспышку, ударили из всех орудий, что были в распоряжении пограничников. Бегун, разинув от восторга рот, наблюдал за тем, как стволы деревьев крошатся в мелкие щепки. В считанные секунды пограничники проделали в чаще новую просеку. За тем, что осталось от снайпера ночью сходила группа разведчиков…

— Salut! — Шарль издалека помахал Дэвиду рукой и затрусил в сторону развернутой неподалеку ПТС-ки телеканала «TV–V».

Задние двери фургона были распахнуты, а тарелка на крыше, как и положено, направлена на юг. Рядом возились коллеги Левандо — его техник и оператор. Эта передвижная телевизионная станция прибыла в Багдад своим ходом с первыми союзническими танками. Она позволяла почти мгновенно передать отснятый материал через спутник в любую точку мира или выйти с последними новостями в прямой эфир.

Дэвид подошел к фургону. Внутри находилась аппаратура для монтажа — маленький телецентр на колесах. Оператор Шарля собирал отснятый материал. Его пальцы быстро скользили по кнопкам и вращали шаттл. На записанные заранее слова корреспондента накладывались видеокадры.

— Слышали о взрыве на рынке позавчера? — спросил Левандо у Дэвида.

— Это где погибли 20 человек? — отозвался Дэвид.

— Двадцать два. Американская бомба. Якобы промахнулись. Мы копнули эту историю. Целью был бункер одной из саддамовских спецслужб, который находится через дорогу. Так вот — он целехонький до сих пор.

— Может, опять напутали с картами, — предположил Дэвид, — как тогда в Белграде с китайским посольством[54].

— А вот и ничего подобного! Мои источники утверждают, что иракцы намеренно ставили радио-помехи. Может получиться un reportage très intéressant — очень интересный репортаж!

Левандо скорчил довольную гримасу.

Долгое пребывание в горячих точках делает журналистов циниками, — подумал Дэвид и мельком взглянул на мониторы. На левом изображение ускоренно двигалось: архивная съемка еще довоенного Багдада, по улице мимо шлагбаума проезжают белые внедорожники, на бортах крупные буквы «UN». На репортера снизошло озарение. Он вспомнил, где видел раньше седого европейца!

По-приятельски хлопнув Шарля по плечу, юноша бросился к стоянке такси.

В здание багдадского телецентра по журналистскому удостоверению его пустили незамедлительно. Из его аппаратных транслировали теле-сигнал для местных телезрителей. Кроме того при прежних властях отсюда в другие страны перегонялись все материалы зарубежных телекомпаний.

От бомбардировок комплекс почти не пострадал. Несколько выбитых стекол — не в счет. Точечным ударом была уничтожена лишь телевизионная вышка по соседству. После этого эфирное вещание саддамовского ТВ прекратилось.

Дэвиду был нужен архивный отдел на четвертом этаже. На уходящих за горизонт полках в пластиковых коробках здесь хранились все материалы, которые когда-либо снимали местные корреспонденты. Отдельное помещение было отведено под записи, которые иностранные репортеры передавали в свои страны. Никакой предварительной цензуре эти репортажи не подвергались, так как авторитарный режим всячески старался задобрить зарубежную прессу, но все они так или иначе просматривались местными спецслужбами.

В это сложно было поверить, но буквально за сутки Ирак превратился из одной из самых закрытых в информационном плане стран в одну из самых свободных. За пару фунтов теперь можно было получить доступ к чему угодно. Пожилой работник видеотеки порылся у себя в компьютере, распечатал длинное полотно с тайм-кодами и исчез в чреве хранилища. Вернулся он с горой коробок.

Дэвиду повезло. Нужные ему кадры нашлись при просмотре пятой по счету кассеты: в выезжающем из багдадской штаб-квартиры ООН внедорожнике сидел седой европеец. Его квадратный подбородок был чисто выбрит, но не было никаких сомнений, что это именно тот человек, которого репортер видел в машине возле музея. Журналист промотал запись чуть дальше: вот он в окружении своих коллег идет по какому-то производственному цеху — стройный, высокий, широкоплечий. Незнакомец снял очки: светло-голубые, как у лайки, почти прозрачные глаза, маленькие черные зрачки. Скандинав, может быть немец. Потомок викингов — сильный, коварный и должно быть неглупый.

Дэвид распечатал фотографию. Еще через минуту ее копия с написанной от руки просьбой найти все, что есть в открытых источниках об этом человеке, медленно выползала из факсимильного аппарата на шестом этаже редакции — здания из стекла и бетона в одном из районов Лондона.

История тянула на сенсацию. Один из международных наблюдателей, работавших в стране перед началом войны под эгидой ООН, использовал служебное положение в личных, преступных целях. Ведь кто такие были ооновские наблюдатели? Это несколько десятков, а в отдельные годы — и сотен человек, которые совершали инспекционные поездки, пользуясь неограниченными полномочиями. Мандат давал им право совать свой нос, куда угодно. Достаточно было лишь за пару часов уведомить власти о том, в каком направлении они едут. Никто не мог им помешать. Миссия искала оружие массового поражения. Иракский режим утверждал, что его у него нет. Обратное доказано не было, но война началась именно под предлогом уничтожения этих, так пока и не найденных арсеналов.

На выходе из телецентра Дэвида окликнули. Фарух сидел в своем «Форде» на противоположной стороне улицы.

— Дожидаешься клиентов? Здесь, в такую рань? — спросил журналист, садясь в машину.

— Дожидаюсь тебя.

Выяснилось, что помощник узнал, где искать Дэвида у знакомого таксиста, который и подвозил его сюда.

— А способ съездить в этом городе куда-нибудь так, чтобы об этом тут же не растрезвонили всему Багдаду, есть? — поинтересовался репортер.

— Конечно, есть: ездить со мной.

— Именно за это я тебе и плачу, но тебя не было возле «Палестины».

— И по уважительной причине. Я был в морге.

— А выглядишь, как живой.

— Я был в том морге, куда отвозили останки Латифа, перед тем, как передать их родственникам. Ты сказал, что парень прижимал то, что оказалось взрывным устройством, к груди. Я рассудил, что хотя бы часть одежды могла уцелеть. Он носил форменные брюки охранника.

— Продолжай.

— В брюках, как правило, бывают карманы, — не торопясь продолжил явно довольный собой помощник.

— Это я знаю, — нетерпеливо выпалил журналист, — но мы же не на курсах кройки и шиться. Что ты нашел?

— Записку. Точнее обрывок записки. Почти вся она сгорела, но можно различить подпись.

Фарух открыл бардачок и достал оттуда пакет с обугленным клочком бумаги.

— Заглавная «Р», затем «у» и «д». Последняя буква — «ф», — прочитал Дэвид.

— Рудольф, — выдвинул версию помощник, — от фамилии уцелела только заглавная «К».

— Отличная работа.

— За отличную работу полагается отличная оплата. С тебя — шестьдесят фунтов. Десятка — сторожу в морге, полтинник — мне на восстановление расшатанных нервов. Копаться в окровавленных тряпках — то еще удовольствие.

Спутниковый телефон ожил, когда они уже подъезжали к гостинице. Звонила Мия Бэйли. Она работала в отделе, который занимался поиском и проверкой фактов. Несмотря на молодость (ей не было еще и тридцати) девушка считалась одним из лучших специалистов в этой области. Дэвид подозревал, что мисс Бэйли неравнодушна к нему. Несколько раз она строила репортеру глазки и даже пыталась заигрывать. Ему же постоянно было некогда, и дальше обычного флирта дело у них все никак не заходило.

— Не верю своим глазам? — сходу начала Мия. — Решил сбежать к мухоморам? Будешь оттачивать перо с этим старикашками-черепашками.

«Мухоморами» в редакции называли группу журналистов, специализировавшихся на некрологах и на нуднейших статьях о престарелых юбилярах. Авторы, пишущие на эти темы, и правда, все были в возрасте и отличались от вечно куда-то спешащих сотрудников других отделов тем, что перемещались по кулуарам с почтительной, истинно похоронной неспешностью. Им — респектабельным певцам вечного покоя и ваятелям прижизненных памятников торопиться было некуда. Это, подозревал Дэвид, еще и оттого, что некрологи и дифирамбы на почти всех политиков, артистов, бизнесменов были ими написаны заранее и лежали в столах, дожидались своего часа.

— Я тоже рад тебя слышать, — отозвался репортер в трубку, — хочешь сказать, что человек, который меня интересует, либо слишком известен, либо уже умер.

— И то и другое, красавчик. Его звали Рудольф Кельц. Бельгиец и барон. Солдат и аристократ. Миллионер и меценат. Сплошное два в одном. «Крем де ля крем» осиротевшего ныне европейского бомонда.

— И когда же он умер?

— Два месяца назад. Кормит теперь рыб в альпийском озере.

— Уверена?

— Абсолютно, красавчик. Если он, конечно, впридачу к своим рыбьим глазам не отрастил жабры.

— Он утонул?

— Нырял с аквалангом. Сказал адьё этому миру на глазах у десятков свидетелей в озере Лаго-Маджоре. Это на границе Италии и Швейцарии. Предполагают сердечный приступ.

— И тело не нашли?

— Да ты прям-таки ясновидец. Нет, конечно. Там глубина больше тысячи футов, и само озерцо длиной почти сто миль. Плюс подводные течения.

— Когда точно это случилось?

— 14 февраля.

— Пришли мне все документы.

— Уже. Все подробности — у тебя на почте. Чао, красавчик. И поменьше там ухлестывай за восточными красавицами. Слышала, у них на редкость ревнивые мужья. Отрежут еще чего нужное, а ты мной любим целиком таким, какой ты есть. Целую-обнимаю.

Копии газетных вырезок, рассказывающих о жизни и смерти Рудольфа Кельца, дополнялись фотографиями его служебных документов. Мия еще раз доказала, что не зря получает жалование.

Незаконнорожденный отпрыск древней дворянской фамилии при более удачных обстоятельствах мог бы носить титул герцога. Бастард рано потерял отца, но унаследовал все его состояние, которое сейчас оценивалось в 70 миллионов евро. Начальное образование получил в школе ордена Иезуитов. Ревностный католик. С детства страстно увлекался историей античности. Изучал юриспруденцию в Сорбоне, где защитил диссертацию по древнеримскому праву. Затем неожиданный поворот — Кельц записался в ряды французского Иностранного легиона. Службу закончил в звании майора в Ливане в 1980 году в возрасте 33 лет. Был награжден за доблесть во время спасательной операции на море. Вернулся на родину, пользовался успехом у женщин, много путешествовал по Ближнему Востоку. Занимался благотворительностью: спонсировал археологические раскопки в Турции, Сирии и Ливане; перечислил несколько миллионов долларов иракским архиепархиям различных католических церквей.

В одной из заметок говорилось о назначении известного общественного деятеля в международную комиссию по контролю за исполнением решений ООН в Ираке. Автор крайне комплиментарного материала выражал уверенность, что «любимец общества и Славный Волк[55] достойно послужит делу мира на нашей такой неспокойной планете».

По всему получалось, что покойник был чрезвычайно достойным человеком. Многочисленные статьи, посвященные его гибели, мало чем дополняли друг друга. Везде содержался рассказ других участников погружения, двое из которых видели, как пятидесятилетний бельгиец схватился за сердце, сорвал с себя маску и пошел ко дну. Воздух из его кислородных баллонов еще какое-то время поднимался на поверхность. Во всех статьях шеф полиции кантона выражал соболезнование родным и друзьям погибшего. Он также заверял прессу, что поиски тела будут продолжены, как только прибудет специальное оборудование.

Многие издания также поместили официальную биографию покойного, в которой говорилось, что он всего лишь за неделю до ужасного происшествия счастливо и впервые женился на некой двадцатипятилетней иммигрантке из Восточной Европы.

Всех интересовало, какую сумму из многомиллионного состояния унаследует безутешная вдова, а какая, согласно завещанию, будет направлена на благотворительность. В том, что в последней воле усопшего содержится пункт о пожертвовании средств на благое дело, никто не сомневался.

Одна газета опубликовала короткое интервью с хозяйкой отеля, в котором останавливалась группа дайверов. Сентиментальный бельгиец, по ее словам, накануне злополучного дня попросил женщину отправить молодой жене открытку ко дню всех влюбленных. Дама не удержалась и прочла текст на обратной стороне, хотя теперь-то понимает, что этого не следовало делать. Ей стыдно и она надеется, что на том свете Рудольф Кельц простит ее.

Ознакомившись со всеми материалами, Дэвид почувствовал досаду. Очевидно, он стал жертвой намеренной подмены. Это был ложный след. Преступник использовал чужое имя и, вероятно, свое внешнее сходство с человеком, который действительно работал в Ираке. Это давало ему возможность, например, официально попасть в страну, обманув спецслужбы, которые тщательно изучали биографию каждого въезжающего.

Действительно, что стоило злоумышленнику, который заставил Латифа пойти на ограбление, изменить внешность так, чтобы походить на Рудольфа Кельца. Парик и черные очки — весьма запоминающийся образ. Все материалы о бельгийце можно было почерпнуть из открытых источников, ровно также, как это сделала Мия.

Дэвид встал из-за стола и подошел к окну. Туман давно растаял, изумрудная набережная утопала в солнечном свете. Но что-то беспокоило его. Было во всем им прочитанном какое-то противоречие, какая-то нестыковка.

Журналист схватил телефон.

— Как раз хотела тебе звонить, — раздался в трубке радостный голос Мии, — с твоим бельгийцем не все так просто, как кажется.

— Милая Мия, ты просто повторила заготовленную мной фразу.

— Неужели! — репортеру показалось, что телефонная линия вибрирует от восторга. — Ты назвал меня милой!

— Если сделаешь то, о чем я попрошу, то еще и расцелую, когда увидимся, — постарался обратить все в шутку Дэвид, — но говори, что удалось узнать?

— Я попыталась навести справки о молодой жене Кельца. Чисто женское любопытство. Хотелось поглазеть на дамочку, которая заграбастала кучу денег, так удачно овдовев сразу после свадьбы. И знаешь, что? Эту малышку никто никогда не видел. Запись в книгах в церкви в городе Турне есть, и в ратуше тоже есть. Сообщений о свадьбе завидного холостяка, на которого засматривались все молодящиеся европейские клячи, — полно. А вот информации о самой избраннице нет. Ни фотографий, ни каких-либо других следов.

— А свидетели на церемонии бракосочетания? Без них ведь никак…

— Эти есть. Пара увальней, приглашенных в буквальном смысле слова с улицы. С обеими я поболтала по телефону. Им показалось, что невеста не знала очередности действий на церемонии. Они списали это на волнение, а я думаю, что она просто не католичка.

— Как ее зовут?

— По документам Ритта Холландер. Теперь, стало быть, Ритта Кельц. Только она такая же Холландер, как я донна Паола, королева Бельгии. Ни одного упоминания о ней, прежней, найти невозможно. До свадьбы ее как будто не существовало. Девушка родилась якобы в Теплице в Чехии. Но там разыскать какие-либо сведения о родителях или месте учебы мне не удалось, а это, ты меня знаешь, может означать только одно — ее биография от начала и до конца выдумана.

— Свидетели смогли ее описать?

— Стройная, рост выше среднего — это все.

— Цвет волос, глаз, форма носа…

— Дамочка носила такую вуаль, что разглядеть ее они не смогли. Я могу еще поговорить со священником, но, думаю, результат будет тот-же.

— Что с наследством? Его уже переоформили?

— Пока нет. Там по закону требуется какое-то время на ожидание — вдруг объявятся другие претенденты. Это не так быстро все делается. Думаю, твой бельгиец пошел на дно не по собственной инициативе. Кто-то помог этому кабальеро откинуть ласты.

— Либо он до сих пор жив, а смерть в озере — постановка. Нужно выяснить, сколько процентов составляет ставка налога на наследство в Бельгии.

— Дай мне минуту, красавчик.

В трубке послышалось, как Мия щелкает клавишами.

— От 5 до 68 в зависимости от степени родства, — произнесла она.

— Тогда это все объясняет. Предположим, Кельцу нужно быстро исчезнуть, и фиктивный брак ему понадобился, чтобы сохранить контроль над состоянием. В документах, что ты прислала, говорится, что он владел недвижимостью, акциями, предметами искусства. Перевести это в наличные в короткий срок невозможно. К тому же это вызвало бы подозрение. Страна маленькая, а он — слишком заметная фигура. Жена — ближайший родственник. Ставка налога минимальна. Уверен, что эта женщина — подставное лицо.

— Мне версия с коварной дамочкой, укокошившей престарелого муженька нравится больше.

— Но факты против этого.

— И какие же?

— Валентинка. Убежденный католик, воспитанник иезуитов, спонсор ближневосточных церквей, увлекающийся археологией, знаток античности и древнеримских реалий никогда бы не послал валентинку.

— Не понимаю тебя. Влюбленный старый пень, молодая жена, послание в форме сердечка — в моей картине представлений о мире здесь нет никаких противоречий.

— Вспомни, Мия, кто такой этот самый Валентин: римский священник, о котором сложена масса легенд и который был исключен Католической церковью из списка святых. Сейчас он таковым не считается. Кельц, как человек воспитанный иезуитами, не мог не знать об этом.

— Слабоватый аргумент, — не согласилась Мия, — миллионы католиков отправляют друг другу валентинки.

— Пусть так. Но Кельц, как специалист по истории Древнего Рима, не мог не знать, откуда пошел это обычай — посылать друг другу любовные послания. Вот, послушай. В Древней Греции лист плюща, очень похожий на нынешнее изображение сердца, был одним из символов Диониса — бога виноделия, безудержного веселья, и естественно, любовных утех. Изображение листа плюща помещали в первую очередь над входом в публичные дома. Обычай этот переняли римляне, и схематическое изображение листа плюща появилось и над их лупанариями[56]. Дети волчицы, как известно, вообще чрезвычайно свободно относились к изображению мужского детородного органа. Они его рисовали повсюду. Над входом в дом их изображения помещали также, как в средневековой Европе подковы — отгоняли злых духов.

— И при чем тут валентинки? — голос Мии вновь приобрел игривые интонации.

— При том, что римляне, оправляя понравившимся им женщинам записки на кусках пергамента или папируса рисовали на них вовсе не сердца, а ровно тоже самое изображение, которое висело над входом в их дома. Но, конечно, не с целью отогнать злых духов, а как символ желания. Ну, подумай сама, откуда им было знать, как выглядит анатомическое сердце. Да и разве оно похоже на то, что сейчас изображают на валентинках. Просто мы привыкли, что это изображение сердца. Для древнего римлянина похожий рисунок прочитывался как символ совсем другого органа.

На противоположном конце линии весло захихикали.

— Теперь понимаю. Ты полагаешь, что человек, защитивший диссертацию по древнеримскому праву, не мог не знать, о том, откуда пошла традиция посылать валентинки, и что, в понимании тех, кто ввел эту традицию, на самом деле на них изображено. Поэтому он не мог отправить ее своей молодой жене, или кем она там ему приходится на самом деле.

— Почему же не мог. Он оправил. Только к любовному посланию это не имеет никакого отношения. Достань мне текст. И как можно скорее. Вытряси его из той совестливой отельерши, чего бы это не стоило.

— Сделаю, жди звонка.

Глава XVIII. Представьте

К двери тайны подбирал он тысячи ключей.

Нить в руках держа, искал он кончика у ней.

Находил концов у нити сразу тысяч сто,

Где ж один и настоящий, не сказал никто.

Ильяс ибн Юсуф Низами, «Семь красавиц», пер. В. Державина

Человек, которого разыскивал Дэвид, сидел в комнате без окон. Его седая коротко стриженая голова склонилась над столом. Широкие плечи бывшего солдата были неподвижны. На зеленом бархате перед ним лежала табличка — изящный прямоугольный предмет из золота с чуть скругленными краями.

В маленькой печи тлели угли. В сотый раз он выводил на бумаге символы, менял их местами, вновь перестанавливал, перечеркивал одни, добавлял другие. Побывавший в стольких руках артефакт так никому и не раскрыл своей тайны. Что он знал о нем? Очень многое, но одновременно — почти ничего. По легенде, здесь была сокрыта тайна, которая позволит получить власть над всем миром.

Что это могло быть? Конечно деньги. Огромное богатство. В этом не могло быть сомнений. Но тот, кто создал артефакт, позаботился о том, чтобы добраться до сокровищ было не так просто.

Раньше он полагал, что среди прежних владельцев таблички не было людей образованных. В конце концов, для них это был лишь кусок золота с какими-то символами, которые люди случайные, вероятно, считали магическими. Попади документ в руки ученого, и истинная суть его была бы тут же раскрыта. Но теперь-то понятно, что это не так.

Очередной скомканный лист полетел в печь. Он откинулся в кресле. Его душила ярость. За годы поисков пришлось изучить все шифры древности. Они были незамысловаты. В те далекие времена людей грамотных было не так много, и даже просто написанный на чужом языке текст становился для многих неразрешимой загадкой. Самые хитрые не использовали ничего, кроме обычной замены одних букв на другие или совсем простенькой перестановки. Здесь же было нечто другое. Текст на табличке не поддавался прочтению!

Еще несколько дней назад казалось, что цель, к которой он стремился столько лет, близка. Конечно, все пошло не совсем так, как думалось сначала. Но любому, кто планирует подобные грандиозные комбинации известно, что никогда все намеченное не идет строго по плану. Вот и у него теперь так.

Настроение было ужасным. От былой эйфории не осталось и следа. Сама операция проведена почти блестяще. Конечно, раздражало то, что совершенно не вовремя появился у музея этот выскочка-репортер. Именно из-за него пришлось привести в действие бомбу раньше. Но и тут получилась промашка. Везучий журналист все равно выжил, а теперь начал собственное расследование и постоянно путается под ногами.

Мало того, он уже и статейку успел тиснуть в свою газетенку. Поднял ненужный шум. Вон ее копия лежит тут же на столе, в самом углу. Бывший солдат вновь взял ее в руки. Текст изобиловал подробностями, позволяющими никогда не бывавшему в Багдаде британскому читателю ощутить себя на месте драматических событий:

«Огромная арка ворот, две башни по бокам. Это почти точная копия древних ворот богини Иштар, служивших когда-то северным входом в величайший город мира — Вавилон. В наши дни они охраняют вход в Национальный музей Ирака. Основанный в 1923 году „королевой пустыни“, нашей соотечественницей, археологом Гертрудой Белл музей стал местом, куда свозились исторические ценности, найденные в древней земле Месопотамии.

Представьте себе молодчиков, ворвавшихся в галереи Лувра. Железными прутами они крушат настенные мозаики и античные скульптуры. Представьте себе ослепленных жаждой наживы мародеров, вырывающих друг у друга на ступенях Британского музея керамические амфоры и шумерские золоченые кубки. Представьте себе грабителей, в ярости вышвыривающих из разбитых окон Метрополитен-музея мраморные саркофаги и статуи фараонов только потому, что унести их им не по силам.

Все это, к счастью, лишь страшный сон. Но для Багдада он стал реальностью. Два дня подряд здесь грабили Национальный музей Ирака. Только на третьи сутки оккупационная администрация прислала войска для охраны комплекса зданий.

Мародеры ворвались не только в постоянно открытые для посетителей залы, но и, что намного страшнее, — подвальные помещения, где размещались основные музейные хранилища.

Непосредственно перед нападением толпы молодчиков рядом со зданием произошел бой. Саддамовские гвардейцы вступили в перестрелку с вошедшими в город американскими пехотинцами. Иракские силы были быстро рассеяны, и пехота при поддержке танков пошла дальше.

Немногочисленная охрана музея пыталась остановить толпу. Но силы были неравны. Один из пытавшихся образумить мародеров охранников был убит.

Доктор Азиз Азари, заведующий археологическим отделом министерства культуры при прежнем правительстве — единственный из бывших чиновников, кто не побоялся того, что его имя будет опубликовано в газете.

— Подобных катастроф еще не случалось в современной истории человечества, — говорит он, — даже разграбление европейских музеев Адольфом Гитлером не идет ни в какое сравнение с тем, что произошло у нас. Конечно, позже американцы разместили охрану у входа и помогли частично заделать бреши в разрушенных стенах вокруг комплекса. Но этого явно не достаточно. Большую часть украденных экспонатов, наверняка, попытаются вывезти из страны. Сделать это сейчас практически невозможно, так как международный аэропорт Багдада не работает, а других путей сообщения с внешним миром у страны, где все еще продолжаются боевые действия, нет. Поэтому важно именно сейчас попытаться поставить заслон на пути тех, кто предпримет попытку продать бесценные артефакты за границу.

— Часть похищенного непременно будет переправлена в Европу и США, то есть туда, где живут богатые коллекционеры, готовые отдать миллионы за исторические раритеты, — говорит Эвита Коул, старший научный сотрудник Британского музея. — Но, если вести речь об обычных мародерах, а таких наверняка было большинство, то они могут даже не осознавать всю ценность того, что попало к ним в руки. Я бы посоветовала новым иракским властям совместно с американской военной администрацией обратиться к людям с призывом вернуть похищенное. При этом важно объявить о том, что никаких санкций в этом случае приниматься к ним не будет. Можно даже назначить вознаграждение за возврат музейных экспонатов. Важно понимать, что если раритеты попадут в частные коллекции, они пропадут там навсегда.

Но в то, что историческую сокровищницу грабили только случайные люди, мало кто верит. Директор Национального музея Ирака Дари Дани обращает внимание на то, что уничтожена вся картотека:

— Это сделано специально, чтобы усложнить нам возможность быстро восстановить список украденного и передать эти сведения нашим зарубежным коллегам и в Интерпол.

Ступая по кускам отбитой со стен штукатурки и хрустящему под ногами стеклу доктор Дани показывает на стальные стеллажи.

— Посмотрите, — говорит он, — эти люди не взяли копии. Значит, они отдавали себе отчет в том, что делают. Это не случайные грабители. Им нужны были только подлинники.

Во сколько в денежном эквиваленте можно оценить ущерб, сказать пока не берется никто. Все, к кому мы обращались с подобным вопросом, согласны с тем, что если экспонаты из Национального музея Ирака хлынут на подпольный рынок антиквариата, цены на нем могут даже понизиться.

Дари Дани уверен, что его музей стал объектом тщательно спланированного нападения.

— За этим стоят международные преступные группировки, — говорит он, — их финансируют крупные охотники за древними ценностями. При прежнем режиме за незаконные раскопки полагалась смерть. Казнили также и за перепродажу антиквариата. Теперь же власти нет. Бояться некого.

Но не о возмездии сейчас думает директор разграбленной сокровищницы. Он прежде всего обращается и к оккупационным властям, и к мировому сообществу с призывом не допустить вывоза похищенного из страны.

Дэвид Дункан, 10 апреля 2003 года, Багдад».

Бывший солдат отложил текст. Ясно, что шустрый репортер уже стал проблемой. Надо было ее как-то решать. Но это, конечно, не первоочередная задача. Главное — шифр. А как к нему подступиться — не понятно.

Жаль, что нельзя обойтись без помощников. Они всегда — слабое звено. Буквы греческого алфавита вновь выстраивались одна за другой: опять не то. Он так близко подобрался к разгадке тайны тысячелетия и не может сделать последний шаг. Еще один лист полетел в огонь.

Был один человек, который мог помочь, но война спутала все карты. Этого ученого нет теперь в Багдаде, и где его искать — не ясно. И даже если он найдется, получится ли у них откровенный разговор? Впрочем, он найдет способ разговорить любого.

Бывший солдат чувствовал, что вот-вот ему должно повезти. И предчувствие не обмануло его. Зазвонил лежащий на столе телефон.

Глава XIX. «Мы никогда не спим»

Элиз и Фарух невзлюбили друг друга с первого же взгляда. Когда Дэвид с помощником вышли на веранду ресторана, девушка неторопливо завтракала, лениво просматривая что-то на экране ноутбука. При этом она купалась не только в лучах восходящего солнца, но и во взглядах всех присутствующих мужчин. Красное шелковое платье с глубоким вырезом едва прикрывало колени.

Отдыхающая самка гепарда, — пронеслось в голове у репортера, и он ощутил укол ревности.

— Это мой помощник, — представил Дэвид Фаруха.

— Оруженосец?

— Водитель, если угодно, — поклонился помощник.

— И где же припаркован его осел? Я надеялась провести время за завтраком только с тобой.

— Разве мы утром не достаточно времени провели сегодня вместе, — улыбнулся Дэвид, — Фарух полноправный участник затеянного мной расследования. Это он выяснил имя погибшего юноши. А теперь еще и нашел записку от человека, который убил его. Правда, от нее мало что осталось.

— Раз так, то прошу прощения. Какой же он Санча Панса! Доктор Ватсон — ему имя. Ну что же ты тянешь, великий сыщик, рассказывай.

— В записке можно разобрать только инициалы, — пояснил Дэвид, не обращая внимания на показное возмущение Элиз, — но кто это, мне удалось выяснить. Его зовут Рудольф Кельц.

Дэвид поделился с девушкой и помощником новой информацией, которую ему сообщила Мия и частью той информации, что он узнал от Барзани.

— Таким образом, — завершил он свое повествование, — мы знаем, что Кельц часто бывал здесь наездами и до 98 года. Он провел много времени в Ираке. 5 лет назад миссия ооновских наблюдателей была вынуждена уехать. В ноябре прошлого года она вернулась сюда и проработала до начала февраля. Войну это не предотвратило. Бельгиец уехал вместе со всеми другими международными экспертами, тут же женился, а четырнадцатого февраля якобы погиб. Я в это не верю. Рудольф Кельц жив, и у меня есть все основания считать, что он сейчас находится в Багдаде.

— Что мешало ему сбежать? — скептически повела обнаженными плечами Элиз.

— Аэропорт закрыт, по дорогам передвигаться опасно. Он не станет рисковать.

— Бывший легионер — почти солдат удачи не станет рисковать? Эркюль Пуаро из тебя никудышный, — Элиз провела тыльной стороной ладони по начинающей покрываться щетиной щеке Дэвида, — ты плохо соображаешь и выглядишь также. Отдохни хотя бы несколько часов.

— Какой уж тут отдых, — возразил репортер, — тут впору брать на вооружение лозунг детективного агентства Пинкертона: «Мы никогда не спим». Если Кельц в городе, то я его найду.

Зазвонил спутниковый телефон Дэвида. Это была Мия.

— Да, — произнес он в трубку и выхватил из пальцев Фаруха карандаш, которым тот что-то чертил на салфетке, — записываю. «С утра туман был. Скучаю». Это все? Ты умница!

— Любовное послание с родины, — произнесла Элиз.

В ее глазах промелькнуло удивление.

— Кто это там с тобой!? — раздалось в трубке, — ты уже кого-то подцепил!? Я так и знала. Ты подлец! Не смей ко мне больше обращаться. Я тебя ненавижу!

В голосе Мии при этом звучала не обида, в нем было кокетство.

— Ты мне тоже нравишься. Целую в розовую щечку, — отозвался репортер и дал отбой, — это текст валентинки, которую Кельц отправил своей жене. Теперь я совершенно уверен, что он жив. Это шифровка.

— Тебе, вижу, после моей невинной шутки с запиской теперь повсюду мерещатся шифры.

Фарух посмотрел на Дэвида, дескать, не будет ли каких пояснений, про «невинную шутку с запиской», но тот уже погрузился в размышления.

— «С утра туман был», — бормотал он себе под нос, — глупая фраза. Она неправильно построена. Логичнее было бы написать «С утра был туман». Раз Кельц поменял слова местам, значит, хотел вложить в это какой-то скрытый смысл. Это должно быть что-то очень простое, так как молодая супруга вряд ли искушенный в тайнописи человек. А что, если предположить, что слова, это не слова, а цифры: «с — 1, утра — 4, был — 3, туман — 5, скучаю — 6». Дай-ка свой ноутбук.

Журналист схватил компьютер Элиз, и менее чем через минуту разразился радостными возгласами.

— «1435 — дробь — 6» — это номер частного рейса, который должен был вылететь… Секунду… Да, так и есть — 16 февраля 2003 года из аэропорта Милана, ближайшего к озеру Лаго-Маджоре, в котором якобы утонул Кельц.

— Почему «должен был»? — спросил Фарух.

— Потому что рейс в итоге отменили. Но лететь он должен был — отгадайте куда? Правильно — в Амман в Иорданию — ближайшее место, откуда можно беспрепятственно по земле добраться до Багдада, аэропорт которого тогда уже был закрыт для всех гражданских рейсов. Да что там говорить, я сам так сюда добирался.

— Но ты же сам говоришь, что полет не состоялся? — уточнила Элиз.

— Это значит, что что-то пошло не так, как планировал Кельц, — Дэвид сдвинул брови и начал массировать область над переносицей, — но отдыхать дальше в Италии он явно не собирался, а своей молодой жене сообщал, когда вылетает. Место, судя по всему, они обговорили. Вероятно, должны были встретиться в аэропорту. Нет никаких сомнений в том, что все это бельгиец спланировал заранее. Он готовил это ограбление несколько лет. Нужно как-то выяснить, что он делал все эти годы. Должны остаться какие-то записи в архивах. Работа международной миссии требует кучи бумаг. Надо узнать, хотя бы, где он жил.

— Это не секрет, — произнес Фарух, — миссия ООН размещалась в «Канал-Отеле», совсем недалеко отсюда. Они арендовали все здание, а покидали страну вспешке — буквально за пару дней.

— И откуда ты все это знаешь? — поинтересовался репортер.

— Двести иностранцев с валютой в карманах, которые не только работают, но и отдыхают, — улыбнулся помощник, — когда они уехали, это ударило по бюджету многих местных таксистов. Хорошо, что следом хлынули сотни журналистов, иначе таким, как я, пришлось бы туго.

— В Ларнаке на Кипре находится тыловая база ООН, — вспомнил Дэвид, — все документы по инспекционным поездкам должны быть там. Но ответ на официальный запрос придет не скоро.

— Если мадемуазель позволит, — Фарух протянул руку к ноутбуку.

— Мадемуазель позволит. А ты еще и с компьютером управляться умеешь? — скривилась в улыбке девушка, — этот твой «R2–D2» не перестает меня удивлять, Дэвид, то есть Люк.

Помощник с репортером пропустили очередную издевку мимо ушей.

— Вот, все верно, — произнес Фарух и показал найденную им статью, — как я и говорил, инспекторов вывозили 18 и 19 марта. И именно на Кипр. Всего было два рейса, оба раза — «Боинга-727». Вместимость… Сейчас минуту… Максимум — 130 пассажиров. Копии всех документов, наверняка, все еще хранятся в отеле. Такую кипу бумаг они бы физически не смогли забрать с собой. Там же еще куча оборудования была, машины. Отель заново не заселяли, его, по сути, законсервировали до лучших времен. ООН, должно быть, все еще платит за него.

— Так значит, наведаемся туда, — предложил Дэвид.

— Стоп, стоп, стоп, — развела руками Элиз, призывая всех к молчанию, — нельзя просто так взять и вломиться в охраняемое здание. Мы — журналисты, а не взломщики.

— А чем мы рискуем!? — с энтузиазмом воскликнул репортер, — Фарух может остаться, я пойду один.

— Ну, уж нет. Едем вместе, — воскликнул помощник, — машина ждет.

— Едем, только не на твоей телеге, — решилась Элиз.

Перемена в ней произошла мгновенно. От показной лености не осталось и следа, самка гепарда вновь была готова к охоте.

— Я категорически против твоего участия, — Дэвид тоже вскочил с места.

— Кому-то все равно придется отвлекать охрану до тех пор, пока твоя симпатичная задница не скроется в окне. Встречаемся через 10 минут, мне надо надеть спецодежду, — произнесла девушка и упорхнула в сторону «Шератон-Иштар».

Спецодеждой оказалось легкое льняное платье, единственное отличие которого от прежнего наряда заключалось в том, что оно было в два раза короче, а вырез на нем был в два раза длиннее.

По оккупированному городу Элиз передвигались на огромной скорости. От расстрела на первом же блокпосту девушку спасало лишь то, что делала она это на вызывающе-ярком кабриолете «Мини Купер». Представить, что на этой желтой машинке с откинутыми верхом мчится смертник, было решительно невозможно.

«Канал-Отель» представлял собой большое прямоугольное трехэтажное строение со своей автомобильной стоянкой. От других зданий его отличали огромные тарелки спутниковой связи на крыше. Перед центральным въездом красовались эмблемы ООН и МАГАТЭ. Элиз высадила репортера с помощником метрах в двухстах от него, а сама эффектно затормозила прямо перед шлагбаумом.

Переговорное устройство со встроенным глазком прокашляло что-то возмущенно-недовольное. Девушка поднесла к нему свое служебное удостоверение и приветливо помахала рукой. Затем, оценив угол обзора видеокамеры, не опуская рук, отошла чуть назад, состроила как можно более глупенькое личико и захлопала огромными черными ресницами. Шлагбаум буквально взмыл вверх.

Пара скучающих охранников, вынужденных караулить пустующую третью неделю гостиницу, напрочь забыла об инструкциях. Оба тут же покинули свой пост у мониторов, на которых отображалось все происходящее снаружи здания и, разинув рты, стали наперебой рассказывать красавице, так неожиданно вторгшейся в их серые будни, о том, что это за гостиница и кто здесь совсем недавно жил. Журналистка была настолько любознательной и задавала такое огромное количество вопросов, что понятно было сразу: интервью затянется надолго.

На телефон Дэвида пришло сообщение. Вместо чего-то короткого, вроде «вперёд» или «идите», Элиз, опустив руку в сумочку, набрала веселое: «На абордаж, мой флибустьер!».

Повязав на лица платки, «флибустьеры» перемахнули через невысокий синий забор и побежали к зданию. Все боковые двери, конечно, были заперты. Пришлось, как и предсказала девушка, лезть в окно, разбив его и отодвинув задвижку.

Репортер с помощником оказались в небольшой комнате. Из нее они беспрепятственно попали в длинный, выкрашенный белой краской коридор. Через равные промежутки здесь стояли огнетушители. Двери были снабжены электронными запирающими устройствами, но сейчас все они были открыты. Таким образом, передвигаться по гостинице можно было совершенно свободно. Ориентироваться в лабиринте пересекающихся коридоров помогали нарисованные повсюду схемы эвакуации на случай пожара. Архив, судя по ним, находился сразу за лабораторией.

Определив маршрут, мужчины быстро направились к цели. В лаборатории на дверях, выходящих в коридор, висели предупреждающие треугольные желто-черные знаки: радиационная, химическая и бактериологическая опасность. Очевидно, именно здесь эксперты изучали собранные во время поездок по стране образцы.

В помещении, отведенном под архив, окон не было. Надписи на стеллажах были выполнены на шести официальных языках ООН[57], так что найти нужные документы не составляло труда. Повезло Фаруху. Буквально через три минуты после начала поисков он вытащил на стол пластиковый короб. Внутри лежали заполненные бланки уведомлений об инспекционных поездках. В них значились место проведения инспекции и ее время. Как правило, это был тот же самый день, в который заполнялся документ. Первая поездка состоялась 27 ноября 2002 года, последняя — 17 марта 2003.

— Кельц покинул страну 1 февраля, — напомнил Дэвид, — бумаги, заполненные после этой даты, можно не рассматривать.

На документах стояли фамилии тех, по чьей инициативе отправлялся запрос. Как правило, это было несколько человек сразу. Всего, как подсчитал дотошный репортер, представители ООН планировали посетить около семисот объектов. До своего отъезда они успели побывать лишь на трехстах сорока. На тридцати семи требованиях среди прочих стояла фамилия бельгийца.

Фарух сорвал висевшую на стене карту Ирака и, расстелив ее на столе, начал маркером отмечать места, которые значились в документах. После того, как была нанесена первая дюжина точек, стало понятно, что все они компактно сосредоточены вокруг одного и того же места к югу от столицы. Когда помощник завершил работу, он торжествующе посмотрел на репортера.

— Удивительная избирательность! Наш волчонок предпочитал охотиться в одном месте.

— Эль-Хилла, что там? — спросил Дэвид, ткнув в точку на карте.

— Ничего особенного. Просто город. Намного интереснее, что находится рядом с ним.

— И что же?

— Руины Вавилона.

Из оцепенения взломщиков вывела серия последовательных ритмичных щелчков. Дэвид бросился к распахнутой двери и выглянул в коридор.

— Это замки. Кто-то запирает их, — произнес журналист.

— Нас обнаружили, — Фарух показал на висящие под потолком видеокамеры, — надо сматываться.

Он схватил со стола карту, сунул ее за пазуху, и молодые люди бросились бежать. Но вскоре им пришлось остановиться. Первая же дверь у них на пути была заперта. Также оказались закрыты все двери, ведущие в соседние комнаты. Архив и примыкающая к нему лаборатория были блокированы.

Сработала звуковая сигнализация, а над надписью «Выход» загорелась еще одна: «Пожар, срочно покиньте помещение!». Менее чем через минуту сверху из тонких, покрашенных в красный цвет труб с шипящим звуком стал вырываться газ. Белыми струями он быстро опускался вниз, постепенно заполняя помещение.

— Это система пожаротушения. Она вытесняет кислород, — крикнул Дэвид и рванул ручку двери на себя. Преграда не поддалась.

Фарух бросился к висящей под потолком видеокамере и стал размахивать руками перед самым объективом.

— Бесполезно, — воскликнул репортер, пытаясь перекричать звук сирены, — те, кто запустили систему, знают, где мы находимся. Они и так все прекрасно видят.

— Сколько у нас времени? — спросил помощник.

— Пара минут, не больше. Затем мы потеряем сознание.

Межкоридорные двери были сделаны из стали. О том, чтобы взломать их, не могло быть и речи. Оставались лишь боковые, ведущие в лабораторные блоки. Дэвид бросился к огнетушителю. Он начал наносить удары стальным тубусом по толстому темному стеклу. Хуссейн схватил второй огнетушитель и присоединился к журналисту. Дверь покрывалась трещинами, но держалась.

В ушах репортера начало шуметь. Голова кружилась. Хотелось бросить все и разорвать руками грудную клетку.

— Стекла не разбить, — закричал Дэвид, — ломай петли.

Они стали по очереди бить в те места, где находились петли. Наконец дверь не выдержала и сорвалась внутрь. Вслед за ней в комнату ввалились и мужчины. Но это не принесло ожидаемого облегчения. В мерцающем свете пожарной сигнализации репортер увидел идущие под потолком тонкие красные трубы. Из них так же, как и в коридоре вырывался белый газ.

Первым потерял сознание Фарух. Последнее, что он запомнил, было полное отчаяния лицо Дэвида, в бешенстве наносящего глухие удары по какой-то жестяной поверхности.

Глава XX. Аполлон

Вавилон, 15 августа 331 года до н. э.

Глаза глядят в глаза, зрачки сверкают

На поединке взоров роковых:

Те жалуются, эти отвергают,

В одних любовь, презрение в других.

И слез бегущих ток неудержимый —

Как хор над этой древней пантомимой.

Шекспир, «Венера и Адонис», пер. Г. Кружкова

Взгляды всех женщин были обращены на Агнию. Зависть в них мешалась с ненавистью. Еще бы! Такой красавец и предпочел эту замухрышку. И что он в ней нашел? Закуталась с ног до головы. Ничего и не разглядишь. То ли дело они — сочные, пышные, выставившие напоказ все свои прелести и готовые к любви. А она? Одно лицо-то и видать. Ну, глаза большие, ну цвет необычный для этих мест — голубой. И больше ведь ничегошеньки!

Избранница Аполлона вела себя крайне глупо. Сидела, хлопала длиннющими ресницами и никак не решалась взять протянутый ей жетон. Уже и пара одетых в черное служителей, что болтали о чем-то своем на ступенях храма, обернулась в их сторону, привлеченная странной немой сценой, а она все чего-то ждала.

Внутри Агнии все трепетало. Надо было совершать простые, предписанные представлениями о приличиях действия: взять кругляшок и отправиться за человеком, который остановил свой выбор на ней. Надо было. Но она не могла.

Вокруг уже и возмущенно зашипели, но Агния все не решалась. У нее кружилась голова, и можно было не сомневаться — стоит ей только попытаться подняться, тут же рухнет обратно. Пара кастратов, поняв, что происходит нечто необычное, стала спускаться по ступеням. Назревал скандал.

Агния кончиками ледяных пальцев взяла теплый медный жетон. Храмовые служители растянулись в улыбках. В рядах сидящих женщин недовольно зацокали.

Юноша развернулся и неспешно направился вглубь сада. Девушка, пошатнувшись, встала. Она шагала как в тумане. Перед опущенными глазами, которые начали застилать слезы, маячили его кожаные ботинки с необычными бронзовыми шипами на пятках. Ее же голые ноги почти не ощущали гравий, по которому ступали.

По обеим сторонам дорожки росли постриженные кусты. Она вывела молодых людей на поляну. На ней под пологом шатра были расстелены ковры. В цветных, переливавшихся на солнце, стеклянных вазах лежали фрукты. Рядом стояли кувшины с вином. Аполлон, получается, не поскупился и доплатил за отдых по высшему разряду.

Агния пыталась сконцентрироваться и взять себя в руки. Ей следовало принять решение о том, что же делать дальше. Бежать назад? Но он силен и атлетически сложен и без труда ее догонит. Остаться здесь и смириться с неизбежным? Но ведь там, у бассейна, вскоре появится Ферзан со своим слугой. Он выберет себе женщину и пойдет с ней в один из укромных уголков этого огромного сада. Следом, как только у каскада вновь останутся одни только женщины, войдет отец, а затем по очереди все его люди. Как поступит Элай, когда не обнаружит Агнии на месте? Бросится ее искать? Если так, то он сразу привлечет к себе ненужное внимание. Поднимется тревога. Сбегутся служители Иштар. А у входа в храм будет дежурить многочисленная охрана царского вельможи. Что сделают они, когда начнется шум?

— Меня зовут Кайс, — представился молодой человек.

Обращался он к ней хотя и по-гречески, но с явным персидским акцентом.

— Я Агния, — едва слышно выдохнула гречанка, совсем забыв, что не следовало называть своего настоящего имени.

— Мне надо поговорить с тобой.

Девушка подняла на странного молодого человека удивленный взгляд: разговоры в месте, где они находились, если и вели, то после, а не до.

— Мне кажется, что тебе не нужно было приходить сюда, — продолжил между тем перс, — это мерзкое место, и это мерзкий обычай. Разве ты не понимаешь? Богам можно служить иначе.

Агния судорожно пыталась сообразить, о чем он ей говорит. Какое ему вообще до нее дело? Он пришел сюда с одной единственной целью, с другой сюда просто не приходят. Так к чему эти разговоры?

— Нет, пойми только меня правильно, я ничего не имею против тех богов, в которых ты веришь. В конце концов, почему гречанка не может поклоняться Иштар. Это ведь та же Афродита. Она, наверняка, великая и могущая и заслуживает того, чтобы ей приносили жертвы. Но все равно этот способ кажется мне диким.

— Зачем же ты купил жетон? — тихо спросила Агния.

Девушка вдруг с изумлением поняла, что произнося слова, юноша не смотрит постоянно ей в глаза, а то и дело пытается отвести взгляд. Да он, похоже, и сам смущен, не меньше, чем она.

— Купил, чтобы попасть в храм, — продолжил Кайс, — иначе меня бы сюда не пустили. Я шел за тобой по улице…

Ах, вот оно что! — сообразила гречанка. Это всего лишь случай. Поборник благочестия увязался за ней привлеченный ее красотой. Но ведь так он погубит ее отца!

— …И если ты не будешь настаивать, то я бы хотел просто побыть с тобой здесь, а потом…

— Нет. Мне нужно снова вернуться к бассейну.

— Но зачем?! — вскричал молодой человек. — Какая разница твоей богине, отдалась ты первому встречному или нет!? Деньги попали в храмовую казну. Считай, что жертву ты уже принесла.

— Ты не понимаешь…

— Так объясни!

— Не могу. Но мне надо туда.

— А я не могу допустить этого!

Агния сделала шаг назад, но он схватил ее за запястье.

— Я пойду, — по прежнему тихо, но настойчиво произнесла она.

— Нет, постой.

— Пусти.

— Нет.

Девушка попыталась мягко высвободить руку, но у нее ничего не получилось. Напротив, перс потянул ее к себе и заключил объятия.

— Ты боишься гнева Иштар? — спросил он.

Вот ведь дурак! Агния лишь покачала головой. Из глаз ее хлынули слезы.

— Караул! Убивают! — донеслись со стороны бассейна женские вопли.

Кайс тут же выпустил девушку, рванул вперед и закрыл ее своей широкой спиной. Рука его рефлекторно потянулась к поясу, где должен был висеть меч, и тут же раздраженно вскинулась вверх. Он забыл, что перед входом в храм у него отобрали оружие.

— Мне надо туда, — произнесла Агния.

— Стой! Там может быть опасно. Я обязан защитить тебя.

— Да не нуждаюсь я ни в каких защитниках! — выпалила гречанка и со всей силы толкнула Кайса.

Юноша не удержался на ногах и полетел на траву. Она же стремглав пустилась обратно к бассейну.

У каскада был полный бедлам. Женщины, как несушки в курятнике, куда пробрался лис, повскакивали со своих мест. Одни жалобно причитали, другие размахивали руками, указывая почему-то в разные стороны. Кастраты, вооруженные дубинками, метались по огромному парку. Со стороны храма по обе стороны от бассейнов бежало десятка два вооруженных копьями воинов.

О том, чтобы выйти той же дорогой, которой она сюда попала, не могло быть и речи. Краем глаза Агния заметила Кайса. Он решительно приближался к ней. Расстояние между ними с каждой секундой сокращалось.

— Она же тоже гречанка! — закричал один из кастратов, указывая на Агнию, — держи ее!

К счастью все храмовники находились по другую сторону бассейна. Но пересечь его было делом всего лишь нескольких секунд. Агнии ничего не оставалось, как побежать к реке.

Глава XXI. Распластанный Аполлон

Охотник утомлённый ляжет спать —

И до рассвета вновь уходит в лес;

Кожевник спящий кожу мнёт опять;

Судье приснится прибыльный процесс,

Солдату — враг с копьём наперевес;

Гуляке — бочка, полная вина;

Влюблённому… Влюблённым не до сна.

Джеффри Чосер, «Птичий парламент», пер. С. Александровского

Вечерняя прохлада опустилась на город. Свежий воздух проникал в комнату на втором этаже сквозь распахнутые настежь двери балкона. По бокам от него тихо покачивались кроны двух финиковых пальм. Скоро сахарные плоды можно будет срывать прямо отсюда — только руку протяни. Сейчас же весь пол был усыпан мелкими, только что опавшими бледно-желтыми цветками.

Агния стояла в дверном проеме с опущенной головой и скрещенными на груди руками. Слез уже не было. Выплакала давно. Со стороны лестницы, ведущей на первый этаж, доносились приглушенные голоса заговорщиков. Обсуждали завершившуюся полным провалом операцию. Мало того, что не добились поставленной цели, так теперь противник будет начеку, и застать его врасплох больше не удастся. И виновата в этом только она! Конечно, ее никто не обвинял, но Агния-то и без слов все понимала. Отец попытался успокоить, сказал — главное, что все живы, но легче от этого не стало.

Из храма Агния спаслась вплавь. Хорошо еще, что с детства умела отлично нырять и надолго задерживать дыхание. Кастраты за ней не погнались. Они накинулись на бессмертных из охраны Ферзана. Едва не дошло до серьезной стычки. Удалились вооруженные до зубов люди лишь после того, как нашелся их начальник. Царский советник успел уединиться с одной из женщин, но разыскать его отец со своими людьми, конечно не успел. Всеобщее осуждение заслужил Леон. Рыжий грек, как выяснилось, в парике и персидской одежде заранее пришел в храм под видом посетителя и в ожидании сигнала от Элая весело проводил время в обществе двух женщин. Агнию об этом, конечно, никто заранее не предупредил. В итоге улепетывал Рыжий грек, как и остальные — через ограду, но без парика и со спущенными шароварами.

Почти стемнело. Грустные размышления девушки были прерваны шорохом шагов. В саду кто-то был. Крадучись, он пробирался по дорожке в сторону дома. Неужели облава? Но как их могли разыскать так быстро?! И что теперь делать? Звать отца? Поднимать тревогу?

Неизвестный прошмыгнул к пальме. Агнию не заметил, стал карабкаться наверх. Медлить нельзя.

Девушка схватила стоявший в небольшой нише глиняный кувшин и, как только голова злоумышленника показалась над перилами балкона, со всего размаха нанесла, как ей казалось, сокрушительный удар. Руки лишь рассекли воздух, кувшин полетел вниз и, конечно, разбился вдребезги. Ловкий акробат успел увернуться и тут же перемахнул через преграду. Сильные руки схватили Агнию. Она собиралась закричать, но в последний момент подавила этот порыв. Обнимал ее зеленоглазый Аполлон из храма.

— Это же я, Кайс. Ты меня второй раз за день едва не покалечила, — произнес юноша.

— Агния, что случилось? — раздался снизу обеспокоенный голос отца.

— Все хорошо, папа! — закричала девушка, — я уронила старый кувшин для полива цветов. Он упал и разбился.

— Ты не поранилась? Я поднимусь.

— Нет, нет! Не стоит. Я сама соберу осколки, — поспешно ответила Агния, — пусти сейчас же.

Последняя реплика была произнесена значительно тише и предназначалась наглецу, который все еще держал ее в объятиях. Он улыбался, глядя на нее сверху вниз. Наконец гречанка оправилась от оцепенения. Ее руки заскользили по телу нахала, едва заметно, почти нежно коснулись его широких плеч, волос, горящих от вожделения щек. Когда молодой человек готов был уже поцеловать ее, Агния сжала кулачки и костяшками пальцев, что было сил, ударила в две, расположенные прямо за ушами, точки. Это был один из тех приемов, которым научил ее еще в детстве отец.

Молодой человек едва не вскрикнул от неожиданности и тут же отпрянул назад. Девушка освободилась и толкнула незваного ночного гостя ладонью в подбородок. Кайс сделал пару коротких шагов по направлению к парапету, споткнулся о него, перевалился и полетел вниз, вслед за кувшином.

Агния схватилась за голову. Наглый поступок молодого перса, конечно, разозлил ее, но ни выдавать Кайса, по крайней мере, раньше времени, ни тем более калечить, она пока не собиралась. К счастью, шум, который произвел при приземлении Аполлон, был значительно глуше, чем грохот разбившегося глиняного горшка. Отец и его товарищи ничего не услышали.

— Эээй, ты там жив? — сложив ладони рупором позвала она.

Ответа не последовало. Девушка почувствовала, что беспокоится, причем сильно. Намного сильнее, чем следовало, когда с твоей террасы падает совершенно чужой для тебя человек. Это было странно. Новые и пока еще непонятные ощущения заставили на долю секунды задуматься. Затем Агния стремглав бросилась к лестнице.

Дверь в комнату, где велись переговоры, была, к счастью, закрыта. Молодой человек лежал на спине под балконом и не шевелился. Высота небольшая, но если он ударился затылком, то могло случиться непоправимое.

Агния упала на колени, приложила голову его к груди: биения сердца не слышно! Ее начала охватывать паника. Что делать? Немедленно звать на помощь? Но тогда придется рассказать всю правду о том, что произошло в храме. Как стыдно! И не это даже самое ужасное. Страшно даже подумать, что отец сделает с персом, проникшим в его дом! Закон ведь будет на его стороне. Гречанка закусила губу. Пощупала пульс на шее юноши. Его не было. В отчаянии толкнула бездыханное тело, вскочила, бросилась назад к дому. В этот момент он пошевелился. Еще через секунду тихо застонал.

Жив! Девушка вновь упала на колени. Похлопала его по щекам. Растянувшийся на земле молодой человек открыл глаза, помотал из стороны в сторону головой, попытался приподняться. Не получилось.

— Лежи пока. Ступнями пошевели, — настойчиво прошептала она, — так, теперь руками подвигай.

Вот и пригодились знания, полученные от отца. Все с ним будет в порядке. Так — временная потеря сознания, небольшой ушиб. Через некоторое время сможет ходить. Надо только оттащить его подальше. Отец и его люди могут в любой момент выйти в сад. Позвать на помощь она, в конце концов, всегда успеет.

Тянуть за собой по земле атлетически сложенного молодого человека было непросто. Пришлось повозиться, но через несколько минут он все же лежал на скамье в беседке.

— Отвечай, только быстро и четко, — решительно приступила к допросу окончательно пришедшая в себя гречанка, — как ты проник сюда?

Молодой человек потирал ямочки в основании черепа. Значит, по-прежнему сильнее всего у него болят только эти места, отметила Агния. Это хорошо, так как означает, что других существенных повреждений точно нет, а эта боль, — учил ее отец, — скоро пройдет.

— Ты…

Молодой человек блаженно улыбался.

— Пленительная…

Агния быстро освободила от одежды торс незваного гостя и тонкими пальчиками ущипнула его за соски.

— Ай, больно же, — вскрикнул Кайс и, видимо, начиная приходить в себя, ответил, наконец, по делу:

— Через забор, конечно. Из соседнего двора. Вон там.

Юноша движением головы показал в глубину сада.

— Чего тебе здесь надо?

— Я же пытался объяснить тебе там — в храме. Но ты так ничего и не ответила! А мне нужен ответ! — воскликнул Кайс, причем так громко, что Агния невольно оглянулась на дом.

— Никакого ответа не будет. Убирайся немедленно!

— Я не уйду.

— Придется!

— Просто так не уйду. Обещай, что мы увидимся! Завтра! — молодой человек схватил Агию за руку. В его глазах одновременно читалась мольба и восхищение. Сердце ее предательски застучало.

— Нет. Нам незачем встречаться, — быстро проговорила она, — ты перс, а я гречанка.

— И это единственное препятствие?

— Нет, не единственное, но достаточное.

Дверь на первом этаже распахнулась. На пороге появился отец.

— Агния, ты здесь?

— Да, я в беседке. Вышла подышать воздухом. В доме так душно.

— Мне надо поговорить с тобой до того, как ты ляжешь спать.

Агния повернулась к Кайсу, вырвала свою узкую ладонь из его широких ладоней и повелительным жестом указала: вон отсюда! Но распластанный Аполлон и не думал повиноваться. Напротив, сложил руки на груди, театрально повернул в сторону и чуть вверх подбородок, всем своим видом показывая, что никуда не торопится.

Послышались шаги отца.

Девушка рывком приблизилась к юноше и зашептала ему в самое ухо:

— Убирайся сейчас же. Это мой отец.

— Я с радостью познакомлюсь с будущим родственником, — также шепотом ответил Кайс.

— Ты с ума сошел? Он убьет тебя.

Шаги были все ближе. Кайс и не думал уступать.

— Хорошо! — сдалась Агния. — Чего ты хочешь?

Юноша весь подался вперед. Оба вскочили и завертелись как в хороводе. У Агнии закружилась голова, земля зашаталась и ушла из-под ног. Она как будто летела в бездну.

— Встретиться. Завтра же. Всего лишь один раз. И все. Обещай.

Элай был уже в двух шагах от них. Еще пара секунд и он, обогнув увитую плющом беседку, окажется на ее пороге.

— Да. Обещаю, — быстро произнесла Агния.

— В яблоневой роще. У фонтана. В полдень.

Кайс бесшумно нырнул в темноту. И тут же в окаймленном листьями сером проеме возник силуэт отца.

— Агния, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — завтра ты уезжаешь.

Глава XXII. Площадь Бесправия

Я знаю: все течет, все бренно изначала,

Ряд грозных перемен страну любую ждет,

И все, что родилось, когда-нибудь умрет,

И есть всему конец, как есть всему начало.

Жан Пассера, «Я знаю: все течет…», пер. В. Дмитриева

В тот самый момент, когда Агния только входила в Храм Иштар, неподалеку от этого величественного святилища, в заведении под названием «Двенадцать на двенадцать» разворачивались не менее любопытные события…

— Копыто, ты чуешь, чем это здесь воняет?

— Каким-то дерьмом, Ганзи. Похоже на запах помета. Но слишком уж вонючий. Не козий, не коровий и даже не верблюжий. Как кошки наделали.

— Или слоны.

Пара амбалов ввалилась в харчевню, и всем тут же стало ясно, что прежние уют и спокойствие долго не продержатся. Репутация у заведения была вполне себе пристойная. В «Двенадцать на двенадцать» не подавали вина. Здесь играли в нарды. Под низкими потолками на линялых коврах перед досками сидели десятки посетителей. На приземистых столиках, больше походивших на широкие табуреты, им подавали закуски.

— Копыто, вон же, четверо со спутанными волосами. От них и несет. Они у себя в Индии совсем не моются.

— А ведь, и правда, — Ганзи хлопнул себя ладонями по толстым ляжкам, — глянь-ка, ну и морды у них. Прям как зад у твоего гнедого лошака. Только не пойму — это грязь или загар?

Махауты, на которых показывали горлопаны, не шелохнулись. Наверное, уже привыкли, что в них то и дело тычут пальцами. Вся четверка с увлечением продолжала смотреть на доску, на которой только что выпала комбинация из двух шестерок.

— И ростом они тоже не выше моего хромого, — Копыто протяжно завыл, имитируя ослиный крик. — Надо бы измерить их в холке, как считаешь, Ганзи?

— Только осторожно. Мне рассказывали, что эти погонщики только с виду карлики, зато в шароварах у них, как у тех слонов. Этими штуками они и управляются со зверюгами. Сидят сверху и дубасят их по черепушкам. У них там, в Индии все такие.

Громилы заржали, а махауты, видимо, почувствовав, что теперь взгляды всех присутствующих устремлены на них, наконец-то оторвались от игры.

Справа, в глубине зала кто-то вспрыснул. Смешки послышались и слева, но большинство посетителей смотрели на задиристую пару с осуждением: в многонациональном Вавилоне публично проявлять презрение к представителям других народов было не принято. Шовинизм здесь если и присутствовал, то носил скорее бытовой характер, теплился, подобно углям, оставленным на ночь в кухонных очагах, но никогда не разгорался и тем более не вырывался за порог. Все, в том числе и власти, отлично понимали, что мелкие языки этого пламени могут очень быстро превратиться в огненный вихрь, который уничтожит не только сам город, но и всю сатрапию.

— А знаешь ли ты, Ганзи, что из-за этих недомерков я несу огромные убытки. Их слоны жрут столько моркови и сена, что цены на них выросли двое. Скоро мне, дружище, придется самому таскать на хребте грузы, чтобы купить корм для моих кляч, иначе они сдохнут с голоду.

Ганзи с Копытом вразвалку направились к иноземцам. Первый схватил одного из махаутов за копну тонких косичек и с силой дернул их вверх. Второй пятерней с размаху ударил его соседа по щеке. Один из индусов тут же схватил доску и запустил ее Копыту в ухо.

Завязалась драка, к которой тут же присоединилась, по меньшей мере, половина находящихся в таверне. По какому-то негласному, никем и никогда не озвученному правилу мордобой протекал исключительно врукопашную. И это несмотря на то, что почти у всех его участников было оружие. Странным было также и то, что большинство было скорее на стороне заморских гостей. Амбалов и тех, кто вызвался их поддержать, начали теснить.

Закончилась баталия неожиданно. Сидевший до этого тихо и незаметно в дальнем углу посетитель, чье лицо было скрыто капюшоном, поднялся, бросил на столик монетку, бочком пробрался к самому выходу и, будучи уже около него, резко развернулся. Рука злоумышленника совершила стремительный бросок от бедра в сторону дерущихся. Кольцо из сероватой стали, со свистом рассекая воздух, пронеслось по помещению.

Потасовка еще продолжалась, но двух ее зачинщиков уже не было в живых. Голова стоящего на коленях и облепленного индусами Ганзи, была срезана чисто. Из еще державшегося вертикально тела, как из бурлящего гейзера на его грудь, плечи, спину, на самих махаутов хлынула кровь. Копыто, находившийся как раз за ним и раздававший направо и налево зуботычины, схватился руками за живот, и упал на спину. Тот же предмет, что отсек голову его товарищу, проделал в теле гиганта разрез шириной с ладонь.

Убийца довольно цокнул языком и выскользнул на улицу. Сразу же за этим, как по сигналу, внутрь ворвалась стража.

Однако либо она действовала не слишком расторопно, либо дерущиеся были слишком шустры, но из всех участников мордобоя задержать удалось лишь одного махаута. Уже через три часа он сидел в клетке в ожидании решения о своей участи и недоуменно смотрел на то, как в Вавилоне творят суд.

— Время истекло.

Судья ткнул пальцем в сторону часового механизма, состоящего из двух сосудов. В том, что помещался выше, действительно, закончилась вода. Вся она вытекла в нижний через небольшое отверстие.

— Но я еще не закончила.

Усталая женщина средних лет стояла перед законником на солнцепеке в центре небольшой площади Правосудия, в народе чаще называемой площадью Безправия. Капельки пота на лбу вавилонянки и на ее висках подобно бегунам на старте набирались сил, готовые в любой момент устремиться вниз. Заявительнице было щекотно и хотелось смахнуть мелких назойливых атлетов рукой, но она боялась лишний раз пошевелиться. Рядом с ней стоял закованный в кандалы мужчина.

— Достаточно, — отмахнулся судья.

Его толстый, расплывающийся в стороны зад едва помещался на деревянном сидении. Над головой жреца был натянут тент. Худенький служка в одной только повязке вокруг бедер размеренно обмахивал служителя закона опахалом из страусовых перьев.

— Мне все понятно. Твой муж без твоего согласия заложил принадлежащее тебе имущество в виде земельного надела, а деньги проиграл на петушиных боях, чему есть свидетели. Первое. За кражу оштрафовать мужа в двойном размере от похищенного, а если он не сможет выплатить все и сразу, отдать его заявительнице во временное рабство. Мужчину пока не клеймить. Просьбу о разводе удовлетворить. Если через три года преступник не отработает украденное, можешь продать его. Второе. За незаконные ставки — четыре удара плетью. Третье. Возможно ты, женщина, решишь простить его. Так часто случается. Но ты сможешь вновь сочетаться с ним браком, не раньше, чем долг будет погашен. Таков закон. Это все.

Судья ударил небольшим жезлом по стоявшему сбоку от него бронзовому щиту. Стражник взял мужчину под локоть и потянул в сторону стоящих на краю площади клеток. Женщина медленно двинулась за ними. Капли пота, как по сигналу распорядителя соревнований, одна за другой устремились к подбородку, оставляя на пыльных щеках влажные серые бороздки.

— Следующий, — устало произнес жрец правосудия. Служка отставил в сторону веер и бросился менять сосуды местами.

На раскаленные, пахнущие асфальтом плиты вытолкали щуплого махаута. Судья заглянул в табличку, которую ему поднесли. Глина еще не успела просохнуть, и пухлые пальцы законника оставили на ней неглубокие вмятины.

— Двойное убийство, — также вяло и монотонно провозгласил он, — обвиняемый задержан представителями властей на месте преступления. Орудие убийства — нож в форме отточенного по внешней кромке кольца — прилагается. Интересная вещица. Первый раз такую вижу.

Толстяк опасливо, одним пальчиком потрогал поднесенное ему служкой на подносе кольцо из светло-серого металла. Оно было покрыто сгустками запекшейся крови.

— Ты признаешь свою вину? — обратился служитель правосудия к махауту.

— Он ничего не понимает, так как не знает языка, — выкрикнул кто-то из толпы.

— Ты хочешь сказать слово в защиту обвиняемого, Катран? — обратился судья к кричавшему. — Он тебя нанял?

— Меня наняли его друзья, — ответил возмутитель спокойствия и вышел вперед.

Те, кто присутствовал на суде впервые, с удивление уставились на защитника, внешне больше похожего на матерого шулера. Завсегдатаям судебных заседаний он был прекрасно знаком. Катран — прохиндей неопределенного возраста — каждый день ошивался на самой площади и возле нее в те часы, когда тут слушались дела. Законы он выучил назубок и зарабатывал на жизнь, предлагая свои услуги убитым горем родственникам тех, кому предстояло предстать перед судом.

— Здесь дело ясное, есть свидетели, — потирая запачканные глиной пальцы, произнес судья, — парня не спасти. Но пока не истекло время, отведенное на это дело, я, так и быть, выслушаю тебя.

— Этот человек ни в чем не виновен, — начал Катран, — он бедный погонщик животных и приехал сюда по приглашению властей.

— Пастух? — уточнил судья.

— Погонщик слонов, ваша справедливость.

— То есть воин? И он воспользовался своим умением убивать в мирное время в черте великого города, будучи, вероятно, уверенным в своей безнаказанности!?

— Он никого не убивал. Напротив — он сам жертва нападения и неоправданного насилия. Драка была спровоцирована! Да-да! И я это докажу. Двоих убитых все знали. Клички — Копыто и Ганзи. Ранее они трижды были судимы за драки. И каждый раз, замечу, их противники получали увечья. Об этом есть записи в архивах. Я сам, помню, их однажды защищал и, признаться, призывал остепениться, но, как теперь ясно, они меня не послушались.

— Довольно! — повысил голос судья. — Мы тратим время попусту. Убийство карается смертью. Прошлые заслуги преступника и его жертв рассматриваться не могут. И если в каждой драке ее участники будут пускать в ход оружие, тем более такое опасное, то скоро в Вавилоне не останется мужского населения.

— Есть еще смягчающие обстоятельства, — произнес защитник, — погибшие были изрядно пьяны. Я нашел свидетелей, которые могут это подтвердить.

— Эка невидаль, — скептически усмехнулся судья, — а обвиняемый, значит, был трезв?

— Так и есть, ваше беспристрастие. Во-первых, все происходило в месте, где не подают вина. А во-вторых, он принадлежит к касте, не знаю, как правильно это будет по-нашему — что-то вроде сословия у людей или породы у животных, которой нельзя употреблять спиртное. У него на родине за нарушение этого запрета заливают в рот кипящее вино.

— Откуда ты знаешь то о чем, рассказываешь? — растянулся в довольной улыбке судья, которого позабавила мысль о подобном наказании.

— Мне рассказали об этом друзья обвиняемого. Они, конечно, лица заинтересованные, но я собираюсь побывать в порту и найти других, кто сможет это подтвердить. Прошу только отложить рассмотрение дела.

Махаут вертел головой из стороны в сторону, глядя то на судью, то на непонятно откуда взявшегося защитника. В наступившей внезапно тишине всем вдруг стало понятно, что прения чрезмерно затянулись: не слышно было журчания падающей воды. Верхний сосуд давно опустел.

— Время истекло, — спохватился судья, — приводи своих свидетелей завтра.

Вечером того же дня, когда на площади Правосудия слушалось дело индуса, его начальник — старший махаут настоял на встрече с царским посланником.

— А это правда, что вы предпочитаете убивать на расстоянии, — Ферзан вертел в руках отмытое от крови кольцо. С двух сторон на него был нанесен изящный узор в виде переплетающихся косичек.

— Когда нет контакта, карма чиста, — ответил Парс, — лучше — из лука или копьем. Так больше расстояние между тобой и тем, кому предстоит умереть. Чакрам — хуже. Далеко не метнешь. Меч и кинжал — совсем плохо, кровь на тебя попасть может. А хуже всего — голой рукой. Так убивать совсем нельзя. Только, если тебя убивают.

Командир махаутов за последнее время настолько хорошо научился изъясняться на местных наречиях, что теперь и вовсе мог обходиться без переводчика.

Собеседники прохаживались внутри огромного загона, разделенного на просторные секции. Чуть позади шел Макута. Вокруг подобно муравьям сновали подчиненные Парса. Массивных животных по очереди обливали водой и растирали жесткими щетками.

— Получается, греха в убийстве тех двух увальней на твоих людях и нет, — улыбнулся Ферзан, — так разве что — самая малость. Ловко придумано. Удобно.

— Мои люди не убивали. Ни те, что бежали, ни тот, кого схватили. Чакрам украли. Отсюда. Предатель украл. Охрана его пропустила.

— Я прикажу провести дознание, — скептически повел бровями Ферзан, — но, сам понимаешь, в твои слова трудно поверить. Судья уж точно не поверит.

— Мой человек мне нужен, — произнес индус, — ты его вызволишь.

— Вызволю?! Да ты смеешься! Твои люди будут расхаживать по городу, разбрасывая эти милые штуковины направо и налево, убивать подданных велико Дария, да дарует ему бог столетия жизни, а я их должен спасать? Кажется, ты забыл об условиях, на которых мы договаривались. Тебе платят очень большие деньги не за то, чтобы твои люди сеяли смуту в Вавилоне. Тут и так уже каждый третий говорит, что ваши животные несут с собой болезни и страдания.

— Ты заплатил половину, — махаут остановился и посмотрел снизу вверх в глаза царскому посланнику, — обещал еще половину давно. Время прошло — половины нет.

— Будут тебе деньги. Их везут, — Ферзан на секунду замешкался, — из Персеполя везут, из столицы. Знаешь, как это далеко отсюда? По местным законам, твоего погонщика казнят. Сначала вспорют брюхо, а когда он начнет помирать, отрубят голову.

— Значит, вместо пятнадцати слонов останется четырнадцать, — как можно более безразлично пожал плечами Парс, — управлять Игривым будет некому.

Парс указал на огромного самца, мимо которого они как раз проходили. Его голова с изогнутыми бивнями возвышалась над оградой.

— Один слон — один махаут, — пояснил индус, — лучник с копейщиком управлять не умеют. Они стреляют.

— Если подо мной пал конь, я беру другого, — усомнился Ферзан. — Так же и со всадником. Его меняют. Хочешь сказать, твои животные глупее лошадей?

Игривый неожиданно вытянул хобот и обхватил царского посланника за шею. Макута одним прыжком приблизился к хозяину, выхватил кинжал и занес его для удара. Слон издал глубокий горловой звук, похожий на многократно усиленное кошачье урчание.

— Веселый он. Потому — Игривый, — Парс повел рукой, и животное тут же выпустило Ферзана, обслюнявив ему на прощание ухо.

Индус внимательно наблюдал за реакцией гирканца, но так и не смог понять, был ли глубокий вздох, который тот сделал, вздохом облегчения или ему просто не хватало воздуха.

— Мои животные, всадник, умнее твоих лошадей, — начальник погонщиков мельком взглянул на Макуту, который, поняв, что опасность миновала, спрятал оружие в складки одежды, — Игривый достался мне малышом. Он слушается только своего махаута, ну еще немного меня. Слон любит погонщика, а погонщик любит его.

От безразличия Парса, с которым он говорил об одном из своих людей, не осталось и следа. Теперь он произносил слова с жаром и трепетом.

— Ты рассуждаешь о слонах как о собственных детях, — Ферзан с любопытством взглянул на загоны, — как же ты бросаешь их в битву. Погибшие тебе по ночам не снятся? Или плата искупает все?

— Мои животные погибают не часто потому, что атакуют группой. Это делает их непобедимыми. На врага идут вместе, вместе проламывают строй пехоты, вместе отпугивают кавалерию. Мне нужны все мои люди.

— Да не дрейфь ты, — произнес Ферзан, меняя тон на более дружелюбный. — Я все уже предусмотрел. Погонщика твоего, конечно, осудят. Иначе нельзя: слишком многие возмущены тем, что произошло, и требуют справедливости. Твои люди убили или не твои, теперь уже неважно. Без приговора не обойтись. Но он не будет связан с лишением жизни или телесным наказаниями. Твоего человека продадут. В рабство. Ну, полно, полно тебе кривиться! Сказал же — все предусмотрено. Будут торги, как и положено по закону. Кто больше заплатит, тот и получит товар. Твой дружок, в силу своих невыразительных внешних качеств, вряд ли вызовет у искушенных покупателей ажиотаж. А я буду столь любезен, что выкуплю его и подарю ему свободу. Верну тебе, понимаешь? И делай с ним, что хочешь. О деньгах не беспокойся — считай это моим подарком. Только одно условие: с завтрашнего дня никаких прогулок за пределами этого лагеря.

— Договорились, — произнес Парс, сложил ладони вместе на уровне груди и слегка поклонился.

Ферзан и Макута направились к лошадям, которых, чтобы не нервировать, пришлось оставить вместе с другой конной охраной за пределами лагеря.

— Распорядиться о выкупе этого махаута? — поинтересовался слуга, когда они подошли к выходу.

— Ни в коем случае, — задумчиво произнес Ферзан, — эта обезьяна лжет, когда говорит про единение с животными. Мне ведь все докладывают: у них тут по три погонщика на слона, не считая обслуги, которая тоже может ими управлять. Да и не за этим я затевал всю эту историю с нападением.

— А зачем?

— Завтра узнаешь.

— Значит, приказать судье приговорить обвиняемого к продаже в рабство?

— Именно. И пусть на завтра нам приготовят пару костюмов для переодевания. Аукцион обещает быть очень любопытным.

Глава XXIII. Улан 21-го века

Багдад, 10 апреля 2003 года, 15 часов 15 минут

Веют белые султаны,

Как степной ковыль;

Мчатся пестрые уланы,

Подымая пыль…

М. Лермонтов, «Спор»

Фарух приоткрыл веки и тут же снова сомкнул их. Стоявшее почти в зените солнце обожгло роговицу.

— Очнулся, — произнес голос Элиз, а тень от лица Дэвида заслонила светило.

Помощник репортера снова, на этот раз аккуратно, приоткрыл глаза.

— Я либо в аду, либо жив, — с трудом произнес он.

— А почему же не в раю? — спросил журналист.

— Откуда в раю взяться вам — не мусульманам.

— Строго говоря, и до мусульманского рая тебе еще в могиле полежать полагалось бы, а потом уже суд, прогулка по мосту… Сам же знаешь. И эти этапы ты бы точно запомнил. Хотя логика, пусть даже в рамках одной конфессиональной концепции, в твоих словах есть. Значит, мозг от кислородного голодания не пострадал.

Фарух провел рукой по губам и повернул голову в сторону Элиз.

— Вкус помады… Ты делала мне искусственное дыхание?

— Ага, не дождешься. Это он тебя спасал, — кивнула девушка в сторону репортера.

— Отказываюсь даже думать, откуда помада взялась на его губах. Я лучше умру, чем поцелую мужчину.

— В следующий раз обязательно это учту, — отозвался Дэвид. — с чувством юмора тоже вроде бы все в порядке. Попробуй приподняться. Так… Хорошо.

— И как мы спаслись? — спросил помощник, прислонившись спиной к сидению машины.

— Костюмы химзащиты и кислородные баллоны, — стал пояснять журналист, — их не могло не быть в лаборатории, где работали с образцами, в которых предполагалось найти отравляющие вещества.

— Так вот зачем ты взламывал один из шкафов.

— Нам повезло. Нацепить маски было делом нескольких секунд. Затем оставалось только найти запирающие устройства от железных жалюзи на окнах и выбить стекла. Охранники так и не появились.

— Он вытащил тебя, — пояснила Элиз, — когда сработала сигнализация, эти два увальня бросились к посту, от которого я их намеренно увела, и с которого, как теперь уже понятно, можно было привести в действие противопожарную систему.

— И кто ее включил? — спросил Фарух.

В его голосе звучали нотки недоверия.

— Не трудно догадаться, кто, — ответил Дэвид, — сам Кельц. В отель бельгиец вероятно пришел, чтобы замести следы, а тут такая незадача — двое копаются в документах, которые он хотел уничтожить.

— Ты могла его видеть, — обратился помощник к девушке.

— Когда сработала сигнализация, мне пришлось уносить ноги, пока охранники не сообразили, что я во всем этом тоже замешана. Как раз успела подобрать вашу инвалидную команду у дороги.

— Теперь мы точно знаем, что Кельц долгое время искал что-то в области, примыкающей к развалинам Вавилона, — сказал Дэвид. — Надо тщательно проанализировать список мест, в которых он бывал. Возможно всплывает еще что-то интересное. Я этим займусь.

Но приступить к анализу пометок, оставленных помощником, журналист так и не смог, хотя и предпринял такую попытку: прикрепил карту на стену в спальне Элиз и стал ее разглядывать. Девушка подошла сзади и положила голову ему на плечо.

— Я заказала тебе поесть.

Ее локоны коснулись его щеки. Он повел головой. Руки Элиз схватили его за ягодицы.

Проснулся Дэвид, когда уже стемнело. За окном снова, как и в первую его ночь с Элиз, было непривычно тихо: ни звуков стрельбы, ни гула двигателей, не было вообще ничего.

Безмятежное блаженство нарушил грохот распахнувшейся двери. В комнату ворвалась Элиз.

— Подъем, мой спящий герой. Я нашла человека, который знает многое о пропавшей табличке.

— Неужели! — Дэвид оглянулся, его штанов нигде не было, — и кто он?

— Один местный профессоришка, хранитель университетской библиотеки, древний, как развалины Вавилона. Я представилась твоей ассистенткой. Одну меня он, пожалуй, не принял бы, а ты уже стал местным светилом, защитником страны от разграбления ее культурных ценностей и кумиром всех, кто трясется над каждым покрытым пылью черепком.

— Он меня знает? — спросонья Дэвид никак не мог сообразить, что Элиз имеет в виду.

— Дорон Дарвиш прочел твою статью и ждет нас. Алле, король под горой[58], барабаны стучат, трубы трубят, ворон я разогнала, вставай и вперед. Поедем с комфортом — вместе с оккупантами.

Элиз схватила с пола штаны Дэвида и швырнула ими в него.

***

Бронированный автомобиль несся по шоссе на юг на огромной скорости. Сквозь узкие и толстые стекла было видно, как мимо пролетали пальмы. Их редкие стволы отчетливо выделялись на фоне звездного неба. Белыми пятнами проносились рощи цветущего абрикоса. Внутри изолированного десантного отсека двигатель пятнадцатитонной машины был почти неслышен.

Майор военной полиции, старший следователь Рон Забровски ни на минуту не оставался без дела: то принимал сообщения по рации, то отмечал что-то в планшете, то отдавал распоряжение экипажу. Стремительные, резкие движения выдавали в нем типичного холерика. Среднего роста, с накачанным торсом, со свисавшими вертикально по обеим сторонам рта бледно-желтыми усами он чем-то походил на улана Речи Посполитой, машиной времени переброшенного из восемнадцатого века в двадцать первый.

Перед выездом командир конвоя сорвал с головы каску и запустил ее куда-то в угол отсека. Этим он, видимо, стремился продемонстрировать перед Элиз презрение к опасности, но получилось так, что одновременно продемонстрировал еще и коротко стриженные, цвета соломы волосы.

Время от времени Забровски бросал взгляд то на бедра, то на грудь Элиз. Тем же самым, правда, менее откровенно занимались и подчиненные майора. Отправляться на боевые задания в такой компании им еще не приходилось. Девушку это ничуть не смущало. Казалось, она всю жизнь только и занималась тем, что разъезжала на бронетранспортерах в окружении солдатни.

Дэвид понятия не имел, как Элиз уговорила Забровски взять их с собой. Этот конвой направлялся в нужную репортерам сторону, а другой возможности проскочить блокпосты на выезде из города в это время суток уже не было.

— Я ему кричу: руки поднял и медленно лег на землю! — оторвавшись от других занятий, продолжил Забровски прерванный незадолго до этого пересказ одного из недавних эпизодов своей службы. — А этот Али-Баба[59] мотает башкой и стоит так, будто копыта в песок вплавились. Шаровары трясутся, но меня-то не обманешь. Я-то знаю, что это ни черта не значит. Среди аборигенов такие артисты есть — опасный народишко. Это он сейчас с виду весь такой из себя напуганный. А еще через секунду рванет гранату из-за пояса и все — труби отбой. Ему-то плевать, он в рай к гуриям собрался, а от меня хорошо, если ботинки останутся: будет, что на могилу поставить[60].

— Может, кричать стоило не по по-английский? — задал вопрос репортер, у которого вновь обострившееся чувство ревности органично смешалось с его всегдашней неприязнью к любым проявлениям шовинизма.

— Да какая разница! Ему хоть на каком кричи! Пока очередь поверх головы не дал, этот сукин сын на землю не бухнулся. Руки ноги растопырил, лежит, еле дышит. Обыскали. В кармане — шнур телефонный — метров двадцать. Ведь ясно, что не связь он идет налаживать. Рядом в канаве фугас из танкового снаряда переделанный и взрыватель с контактами — только напряжение подать осталось. И ведь ничего не докажешь!

Слушать жалобы на нелегкую жизнь военного следователя было скучно. Дэвид бросил взгляд в окно на пролетающие мимо пейзажи и погрузился в собственные размышления.

Как скоро закончится эта война? Организованное сопротивление солдат Саддама Хуссейна сломлено. Багдад взят. Но гарантирует ли блестяще проведенная с военной точки зрения операция умиротворение страны? Барзани отчасти был прав, когда говорил, что британцы проводили границы, мало заботясь о последствиях. Даже сейчас уже очевидно, что Ирак может расколоться по меньшей мере на три части — суннитскую, шиитскую и курдскую. Три крупнейшие общины уже неоднократно враждовали в прошлом. А ведь есть еще и внешние игроки. Взять, хотя бы тот же шиитский Иран, который вне всяких сомнений захочет здесь утвердиться. Смогут ли богатые суннитские монархии Персидского залива остаться при этом в стороне? А ведь есть еще и Турция, которая сделает все для того, чтобы многочисленная иракская курдская община не смогла создать собственное государство у ее границ. Огромный клубок противоречий в стране, где кроме всего прочего до сих пор сильны племенные традиции, где клановость — едва ли не ключевая основа общественного устройства.

— Вздернуть бы его на этом самом телефонном шнуре, как на дыбе, сразу бы все выложил, — ворвался в размышления Дэвида трескучий голос майора, — так нет же! Я даже задержать его не могу — не за что. А начальство одну за другой инструкции шлет, дескать, надо вежливо с ними обращаться, а не то туземцы о нас что плохое подумают.

— И чем все закончилось? — задала вопрос Элиз.

— Да ничем! Сфотографировали, сняли отпечатки, дали пару затрещин и отпустили, — хищно ощерился Забровски, — только уверен, это не последняя моя встреча с ним.

— Может, эти ваши так называемые затрещины и станут той каплей, которая окончательно заставит парня сделать выбор в пользу террора, — вмешался в разговор репортер.

— Да он уже террорист! Или пособник террористов. Я в этом уверен. А по этому вашему взрыву у музея и грабежу я так скажу: будет приказ, мы начнем землю рыть. А сейчас людей на это у меня нет. Город все равно перекрыт. Ни одна крыса не проскочит.

Элиз, понял Дэвид, уже успела расспросить своего нового знакомого о происшедшем у музея, и он, судя по всему, ничего нового не сообщил.

Бронетранспортер вылетел на площадь со всех сторон окруженную двух и трехэтажными домами. Солдаты высыпали из машин наружу и взяли на прицел окна и крыши зданий. Забровски бодро спрыгнул на асфальт. Каска осталась в отсеке.

— Мерзкое местечко, — произнес он, втянув ноздрями воздух, — уверены, что останетесь здесь? Это может быть небезопасно.

— С нами все будет хорошо, — широко улыбнулась майору Элиз.

Конвой, разворачиваясь, сделал круг по площади и скрылся из виду.

До неприметного снаружи убежища ученого отшельника они добрались менее чем за десять минут. Серые пятна окон вокруг были безжизненны. По пустынному переулку ветер гонял мятые газеты и какой-то еще мусор. Кое-где тускло светили фонари.

В обычную с виду дверь пришлось позвонить дважды. Лишь затем щелкнул замок. Внутри оказалась узкая лестница, ведущая на второй этаж. Наверху загромыхали железные засовы. Дэвид и Элиз задрали головы.

На пороге стоял худощавый, морщинистый старик, державший в руке керосиновую лампу, свет от которой играл на стеклах его круглых, в стальной оправе очков. Сутулый, передвигаясь, он опирался на трость с набалдашником в виде львиной головы. Фигурка была виртуозно вырезана из какого-то черного камня. На плечи, прикрытые кашемировым халатом поверх белоснежной сорочки, спадали редкие седые волосы.

— Вот это типаж, — шепнула Элиз репортеру, — такой человек должен знать о табличке не многое, такой должен знать все.

Глава XXIV. Дорон Дарвиш

Ей подавай лишь лучших и благих,

Безбожные у Смерти — без вниманья

И жизнь не отнимается у них,

Поскольку продлеваются страданья.

Так учредил Великий Судия.

Иначе Смерть была б не наказанье,

а прекращенье тягот житья.

Эдмунд Спенсер, «Дафнаида», пер. В. Кормана

Книжные стеллажи были повсюду. Полки с томами самых разных размеров и корешками разной степени потертости уходили вдаль и тонули в темноте прихожей.

— Редчайшая красота. Откуда вы родом, дитя мое: Украина, Венгрия? — обратился хозяин к Элиз.

— Россия.

— Прошу извинить меня, что принимаю вас в полутьме. Электричество вновь отключили.

Старик говорил на английском без акцента. Изящным жестом он пригласил гостей внутрь. Первая дверь налево вела в кабинет, также больше похожий на библиотечный подвал. Стол и три стула с высокими спинками. Небольшое окно за столом было плотно затянуто темной тканью. На подоконнике стояла этажерка в виде перекрещивающихся друг с другом дощечек. Они образовали несколько рядов отделений, похожих на многократно повторяющуюся букву «Х». В них лежали свитки папируса.

Помимо тысяч мертвых книг, вобравших в себя, казалось, все знания мира, в кабинете было и одно живое существо. Справа от стола стоял внушительных размеров аквариум, наполовину заполненный водой. Часть искусно сделанной насыпи поднималась над подводным миром и образовывала островок. На самом краю двух стихий лежала черепаха. Земноводное существо размером с половину футбольного мяча вытянуло голову вверх и оценивающе смотрело на визитеров.

— Моя верная спутница средиземноморской породы. Я ей жизнью обязан, — прозвучал из коридора голос хозяина.

— Неужели? — с неподдельным интересом переспросила Элиз, — так расскажите.

— В один из дней в июне 41-го она сбежала из дома. Представьте, переползла через невысокий порожек и скрылась. Я бросился искать ее. Это был день Фархуда[61].

Элиз вопросительно посмотрела на Дэвида.

— Последний еврейский погром в Багдаде, — пояснил репортер, — тогда погибли сотни человек.

— И вся моя семья, — произнес Дорон Дарвиш, входя вслед за журналистами, — наш дом стоял на берегу, и она часто порывалась сбежать в родную стихию. Тогда ей это почти удалось. Я — тринадцатилетний мальчик был так занят поисками в камышах, что не слышал и не замечал ничего вокруг. А когда нашел ее, в дом уже ворвались погромщики. Один из них взял мою трехлетнюю сестру за ноги и с размаху ударил головой о стену. Больше суток мы с черепахой просидели в воде. Я прижимал ее к груди. Мать и других сестер они убили здесь, а отца забрали с собой. Через неделю его тело выбросили на улицу недалеко от правительственной резиденции. Убийцы даже не стали прятать его, так как были уверены в собственной безнаказанности.

Повисла тяжелая пауза.

— Но вы не уехали, — уточнила Элиз.

— Почти все мои соплеменники — большая была община — покинули и город, и страну, а я остался здесь. В этой земле лежат близкие мне люди. Заперся в своем доме, как в панцире. Ушел в учебу, лишь изредка выползая наружу. Стал как черепаха. Знаете, они очень быстро привыкают к неволе и перестают бояться нового для себя окружения. А еще чувствуют прикосновения к панцирю. Их главная защита наделена осязанием. Также и у меня. Я нахожусь в этих стенах, но чувствую все, что происходит снаружи.

— Вы ведь слышали о разграблении музея, — произнес Дэвид.

— Безусловно. Мне тяжело было об этом узнать. Я прочитал и вашу статью. Чем могу помочь?

— Вы делали опись экспонатов Национального музея для международного каталога, — начал Дэвид, — в числе прочего была золотая табличка с нанесенными на нее символами греческого алфавита предположительно третьего-четвертого веков до нашей эры.

— Все верно. Я помню ее отлично — интереснейший артефакт эпохи раннего эллинизма.

— Табличку похитили.

— Этого не может быть. Вы видели ее собственными глазами?

— Нет, — ответил репортер, — но я видел человека, который выносил ее. Она была обернута в кусок ткани.

— Вы ошиблись. Табличка была внесена в список особо ценных вещей, подлежащих вывозу в хранилища Центрального банка, и сейчас должна находиться там — в сейфах, под охраной американцев. Я сам видел этот документ. Власти обращались ко мне за консультациями при его составлении. Больше года назад на случай войны был разработан специальный план того, как следует поступать с теми или иными музейными экспонатами.

— И, тем не менее, наши сведения верны, — сказал Дэвид, — есть записи с видеокамер возле хранилища, есть масса других свидетельств. Кто-то, вероятно, вычеркнул табличку из списка.

— Уже после его утверждения это мог сделать только один человек — министр по культуре и информации Аман Зубари. Только он обладал такими полномочиями. Но не могу представить, зачем ему это понадобилось.

— А можете подробнее рассказать нам, что представляла собой табличка, — попросила Элиз.

— Это уникальный в своем роде образец делового документа эпохи завоевания Персидской державы Александром Македонским. Если он украден, то значит, мы лишились возможности когда-нибудь прочитать его. Вы ведь, наверное, знаете — он зашифрован. Будет очень жаль, если грабители переплавят его. Для них ведь, вероятно, это всего лишь кусок драгоценного металла.

— Вряд ли ее расплавят, — высказал предположение репортер, — судя по всему, за табличкой намеренно охотились.

— И кто же?

От возмущения ноздри старика-библиотекаря широко раздулись. Он присел за стол и попытался справиться с прерывистым, свистящим дыханием.

— Некий бельгиец, работавший здесь в миссии ООН. Его зовут Рудольф Кельц. Мы полагаем, что он мог быть организатором нападения на музей.

— К моему глубочайшему сожалению, с годами ничего не меняется. Охотники за древними сокровищами всегда рвутся в регионы, охваченные войной. Жаль, что теперь они орудуют и у нас. Повторю свой вопрос: чем я могу помочь?

— Вы держали табличку в руках, вы работали с ней, — вновь вступила в разговор Элиз, — вы говорите, что отлично ее запомнили. Расскажите все, что знаете о ней. Что это за предмет? Возможно тогда мы поймем, зачем его похитили.

— Я держал ее в руках не более пяти минут, ровно столько, сколько потребовалось, чтобы измерить и взвесить экспонат. Мне даже не позволили сделать фотографии. Все из-за всегдашней нашей параноидальной подозрительности. Вы знаете, что при Саддаме за незаконные археологические раскопки полагалась смерть?

— Мы выяснили, что человек, стоявший за ограблением, долгое время совершал поездки в окрестности Вавилона.

— Судя по тому, что вы сообщили, он обладал дипломатическим иммунитетом. Кто вообще этот Кельц?

— Бывший военный, получивший неплохое образование по истории античности, — пожал плечами Дэвид, — мы мало о нем знаем, но, судя по всему, он крайне изворотливый и беспощадный человек.

Старик задумался, словно решая, следует ли посвящать людей, которых он впервые в жизни видел, во все известные ему детали дела. Наконец он решился.

— Все верно. При раскопках Вавилона табличка и была найдена. Вы ведь знаете эту историю?

Репортеры как синхронные пловцы склонили головы в кивке и тут же, не поднимая их, вынуждены были разом пожать плечами, так как старик-библиотекарь задал совершенно неожиданный вопрос:

— И знаете, по чьему приказу табличку сделали?

— А это известно? — хором спросили Элиз и Дэвид, которые, казалось, стали похожи на двух роботов, силой одного лишь гипнотического взгляда профессора получивших программу: «слушать и удивляться, слушать и удивляться».

— Как писал Аристотель, кстати, учитель Александра Великого, известное известно немногим. Похитителю — не знаю, а мне — известно. И я поделюсь этим знанием с вами. Табличку отлили в 331 году до нашей эры. Только в двух словах этой истории не поведаешь.

Дорон Дарвиш поднялся из-за стола и, как заправский лектор, неторопливо зашагал, опираясь на трость, из одного конца кабинета в другой. Черепаха при этом следила за хозяином восхищенным взглядом.

— Если не возражаете, мы будем записывать.

Дэвид и Элиз, как студенты на лекции, раскрыли блокноты и приготовились делать пометки.

— Конечно. Но сначала я задам вопрос: как много знаете вы о завоевательных походах Александра? В школьных учебниках разных стран нам рассказывают либо о великом полководце, чей военный гений позволил покорить весь мир, либо о великом злодее, чья не знавшая границ жестокость позволила подчинить все народы. Будучи детьми, мы легко верим в это. Но так ли это было на самом деле? Был ли царь Македонии великим полководцем и злодеем? Вполне возможно. Но, ни того, ни другого для разрушения такой империи, как Персидская недостаточно. Были у Дария и талантливые военачальники, и не ведающие жалости администраторы. А кем был Александр? И вдруг — кучка воинов переправилась через Гелеспонт, разгромила передовые отряды Дария, захватила всю Малую Азию, Сирию, Ливан, Палестину, Египет, а затем и Вавилонию! Возможно ли такое?

Дорон Дарвиш говорил, постепенно повышая голос, и последние его слова прогремели под сводами кабинета как раскаты грома, а сам он навис прямо над журналистами и замер в театральной позе: терпеливый учитель ожидает ответа от нерадивых учеников. Ученики безмолвствовали.

— Нет, нет и еще раз нет! — быстро заговорил, почти затараторил профессор. — Во все времена государства выигрывают войны не благодаря гению и жестокости полководцев, а благодаря ресурсам, которые есть в их распоряжении. Деньги! Вот главное, что нужно для победы на полях сражений. Так было всегда. Нам и нашим современникам трудно даже вообразить, сколь грандиозными богатствами обладал покоритель вселенной и его приближенные в конце своего завоевательного похода. Но чем они располагали в его начале?

— Отправляясь в поход, Александр сначала залез в долги, а затем, чтобы окончательно отрезать себе путь назад, раздал друзьям все земли в Македонии, — несмело произнесла Элиз, — об этом говорится у Плутарха.

— Не только земли, милое создание, — улыбнулся профессор и начал по памяти цитировать, — «несмотря на то, что при выступлении Александр располагал столь немногим и был так стеснен в средствах, царь прежде, чем взойти на корабль, разузнал об имущественном положении своих друзей и одного наделил поместьем, другого — деревней, третьего — доходами с какого-нибудь поселения или гавани. Когда, наконец, почти все царское достояние было распределено и роздано, Пердикка[62] спросил его: „Что же, царь, оставляешь ты себе?“ „Надежды!“ — ответил Александр. „В таком случае, — сказал Пердикка, — и мы, выступающие вместе с тобой, хотим иметь в них долю“[63]».

— Ребята создали акционерное общество, — блеснула перламутровыми рядами зубов Элиз.

— Некий аналог «Ост-Индской компании»[64], — пояснил мысль своей коллеги Дэвид, — только раньше на две тысячи лет.

— Можно и так сказать. Ни на пергаменте, ни на папирусе, ни на глине подобные договоренности, конечно, не фиксировались. Да и зачем? Все ведь зависело исключительно от доброй воли царя. С другой стороны всем была известна щедрость Александра, и Плутарх, как видно из приведенной цитаты, ее особо подчеркивает. Поход Александра был ничем иным, как коммерческой авантюрой. Месть персам за прошлые обиды, за разрушенные города и поруганных женщин, да простит меня присутствующая здесь очаровательная дама, все это — блеф. Сейчас мы назвали бы это PR-ом, информационным сопровождением похода, призванным создать для него благоприятный фон и обеспечить надежные тылы. На самом деле царь снаряжал в Азию экспедицию за золотом, предметами роскоши, специями, рабами и наложницами. Что имели в своем распоряжении участники похода? Провианта для войска заготовили на три недели! Через месяц, согласно расчетам, платить наемникам было бы нечем. Но грекам повезло. Очень сильно повезло. Переправа, и сразу — первая победа, богатый обоз, а дальше — города с их полными кладовыми, пленные, обращаемые в невольников, которых, опять же, можно продать.

— Так получается, что возможно было вести войну и вовсе без ресурсов. Что мешало продолжать ее таким же образом и дальше? — поинтересовался Дэвид.

— Во-первых, персы в любой момент могли применить тактику выжженной земли и во многих провинциях делали это. Во-вторых, нельзя грабить все завоеванные народы подряд. Это вызывает озлобление по отношению к захватчикам, и к тому же с однажды разоренных подданных затем уже ничего не выбьешь, как не старайся. Мы знаем, что у греков было принято чаще покупать провиант в завоеванных землях, чем забирать его силой. От военачальника ждали лишь организации базара на стоянке, куда стекались местные жители и начиналась торговля. Ну а в-третьих, у Александра постоянно возникало то, что сегодня мы бы назвали кассовым разрывом. Доходы еще не поступили, дань еще не собрана, а платить войску уже надо. Если мы проанализруем весь ход его десятилетней кампании, то поймем, что один из таких эпизодов, достаточно острых, возник весной-летом 331 года. Покорены Малая Азия и Сирия, разрушен до основания считавшийся неприступным Тир[65], взята после двухмесячной осады Газа[66], сдался без боя Египет. В Дамаске солдаты Александра захватили часть сокровищ Дария III. Но надолго этих денег не хватило. На повестке дня стоял поход на Вавилонию — жемчужину Персидской империи. Вавилон в то время — древнейший, красивейший и крупнейший город мира, финансовый центр державы Ахеменидов. Но где взять новые ресурсы для броска на восток?

Профессор сделал паузу. Он остановился напротив аквариума и посмотрел на черепаху. Она с умным видом внимала хозяину. Дэвид подумал, что дальняя родственница динозавров, прожив столько лет с библиотекарем, наверняка знает ответ, а молчит лишь потому, что не уверена — стоит ли делиться секретом с незнакомцами.

— Александр вновь повторил то, что сделал в самом начале похода, только в гораздо больших масштабах. Он взял деньги в долг. Я много занимался этой темой, и пришел к выводу, что в те времена существовал лишь единственный человек, который мог профинансировать войну македонца. И этот человек — Офир Эгиби.

— Глава торгового дома Эгиби! — воскликнула Элиз и с усердием примерной ученицы быстро продолжила, — это была самая могущественная семья древнего Вавилона. Мы знаем о ней благодаря клинописным текстам, сохранившимся на многочисленных глиняных табличках. Наибольшая партия — около четырех тысяч — были найдены в кургане недалеко от городских руин. Произошло это, кажется, еще в девятнадцатом веке. Торговый дом был чем-то вроде современного банка. Он принимал вклады и выдавал ссуды. Кроме того семья Эгиби владела большим количеством недвижимости, земли, рабов.

— Большим количеством — не совсем правильное слово, — подхватил библиотекарь, — у Эгиби хранили деньги цари и их наследники, и им же он давал взаймы. Это была самая богатая семья древности. Ни до, ни после нее не было в мире династии, которая собрала бы столько сокровищ! Даже горы золота и драгоценных камней, которыми обладали некоторые индийские храмы — ничто по сравнению с состоянием, находившимся в распоряжении Эгиби.

— Единственное, мне казалось, — добавила девушка, — что торговый дом был основан в восьмом веке до нашей эры, то есть задолго до Александра Великого, и после краха Персидской империи о нем уже никто не упоминает.

— Так оно и есть, прелестница. Не упоминают потому, что он перестал существовать. Все найденные глиняные таблички торгового дома относятся к эпохе до прихода македонца. Догадываетесь, почему?

— Царь не пожелал платить по долгам, — предположил Дэвид.

— Это всего лишь версия, — торжественно произнес Дорон Дарвиш, — но выглядит она весьма правдоподобно. На табличке стоит личная печать Офира Эгиби — последнего известного нам владельца торгового дома. А сама она, возможно, не что иное, как секретный договор между банкиром и царем Александром. Поэтому и зашифрована.

— Если это просто договор, то зачем кому-то устраивать за ним настоящую охоту? — спросил репортер. — И что тогда искал Кельц в районе Вавилона?

— Исторический документ сам по себе представляет огромную ценность. Есть одержимые коллекционеры. Возможно, ваш злодей из этой категории людей. Ну и потом, мы ведь доподлинно не знаем, как развивались события после того, как Александр победил в битве при Гавгамелах. Как знать, может быть он что-то сначала отдал Эгиби в обеспечение кредита, а потом, когда дела пошли хуже, изменил свое решение. Вот вам информация к размышлению. Давайте, к примеру, посмотрим, какие же дивиденды принесла «доля в надеждах» молодого полководца. У того же Плутарха мы находим описание, будем называть вещи своими именами, награбленного. К примеру, в одних только Сузах[67] было захвачено сорок тысяч талантов[68] в чеканной монете. То тут, то там мы встречаем сообщения о том, что для перевозки сокровищ требовались десятки тысяч повозок, запряженных вьючными животными. Даже если предположить, что древние авторы преувеличивали, все равно речь идет о несметных богатствах. И где все это? После смерти Александра его приближенные тут же начали войны друг с другом. Большая часть драгоценностей как будто растаяла в воздухе. Между собой они его не делили, и сразу никто из них не возвысился над другими. Как знать, может быть, табличка — это ключ к обнаружению этих сокровищ. Здесь мы вступаем на зыбкую почву догадок. Но так иногда хочется отойти от строго научного подхода и позволить воображению воспарить над скудной и временами скучной фактурой.

Часы на стене пробили четыре раза, и Дорон Дарвиш как будто бы очнулся ото сна.

— Впрочем, довольно парить. Мне надо принимать лекарства. И поздно уже. Был рад с вами пообщаться.

Элиз и Дэвид спустились вниз. Профессор провожал их, стоя у открытой двери. Неожиданно он окликнул их и попросил молодого человека подняться. Репортер вмиг взлетел вверх по лестнице. Старик приблизил свои дряблые губы к его уху и что-то произнес. Снизу Элиз этих слов было не расслышать.

Молодые люди вышли на улицу. Далеко на востоке уже занималась заря. Утренняя прохлада заставила обоих поежиться. Элиз сзади обхватила Дэвида за плечи, прижалась к нему и прошептала:

— Ты выглядишь задумчивым. Что сказал тебе старик?

— Он просил никому не рассказывать об этом. Я обещал.

— Даже мне?

— Никому. Да и неважно это совершенно. Так — ничего не значащая информация.

— Об Эгиби.

— Ну да.

— И все?

— Еще он сказал, чтобы я берег тебя.

Элиз поцеловала Дэвида в шею.

— Мне холодно и страшно, — произнесла она, — давай скорее выбираться отсюда.

Репортер обернулся, крепко обнял девушку и посмотрел наверх. Сквозь распахнутую дверь подъезда было видно, как старый библиотекарь все еще стоит наверху. Дорон Дарвиш опирался на трость и прощально махал им рукой. Дэвид хотел было помахать в ответ, но девушка схватила его за плечи и потянула в сторону площади.

Менее чем через минуту молодая пара скрылась за поворотом, а из переулка, куда еще не доставали первые лучи восходящего светила, бесшумно выкатился иранской пикап марки «Симург».

Глава XXV. Трефовый валет

Королева гляделась в багровый закат,

Неподвижная, как из колоды карт,

А король теребил свою бороду.

Сильвия Плат, «Бык из Бендилоу», пер. В. Бетаки

В город возвращались на попутной машине, все заднее сидение которой было завалено спелыми гранатами. Дэвид и Элиз жались друг к другу рядом с водителем — смуглым добродушным толстяком, который на ломаном английском всю дорогу, как мог, развлекал попутчиков. Репортера теснота ничуть не смущала. Напротив, ему приятно было ощущать теплую, бархатную кожу сидящей рядом девушки.

Усталость накатывала волнами. Бороться с ней не было сил. Глаза, глядящие на монотонную ленту бегущего навстречу асфальта, смыкались сами собой. Элиз сдалась первой, склонила голову на грудь молодого человека и погрузилась в сон.

— А жена говорит: Пепе урожай пропадает. В город едешь, там продаешь, — стрекотал без умолку крестьянин, — я ей — война ведь, дура! Танки там, танки здесь. Бах-бах. Дороги нет, блокпост — там, блокпост — здесь, блокпост — везде. Меня убьют, ты семья кормить будет? А она — гранат гниет, кто его купит! Денег не будет. На кой шайтан ты мне такой тогда нужен.

У въезда в город пришлось выбраться наружу. Машину обыскали. При помощи зеркал на длинных рукоятях осмотрели днище. Фрукты проткнули в разных местах тонкими длинными щупами и проверили металлоискателями.

Когда прощались, толстяк заставил взять несколько спелых фруктов. При этом он хитро улыбался и все норовил подмигнуть Дэвиду. Репортер припомнил, что на Востоке гранат считается символом любви. Бумажный пакет с плодами забрала Элиз, на прощание кокетливо поцеловав репортера в заросшую щетиной щеку и прикоснувшись своей изящной ручкой к широченной мозолистой пятерне крестьянина.

Сияющая в багровых лучах восходящего солнца девушка шла по направлению к «Шератон-Иштар» и игриво покачивала бедрами. Дэвид смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а затем, еле волоча ноги, направился к «Палестине». У дежурного оставил записку Фаруху с просьбой разузнать все об Амане Зубари, поднялся в номер и рухнул на кровать.

Но поспать так и не удалось. Спустя минут двадцать зазвонил телефон. Сквозь треск на линии репортер едва разобрал, как возбужденный помощник говорит, что министр культуры нашелся. Точнее не он сам — нашлось его тело.

На этот раз даже ехать никуда не пришлось. Труп обнаружил один из коридорных, который в обеденный перерыв вышел на набережную с удочкой. Бывший правительственный чиновник плавал в камышах лицом вверх.

Дэвид вышел из гостиницы. Там, где ниже по течению русло реки делало небольшой изгиб, уже работали подчиненные Забровски. Отличить их было легко по шевронам с изображениями двух скрещенных старинных пистолетов. Вскоре наверх вскарабкался и сам майор. Он по-прежнему не носил каску, а от палящего солнца защищался грязно-желтой, в цвет волос, банданой. Судя по красным, воспаленным глазам военного следователя, он тоже провел бессонную ночь.

— Вы, вижу, выбрались из той дыры, где мы вас оставили, — еще издали, увидев журналиста, закричал следователь, — как наша цыпа? Цела-невредима? Эх, если бы не война, приударил бы за ней. Вы бы ведь не возражали?

— Возражал бы. И сильно.

— Да ладно, ладно… Прям надулись сразу-то. Шучу, конечно. Да и когда тут — столько-то дел! Вот — совсем свежий жмурик. Из туземцев. Плюнуть бы да растереть, ан нет — важная была шишка. Даже меня, вот, вызвали.

— Свежий, то есть недавно умер? — спросил Дэвид и кивнул в сторону двух полицейских, которые как раз тащили на крутой береговой склон носилки с трупом.

— Не умер, а был убит. Недавно, но уж больно замысловатым способом — спиральные гематомы по всему телу. Ребра, руки, ноги — все переломано. Вода из легких не идет. Вскрытие, готов сотню поставить, покажет, что причиной смерти стала асфиксия.

— Хотите сказать, что его задушили?

— Вы когда-нибудь видели, как убивают огромные змеи?

Рон Забровски подошел вплотную к молодому человеку и, глядя прямо в глаза ему, тихо произнес:

— Водись здесь питоны, я бы так и написал в рапорте — задушен змеей. Встречал таких в Либерии и Сенегале. Мерзки твари.

— А тело вынесло течением, — предположил репортер.

— Прибило волной, — едва слышно промычал майор и посмотрел в сторону реки. При этом его всего передернуло так, как-будто в мутной воде он увидел морду огромного, готового к броску пресмыкающегося.

Возле входа в «Палестину» Дэвида окликнули. За столиком на террасе кафе сидели Шарль Левандо и пара немцев, имен которых репортер никак не мог вспомнить. Они были похожи друг на друга, как братья Гримм на купюре в тысячу марок. Оба выглядели столь же монументально, как и их великие соотечественники. Оба посвятили себя словесности. Один работал в еженедельном журнале, второй — в воскресном приложении к газете.

Немцы прятались от солнца под навесом. Француз, напротив, довольно жмурился, подставив загорелое лицо его лучам.

— Salut, mon camarade[69]! — закричал он, едва завидев Дэвида. — Помните, мы говорили о взрыве на рынке. Я еще сказал, что виной всему радио-помехи. Так вот, мой друг, все было еще хуже. Как раз вот коллегам рассказываю. S'est une sensation grandiose[70]! Вот посмотрите, что это по вашему?

Левандо выложил на стол устройство размером чуть меньше ладони. Внешне оно напоминало обычный портативный аналоговый радиоприемник, каких в развитых странах уже не делали, а здесь в Ираке они встречались сплошь и рядом.

— Обычное радио, — Дэвид присел на свободное место, зацепил пальцами кончик антенны, вытянул ее и повернул торчащий из корпуса ободок колесика. Из динамика раздались хрипы, а затем полилась какая-то восточная музыка.

— А вот и нет! — Левандо обвел коллег торжествующим взглядом — Это не просто радиоприемник. В отсеке для батареек есть еще одна кнопка и таймер на 24 часа. Если ее нажать, то эта миленькая финтифлюшка начинает излучать мощнейшие радиопомехи в диапазонах, которыми пользуются ВВС союзников. Она забивает не только частоты, на которых общаются пилоты, но и те каналы, по которым корректируется полет крылатых ракет и управляемых бомб. Один такой прибор не дает нормально работать авиации в радиусе пяти километров!

— Где вы нашли это? — спросил один из немцев.

— Это крайне конфиденциальная информация. C'est le sujet très sérieux! La mafia russe[71], русская мафия, — Левандо, внушительный нос которого и так был направлен в сторону солнца, гордо задрал его еще выше.

— Русская мафия? Здесь, в Ираке? — усомнился второй их братьев Гримм.

— Или русские спецслужбы. Мы еще не уверены до конца, но похоже между ними не такая уж и большая разница. На рынке погибли женщины и дети! Американские пилоты охотились за этими приборами. Я прижал к стене знакомого офицера из пресс-службы ВВС, и он раскололся. Знаете, какой скандал устроили американцы русским? Такой, что через пару часов все эти игрушки прекратили действовать и отправились на склады. По моим данным, в противном случае их бы начали просто уничтожать, не считаясь с потерями мирного населения. Жизни пилотов важнее. Это же сенсация! Такой нелегкий выбор, и такой скандал! Я уже перегнал материал в Париж.

— Если эта штука излучает радио-помехи, то и она сама — прекрасная мишень для ракеты, — предположил первый немец, — получается, что оператор устройства должен быть смертником.

— Верно! Но это, если включить его и сидеть ждать, — возразил француз, — а когда устройств много, да еще помещены они среди жилых кварталов и одни работают считанные минуты, а затем включаются другие и так далее, то получается постоянная такая радио-завеса. Своего рода облако. Смотрите мой репортаж сегодня в прайм-тайм!

— Надеюсь, вы не будете включать это в гостинице, — улыбнулся второй немец, — из танка по нам уже стреляли. Не хватало еще ракетного удара.

— Не волнуйтесь. Я на всякий случай даже в номере его не храню.

— Поздравляю, профессиональная работа, — Дэвид поднялся и пожал французу руку, — мне пора.

— Спасибо, коллега. Кстати, может, останетесь еще с нами. Сыграем партию в покер.

— В другой раз.

— Да вы только посмотрите, какие карты мне удалось раздобыть. Достал у того самого пресс-службиста. Вы таких еще не видели. Вместо картинок — фотографии самых разыскиваемых функционеров саддамовского режима. Через неделю такие колоды будут раздавать всем желающим, а пока она есть только у меня.

Левандо ловким жестом заправского картежника швырнул пластиковые карты на столик. Они легли коромыслом, и сердце Дэвида забилось с удвоенной скоростью. С трефового валета на него смотрел Барзани. Человек, к которому его возили по реке, сбрил бороду и немного изменил прическу, но не узнать его было невозможно.

— А это кто? — Дэвид ткнул пальцем в фотографию.

— Это Хасан Афанди, — отозвался француз, — шеф военной разведки и сводный брат самого Саддама.

Репортер даже забыл попрощаться. Рой нахлынувших мыслей вихрем завертелся в его голове.

— Дружище, вам не в ту сторону! — закричал вслед журналисту Левандо.

Но юноша не откликнулся. Он действительно направился не ко входу в «Палестину», который находился совсем рядом, а побрел в сторону «Шератон Иштар».

— Может, переехал, — пожал плечами француз.

Дверь в номер Элиз не была заперта, но самой девушки внутри не было. В комнате царил беспорядок: одно из кресел опрокинуто, гардина на окне сорвана, ящики из прикроватной тумбочки вытряхнуты, а ковер смят в гармошку. Очевидно, что девушка боролась. Пакет, в котором лежали гранаты, был в клочья разорван, а сами фрукты рассыпались по кровати.

Дэвид бросился в коридор, по которому только что прошел. Он был пуст. Ясно было, что еще несколько минут назад Элиз была здесь. Репортер пощупал выключенный ноутбук, лежащий на столе. Он все еще был теплым.

Журналист схватил гранат. Мог ли кто-то разгромить номер в отсутствие девушки? Маловероятно, конечно, но, допустим, она пришла, обнаружила все это и побежала вниз для того, чтобы устроить скандал администрации. Но тогда бы он встретил ее, или они просто разминулись.

Молодой человек с силой сдавил красную кожуру плода. Сок из кисло-сладкой мякоти брызнул во все стороны. Дэвид побежал к лифтам.

Администратор внизу клялся, что не видел никакой девушки. Вместе с подоспевшим портье они с опаской пялились на залитую красным рубашку буйнопомешанного, который требовал просмотреть записи с камер видео-наблюдения.

Сотрудники отеля заверяли, что никаких записей нет и быть не может, так как в городе начались перебои с электроснабжением, и всю систему слежения на время отключили, чтобы не подвергать ее излишнему риску из-за скачков напряжения.

В конце концов им удалось спровадить Дэвида. Он вышел под палящее солнце и побрел по улице. Редкие прохожие оборачивались на странного европейца. Репортер пребывал в том странном состоянии, когда и мозг, и воля человека почти полностью парализованы. Он не знал, что предпринять дальше. Элиз, и это было уже очевидно, похитили. Невозможно представить себе, чтобы девушка куда-либо отправилась, не предупредив его. К тому же беспорядок в номере не оставлял никаких сомнений в том, как развивались события. На нее набросились и поволокли. Намерено ли были выведены из строя видео-камеры в отеле, теперь уже не дознаешься. Да и неважно это.

Но если не видела техника, — сообразил вдруг репортер, — то это не значит, что не видели люди. Он повернул назад и быстро зашагал в сторону «Палестины». Была одна категория людей, которая все всегда видит. В силу своей работы они рассматривают всех, кто находится в поле их зрения. Это Фарух и его знакомые таксисты. В ожидании клиентов они круглосуточно осаждают оба отеля.

Пока помощник опрашивал коллег, Дэвид расхаживал взад и вперед по набережной. Предположим, Элиз действительно похитили. Кто могут быть эти люди? Мог ли за нападением на девушку стоять Барзани, а точнее Хасан Афанди? Он ведь намеренно скрыл свою принадлежность к правящей еще недавно в Ираке семье. С какой целью он это сделал — очевидно. Репортер просто отказался бы иметь с ним какие-либо дела и немедленно сообщил бы всю информацию о военном преступнике новым властям. Таким людям не место на свободе.

Но загвоздка в том, что он ничего не говорил Барзани, то есть Афанди об Элиз. С другой стороны, у этого человека везде — свои глаза и уши. Он без труда мог узнать бы об отношениях молодых людей. Но даже если так, то зачем ему похищать Элиз?

Рация, при помощи которой можно связаться с загадочным арабом, осталась в номере. Следовало ли немедленно передать ее американцам? Это ведь не сложно — выйти на связь со сводным братом Хуссейна якобы для того, чтобы поделиться какой-то новой информацией. Он ответит, союзники запеленгуют его местонахождение и… И что будет тогда?

Тогда будет операция по поимке родственника беглого диктатора. Военная операция. Станут ли ее участники больше думать о том, как спасти невинную девушку, или все их усилия будут направлены на нейтрализацию опасного преступника? Ответ был очевиден. В случае такого развития событий Элиз может угрожать ее большая опасность.

Впрочем, все эти умозаключения ни на чем не основаны. Вряд ли девушка вообще у Барзани. Много ли он знал об Элиз? Она ведь провела какое-то время здесь в Ираке до того, как репортер приехал и встретил ее. Она могла заниматься какими-то собственными расследованиями, которые теперь вот так вот отозвались.

Но нет. Это его глупые фантазии. Самый опасный человек, с которым им приходилось сталкиваться в последнее время — Рудольф Кельц. Это он пытался убить их с Фарухом в «Канал-отеле». Он же и похитил Элиз. Зачем? Возможно, затем, чтобы узнать о том, насколько далеко продвинулись репортеры в своем расследовании. Получается, что когда он узнает это, девушка ему будет больше не нужна.

От немедленного помешательства Дэвида спас Фарух. Помощник принес свежие новости:

— Ее видели по меньшей мере два таксиста. Оба заметили, что она — редкая красотка.

Дэвид поморщился. Понимал ведь, что не до ревности сейчас, но все равно ничего поделать с собой не мог.

— С ней были трое. Один шел вперед, двое — по бокам. На вопрос, могла ли она идти не по своей воле, оба ответили, что — да, могла. То есть, когда человеку угрожают, к примеру, ножом или пистолетом, то это внешне не всегда заметно.

— На какой машине они уехали?

— Ни на какой. Они направились сюда — в сторону набережной. То есть, наверняка, воспользовались лодкой.

— Тогда все ясно, — воскликнул репортер и бросился в сторону «Палестины».

Как бы не был он взбудоражен, как сильно не были бы натянуты его нервы, следовало все же сделать паузу, прийти в себя, прежде всего для того, чтобы не совершить необдуманного поступка, который может повредить Элиз.

Водопровод в отеле уже починили. Дэвид заставил себя встать под ледяной душ и провести под струями минут десять — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы его стала колотить сильнейшая дрожь, а единственной мыслью оставшейся в голове была мысль о том, что нужно немедленно согреться. Решение пришло само собой. Надо все же связаться с Барзани. Мысленно Дэвид продолжал назвать его этим именем. Надо связаться с ним и назначить ему встречу. Затем в последний момент обратиться к Забровски и вместе с ним отправиться на захват. Майор тщеславен. Он не откажется от лавров человека, захватившего брата Саддама Хуссейна, за голову которого к тому же наверняка назначена награда.

— Это Дэвид Дункан, — произнес репортер, повернув рычажок рации, — Барзани, у меня к вам срочное дело.

— Ждите, — произнесли в ответ после небольшой паузы.

Голос при этом, как показалось Дэвиду, был ему незнаком.

— Просто ждать!? — чуть громче, чем следовало произнес он в микрофон.

На этот раз ответа не последовало. Воцарилась тишина. Через полчаса репортер не выдержал и снова схватил рацию.

— Сколько еще ждать? — спросил он.

— Ждите, — ответил все тот же голос, который совершенно точно не принадлежал Барзани.

Дэвид перестал вышагивать по номеру и сел за стол. Рацию поставил перед собой, а голову опустил на руки. Навалилась усталость. Как ни сильно было нервное напряжение, но изможденное сознание требовало передышки. Веки сами собой сомкнулись. Дэвид погрузился в сон.

Разбудил его гостиничный телефон. Солнце клонилось к закату.

— Вам письмо, сэр. Только что доставлено курьером. Прикажете принести или заберете сами?

Не став отвечать, репортер бросился вниз.

Записка в запечатанном конверте была от Элиз. Как и в прошлый раз, — подумал он, — только теперь не на дорогой матовой бумаге, а на дешевой серой. Внутри наклонным торопливым почерком было написано:

«Милый Дэвид,

я в руках известного тебе человека. Они следили за нами все это время. Им нужно знать, что сказал тебе старик-библиотекарь на лестнице. Умоляю тебя, оставь записку на мое имя с текстом его слов в «Шератон-Иштар». Мои похитители ее заберут. Если ты не сделаешь это, через сутки меня убьют. Пока эти люди очень любезны со мной. Они даже купили для меня лекарство в аптеке. Ты же знаешь, что «Кинин» мне нужен постоянно. В последнее время спазмы ног участились. А еще я постоянно думаю о тебе, вспоминаю, как первый раз увидела тебя в баре в «Палестине». Ты сидел за столиком недалеко от барной стойки. Ты был такой красивый. Как же мне хочется вновь оказаться там и выпить с тобой их фирменный джин с тоником.

Любящая тебя, Элиз».

Репортер вышел из гостиницы. Он в десятый раз пробегал глазами записку, текст которой, казалось, уже и так выучил наизусть. Она любит его! Это, конечно, важно, но еще важнее сейчас понять, как следует поступить дальше.

Обдумывая ситуацию, Дэвид не заметил, как сзади к нему подъехала машина.

Глава XXVI. Хулиган и карапуз

Вавилон, 16 августа 331 года до н. э., 10 часов 15 минут

Уже слетел к дрожащей Андромеде

Персей в кольчуге из горящей меди.

Николай Гумилев, Баллада (Влюбленные, чья грусть…)

Еще накануне Агния твердо решила, что ни на какое свидание не пойдет. Отец сказал, что теперь ей нельзя оставаться в городе. Ее видели в храме Иштар, и ее описание есть у врагов. В полдень из Вавилона в Дамаск уходит караван Арианта. Она поедет вместе с ним.

Путешествие будет безопасным. Леон устроил все так, что напасть на купца никто не посмеет. Люди Хамида их не тронут, остальные шайки также строго-настрого предупреждены.

Это последняя возможность покинуть город, не опасаясь за свою жизнь. Затем, как решил отец, бандам отдадут приказ грабить всех подряд. Таков был его план. Накануне решающей схватки персов и греков в самом сердце вражеской державы следовало сделать все возможное для того, чтобы посеять хаос и панику.

Оставаться в самом городе опасно еще и потому, убеждал Элай, что очень скоро и здесь все переменится. Начнутся стычки между персами и вавилонянами. Вчерашняя операция только на первый взгляд выглядела провальной. На самом деле сработал план «бета». Охрана Ферзана с оружием вошла на священную землю. Уже накануне возле храма собралась возмущенная толпа, и персов дважды забрасывали камнями.

Утром Агния вновь спустилась в беседку. Уезжать не хотелось. Девушка попыталась разобраться почему, но получалась какая-то несуразица. Конечно, сколько она себя помнила, отец всегда был рядом. Неужели все из-за боязни расстаться с ним? Но родитель и сам со всем справится. За него она почти не переживала. Но откуда же тогда это беспокойство в душе?

Греки приняли решение затаиться. Ночью ушел Леон, у которого были какие-то неотложные дела, остальные оставались в доме.

Агния присела на ту самую скамью, на которой несколько часов назад лежал Кайс, взяла незаконченное плетение — заготовку под корзину. Почему-то нахлынули воспоминания. Кончики пальцев вновь ощутили прикосновение к гладкой коже на мускулистой груди. Вот она — причина тревоги!

В полдень юноша будет ждать ее в яблоневой роще. Не дождется и снова полезет через забор. Результат предсказать не трудно: отец без колебаний зарежет его. Он ненавидит персов, а тут такой случай подвернется. Местные законы на этот счет предельно конкретны. Владельца дома легко оправдают.

При мысли о том, что зеленоглазому персу может угрожать опасность, сердце гречанки заколотилось. Значит, — сказала она себе, — надо что-то предпринять.

Кайс, конечно же, наглец и хам. А как он на нее смотрел! Как беззастенчиво прижимал к себе! Это возмутительно, и этого нельзя прощать. Но как быть с тем, что она обещала?

Нет, — отвечала сама себе девушка, — она согласилась на свидание, под давлением. У нее просто не было выбора, а значит, данное обещание ничего не стоит.

Если бы была возможность как-то предупредить юношу, но из дома не выбраться. Не лезть же, как он, через стену. Да даже если и отважиться на подобный поступок (в последние часы с ней происходили какие-то невероятные перемены, и решимости теперь было не занимать), то совершить его невозможно. На прямоугольной крыше под тентом постоянно дежурил один из подчиненных отца. Находясь в тени, да еще за парапетом, он был почти незаметен, а сам внимательнейшим образом наблюдал за всем происходящим вокруг. Ему была видна и улица перед домом, и часть уходящего от нее переулка, и сад с беседкой, и даже стена соседнего двора, через которую перебирался Кайс.

Люди Элая вымуштрованы превосходно, и надеяться на то, что кто-либо из них покинет свой пост или уснет, было глупо. Мало того, под рукой у наблюдателя — специальная труба с хитро устроенными отшлифованными кварцевыми стеклышками. При взгляде в нее все далекое становилось близким.

Солнце давно поднялось. Снаружи доносились привычные звуки городской жизни. Агния украдкой посмотрела на крышу. О побеге точно можно было забыть: дежурил Фаон. Молодой грек чаще поглядывал не на улицу, а на увитую виноградом беседку, в которой находилась девушка.

Да и не будет она никуда бежать. Это опрометчиво. И вообще надо забыть о том, что случилось сначала в храме, а затем здесь.

Но забыть не получалось. Сверху упала и покатилась по песку, оставляя небольшую бороздку, ягода. Своим оливковым оттенком она напомнила цвет глаз Кайса, а оставленная ею линия так походила на линию его лба. Девушка отломила от недоделанной корзины ивовый прут. Заготовка была загублена, но Агния об этом как-то даже не подумала. Кончиком тонкой ветки она попробовала дорисовать профиль юноши. Получилось очень похоже. Просто загляденье.

Ну, уж нет! Разозлившись на себя, дочь Элая топнула ножкой и безжалостно смела рисунок. Шлепнулась на скамейку, закусила губу. Сквозь резные листочки прокрался, заставив зажмуриться, солнечный зайчик. Фаон, не отрываясь, следил за беседкой при помощи доверенного ему хитроумного приспособления. Так еще пропустит что-нибудь важное снаружи.

— Свежайшая вода из чистейшего источника, — протяжно пропели вдалеке.

Ну да! Конечно же! Внутри гречанки все возликовало: водовоз. Как же она раньше-то не додумалась. Дважды в день он объезжает со своей бочкой их квартал. Агния аккуратно отодвинула листву. Отсвечивавшей на солнце линзы под тентом уже не было. Это и понятно. Фаон сейчас на другой стороне крыши рассматривает нарушителя спокойствия. Водовоз должен у него — новичка в их доме, не знавшего привычный дневной распорядок, вызвать подозрение.

Времени на раздумья не оставалось. Девушка вскочила и стремглав побежала по саду. У дальней стены быстро, не оглядываясь, оперлась одной ногой о ветку растущей рядом черешни, взобралась на дерево и уже с него разглядела выбоину в кирпичной кладке. Еще через мгновение она оказалась в соседнем дворике.

Страшно подумать, что будет, если ее поймают. Спасало то, что думать-то как раз было некогда. Агния устремилась вперед, тут же едва не полетела кубарем в неглубокий, затянутый ряской бассейн, в котором плавала пара важных золотисто-красных рыбин. Перепрыгнув через водную преграду, гречанка еще через десяток шагов оказалась у внешней двери, запертой, по счастью, на обычную задвижку.

Когда шла по городу, убедила себя в том, что караван Арианта, в конце концов, можно и нагнать. Пусть отправляется без нее.

Яблоневая роща почти примыкала к дворцу Амитис. Между ней и величественным, утопавшим в зелени пирамидальным зданием находился канал. По преданию, рощу посадили тогда же, когда строили Висячие сады. Кайс знал, где назначать встречу. Даже в полуденную жару там, под раскидистыми деревьями рядом с водой на ковре из мягкой травы было прохладно.

По пути Агнию вновь охватили сомнения: до условленного времени был еще почти час. По всему выходило, что придет она раньше, а делать этого не следовало. Вдруг Кайс вообразит себе, будто девушка специально прибежала заранее, потому, как ждать сил никаких уже не было. Не расскажешь же про осадное положение в доме.

Можно было, конечно, побродить по городу, но и это не выход. А ну как ее описание, и правда, уже передали всем стражникам? В результате Агния решила идти прямо к фонтану и выбрать удобное для наблюдения место. А вот когда он сам придет как бы первым…

Плану не дано было осуществиться. Едва гречанка приблизилась к фонтану, как сразу заметила юношу. Он о чем-то горячо беседовал с одетым в черную военную форму мужчиной. Примечателен субъект был тем, что щегольская одежда офицера никак не сочеталась со всей остальной его внешностью. Невысокий, с редкой, мышиного цвета выгоревшей шевелюрой, он производил крайне неприятное впечатление. Оба возбужденно жестикулировали. Закончился разговор тем, что коротышка коснулся кулаком плеча юноши, как бы ставя точку в споре. Кайс недовольно отвернулся. Его угольно-черные брови сошлись к переносице, но тут же вновь разлетелись в стороны, а лицо его вмиг просияло: он увидел Агнию.

— Ты знаком с бессмертным? — удивленно спросила девушка, когда непрошеный ночной гость стремительной поступью приблизился к ней.

— Да, — растерянно пожал плечами юноша, — что в этом такого?

Какие у него все же чудные глаза, с замиранием сердца подумала девушка, а вслух произнесла совсем другое:

— Говорят, они сущие демоны.

— Они кто?

Юноша мысленно проклял себя за то, что убегал с уроков греческой истории. Вот и влип. Как теперь поддерживать разговор?

— Демоны, — пояснила Агния, — это как боги, только рангом пониже и чаще злые, чем добрые.

— Дэвы! — радостно выговорил юный перс непонятное для Агнии слово. — Коварные и свирепые духи! Но бессмертные — не такие. Они просто лучшие царские воины.

Надо признаться ей, пронеслось в голове у молодого человека, что он тоже из них. Будет хуже, если она сама узнает об этом. Но только не сейчас. Так можно вообще все испортить.

Агния повернулась и медленно зашагала по дорожке. Как-то глупо начался разговор, подумала она. Какое ей дело должно быть до всех этих мужских игрищ? И ведь некого винить. Сама спросила! Надо было заранее продумать, как построить диалог. Бессмертные. Про них и правда рассказывают много страшных вещей. Но разве об этом говорят с молодым человеком, который тебе интересен?.. А он и правда очень даже милый.

Последние два вывода про «интересен» и «милый» заставили гречанку прислушаться к собственному дыханию: не учащенное ли, а то, чего доброго, он обо всем догадается.

— Про бессмертных рассказывают ужасное, — зачем-то продолжила она и прикоснулась ладонями к щекам.

О боги! Они горели. Это должно быть и ему заметно.

— Глупые сказки. Это всего лишь служба, — юноша приложил руку к сердцу, как бы демонстрируя искренность своих слов, — а рассказы, как бы точнее выразиться, это — мифология. Большую часть историй они сами же про себя и придумывают, чтобы их боялись.

Угораздило же, подумал молодой человек, попасться ей на глаза в такой неподходящий момент. Но кто же знал, что она придет так рано. И все равно ему невероятно повезло. Она здесь. Она не обманула. Это удача. Только надо срочно менять тему беседы.

Он забавный, но глупый, сделала вывод девушка. Это же надо так путать слова и понятия!

— Ты так сказал про мифологию, как будто мифы не реальны? — на ходу заглянула ему в лицо Агния, — все знают разницу межу ними и сказками. Мифические герои и полубоги это одно. Они существуют. А вот некоторые животные это совсем другое. Среди них есть как настоящие, так и сказочные. Вот, например, единороги существуют. И грифоны, и скорпионы, и змеи, и львы. А мушрушу, которые изображены на воротах Иштар, — их нет. Я понятно объясняю?

Дорожка как-то незаметно перешла в тропинку, протоптанную в невысокой изумрудно-зеленой траве. Агния подумала, что пора прощаться и бежать домой. Все сложилось очень даже неплохо. Обещание она сдержала. Расскажет только сейчас про отъезд, и в дом он больше не полезет. Может, даже и к отправлению каравана успеет. Пора расставаться, говорила она себе, но произнести нужные слова вслух все не решалась. Они шли, изредка, как бы случайно касаясь друг друга то плечом, то локтем, то запястьем.

— Я как раз слышал, что мушрушу жили раньше в этих краях. А теперь их осталось совсем немного и их держат в замке Амитис, — Кайс указал на уходящую к небесам громаду, нависавшую над рощей, — и этому веришь, когда видишь других удивительных зверей, обитающих там.

— Так ты бывал внутри? — удивилась Агния.

Ну вот, зачем он ляпнул такое, мысленно отругал себя юноша. И как теперь выкручиваться? Надо отвечать, причем быстро. Молчание будет выглядеть подозрительно. Придется соврать.

— Сам нет, но рассказывали. Ты, наверное, не знаешь, но бессмертных разместили как раз во дворце. В нижних ярусах.

Вот было бы здорово, восхищенно подумала гречанка, посмотреть на все это великолепие. Он такой молодой, но, наверняка, много где уже побывал. А я на его фоне выгляжу какой-то провинциалкой. В другой раз надо расспросить его подробнее. Стоп! О чем это она? Другого раза быть не должно.

— Рассказывали? — вслух произнесла она, — это не доказательство. А я вот видела живого сатира!

— Это такого козлоногого, покрытого шерстью, с бородой и рогами? — припомнил Кайс то, что краем уха все же слышал на занятиях в школе.

А он не такой уж и дурашливый, сделала вывод девушка и, приблизив губы к его уху, таинственно зашептала:

— Головы я не разглядела. Но ноги! Как литые с бронзовой кожей, а ниже колен — шерсть. И копыта. Они стучали по корням деревьев, когда он гнался за мной. Еле убежала.

Как приятно слышать ее голос, такой тихий и так близко, — подумал Кайс. — И хорошо, что я сегодня не надел те башмаки с волчьей шерстью вокруг лодыжек. Надо вообще их выбросить.

— А если бы догнал? — задал вопрос Кайс.

Он не знает очевидных вещей, сделала вывод Агния. Какие же мы все-таки разные.

— Ты смешной! Сатиры настигают только тех, кто сам этого пожелает.

— А что ты делала в лесу? Там ведь может быть опасно.

— Не опаснее, чем где бы то ни было. У меня там есть место. Тайное. Только мое и больше ничье.

— И сатира.

— И его.

Время от времени им попадались другие люди. В основном это были такие же молодые пары, как и они. Все знали, что Яблоневая роща — лучшее место для свиданий.

Мне начинает нравиться этот город, вдруг поняла Агния. Разве могла я где-то на родине вот так пройтись рядом с молодым человеком, да и просто с мужчиной? Это было бы невозможно. А здесь при таком стечении разных народов царят совершенно другие нравы. Многие их домашние запреты в Вавилоне либо забываются, либо становятся менее обязательными. Надо выяснить, откуда он родом. Только аккуратно. Как будто мне это совсем и не важно, а просто так — любопытно.

— Ты выбрал это место. Значит, неплохо знаешь город?

— Совсем не знаю. Я здесь недавно. По службе.

— В Вавилоне все либо торговцы, либо солдаты. На лавочника и купца ты не похож.

— Я всадник и служу Дарию.

— Так ты аристократ? — улыбнулась Агния, и в ее глазах заблестели игривые огоньки.

— Род Берхемов — один из старейших в Персии, — гордо произнес юноша.

А ведь правду пишут мудрецы, что первый перс на земле произошел от Персея, сделала неожиданный для себя вывод девушка. Как я раньше этого не замечала. Вот — доказательство. Кайс — прямой потомок Зевса и Данаи. Красивый и величественный как бог. А кто же тогда я? Анромеда? Быть прикованной к скале посередине моря. Как это ужасно! Но быть затем спасенной — так романтично.

— Ах! — воскликнула она, оступившись.

Тропинка давно уже закончилась, и молодые люди шли по траве. Агния рассудила, что в ней вполне могла быть кочка, которую она не заметила. Юноша не сплоховал: стремительно подхватил девушку. Сильная рука обвилась вокруг изящного стана. Его лицо оказалось совсем рядом.

— Больно? — встревожено спросил Кайс.

— Совсем чуть-чуть, — еле слышно отозвалась она.

Еще одно движение. Кто его первым сделал, и не разобрать. Их губы слились, а в головах, когда чуть стих первый ошеломляющий звон, молниями засверкали обрывки мыслей:

«Сейчас она оттолкнет меня…»

«О боги, как приятно. Не знала, что настолько!»

«Или ударит… Как в прошлый раз…»

«Поцелуй затянулся… Или так только кажется? Вот, оказывается, что имеют в виду, когда говорят, что время остановилось.»

«Нет же… Она не против! Лишь упирается ладонями.»

«На нас, наверно, смотрят. Какой, должно быть, позор… Ну, уж нет. Ничуточки не стыдно.»

«Какой запах. Розовое масло.»

«Все, хватит! Нет. Еще чуть чуть…»

Мягко, но настойчиво Агния отстранилась. Сначала оторвала свои уста от его, а затем выбралась и из объятий. Следовало немедленно, как можно более равнодушно произнести «прощай», но что-то никак не получалось. Не хватало дыхания.

— Все. Мне пора, — набрав воздух, выпалила она.

Щеки и ладони пылают. В животе все сжалось. И это восхитительное ощущение на губах. Оно никак не проходит. И не надо, и пусть.

— Я провожу! — Кайс мельком огляделся.

Надо же. Он тоже смущен.

— Я сдержала обещание. Мы увиделись. Мне пора. Провожать не надо. И в дом не суйся. Не смей.

Нужно, чтобы до него дошло это. Нужно, чтобы он четко осознал.

— Но мы ведь еще увидимся?

— Если попытаешься приблизиться к дому, то этот раз останется навсегда единственным и последним. Сегодня я уезжаю, но скоро обязательно вернусь.

— Как уезжаешь?! Куда?!

— Захочешь узнать, дождешься.

Гречанка развернулась и пустилась прочь. Она бежала, но не так быстро и задорно, как тогда в лесу. Бег давался иначе. Казалось, на ее ногах, как на ступнях Гермеса, выросли крылья. Они отрывались от земли легко, как во сне, и плавно вновь опускались в мягкую податливую траву.

Где-то на ветках сидит Эрос, промелькнуло в голове у девушки. Мелкий хулиган никогда не промахивается. Поймать бы и оторвать ему голову! Или нет. Это так восхитительно. Пусть живет пока, веселый карапуз.

Когда силуэт Агнии скрылся за деревьями, в поведении Кайса произошла перемена. Его взгляд из мечтательного стал задумчивым. И думал он не о девушке, а о беседе с человеком в черном. Совсем не случайной была эта встреча с ним у фонтана. С Макутой вообще случайностей не бывает.

Глава XXVII. Странный обряд

Вновь астры зацвели предсмертным хрупким светом,

и сердце страстное в преддверье панихид

все факелы зажгло, навзрыд прощаясь с летом,

и бьется, и дрожит…

Карел ван де Вустейне, «Вновь астры зацвели», пер. П. Мальцевой

Караван Арианта так и не отправился в Дамаск. Когда погонщики делали последний осмотр уже навьюченных животных, прибыл чиновник и объявил, что грекам придется задержаться до особого распоряжения. Около часа назад гонцы принесли весть о том, что македонский царь отверг предложение о перемирии. Его фаланги двинулись на восток. Война разгорается с новой силой.

Элай отчитал, конечно, дочь за побег, но о подробностях расспрашивать не стал.

Дни мелькали один за другим. Отец где-то постоянно пропадал, часто не ночевал дома, и девушка совершенно перестала следить за его делами. Теперь все ее мысли были полностью поглощены молодым персом. Не проходило и десяти минут, чтобы она не подумала о нем. Это было совершенно новое для нее чувство, не похожее ни на что прежнее. Каждый вечер и большую часть ночи она вспоминала то, как они вместе проводили время, а каждое утро ждала новой встречи.

Кайс был предупредителен и тактичен. Агния сразу поставила условие — никаких вольностей, и он согласился.

Молодой человек оказался прекрасным собеседником. Она угадала — он действительно много где успел побывать. Гречанка с увлечением слушала рассказы о дальних странах, о людях и богах, живущих там, о прекрасных городах и невиданной природе. При этом Агнии иногда даже приходилось затыкать уши, чтобы не слышать некоторых подробностей.

Юноша называл глупыми домыслами и небылицами истории о якобы живущих далеко на севере племенах, чьи дети рождаются прямо в седле, в нем живут и в нем умирают, об амазонках в этих землях, которые якобы отрезают себе правую грудь, чтобы она не мешала натягивать тетиву и многое, многое другое.

С луком, говорил Кайс, северные кочевники, и правда, обращаются в высшей степени виртуозно. При этом наконечники своих стрел они смазывают специальным составом из смеси протухших яиц и бычьей крови. Раны от них никогда не заживают, и человек умирает в муках. Правда и то, что они отличные наездники, причем, и мужчины, и женщины. Но не более того. Все остальные истории — сказки.

Персам завоевать те земли до сих пор не удалось только потому, что нет там городов, которые можно было бы захватить. А как захватить степь? При этом дикари презирают смерть, считая, что на том свете их ждет вечная весна, зеленые поля, полные сочной травы, и быстрые, стройные лошади.

Но командир Кайса придумал хитрый план, как покорить степняков. Он приказал каждому, кого удавалось поймать, отрубать указательный и средний пальцы на правой руке. Работать без них можно, а вот натянуть тетиву — уже нет. Идея сработала, но лишь отчасти. Кочевники теперь действительно боятся подобной экзекуции больше смерти. С севера сообщали, что в последнее время число набегов значительно сократилось. Правда, теперь у тех, кто все же совершает нападения на персидские форпосты, появился новый обычай. Перед сражением они поднимают разведенные в стороны указательный и средний пальцы, как знак презрения к врагу, а после стычки — как знак победы[72].

Кайс признался Агнии, что был озадачен подобной попыткой навести порядок. Он много думал об этом. С одной стороны, обуздать дикарей, конечно, надо. Но с другой, все ли методы при этом хороши? Не правильнее ли было победить врага в честном поединке. Будучи молодым, он не смел перечить старшему по возрасту и званию, но думать об этом ему никто не мог запретить.

Как-то раз девушка попыталась было выведать, кто этот жестокий человек и почему юноша вынужден ему служить, но Кайс отделался какими-то общими фразами. Агния попробовала по-другому задать вопрос, но тогда ее спутник наотрез отказался обсуждать эту тему. Столкнувшись с таким упорством, гречанка потребовала, чтобы он больше не рассказывал ей о таких ужасах, но все равно потом слушала с замиранием сердца.

В городе тем временем становилось все неспокойнее. То и дело происходили стычки между персами и вавилонянами. Стража и войска их быстро подавляли и разгоняли дебоширов, но волнения вспыхивали вновь. Напряжение росло, возможно, и не без подзуживания агентов Элая, которые, получив немалые деньги, могли позволить себе швырять их направо и налево.

Кайс часто говорил, что не придает значения тому, к какому народу или племени принадлежит человек. У тех же персов с эллинами немало общего. Однажды они забрели в общественный сад, разбитый на берегу реки на деньги семьи Эгиби. Там как раз распустились удивительные цветы. Желтые, голубые, лазурные, синие, оранжево-красные, своими острыми, торчащими во все стороны лепестками они напоминали звезды.

— Вы, эллины, называете эти цветы «астерос», — сказал Кайс, — и считаете, что это слезы богини, ставшие звездной пылью и выпавшие на землю. Ровно об этом же рассказывают и наши жрецы. Только богиню звали не Афродита, как у вас, а Анахита[73]. Сам цветок у нас называют «ситора» — тоже «звезда», только на персидском языке.

— Не люблю эти цветы, — промолвила девушка, — они символизируют грусть расставания. У нас из них делают венки и украшают ими головы жены, чей муж уходит на войну. Не хочу здесь находиться. Давай уйдем.

— А у нас рассказывают, что если при полной луне прийти на поле, где растут ситоры, поднять ладони к небу и закрыть глаза, то можно услышать, как они перешептываются со звездами.

— И о чем же они шепчутся? — сверкнула глазами красавица.

— О потерянном царстве вечного блаженства. О необходимости жить на земле среди других растений. Ситоры протягивают стебли к небу и вопрошают о том, когда же они вернутся обратно. А звезды отвечают им, что всему свое время.

Они встречались каждый день. Но все равно, когда его не было рядом, Агния сильно скучала. Она думала о том, где он, пыталась представить себе, что он делает, но ничего из этого не получалось. Молодой человек исчезал, как в пустоту. Гречанка знала о нем лишь то, что он сам готов был о себе рассказать. И это был минимум информации: военный, на службе, всадник. А кто же сейчас, во время войны, рассуждала девушка, не на службе? Кто не военный? И кто из персов благородного происхождения не всадник? Сражаться пешком — удел наемников и покоренных народов. Кавалерия — основа персидского войска.

В один из дней Кайс сказал, что приготовил сюрприз и попросил Агнию закрыть глаза. Девушка зажмурилась.

— И не открывай, пока не скажу, — произнес юноша.

Он взял ее за левую руку и коснулся кончиками пальцев того места на сгибе локтя, где под нежно-белой, почти прозрачной кожей учащенно пульсировал кровеносный сосуд.

— Никто лучше египетских жрецов не разбирается в устройстве человеческого тела. Они говорят, что этот сосуд идет прямо от сердца. Один из стариков, который всю жизнь делал мумии, рассказывал мне, что у тех, кто в своей жизни по-настоящему любил, он прочный и полный. А у тех, кто нет — вялый и безжизненный.

Кайс повел пальцами дальше по голубой вене до запястья и ладони Агнии.

— Этот сосуд ведет вот к этому пальцу. На моем языке у него нет имени, поэтому его зовут безымянным. Так вот, в Египте есть обычай — обмениваться кольцами. Причем одеваются они именно на него. На сердце кольцо не наденешь, а на палец можно. Считается, что так сердца соединяются навеки.

Девушка почувствовала прикосновение металла.

— Теперь все! Можешь открывать.

На пальце сверкало золотое кольцо с темно зеленым, размером чуть больше ногтя камнем. При повороте его грани приобретали голубоватый оттенок. Это был смарагдос[74] — камень египетских фараонов. Агния часто слышала о нем, но никогда не видела — слишком дорогим он был. Еще один точно такой же перстень Кайс держал на протянутой ладони. Его глаза, которые сейчас почти не уступали по цвету камню в перстне, были красноречивее всяких слов.

Девушка взяла второе кольцо и надела его на безымянный палец юноши.

— Красивый обычай, — произнесла она, — думаю, он распространится во многих землях. А этот камень, он тоже из Египта?

— Нет, их добывают далеко на севере в рудниках Бактрии. Попасть туда можно, если сначала 50 дней ехать на восток, а затем еще столько же пробираться через высокие перевалы на север. В этой стране на вершинах гор даже летом не тает снег, а ущелья так густо заросли лесами, что пробиться через них можно, лишь прорубая себе путь. Земля в тех краях не богата ни серебром, ни золотом. Но камни, у нас они зовутся зуммурунди, особенно крупные и без изъянов ценятся выше всего на свете. Долгие века рудники принадлежали только правителям страны, а за попытку незаконной добычи полагалась смертная казнь. В итоге эти цари скопили несметные богатства.

— И что же стало с ними? — рассеянно спросила девушка. Все ее мысли сейчас были не о далеких сатрапиях и сказочных сокровищах прошлого, а об обряде, который они только что совершили. Значит ли он именно то, о чем она думала?

— После покорения Бактрии большая часть сокровищ пропала. Их похитили.

— И кто же?

— Точно я не знаю. У меня есть только подозрения.

Несколько раз Кайс просил, чтобы Агния познакомила его с отцом, но гречанка всегда переводила разговор на другую тему.

Однажды она рассказала, что ее родителю привезли в подарок от торгового дома Эгиби, клиентом которого он являлся, букет роз. Отца дома не было. Никогда прежде она не видела таких огромных бутонов. Они не шли ни в какое сравнение с мелкими цветками шиповника, к которым все привыкли. Агния очень жалела, что растения были срезаны с кустов. Вот бы получить их вместе с корнями. Можно было бы высадить у нее дома — рядом с беседкой. Но всем известно, как Эгиби гордится своими садами и как тщательно охраняет их.

Кайс немедленно поклялся, что проберется в сад и достанет ей розы. Девушка настаивала, чтобы он и думать забыл об этом, даже пригрозила разрывом отношений. Воровать у Эгиби — это ведь равносильно самоубийству. В конце концов Кайс пообещал, что откажется от попытки раздобыть цветы.

Но обещания своего не сдержал.

Глава XXVIII. Элефантиада

Чему обязан Александр, прославленный как бог?

Житейской нашей мудрости и силе наших ног.

Редъярд Киплинг, «Парадная песня лагерных животных», пер. К. Савельева

В день, когда Кайс и Агния совершили необычный обряд с кольцами, к северу от Вавилона на обширной площадке, ограниченной с нескольких сторон водой, в условиях повышенной секретности должно было состояться показательное выступление прибывшего из Индии чудо оружия.

Для участия в нем по приказу сатрапа были набраны три тысячи человек. Под палящим солнцем они дожидались начала представления. Капли пота текли по покрытым пылью лицам. За участие в спектакле обещали неплохо заплатить, поэтому не удивительно, что от желающих не было отбоя. Даже отбирать пришлось. Элай, Леон, Атрей, Мекон и Фаон попали в число счастливчиков, и теперь, чтобы не привлекать излишнего внимания, держались поодиночке.

Разношерстная толпа должна была изображать македонскую фалангу. Кто будет противостоять ей, людям не говорили. Да и какая разница — рассуждало большинство. Лишь бы награду выдали, как обещали. Драться всерьез никто ведь не собирается. Вот даже и у длиннющих сарис, что выдали им, сбиты стальные наконечники, и щиты не бронзовые, а деревянные.

Их выстроили восемь рядов. Позади, там, где на влажной земле возле канала возвышались кусты дикого сезама[75], разместились шеренги царских лучников. Но и у них, как легко можно было убедиться, стрелы тоже без наконечников.

Желтая выжженная трава в поле хрустела под ногами. Два всадника галопом промчались перед строем в сторону холма. По толпе пробежал восторженный ропот: на возвышенность въехал сам царь. Дарий восседал на колеснице в окружении десятков телохранителей. Чуть позади владыки половины мира держался Ферзан. Из строя этого было не разглядеть, но командир бессмертных то и дело нервно покусывал губы. От исхода этой демонстрации зависела его судьба.

Заревели трубы. Передние ряды, как и было заранее уговорено, опустили пики и медленно двинулись вперед. Строй держали с трудом. Непослушная змея извивалась, готовая в любой момент развалиться на части. Горе-фаланга на марше была похожа не на статный сосновый лес, а на финиковую рощу в штормовую погоду. Инвалидная команда не шла ни в какое сравнение с настоящим греческим войском. Но от нее это и не требовалось. Доблесть и напор должно было показать совсем другое подразделение. Именно поэтому Элай и его люди были здесь — у них был шанс посмотреть на слонов в действии. Упустить его, было бы непростительно.

Фаланга успела продвинуться шагов на полтораста, когда из пальмовой рощи перед ней вышли элефанты. Строй встал. Подбадривающие начальственные крики сзади не возымели никакого действия. Толпа была поражена.

Элай, стоявший в шеренге первым, вперил свой взгляд в удивительных животных. Закованные в металл огромные бивни гигантов отливали сталью. Играли в лучах солнца бронзовые попоны. На спинах располагались трое: впереди ближе к голове — погонщик, а в защищенной щитами корзине — метатели дротиков. И оружие у них было самое, что ни на есть, настоящее.

Элай пересчитал слонов. Четырнадцать. Они быстро приближались, намного быстрее, чем можно было ожидать от таких, казалось, неповоротливых махин.

Лучники дали залп, за ним второй, третий, четвертый… Элай знал, что особенным шиком у персов считалась такая скорострельность, когда одновременно в воздухе находится до восьми стрел, выпущенных одним воином. Волна за волной они обрушивались на наступавших слонов, не причиняя им совершенно никакого вреда.

— Вперед! — заорали сзади. — Отступившие будут убиты!

Элай обернулся. Лучников сменили копейщики. Шеренга встала в боевую стойку, готовая напасть на любого, кто побежит. До идущих на фалангу слонов оставалось шагов пятьдесят. Один горе-воин, находившийся в последнем ряду, не выдержал, бросил бутафорский щит с пикой и побежал к каналу. Не успел он сделать и пары прыжков, как тут же был насквозь пронзен двумя стрелами. На этот раз на них были самые настоящие — железные наконечники.

Элай и люди рядом с ним медленно двинулись вперед.

— Они парализованы страхом, мой повелитель, — произнес Ферзан, почтительно наклонившись к уху Дария, — это обычная реакция тех, кто сталкивается со слонами на поле боя. Мы специально не стали использовать кавалерию, так как она все равно отказалась бы нападать на них. Лошади боятся запаха незнакомых им зверей и в страхе разбегаются.

Дарий довольно ухмыльнулся.

Первым в фалангу врезался огромный самец. Ударом бивня он сбил с ног пару человек, а третьего поддел и подбросил в воздух. Не успел несчастный упасть на землю, как фаланга перестала существовать. Это не было отступление. Это было паническое бегство ослепленных страхом людей.

Лучники в упор расстреливали мчащихся на них обезумевших мужчин. Шеренга стоящих перед ними персов выставила вперед копья. Десятки ошалевших горожан бросались на них грудью и гибли. Некоторым удавалось прорваться. Но таких были единицы.

Кто-то положил руку на плечо Элаю. Грек обернулся. Это был Атрей. Рядом с ним стояли Фаон и Мекон. Вся четверка рванула туда, где разбушевавшийся вожак крушил все на своем пути и где должен был стоять в фаланге Леон. Элай бросил бесполезный деревянный щит. Его примеру последовали и остальные.

Один из воинов, сидящих на спине слона, увидев группу приближающихся греков, замахнулся и метнул в Элая дротик. Тот успел увернуться. Острое оружие вонзилось в землю и ушло в нее на одну треть своей длины. Индус в корзине прокричал что-то погонщику.

Леон лежал без сознания на спине посреди груды покалеченных вавилонян. Видимых ран на его теле не было. Фаон упал на колени и попытался привести товарища в чувство. Слон, звеня попоной, быстро приближался. Элай вырвал из земли дротик и, размахивая им перед собой, побежал вправо, пытаясь увлечь неприятеля за собой. Махаут постучал своей палкой по голове животного, и оно, повинуясь приказу, опустило бивни к самой земле.

За считанные секунды надо было принять решение, что делать — бросать дротик в слона, стремясь попасть в неприкрытые кольчугой глаза, или все же метить в махаута. Первый вариант имел почти нулевые шансы на успех, так как элефант все время находился в движении. Пробить его броню наверняка невозможно. Элай замахнулся и бросил короткое копье. Погонщик успел ударить по шее животного, и оно повело головой в сторону, уберегая своего хозяина от неминуемой гибели. Дротик пронзил ему плечо. Махаут не удержался и полетел вниз.

Аптекарь обернулся в поисках другого оружия. Рядом лежал обломок деревянной пики. Выставив его перед собой, он стал пятиться назад. Леон пришел в себя и, поддерживаемый двумя греками, с трудом ковылял в сторону от слона. Атрей схватил сарису и, разогнавшись, ударил ей по корзине с воинами. С таким же успехом он мог попытаться голыми руками свалить ворота Иштар. Метатели дротиков обернулись в его сторону.

Слон бивнем опрокинул Элая и встал над ним на дыбы. Еще секунда и мощные ноги размозжат его. Фаон с Меконом бросили Рыжего грека и тупыми пиками били по морде и по хоботу животного. Самец обрушил ступню на то место, где находилась голова Элая. Но вместо победного воя над полем раздался хриплый, полный боли вопль. Грек успел перекатиться и выставить вверх деревянный обрубок, который сжимал в руках. Расщепленное острие сломанной сарисы вошло в ступню животного. Там были мягкие ткани! Еще через секунду слон рванул на себя ногу и повернул назад. Окровавленный обрубок остался в руках Элая.

— И как ты объяснишь вот это? — капризно промямлил Дарий.

Поначалу пребывавший в прекрасном расположении духа, теперь он выглядел крайне разочарованным.

— Я все выясню и доложу, — сквозь зубы произнес Ферзан.

Царская свита смотрела на него осуждающе.

— Я разочарован. Ты обещал зрелище, которого мы еще не видели. Животных, созданных богами для изничтожения вражеских войск, а вместо этого они отступают. Как это горстка вон тех ковыляющих по полю вавилонян смогла не только отбиться, но и обратить слона в бегство? И почему, демоны тебя забери, вслед за одним уходят остальные!?

Последняя фраза была произнесена высоким и звонким, почти истеричным голосом. Все окружающие вжали головы в плечи.

— Он вожак, мой повелитель, — попытался оправдаться командир бессмертных, — другие смотрят на него и поступают также.

— Что же, мы видели достаточно. Надеюсь, ты не думаешь, что я буду платить за этих безмозглых и трусливых хвостатых свиней.

— Они еще покажут себя, мой господин!

Царь хлестнул коней, и те, выбивая пыль из-под копыт, галопом пустились в сторону Вавилона. Телохранители поскакали следом, и вскоре холм опустел. Рядом с Ферзаном остался лишь Макута.

— Ты-то чего ждешь!? — в гневе закричал на него вельможа, — немедленно задержи пятерку этих оборванцев. И на столбы их всех.

Макута бросился исполнять приказ.

Глава XXIX. Вечное блаженство на полях камыша

В лесу, где часто по кустам

Резвились юные дриады,

Стоял безмолвно-строгий храм,

Маня покоем колоннады.

Николай Гумилев, «В лесу, где часто по кустам…»

Вечером того дня, когда недалеко от стен Вавилона разыгралась кровавая драма, Фансани готовился к важному для него событию. Происходило оно регулярно, но не часто, поэтому управляющий Эгиби немного волновался. Надо было поскорее освободиться.

Ступеньки приставной лесенки поскрипывали в такт свистящему дыханию хозяина. Престарелый банкир в последние недели стал замечать, что его все чаще преследует одышка. Даже при таком вот несложном, казалось бы, занятии как сейчас — взобраться перед сном на широкую кровать под шелковым балдахином. Тяжело кряхтя Эгиби погрузился на лебяжьи перины.

Фансани рассказывал ему вещи, в которые трудно было поверить. Какими же надо быть безумцами, — подумал глава торгового дома, — чтобы решиться на избиение сотен безоружных горожан, ради демонстрации мощи доставленного за тридевять земель оружия! Так они и тут умудрились в лужу сесть. Вот ведь послали боги несчастной Персии полоумного труса в роли императора.

И этот Ферзан тоже хорош. А он еще финансировал эту его, как выяснилось, провальную затею. Хорошо, что чутье не обмануло, и взят достаточный залог. Впрочем, странно все это. Корреспонденты Эгиби в Индии сообщали, что слоны — действительно грозная сила, и как только могли они так оплошать?

К вечеру слухи о бойне разнеслись по всему городу. Рассказывали страшные подробности о количестве покалеченных, а также из уст в уста передавали небылицы о храброй пятерке, обратившей в бегство сначала одного слона, а затем и всех остальных. При этом местные жители клялись, что это были вавилоняне, египтяне уверяли, что доблесть проявили их соотечественники, а греки ничуть не сомневались, что за героическим поступком стоят эллины.

— И что, правда, никому из выживших ничего не заплатили? — переспросил банкир.

— Так точно, мой господин, — произнес Фансани, — теперь все ненавидят персов больше прежнего.

— Ну и дурак же этот Дарий. Наплачется еще страна с ним. Это все новости на сегодня?

— Не совсем. К нам поступила необычная заявка на завтрашний аукцион. Человек, пожелавший остаться неизвестным, хочет, чтобы наш агент купил для него одного из махаутов, которого осудили за двойное убийство.

— И зачем ты беспокоишь меня перед сном подобными глупостями? Деньги внесены? С комиссией клиент согласен? Так пусть покупает. Сам все устрой.

— Это крайне странный заказ. Нам не ограничили максимальную сумму покупки.

— Неужели! Нет ли здесь какого подвоха… И сколько клиент внес денег?

— Сто монет золотом.

— Любопытно… Ничего не предпринимай. Я сам завтра поеду на аукцион. Полюбуюсь на этот бесценный лот.

Управляющий поклонился и попятился к выходу. Затворив за собой дверь спальни, он прижался спиной к резному дереву и простоял так до тех пор, пока из комнаты не раздался раскатистый храп.

Затем Фансани повел себя более чем странно: спустился в свою каморку и сдвинул стоящий у стены сундук. Под ним открылся тайник, из которого он вынул старый, потрепанный плащ и холщовый мешок. Египтянин закутался в одежды так, что видны были только глаза. Быстро, но бесшумно пройдя по коридорам, он очутился в саду, добрался до потайной калитки, выходившей к пристани, открыл ее своим ключом и покинул резиденцию.

У пристани чуть выше по течению его ждала крытая тростником лодка с четырьмя гребцами. Как только египтянин оказался под навесом, не произнося ни слова они взялись за весла, и судно заскользило по темной воде.

Путь их лежал сначала вверх по реке, а затем по каналу, опоясывающему город с севера. Высадился Фансани рядом с пальмовой рощей, начинавшейся у подножия пологого холма и покрывавшей все его склоны.

Там его также уже ждали. Несколько мужчин, прикрытых одними набедренными повязками, с копьями в руках, опустились на колено в почтительном приветствии. Их голые спины отливали бронзой. Лица с широко посаженными раскосыми глазами не оставляли никаких сомнений в том, что это египтяне.

Управляющий Эгиби поспешно проследовал мимо соотечественников. При этом в его облике произошла разительная перемена. Плечи, обычно опущенные, распрямились, голова гордо задралась, а осанка из услужливо-любезной стала царственно-повелительной. От обходительного раба не осталось и следа.

Фансани шагал по земле, которая была куплена около года назад. Причем значительную часть денег заплатил лично он из собственных сбережений. Теперь в глубине рощи ускоренными темпами шло возведение нового храма — первого святилища Осириса в Вавилонии. Прежние алтари и места поклонения египетским богам не шли ни в какое сравнение с тем, что вскоре появится здесь. Уже поднялась вокруг глухая высокая стена из глазурованного черного кирпича; встали за ней колонны, отделанные ракушечником; взлетели к самым вершинам пальм раскрашенные в желтые и красные цвета кипарисовые перекрытия. Осталось всего ничего: обложить ярко-голубым облицовочным камнем алтарную нишу и нанести на стены священные тексты. Тогда храм раскроется подобно цветку.

Эта вводящая в божественный экстаз форма, — восхищался Фансани, торжественно переходя из одного помещения в другое, — когда внешняя колоннада лишь подчеркивает геометрическую замкнутость внутреннего пространства. Разве могут сравниться с ней заносчивые вавилонские зиккураты с золотыми статуями богов на вершинах, выпуклые персидские жертвенники с горящими в них священными огнями или неуклюжие ассирийские молельни! Даже греческие пантеоны — лишь жалкое подражание величественной архитектуре детей Нила. Но главное, конечно, не форма…

Во всем ощущалось, что сегодня особенный день. У алтаря его встречали пятеро одетых в длинные черные одежды жрецов. Один из них налил из кувшина вина. Густое, темно-красное оно пахло пряными травами. Фансани выпил залпом. Голова закружилась. Жрецы встали полукругом в почтенных позах. Каждый выставил вперед ладони, как бы отгораживаясь от только что вошедшего. Шепотом, но при этом очень быстро, как скороговорку они стали повторять слова древнего заклинания. Их шипящий речитатив разносился по залу, становясь все громче и громче. Стены зашатались. Кипарисовые балки у потолка стали извиваться подобно гигантским змеям. Фансани схватился за горло и начал сползать на пол. Он несильно ударился головой о плиты. Изо рта и носа запузырилась красная пена. Еще через несколько мгновений конвульсии прекратились.

Жрецы взяли тело и потащили его в расположенное прямо за алтарем служебное помещение. Затем один из них вернулся. Пучком высохшей травы он тщательно оттер с пола красные следы.

Еще через полчаса двери храма вновь распахнулись. Внутрь потянулись прихожане. Просторное помещение постепенно заполнялось. Зазвучала негромкая музыка. Отражаясь от стен, ее звуки магически воздействовали на детей тростника. Они начинали раскачиваться взад и вперед, бормоча себе под нос слова древнего гимна.

Вновь появились жрецы, на этот раз в белых одеждах и таких же белых, заостренных кверху головных уборах. По очереди они стали зачитывать текст известной даже младенцу истории о том, как ослоухий бог Сет задумал погубить Осириса, как обманом заставил его лечь в саркофаг, как захлопнул крышку и сбросил гроб в Нил. Как богиня Исида нашла своего возлюбленного, и как пришел в ярость Сет и разорвал тело первого среди ушедших в страну Заката на четырнадцать кусков. И как искала Исида эти части по всему свету, как собирала их все, кроме одной — самой важной для мужчины.

В этом месте повествования откуда-то снизу и с боков повалил белого цвета дым. Он не заполнял помещение и не поднимался вверх, а стелился вдоль пола. Со стороны алтаря, откуда-то снизу, как из под земли появился пестрый саркофаг. Он плыл, паря над каменными плитами. Облачка дыма извивались вокруг него, закручиваясь в причудливые спирали, струились вверх и вниз, оживляя красочные изображения из сцен загробного мира на стенках ложа вечного сна. Деревянная капсула остановилась. Жрецы сняли крышку. Внутри лежало тело Фансани.

Внешне он опять преобразился. Его реденькая бородка, до этого волнистыми прядями спадавшая на грудь, превратилась в плотный, отливающий блеском черный жгут. Всклокоченные обычно волосы были расчесаны и аккуратно уложены. Вместо старого халата — расшитые золотом и соединенные спереди шнурками одежды. На груди лежали символы царя загробного мира — короткий жезл с загнутым полукругом концом и плеть.

Фансани не подавал никаких признаков жизни. Жрецы вынули тело и аккуратно уложили на алтарь. Регалии поместили рядом с головой и расступились, давая дорогу одетой в обтягивающий красный наряд женщине.

— Исис, Исис, — разнеслось по храму.

У прихожан не осталось никаких сомнений в том, что им предстоит стать свидетелями ритуала воскрешения бога Осириса. Исида плавно подошла к умершему и провела руками над телом. Ее алое одеяние развивалось подобно крыльям хищной птицы.

— Соколица-птица, соколица-птица, — запричитали прихожане.

Мягкими белыми ладонями богиня провела по одеждам мертвеца и стала снимать их одну за другой. Подушечками пальцев она коснулась груди убитого бога, затем опустилась на колени и стала целовать его холодное и бледное лицо. Руки при этом продолжали шарить по телу, сбрасывая ткани и пробираясь все ниже, к животу и бедрам.

Вскоре и губы Исиды пустились в тот же путь, что и ладони. Они решительно устремлялись вперед, а затем, как бы устыдившись, возвращались назад: от щек к губам, от груди к шее, от живота к соскам, от сводов бедер к их центру.

И случилось чудо. Мужское естество раздетого пришло в движение и восстало. По храму разнеслось возбужденное бормотание. Исида проворно распрямилась и вскочила на алтарь. Медленно, в такт бубнам она стала опускаться на лежащего, одновременно подбирая полы багряного платья. В конце концов богиня слилась с ним и издала сладострастный стон. Музыка стала ритмичнее. Размеренные и монотонные движения постепенно наращивали темп.

Ресницы Фансани дрогнули и разомкнулись. Он сделал глубокий вдох и изогнулся всем телом, приподнимая на себе девушку. Бедра оживленного, все ускоряясь, начали двигаться вверх и вниз. Ногти Исиды вонзились ему в грудь. Затем она самозабвенно схватилась за шею. Безумная скачка продолжалась еще какое-то время, до тех пор, пока из глотки Осириса не вырвался сладострастный хрип. Богиня в экстазе сомкнула бедра и откинулась назад. Подпрыгнув еще несколько раз, она рухнула на спину между ног египтянина.

Очнувшись от нахлынувшего наслаждения, Фансани аккуратно оглядел зал. Прихожане попадали ниц. Самые любопытные из них украдкой посматривали на алтарь. У самого входа, — какое неуважение к происходящему, — стоял невысокий человек в потертом кожаном фартуке. Его лицо и руки покрывал слой сероватой извести. В руках он держал внушительных размеров свиток папируса.

Увидев, что управляющий Эгиби заметил его, он стал усиленно жестикулировать. Это был Азибо[76] — инженер, трудившийся на рытье тоннеля, на который Фансани возлагал огромные надежды. Если он решился вломиться сюда в такой момент, значит произошло что-то чрезвычайно важное. Египтянин едва заметным жестом дал сигнал жрецам, что церемонию пора заканчивать.

Когда последний прихожанин покинул храм, время было уже за полночь. Взошла луна, и колонны отбрасывали длинные тени. Парадные двери заперли на засов. Жрецы уже успели разоблачиться и теперь были одеты в обычную, мирскую одежду.

— Сегодня сборы вдвое больше обычного, — произнес один из них.

Фансани пропустил эту реплику мимо ушей. Куском ветоши он оттирал черную краску с бородки. Сделанная на основе мазута она источала запах, от которого у египтянина начинала понемногу кружиться голова.

— Проследите, чтобы эта похотливая дура впредь не была Исидой. Все плечи разодрала, сучка. Что случилось, Азибо, зачем ты пришел сюда в такое время? — раздраженно обратился управляющий к землекопу.

— Мы пробили фундамент, — произнес инженер и развернул прямо на алтаре свиток, — все как и было предсказано. Вот здесь — цепочка камер, часть из которых затоплена водой, а кругом идет коридор.

На схеме был начертан план какого-то большого квадратного строения. Фансани внимательно посмотрел на рисунок.

— Прекрасные новости, — воодушевленно воскликнул он.

— Это еще не все. Мы слышали его рев. Совсем близко. Шагах в десяти, вряд ли дальше. Теперь мы знаем, в какую сторону нам продолжать копать. День, может — два, и мы до него доберемся.

— Видите, я был прав, — обратился Фансани к жрецам, — архивы Эгиби не обманули нас. Еще немного и мы обретем путь к бессмертию, к вечному блаженству на полях камыша. Проверьте сети, проверьте, готова ли лодка и клетка на ней. Когда настанет этот торжественный час, все должно пройти гладко. Как только все случится, немедля посылайте за мной. Я буду ждать. А сейчас, Азибо, возвращайся назад и продолжай работу.

Землекоп поклонился, схватил с алтаря план-схему и стремительно вышел.

— Расходимся, — обратился управляющий к оставшимся.

— Один только вопрос, начальник, — отозвался старший из жрецов, который в храмовой иерархии был вторым человеком после Фансани, — город будоражат слухи о секте. Сегодня приходили от Сорбона, чего-то разнюхивали и рабочих расспрашивали. Не ровен час нагрянут с обыском. Надо что-то делать!

— Гоните всех прочь, — раздраженно воскликнул Фансани, — вопрос с Сорбоном я решу.

Глава XXX. Вот и познакомились

Все мы, святые и воры,

Из алтаря и острога,

Все мы — смешные актеры

В театре господа бога.

Николай Гумилев, «Театр»

Ведущий аукциона не торговал, а лицедействовал. Этот человек безраздельно владел вниманием толпы. Она отвечала хохотом, когда он глумился над живым товаром или подшучивал над чуть замешкавшимся покупателем, грустно умолкала, когда призывал проявить жалость к несчастному рабу-ребенку и не дать ему попасть в руки «вон тех волосатых варваров» и похотливо подвывала, когда со знанием дела оценивал размер бюста или бедер молодой невольницы.

Он воображал себя актером: то комедийным, то трагическим. Обстановка этому способствовала. Происходило все в театре. Его построили лет двести назад в склоне холма сразу за восточной стеной первые переселившиеся сюда эллины. По прямому назначению строение использовалось лишь дважды в год, а в другое время сдавалось в аренду всем желающим.

— И еще один лот. Внимание! — аукционист схватил очередную табличку с текстом и в экстазе подпрыгнул, — редкий товар в наших краях. Индус. Не великан, с виду щуплый, но справлялся со слоном. Что это такое, спросите вы меня? Полно вам придуриваться! Весь город только и болтает об этих гигантах, привезенных к нам на погибель македонскому узурпатору. Я видел их мельком: здоровенные такие твари.

Театр притих, разглядывая чужеземца, а ведущий соскочил со своего места и зашагал по кругу.

— Кто купит бывшего погонщика? Ну же?! Он наверняка хорош в уходе за животными.

— Он буйный. Он же убил двоих, — вяло выкрикнул кто-то с задних рядов.

— Посадите его на цепь, — тут же отозвался аукционист, — непокорность для «говорящего орудия», не рожденного в неволе — это обычное дело. Но только поначалу. Мне ли вас учить? Ну или кастрируйте его. Получите тот же эффект, но только быстрее. Хотя мне лично было бы жаль лишать этот лот части мужского достоинства. Оно у него весьма достойное.

Ведущий подошел к индусу, руки которого были перетянуты за спиной веревкой, и сорвал с него набедренную повязку.

— Вот, полюбуйтесь!

С трибун послышался одобрительный свист, перешедший вскоре в завистливый гул.

— Присутствующие дамы, думаю, оценят, — несостоявшийся актер опустился на одно колено, всем своим видом показывая, что тоже восхищен. — Впрочем, почему только дамы? Некоторых мужчин, я знаю, такое также приводит в восторг!

В толпе кто-то фальцетом захихикал, и этот услышанный благодаря прекрасной акустике смешок, породил лавину хохота, которая тут же раскатилась по театру.

— Полно, полно! Я имел в виду всего лишь то, что этого раба можно подарить жене и он, когда вы устали или в отъезде, будет за вас исполнять супружеские обязанности.

Трибуны надрывались со смеху.

— Но мы заболтались, — жестом призвал всех к спокойствию ведущий, — начнем торги. Первая ставка — подрахмы. Две… Три… Кто больше? Четыре — женщина в третьем ряду. Пять — мужчина на галерке.

Аукционист выкрикивал фразы, задрав голову и глядя на задние ряды. Именно там, наверху, вдали от сцены, в прохладной тени навесов находились наиболее престижные места, и именно оттуда стоило ожидать самых высоких ставок.

— Десять — дама слева. Мужчина — пятнадцать. Дама снова двадцать. Чем ответит господин? Господин говорит тридцать!

Аукционист внутренне весь сжался от охватившего его волнительного восторга. Предложенная сумма уже была, по меньшей мере, втрое больше того, что он рассчитывал выручить, а сцепившаяся парочка, похоже, и не собиралась останавливаться.

— Тридцать пять! Сорок! Пятьдесят!

Происходило что-то невероятное. Даму он знал. Это была известная всему городу госпожа Тэхирих. Никогда еще имя, данное при рождении, не играло с человеком, его получившим, столь злую шутку. «Тэхирих» означало «целомудренная». Обладательница широченного крупа, по слухам, была ненасытна. Она владела тремя лучшими вавилонскими борделями, а об ее застольях, сопровождавшихся развратом, слагали легенды. Взбалмошная дура вполне могла польститься на индуса. К тому же он, когда надоест своей новой хозяйке, при должной рекламе действительно мог принести неплохой доход публичному дому.

Но вот кто был второй участник торгов? Аукционист сделал несколько шагов вверх по идущей между рядами лестнице и от удивления разинул рот. Сигнал об очередном повышении ставки подавал управляющий Эгиби. Сам банкир с невозмутимым выражением лица сидел рядом.

Чудно ведущему аукциона стало от того, что за последние недели ему пришлось продать больше сотни принадлежащих банкиру рабов. При этом управляющий категорически настаивал на том, чтобы принадлежность уходящих с молотка крестьян и ремесленников не афишировалась. Фансани доверительно шепнул аукционисту, что грядет перелом в войне на Западе, ублюдок из Пеллы будет повержен, а вслед за победой хлынет поток новообращенных: цены на рабов рухнут.

В осведомленности Эгиби сомневаться не приходилось. Аукционист даже сам продал пару принадлежащих ему невольников, а деньги отнес банкиру под проценты. И вот — на тебе! Фансани покупает погонщика да еще за такую цену! Не каждая красивая рабыня, обученная танцам и музыке, может столько стоить.

— Пятьдесят пять от щедрой госпожи, — озадаченный аукционист спрыгнул обратно на сцену, — и семьдесят, нет восемьдесят от не менее щедрого господина.

Ведущий открыл было рот, чтобы поинтересоваться, не собирается ли сиятельная Тэхирих предложить больше, но так и не произнес ни слова. Сверху, гремя доспехами, бежали стражники. Колонна разделилась надвое. Одна ее часть побежала налево, другая — направо, как раз к тем, кто делал ставки. И если в том месте, где сидела сутенерша, всего лишь завязалась перебранка, то рядом с Эгиби вот-вот могла начаться настоящая схватка. Телохранители, оголив мечи, сгрудились вокруг него, а безоружный Фансани схватил одного из стражников за копье и пытался вырвать его.

— Всем сидеть на местах, — громким командным голосом прокричали за спиной ведущего. Из-за колонн вышел одетый в красный кафтан, похожий на борова офицер.

— Сорбон, наш прославленный защитник, — с облегчением выдохнул аукционист. — Что стряслось?

В его голосе зазвучали заискивающие нотки.

— Пошел вон, торгаш, в морду дам. Вышвырните его, — приказал начальник городской стражи и, обращаясь к аудитории, громко пояснил, — эти двое преступники! Греческие шпионы. Они арестованы, а всем остальным придется пройти небольшую проверку. В театре могут быть их сообщники.

Эта реплика, призванная успокоить толпу, произвела прямо противоположный эффект. Люди повскакивали со своих мест и стали с недоверием озираться по сторонам. Еще через несколько секунд все вокруг пришло в движение.

— Попытки сбежать будут рассматриваться как пособничество врагу, — зарокотал Сорбон, — театр оцеплен.

В задних рядах началась давка. Одновременно десятки человек высыпали в орхестру[77] и окружили начальника гарнизона. Его подчиненные, орудуя щитами, старались сдержать толпу.

— Руки убери, скотина! — истошно заревела владелица борделей.

Ее тащили вниз под улюлюканье горожан.

— Ты, обезьяна в латах, за это ответишь, — управляющий Эгиби держался за рассеченную бровь.

Аукционист жадно ловил каждый звук. У него слегка кружилась голова, и учащенно билось сердце. Он находился в состоянии невероятной ажитации и старался ничего не пропустить. Эгиби — греческий шпион! Тэхирих — греческая лазутчица! Лучшие люди города арестованы! И где? На его представлении. Об этом скандале сегодня будет судачить весь Вавилон. И он — главный очевидец, главный свидетель.

— Деньги только из конторы Эгиби забрать надо. Прямо сегодня, — пробурчал он себе под нос.

— Сейчас же и отправимся, — также негромко произнесли ему прямо в ухо, а спины коснулась холодная сталь, — идешь прямо, молча, не вызывая подозрений. Выведешь меня из театра, оставлю в живых. Пикнешь, печень проткну. Кивни, если ясно.

Аукционист едва заметно дернул головой и засеменил в сторону административной части здания.

— Дальше куда? — поинтересовался налетчик, когда они вошли в скену[78].

— Вон, в тот проход, — дрожащим голосом произнес заложник, — вниз по лестнице, дальше направо и там выход. Только его, наверняка, охраняют. Сорбон не дурак. А вот, если налево повернуть и там в окно… Жизнь оставьте только!

Вместо ответа неизвестный нанес бедолаге сокрушительный удар рукояткой кинжала в висок. Аукционист рухнул без сознания.

***

Стоять в оцеплении было невероятно скучно. Со стороны театра доносился то рев, то хохот. Кайса распирало любопытство, но приказ есть приказ: о том, чтобы покинуть пост не могло быть и речи. Арест производила местная стража, а их отрядили охранять внешний периметр на случай, если кто-нибудь проскочит. В той нервной обстановке, что складывалась в городе, бросать бессмертных в гущу толпы сочли опасным.

Овальный щит, чтобы не мешал, юноша закинул за спину. Устав расхаживать взад и вперед, попробовал острием копья начертить на песке профиль Агнии. Получилось неважно.

Когда он в пятый раз пытался неуклюже вывести завитки волос, на тропе, ведущей от театра, появился человек. Бородатый, с кинжалом за поясом, он явно очень спешил.

— Назад. Проход закрыт, — Кайс сделал несколько шагов вперед, так чтобы в случае необходимости легко достать противника копьем.

Незнакомец замер. Юноша принял боевую стойку и обомлел. Перед ним стоял отец Агнии. Он надел парик и бороду, но не узнать аптекаря было невозможно.

— О чем ты, дружище! — Элай растянулся в недоуменной улыбке. Лепетал он, несколько растягивая гласные, умело подражая говору сельского жителя, — пастух я. У меня, вона, стадо за холмом. Я на минуточку туда сбегал. Эти кровопийцы кошару мою хотят на торги выставить. Всю душу вытрясли, гады. А мне ведь работать надо. Отпустил бы ты меня, а…

Служитель Панацеи так ловко изображал деревенского простака, что Кайс даже на секунду усомнился. Но — нет. Какие тут могут быть сомнения — это точно Элай. Но, как прежде гордый и властный грек жалобно смотрит на него, как опасливо поглядывает на наконечник направленного ему в грудь копья. А сам делает шажочки в сторону растущих у тропы кустов. Один, другой, третий.

Юноша лихорадочно соображал, что ему делать. Долг требовал того, чтобы ряженный был задержан. Сейчас же. Промедления и сомнения не допустимы и даже преступны. Но это ведь был отец Агнии! Кайс впал в замешательство. Заминка затягивалась.

Лжепастух сделал еще шаг-другой и юркнул в заросли. Перс в два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от кустов. За ними начиналась оливковая роща с редко растущими деревьями. Элай во всю прыть мчался в сторону города. Юноша занес руку с копьем для броска. Беглец был прекрасной мишенью. Конечно, в мелькавшие ноги с такого расстояния попасть не так просто, но пробить греку позвоночник не составило бы труда.

Нет, сказал сам себе юноша, убивать точно нельзя. Только в ногу. И обработать быстро рану, чтобы не было заражения.

Налитые кровью костяшки пальцев сжимали древко. Рука несколько раз делала замах. Мышцы на ногах начало сводить от напряжения. Вот чего тут, казалось бы, сложного?! Посчитать про себя — раз, два, три. Почти как на учениях. Утяжеленное свинцовым сердечником копье со свистом рассекло горячий воздух, по дуге пронеслось над землей и с треском вонзилось в изогнутую оливу.

Элай на секунду обернулся, бросил взгляд на еще звенящий, вибрирующий ствол ни в чем не повинного дерева, затем на перса, удивленного ухмыльнулся и вновь побежал.

Кайс вместо того, чтобы пуститься в погоню, сделал шаг назад.

— Вот и познакомились, — тихо произнес он.

Глава XXXI. Розы Сен-Мурха

Я имя скрыл твое средь этих строк;

Его ищи, в сплетенья слов вникая:

Оно — мой стяг, мой лавровый венок,

Мой талисман; твержу его всегда я.

Эдгар Аллан По, «Возлюбленной в Валентинов день», пер. Г. Бена

Все зависело от того, по каким законам его будут судить. Если по местным, уходящим корнями еще в древний кодекс Хаммурапи, то — плохо дело. Там ясно сказано, что за проникновение в чужое жилище полагалась смерть.

Правда, возможны варианты. Если злоумышленник сделал пролом в дом другого человека, — припоминал Кайс то, чему его учили в школе правоведы, — то возле этого пролома ему и полагалось оттяпать башку. К нему это точно неприменимо. Он лишь перемахнул через стену. Да и проник не в жилище, а всего лишь в сад. Правда, за это тоже полагалась смерть. Но другая. Забрался по веревке, значит, на ней и повесят. Вот на этом самом дереве.

Он как раз ухватился за ветку платана, растущего за стеной, и, ловко перебирая руками, добрался до ствола. Спрыгнул на землю. Выбрал направление наугад и двинулся вперед.

Долго искать не пришлось: розы росли прямо рядом с домом — редкие, невысокие посадки. Молодой человек выбрал куст с тремя крупными бутонами. Потянул за стебель — как все просто, оказывается. Теперь той же дорогой — назад. Только развернулся, и тут послышались голоса. Кто-то шел по дорожке.

Глупо было предполагать, что резиденция ночью не охраняется. За кражу, припомнил молодой человек, тоже полагается смерть. Вавилонские законники разнообразием наказаний преступников явно не баловали. Бежать было поздно. Оставалось лишь затаиться и надеяться, что его не заметят.

Голоса приближались. Аккуратно, стараясь производить как можно меньше шума, юноша двинулся вдоль стены. В левой руке был цветок, правая шарила по шершавой кирпичной кладке. Разговаривавшие находились уже метрах в пяти от него.

Выбора не оставалось. Придется наброситься на них, постараться сбить с ног и затем бежать. Поднимется шум. Главное цветок не повредить.

Кайс сделал еще пару шагов. Рука нащупала нишу, а в ней обитую железом деревянную дверь. Толкнул ее — не заперто. Пожалуй, это выход: переждать, пусть проходят. Юноша скользнул внутрь. Узкий коридор вел в обширный центральный двор, открытое пространство которого со всех сторон было окружено колоннадой. Кайс прикрыл за собой дверь и затаился.

— Холодает, зайдем в дом, — раздался снаружи голос хозяина дома.

Вот так раз, — подумал Кайс, — едва не врезал самому банкиру! Хотя за его художества в театре, за издевательство над начальником, может и следовало бы. Но теперь-то уже поздно.

Юноша бросился к колоннаде. Масляные светильники, развешанные по стенам, отбрасывали длинные тени. Спрятаться здесь негде. Оставалось только войти в одно из боковых помещений, занавешенные проемы которых выходили во двор, и надеяться, что там никого не будет. Ему повезло. Комната, в которой он оказался, была нежилой. Она вся была заставлена стеллажами с золотой и серебряной посудой: кубки, подносы, кувшины, чего тут только не было.

— Чувствуете, даже сюда из сада доносится чудный запах роз, — прозвучал голос Эгиби, — недаром я заплатил такие огромные деньги за этого раба-садовника.

Кайс с ужасом посмотрел на цветы в своих руках. Будь хозяин чуть более внимательным, он бы понял, что запах идет вовсе не из сада. Собеседники улеглись прямо напротив комнаты, где спрятался юноша. Деваться ему теперь было некуда.

— Могу я поинтересоваться, что привело уважаемого гостя в мой скромный дом?

— Дела, не терпящие отлагательств, — сказал собеседник богатейшего человека в Вавилоне, и Кайс едва не вскрикнул — это был его собственный начальник.

Как ловко, получается, Ферзан разыгрывал гнев там — в театре. Он, оказывается, прекрасно знаком с Эгиби, а тогда лишь делал вид, что встретился с ним впервые! Это не укладывалось в голове.

— Всегда рад угодить. Не прикажите ли подать перекусить.

— В другой раз. Сейчас мне нужен новый заем, — произнес всадник, на такую же сумму, как и предыдущий и, надеюсь, на тех же условиях.

— Видят боги, вы просите о невозможном, — с нескрываемым удивлением в голосе вскричал хозяин резиденции, — торговый дом Эгиби не беден, но и наши возможности ограничены.

— Да полно вам прибедняться, Офир. Никогда не поверю, что вы не располагаете такой смехотворной суммой?

— Смехотворной? Война привела к сворачиванию торговли. Мы терпим убытки. А сколько бед принесло разрушение ирригационных сооружений на юге. Как же можно было такое допустить! Куда смотрела ваша охрана. Весь урожай погиб. А ведь эти расходы тяжким бременем уже легли на нас — масса людей не может погасить выданные им ссуды! Как подумаю о них, сердце сжимается от сострадания. Мне их жалко, но кто пожалеет меня!?

Из своего укрытия Кайс видел, как Эгиби состроил плаксивое лицо. Казалось, еще немного и он зарыдает.

— А я слышал, что у торгового дома уже и не осталось никаких земель на юге, — выдавил из себя командир бессмертных, — впрочем, как и на севере. Говорят, что вы распродаете недвижимость и в городе, и за его пределами.

Кайс очень хорошо знал эту интонацию в голосе начальника. Ферзан был в бешенстве и едва сдерживался. Будь на месте Эгиби менее влиятельный человек, он уже лежал бы с перерезанным горлом.

— Ох уж эти злые языки! Пусть отсохнут они у произносящих такую наглую ложь. Продавать сейчас? Зачем? Да кто же купит? Все боятся прихода несметных вражеских армий и грабежей. Кто может гарантировать сохранность какой бы то ни было собственности? К тому же все так подешевело, а ни у кого нет денег. Одна только надежда, что вероломный враг будет вскоре разгромлен, и все наладится. Вот тогда-то и приходите. С радостью профинансирую любое ваше предприятие.

— Деньги мне нужны сейчас.

— Открою тайну, — понизил голос хозяин, — я на грани разорения.

— Это значит — «нет»? — прямо спросил Ферзан.

— Это значит — «с удовольствием, но не могу». Нет никакой возможности. Конечно, если бы нашелся какой-то залог…

— Как в прошлый раз? — почти шепотом задал вопрос всадник.

Кайс прекрасно понимал, что голос он понизил не из опасения быть услышанным, а потому, что его душила ярость.

— Как в прошлый раз. Я бы смог тогда оперативно найти того, кто мне самому выдал бы ссуду.

— Я предоставил в залог все, что у меня было. И вам, наверняка, известна стоимость этих камней. Вы дали едва ли четверть от их цены.

— Я отдал почти всю наличность. Нам скоро нечем будет выплачивать проценты по вкладам. Да что там проценты, мои слуги скоро останутся без содержания. А цена на смарагды — вопрос крайне зыбкий. Мы обсуждали же это в прошлый раз. Да, ваши камни ничуть не хуже тех, что привозят из Египта…

— Они лучше. И вам это известно, — прервал его Ферзан.

— Пусть так, пусть лучше. Но кому их сейчас можно продать? Да еще в таком количестве. Я и так сильно рискую. Даже если война вот-вот закончится, безусловно, победой великого Дария, долгих лет ему жизни… Другой исход и невозможен. Трусливый враг будет разбит, а его жены и дочери будут мыть ноги нашим рабам. Что случится тогда?

Ферзан промолчал.

— Я вам отвечу. Вновь начнется оживленная торговля с Египтом. Накопленные там за эти пару лет камни попадут на наш рынок, и цена рухнет. Таковы законы рынка. Поэтому, и только поэтому, я не могу дать за них больше того, что уже дал.

— Что же, мне жаль.

— А мне-то как жаль! — голос Эгиби звучал очень убедительно.

Царский посланник поднялся.

— Суеверные люди из числа моих соплеменников, — произнес он, — считают, что серебро — это лунные слезы. И многие говорят, что чем большим богатством обладает человек, тем больше их придется ему однажды пролить. Странное заблуждение глупых людей. Правда? А может, эти люди и не так уж глупы.

Больше не было произнесено ни слова. Кайс услышал, как командир всадников вышел, а через некоторое время во двор вошел другой человек, судя по голосу, тот самый, который сопровождал Эгиби в театре.

— Он ушел, — сказал раб и один из самых верных людей главы торгового дома.

— Он вернется. Ты ведь все слышал?

— Да, мой господин.

— Серьезная угроза, — задумчиво произнес Эгиби, — медлить нельзя.

— Мы не готовы. Не все еще продано. Последний караван ушел вчера. Там камни и монеты, но часть кухонного золота еще здесь.

Услышав это, Кайс весь напрягся. Главное, чтобы они вот прямо сейчас не приказали выносить его отсюда. Выходило так, что банкир, и правда, тайно распродавал свою собственность, а вырученные богатства переправлял в какое-то тайное место. Очевидно, хитрец надеялся таким образом переждать смутные времена. Но вот про какие смарагды говорил Ферзан? Уж не про те ли, которые пропали при покорении Бактрии? Если так, то получается, что он их и похитил. Это было шокирующее открытие, которое необходимо еще было обдумать.

— Завтра к полудню они должны вернуться и вечером выйти вновь, — продолжил тем временем египтянин, — к тому же не по всем закладным собраны долги, а это тоже немалая сумма.

— Знаю, все знаю. Но риски сильно выросли, — ответил Эгиби. — Он готов был наброситься на меня. Если бы это позволило ему получить хотя бы часть суммы, звереныш убил бы без раздумий.

— Он не посмеет напасть в открытую.

— Как знать. Когда лев слабеет, на первые роли выдвигаются шакалы. Государство гибнет. И кто его остановит? Пока новый царь зверей утвердится во власти здесь, многие будут растерзаны. Нам нельзя оказаться среди них. Хамид пришел?

— Он здесь, — отозвался управляющий.

— Зови. И сейчас же пошли за Сорбоном. Скажи, я буду рад его видеть. Это очень срочно. Но проведи его так, чтобы эти двое не пересеклись.

Кайс едва не скатился на пол. Как ни долго он жил в Вавилоне, но уже слышал эти имена. Хамид был полулегендарной личностью — главарь крупнейшей воровской группировки. За его голову была назначена огромная награда, но никто из тех, кому полагалось по должности бороться с преступностью, даже не знал, как он выглядит. О нем рассказывали истории, больше похожие на небылицы. Говорили, например, что из торговых людей никто не мог передвигаться по дорогам на расстоянии двадцати дней пути от Вавилона без того, чтобы не заплатить Хамиду и его людям. То есть, можно было рискнуть, конечно, и отправиться в путь на свой страх и риск, но с такими отчаянными купцами вполне могли произойти всякие непредвиденные происшествия. В лучшем случае бандиты забирали весь товар. В худшем — могли обречь на мучительную смерть.

Один из излюбленных методов расправы был такой: людей, уцелевших в стычке, отвозили на расстояние трех-четырех дневных переходов на верблюдах и бросали в пустыне. Оставляли каждому оружие и одну на всех емкость с пивом. Такого количества напитка едва могло хватить путешественнику дней на десять-двенадцать, то есть ровно на столько, сколько требовалось, чтобы добраться до ближайшего источника воды и спастись. Обреченные оказывались перед страшным выбором. Логика подсказывала, что выжить должен был сильнейший. Ему достаточно было убить всех остальных и забрать пиво себе. Но до смертельной схватки доходило далеко не сразу и даже далеко не всегда: караванное дело, как правило, строилось исключительно как семейное предприятие, то есть делать ужасный выбор — драться за питье или нет, отдавать ли весь напиток одному или нет — должны были близкие родственники. Бывало, что из пустыни кто-то и выходил, но чаще всего не возвращался никто.

Говорили также, что в банде Хамида были и свои понятия о воровской чести. Так, например, запрещалось грабить паломников, каким бы богам они не поклонялись. О размерах организации и действовавшей в ней дисциплине также слагали легенды. Якобы отчисления в общую казну короля преступников делали не только карманники, домушники, грабители, но также все публичные дома и все питейные заведения Вавилона.

А еще Хамид, якобы, особо чтил одно из местных божеств и в дни, когда ему положено было особенно истово поклоняться, грабежи в городе прекращались, гулящие женщины не работали, и ни в одном кабаке нельзя было купить вина.

И вот теперь выяснилось, что человек, при упоминании имени которого у большинства обывателей отнимались ноги и перехватывало дыхание, был знаком с самым респектабельным банкиром Вавилона. Но как такое могло произойти? Может быть, Офир Эгиби подвергался шантажу с его стороны? Тем более, если учесть, что хозяин дома послал также и за Сорбоном. Этого служаку Кайс уже видел в театре. Когда выяснилось, что один из арестованных — Эгиби, он наорал на подчиненных и извинился перед главой торгового дома.

Размышления юноши были прерваны протяжной и развязанной тирадой:

— Ваше богатейшество, каждый раз, когда я вхожу в этот дом, не перестаю восхищаться. Жаль, что у меня никогда не будет такого же. В этом есть какая-то бесконечная несправедливость. Мы занимаемся одним и тем же делом — грабим людей. Я делаю это при помощи кинжала, а ты, давая деньги в долг. При этом один из нас — уважаемый обществом человек, а второй — вор. И ведь спроси у людей на улице, кто есть кто, мнения, думаю, разделятся поровну.

— Да ты, я смотрю, стал философом, — в тон главе бандитского сообщества ответил Эгиби.

Кайс не удержался и рукой чуть отодвинул загораживавшую обзор портьеру. Хозяин дома по-прежнему полулежал на мраморной скамье, устланной матрасом и подушками. Его ночной посетитель стоял, уперев руки в бока. На лице его играла нахальная улыбка. Самый разыскиваемый преступник в стране не отличался яркой внешностью. Глазу не за что было зацепиться.

— Я принес твою долю за этот месяц, — Хамид бросил на невысокий столик, стоявший рядом с ложем Эгиби, увесистый гулко звякнувший мешочек.

— Оставь это себе.

— Подарок? С чего такая щедрость?

— Это плата за работу. Мне нужно, чтобы ты в точности выполнил все, о чем я сейчас скажу. Сегодня за час до рассвета по северной дороге по направлению к городу у второго канала будет идти караван. Три верблюда, один погонщик, четверо сопровождающих на лошадях. Всего пять человек. Все вооружены. Они должны умереть.

— Очередные конкуренты? Как-то маловато для серьезного груза. Что везут? — в голосе Хамида прозвучала живая заинтересованность.

— Ничего. Это мой караван. Возвращается домой без товара. Они меня обманули и должны поплатиться. Объяснять не буду, просто сделай. И сделай это сам, — в голосе Эгиби прозвучали железные нотки.

Выдержав небольшую паузу, он твердо повторил:

— Я не шучу. Сам. Никто не должен уцелеть. Тела сожги.

— Будет сделано, — протяжно произнес Хамид, — времени не так много, надо идти.

— Иди. Доклад мне нужен будет сегодня же. Как исполнишь, сразу возвращайся. Не медли.

Хамид забрал кошелек и бесшумно вышел. Почти сразу же раздался голос египтянина, который, видимо прятался где-то поблизости:

— Людей жаль.

— По-другому нельзя. Ты это знаешь, так к чему лишние слова? Нам следует подумать о том, кто займет его место.

— Скорее всего Рыжий Грек. Говорят, он недавно появился здесь и уже успел стать правой рукой Хамида. Правда, в последнее время отношения между ними стали натянутыми.

— Он правда рыжий и правда грек?

— Редкое сочетание, хозяин, но это так.

— Когда все случится, встреться с ним и поговори, — сказал Эгиби, — если найдешь с ним общий язык, мы его поддержим. — Сорбон пришел?

— Должен быть с минуты на минуту.

— Принеси записи о его долгах.

— Все уже здесь.

Кайс услышал глухой перестук перебираемых в руках глиняных табличек. На какое-то время воцарилась тишина, и у юноши появилась возможность обдумать услышанное, а главное, решить, что делать дальше. Совершенно очевидно, что людей надо было спасать. Но для этого нужно сначала самому выбраться отсюда живым.

Караванщики, чтобы там не говорил Эгиби, ни в чем не виноваты. Ясно, что они занимались доставкой в какое-то тайное место сокровищ банкира. Хозяин дома был сказочно богат. Раз он распродал почти всю свою недвижимость, поля, ирригационные каналы, рудники, то сумма вырученного за все это должна быть поистине астрономической. Эта мысль будоражила воображение, но Кайс вынужден был одернуть себя. Во-первых, богатство, пусть, и сопоставимое по своим размерам с казной целого царства, было чужим. И каким бы ни был злодеем Эгиби, сам этот факт не делал отбор денег у него делом праведным. Или делал? Ответить на этот вопрос вот так сходу не получалось. Во-вторых, стыдно было думать о деньгах, когда на кону стояли жизни пяти людей. К тому же банкир говорил что-то и о поиске замены Хамиду. Значит, его тоже скоро не станет. Бандита, конечно, не жалко, хотя и он ведь тоже — живой человек.

Раздались громкие, по-военному чеканные шаги.

— Спасибо, что пришли, — произнес Эгиби.

— Был рад! Как только узнал… сразу же… — запинаясь, затараторил начальник гарнизона.

Юноша вновь аккуратно выглянул из-за занавески. Подобострастная суетливость говорившего резко контрастировала с его внешней брутальностью. Высокий, массивный, своими повадками он походил на кабана. Кайс вспомнил, что подчиненные так и звали его за глаза. Жгучие брови в форме чайки, расправившей свои крылья, расходились в стороны и вверх над тонкой переносицей, дававшей начало узкому крючковатому носу. Примечательными были и губы — пухлые, как у стареющего развратника, и при этом ярко красные, как накрашенные.

— Дело не терпит отлагательств, — произнес Эгиби.

— Я все отдам! Непременно! Обязательно! Даже не сомневайтесь.

— О чем вы, дражайший Сорбон? Если о своем долге, то я никогда и не сомневался в вашей платежеспособности. Как можно не доверять такому поборнику порядка и блюстителю справедливости, как вы. Я, собственно, не об этом… Хотя спасибо, что напомнили. Где-то здесь был договор, — банкир взял лежащую на столике табличку, — 34 мины серебра. Как же, как же, припоминаю. На них, кажется, был куплен прекрасный дом в Тимане. Престижное место: на берегу реки, и сад на холмах — черешневый. Ах какие в тех местах черешни! Сказочное место, просто волшебное. С учетом процентов, стало быть, долг на сегодняшний день составляет 45 мин.

— Все так, но до уплаты еще полгода. И сумму эту я найду, — громко, но как-то без уверенности в голосе произнес служака.

— А знаете, что, любимейший вы мой, я вот только сейчас подумал: пожалуй долг-то этот можно было бы и простить. Да, да, не удивляйтесь. Взамен же я попрошу об одной услуге. И даже не для себя, как вы могли бы подумать: для государства. Мне самому от вас ничего не нужно.

— Что надо сделать?

По тону Сорбона было ясно, что он готов на все.

— Только исполнить свой долг. Не передо мой — перед обществом. Из достоверных источников мне стало известно, где сегодня на рассвете можно будет застать Хамида. Убив его, вы покараете главного врага всех торговцев в нашей стране. Знали бы вы, сколько этот подлец докучал мне и таким же, как я. Так что польза, как видите, для Торгового дома Эгиби будет очевидной, и о вашем долге я тут же забуду. Верну вам договор. Сами его и разобьете.

— Лучше и не придумаешь! — вскричал Сорбон. — Одно только слово — где его искать?

— Устройте засаду на рассвете на северной дороге по пути от первого канала к городу. Они будут возвращаться в Вавилон — не больше пяти всадников, с ними еще пять лошадей и три верблюда.

— Не сомневайтесь, солнце не успеет подняться к зениту, как Хамид будет сидеть на колу на площади перед дворцом. Сорбон свое дело знает.

— А вот этого делать не надо, — поспешно заговорил Эгиби, — негодяя должна настигнуть неотвратимая кара.

— Верно! И умирать он должен долго и мучительно на виду у жен и детей тех, кого он грабил и убивал. Таков закон!

— Не хотелось об этом говорить. Дело в том, что мне нечем доказать свои слова, а зная вашу приверженность букве закона… Ведь каждое обвинение должно быть доказано, иначе тому, кто его выдвинул грозит ровно такая же кара. Так вот, у Хамида есть очень высокопоставленные покровители. В этом я уверен, но имен их назвать не могу. Если его доставить в город, то велика вероятность, что он сбежит из-под стражи. До суда дело не дойдет, а другой такой возможности покарать злодея, боюсь, не представится. Знали бы вы, сколько мне стоило трудов и сил найти осведомителя в его окружении! Нужно непременно убить его на месте. И всех, кто будет с ним. Так ли уж важно, как он умрет? Главное ведь, чтобы свершилось правосудие. Конечно, за живого мерзавца назначена намного большая награда, но с учетом долга, который будет вам прощен ровно в тот самый момент, когда Хамид перестанет дышать…

— Задушу! Собственными руками! — прохрипел Сорбон.

— Рад слышать, что мы договорились, — Эгиби бодро поднялся и обнял начальника стражи. — Как сделаете дело, непременно приходите. Буду ждать.

Сорбон вышел, и слуга банкира вновь заговорил:

— Откуда вы знаете, мой господин, что с Хамидом будет только четыре человека?

— У него свои собственные понятия о чести. Раз противников будет пятеро, то и их должно быть столько же — не больше. Иначе потом скажут, что король воров испугался. Теперь, Фансани, осталось самое важное, — банкир впервые за все время называл слугу по имени, — ты сходил к ювелиру?

— Да, мой господин.

— Покажи.

Управляющий передал банкиру, как показалось Кайсу, довольно тяжелый, завернутый в ткань прямоугольный предмет. Своей формой он напоминал дощечку, и почти полностью умещался на ладони. Эгиби развернул сверток. Внутри была небольшая, сделанная из золота, табличка. Она тут же весело заблестела в лучах светильников. Загадочный предмет был покрыт какими-то символами.

— Греческий алфавит, — поглаживая кончиками пальцев вдавленные в пластичный металл знаки, сказал Эгиби, — где исходный текст?

— Вот он, — Фансани протянул хозяину папирусный свиток, — я внимательно все проверил. Соответствие полное.

— Ювелир мог скопировать его? — спросил Эгиби.

— Исключено. Я все время находился рядом и наблюдал за его работой от начала и до конца.

— Но он мог запомнить символы. У таких людей должна быть исключительная тактильная память.

— Даже если так, он все равно никогда не сможет понять, что здесь написано, — позволил себе улыбнуться управляющий.

— Что верно, то верно, — задумчиво произнес хозяин дома.

Казалось, что в этот момент он принял какое-то решение. Его манера говорить вновь изменилась.

— Знаешь, я много изучал обычаи персов. При ведении дел важно знать о своих партнерах как можно больше. Они верят в существование птицы Сен-Мурх, покровительницы их древней родины. Она сидит на вершине священной горы. Никто, кроме избранных магов, ее не видел, но изображение птицы цари помещают на своих знаменах — с головой собаки, с женской грудью, с мощными когтистыми лапами, с огромным хвостом. На горе, говорят, есть дерево со всеми семенами мира. Когда Сен-Мурх бьет крыльями, они разносятся по свету, сея повсюду жизнь. Сама же она смертна. Отведено ей жить ровно семьсот лет. Незадолго до этого срока появляется золотое яйцо — всегда только одно. Сен-Мурх высиживает его и вскоре из скорлупы на свет вылупляется птенец. Всегда рождается только сын. Когда он подрастет, отец бросается в огонь и сгорает в нем, чтобы дать дорогу новой жизни. Приносит себя в жертву. Иначе нельзя, понимаешь? Я вот долго думал, об этой истории. Мне сейчас, конечно, не семьсот лет, а всего лишь семьдесят, но и я ведь достиг того возраста, за которым лишь разрушение и смерть. Ты же знаешь, я был бездетным. А десять лет назад боги подарили мне сына. Он уже подрос. Так не пора броситься в огонь?

Слуга молча слушал. В глазах его стояли слезы.

— Я принял решение. Нет, нет, не покончить с собой. Пока дело до этого не дошло и, будем надеяться, что не дойдет. Я решил дать тебе свободу. Завтра поедешь и оформишь все необходимые документы. Ты больше не раб.

— Но я не хочу вас покидать, — едва не зарыдав, произнес Фансани.

— Я и не заставляю тебя. Оставайся со мной, сколько тебе угодно. Лучшего слуги, чем ты, мне не найти. Впрочем, заговорились мы, — наигранно веселым тоном продолжил Эгиби, — с делами покончено. Пора ужинать. Как получились перепела в кроликах и в вишневом соусе?

— Уверен, они восхитительны.

— Так пусть подают.

Хозяин и слуга покинули двор, и Кайс смог выскользнуть наружу. В саду он на секунду замешкался, выбирая направление, а затем быстро зашагал к тому месту, где должен был расти платан. Когда он был буквально в десятке шагов от дерева, в кустах блеснула пара ярко зеленых глаз. Юноша побежал вперед, подпрыгнул и одной рукой зацепился за ветку. Из темноты на него бросилась большая, размером с теленка, кошка.

Остро отточенные зубы сомкнулись на кожаном башмаке. К счастью, задник, в который вцепилось опасное животное, был с двух сторон обвит металлической скобой. Кайс, повиснув на одной руке (во второй он держал розовый куст), попытался высвободиться. Кошка зло прорычала что-то в ответ, напряглась всем телом и попыталась мотнуть головой из стороны в сторону. Тогда юноша со всего размаха ударил второй ногой по свирепой морде.

Раздался визг, и челюсти, сжимавшие ботинок, тут же разжались. Еще через несколько секунд молодой человек перемахнул через забор.

Глава XXXII. Смоква от смоковницы

Душа — душна, и даль табачного

Какого-то, как мысли, цвета.

У мельниц — вид села рыбачьего:

Седые сети и корветы.

Борис Пастернак, «Мучкап»

— Документ выдан Фансани по прозвищу «Египтянин», родившемуся 14 числа месяца гармапада в сорок первом году правления Артаксеркса II, сыну рабыни Монифы, умершей 14 числа месяца анамака в шестой год правления Артаксеркса III в возрасте 19 лет и раба Фенуку, ушедшего к предкам 7 числа месяца гармапада в сороковой год правления Артаксеркса II в возрасте 21 года. Данным удостоверяется, что рожденный рабом Фансани освобожден по благоволению его хозяина Офира Эгиби. Запись об этом составлена в присутствии… Далее имена трех свидетелей и дата. Все как полагается. Вот прошу получить.

Писарь, уполномоченный также выполнять функции государственного регистратора, приложил печать к папирусу и протянул его правой рукой египтянину, а левую повернул ладонью вверх в ожидании оплаты.

— Это что за бред! — Фансани кулаком впечатал документ в столешницу и, как коршун, навис над щуплым чиновником. — Ты что-то напутал, старый писака. По-твоему я похож на осла?

Сидевший в углу мальчик лет двенадцати, который до этого размеренно перетирал в ступке уголь и виноградные косточки, прервал свое монотонное занятие и уставился на буйнопомешанного.

— Не улавливаешь, глиста ученая?! — бушевал египтянин. — По-твоему моя мать была кобылой?!

Регистратор таращил на Фансани красные усталые глаза.

— Нет, нет… что вы… Ничего такого… Да и вообще, как смеете вы…

Писарь схватил остро заточенную палочку для письма и направил это хлипкое оружие в сторону посетителя.

— Еще как смею, безмозглая твоя черепушка, — вскричал побагровевший египтянин, — ты только что заявил, что мой отец отправился к Осирису ровно за год до моего рождения! Так вот, я повторяю свой вопрос: могла ли моя матушка разрешиться от бремени как зачавшая кляча, которые одни только и вынашивают жеребцов по 12 месяцев? Кто из нас двоих осел?!

— Так есть же документы! — пропищал книжник, — ошибка исключена.

Управляющий Эгиби схватил нотариуса за бороду, дернул к себе и злобно прошептал ему прямо в лицо:

— Объясни мне, только очень быстро, кто, когда и почему здесь напортачил. А главное — исправь сейчас же этот абсурд.

— Мальчик мой, ты еще не унес обратно те свитки, — проскулил сквозь стиснутые от боли зубы регистратор.

— Они здесь, — подмастерье вскочил и бросился к груде лежащих в стороне бумаг.

Ступка упала и разбилась. Сухая черная смесь для чернил рассыпалась по полу.

— Вот же, — произнес писарь, тыча мозолистыми пальцами в аккуратные клинописные столбцы, — и дата смерти родителей, и дата вашего рождения. Все верно. Но это, и правда, крайне странно.

Фансани выхватил свитки и стал шевелить губами, читая выцветшие надписи. Сомнений в их подлинности не было. Вот — список умерших 33 года назад, как раз тогда, когда погиб его отец. Записи делались по порядку на протяжении многих дней, и если предположить, что одна из них неверна, то значит и другие тоже. Это было крайне сомнительно, так как тогда пришлось бы предположить, что кто-то подделал строки о смертях нескольких десятков человек. То же самое и с датой рождения: такая же последовательность с именами родителей и владельца появившегося на свет.

Страшное подозрение пронзило сознание управляющего. Зажав папирусы в руках, он сделал несколько шагов назад и присел на лавку. Из глубокой задумчивости его вывел вопрошающе-трескучий голос писаря:

— Документики-то верните. Подотчетное дело, знаете ли.

Фансани с отсутствующим взором поднялся, бросил смятые бумаги на стойку и направился к выходу.

— А плата! Как же так? Ведь работа, папирус, чернила… Труд-то какой, расходов-то сколько, — заныл ему в след регистратор, но египтянин его не слышал.

На улице он зажмурился, опустил низко голову и побрел прочь. Ожидавшие его рабы переглянулись. От нагретой солнцем мостовой поднимался раскаленный воздух. На противоположной стороне стена отбрасывала тень: было где спрятаться от пекла, но Фансани даже не взглянул туда.

— Как меняет человека свобода, — завистливо прошептал один из носильщиков.

— Уж не спятил ли начальник? — выдвинул предположение другой.

— Да цыц, вы. Слез да и ладно, нам же легче, — произнес третий.

Рабы подхватили пустой паланкин и потихоньку двинулись следом за управляющим. Держались они на почтительном расстоянии, чтобы ненароком не отвлечь важного человека от его мыслей.

Фансани действительно погрузился в размышления. Что знал он о гибели отца? Произошло все летом в одном из сельских имений Эгиби, где тогда работали и жили родители. Фенуку — отец — умер от укуса каракурта. Мелкие, но опасные твари в брачный период мигрируют в поисках более прохладного места для логова. Бывает, что забираются в сараи со скотом и даже в жилые дома. Одного такого мать и обнаружила утром в постели на отцовской половине. Родитель уже и почернеть успел.

Раньше египтянин много раз слышал этот рассказ от матушки. Не доверять ей не было никаких оснований. До сегодняшнего дня. А ведь, и правда, мигрируют каракурты, — это каждый знает, — в конце весны и начале лета. Тогда же и яд их смертельно опасен. В другое время года укус крайне редко приводит к смерти. Но и он родился летом! Придумать историю с пауком домашние не могли. Матушка говорила, что весь дом сбежался на ее крик.

Все это требовало тщательнейшей проверки. Египтянин подозвал рабов, влез в паланкин и приказал бежать домой. Обливаясь потом и беззвучно проклиная нового члена сообщества свободных вавилонян, восьмерка носильщиков рванула вперед.

Хозяин был в отъезде. Управляющий направился прямиком в подвальное помещение, где размещалась библиотека и огромный архив торгового дома. Почти все уже было вывезено в секретное, известное лишь нескольким подчиненным Эгиби место. Впрочем о чем это он? Сорбон утром доложил, что Хамида и его людей больше нет, значит нет и тех, кто занимался доставкой сокровищ. Стало быть, теперь место, где их спрятали, известно одному только Эгиби!

В свое время именно здесь — в библиотеке — Фансани нашел бесценные сведения об обстоятельствах случившегося двести лет назад завоевания его исторической родины. Эта информация полностью изменила жизнь египтянина, направила обычного человека по новому пути, открыла ему глаза на его предназначение. Теперь он рассчитывал здесь же отыскать сведения о своем происхождении и очень надеялся, что на этот раз они не перевернут вновь все с ног на голову.

Нужные ему документы были оставлены в доме. Фансани копался на полках, подбирая относящиеся к делу таблички, сверял их друг с другом, затем опять углублялся в поиски. Потрескивали фитили в лампах, узловатые пальцы бегали над вдавленными в шероховатую глину строками. Вот договор о продаже имения, где жили и работали родители. На нем дата — почти совпадающая с датой его рождения. Вот список всех невольников, приписанных к поместью — всего их восемнадцать. Немного. Да и хозяйство-то было небольшое. Шестнадцать рабов переправили на другие объекты торгового дома: одних на постройку канала, других на кирпичный завод.

И вот ведь незадача, все они умерли в течение года. Лодка, на которой плыли одни, перевернулась. Остальных завалило породой прямо на дне глиняного карьера. Совпадение? Возможно.

Оставались двое. Вот строчка о его матушке: переведена сюда, в Вавилон, и не куда-нибудь, а в этот дом, стало быть, под присмотр самого Эгиби. Такой чести удостоилась лишь она одна.

Еще был Лакуна-мельник. Его Фансани помнил. Недавно продавали мельницу, возник вопрос, куда девать старика. Новому владельцу он был не нужен, и тот отказывался заплатить даже чисто символическую цену. Понять рачительного человека не трудно: как владелец раба, он брал бы на себя обязательства по его содержанию до самой смерти. Сколько еще протянет дряхлый дед, неизвестно. Дохода он не приносит никакого, а провиант получает исправно. Сторговались на том, что Лакуна останется при нории[79], а небольшую сумму на еду и одежду ему будет по-прежнему выделять Эгиби.

До мельницы Фансани домчал без остановок. Хлестал коня так, что тот едва не свалился замертво. Старик сидел под навесом, скрестив ноги, и смотрел как медленно вращается водяное колесо. Увидев управляющего, замахал рукой.

— Привет тебе, слуга моего благодетеля. Извини, что не встаю. Ноги ноют, сил нет. К непогоде, видать. Чем обязан? Неужто хозяин волнуется, что я слишком засиделся на этом свете? Передай ему, пусть не переживает, скоро уже уйду.

— Напротив, я тебе, дед, деньжат привез, — бодро произнес Фансани, спрыгивая на землю.

— Так не время же еще. Рано. И потом, зачем самому-то в такую жару… Располагайтесь, господин, к своему удобству.

— Эгиби помнит о своих людях. Спрашивал вот недавно о тебе.

Управляющий огляделся в поисках места, куда бы присесть. Кругом все было засыпано какой-то белесой массой — не то мукой, не то пылью, а скорее всего просто смесью того и другого.

— Истинная правда звучит из уст твоих, — закивал такой же белой головой, как и все вокруг, старик, — хозяин, долгих лет ему жизни, всегда о нас заботился.

— Да и дело у меня к тебе есть, — Фансани протянул мельнику несколько мелких монет.

Тот взял их трясущимися руками и каждую тщательно ощупал: вблизи Лакуна видел совсем уже плохо.

— Слушаю тебя, щедрый человек.

— Ты ведь знал моих родителей. Вы работали и жили вместе.

Управляющий еще раз обвел взглядом все вокруг и решил, что лучше постоит.

— Я много с кем и работал, и жил. Было и это.

— Расскажи мне, как умер мой отец.

Мельник прошамкал беззубым ртом, как бы пробуя просьбу на вкус.

— Помню замечательно: паук его укусил. Ты же знать про то должен.

— Верно, Лакуна, эту историю я слышал много раз. Но теперь хочу выяснить подробности. Какое, к примеру, тогда было время года?

Мельник потер дрожащей рукой плешивую макушку.

— Пожалуй, что осень, — произнес он, — или весна. А может и лето. Не помню я, милый. Помню, что боги гневались на нас в тот год: засуха долгая была, каналы обмелели. Одна грязная жижа вместо воды. Зимой-то такого не случается.

— Расскажи мне все, как было.

— Да и рассказывать-то особо нечего. Закричала, значит, твоя матушка. Я-то раньше всех поднялся. Во дворе работал. Когда эти вопли услыхал, схватил цеп и бегом в дом. Там на кровати батюшка твой — мертвый уже, и паук этот прям по руке его ползет. Мелкий, черный, но с красным брюхом. Самка, стало быть. Я ее-то в сторону стряхнул, да как цепом шандарахну. Прямо в лепешку. Тут уж и другие понабежали. След от укуса на шее нашли, так что все равно спасти твоего папашу никто бы не смог. А так по-тихому во сне ушел.

— Цеп-то откуда у тебя взялся?

— Так говорю же, работа с утра у меня была. Ячмень с вечера не обмолотый остался. Худой урожай из-за засухи, а все же собрали кой-чего.

— Точно ли ячмень? Не овес, не пшеница?

— Точно. Как тут перепутать-то? Пшеницу с овсом бабы молотили. Так заведено ведь.

Фансани понимающе кивнул головой. Действительно, с ячменем работать доверяли только мужчинам, так как из него делали затем хлебное вино. А пшеница и овес считались женскими растениями.

Теперь все сошлось. Ячмень на землях, принадлежащих Торговому дому Эгиби, всегда сеяли в первом полугодии и жали в первый летний месяц. А затем, уже во второй заход засевали пшеницу с овсом. Значит погиб отец или, правильнее теперь говорить, тот человек, которого все считали его отцом, именно летом.

— А может быть, запомнил ты что подозрительное в тот день, до него или после? — задал Фансани последний вопрос.

— Ничего такого не припомню. Все буднично шло. У меня радость была — Сорбон в гости приехал. А вот смерть твоего батюшки, помню, его приезд и омрачила. Он и не погостил-то толком поэтому. Уехал вскорости.

— Уж не тот ли это Сорбон, который начальник гарнизона? — удивленно протянул Фансани.

— Это сейчас, милый человек, начальник гарнизона, а тогда он еще никем таким не был. Только-только службу-то начинал. Я же его с детства помню. В деревне соседней родился, малец. Осиротел рано, бегал к нам, подкармливал я его. Другие-то хуже к нему относились — кому рот-то лишний нужен да еще из чужих. Бывало, что и обижали. Шустрый и смышленый вырос, все вверх по служебной лестнице карабкался. А сейчас совсем важным гусем стал — не объявляется. Забыл старика. А я вот его помню. Озорной парнишка все за змеями да скорпионами гонялся. И не страшно ему было. Сейчас вот за ворьем всяким гоняется. Такой же безбоязный.

Обратный путь Фансани проделал в глубокой задумчивости. Мерин, оставленный седоком в покое, поначалу еле плелся и, лишь завидев издали стены Вавилона и почуяв близость конюшни, прибавил ходу.

Совершенно очевидно, что в документах не было никакой ошибки. Человек, который по бумагам проходил как отец египтянина, таковым быть не мог. Умер он аккурат в тот день, когда приехал Сорбон.

Сейчас гарнизонному начальнику за пятьдесят, — попытался подсчитать управляющий, — значит когда родился он сам, молодому служаке было лет двадцать или что-то около того. Вполне себе состоявшийся человек, обладающий массой навыков в том числе и таким опасным, полученным в детстве, как умение обращаться с ядовитыми змеями и насекомыми.

Искать долго мотив, которым мог руководствоваться Сорбон, не пришлось. Матушка, как рассказывали люди ее знавшие, была редкой красавицей. Воспылавший страстью к юной египтянке, злодей пробрался ночью в комнату супругов и подложил каракурта в постель Фенуке.

Даже не так все было, — поправил сам себя Фансани. — Душегуб специально направил жало паука в шею спящему, ведь укус в любое другое место мог и не быть смертельным. К тому же опаснейшая тварь могла и юную прелестницу цапнуть, а этого расчетливый воздыхатель допустить не мог.

Наверняка, случившееся должно было показаться крайне подозрительным всем, кто жил в поместье, кроме, пожалуй, бездетного мельника. Он в Сорбоне, это видно даже сейчас, души не чаял. Почти родительское чувство затмило голос разума. Потому и жив остался. А с остальными убийца вскоре расправился.

Только вот матушка ему не досталась. Или…

Фансани хлопнул себя по лбу так, что от неожиданности мерин под ним вздрогнул. Все сошлось! Они с Сорбоном примерно одной комплекции. У них одинаковая форма носа, и подбородки похожи. И даже наклонности, — вынужден был признаться сам себе ошарашенный внезапным выводом управляющий. Как люди говорят: «смоква от смоковницы не далеко падает».

Как он добился благосклонности бедной вдовы? — задал сам себе вопрос египтянин и тут же ответил на него: да просто запугал. Знал ли он, что рабыня Эгиби от него понесла? Вне всяких сомнений. Но и тут угрозами заставил бедную женщину молчать. Она, наверняка, догадывалась, что муж ее погиб не случайно, и вынуждена была с этим жить, потому как поделиться своими подозрениями ни с кем не могла. Не пойдешь же с этим к хозяину, который уже тогда, будучи человеком крайне расчетливым, всячески способствовал продвижению способного молодого человека по службе. Рабыне он бы не поверил, даже после того, как были убиты все остальные бывшие обитатели имения, ведь все эти смерти выглядели как череда несчастных случаев. Так и умерла матушка, не вынеся этого бремени.

Хуже всего то, сделал вывод Фансани, что начальник городской стражи — вавилонянин. Значит и сам он — не чистокровный египтянин. И это уже нельзя изменить.

Или можно?

Когда под копытами коня вместо утоптанного грунта проселочной дороги застучали плиты городской мостовой, управляющий Эгиби уже принял решение. Он все исправит.

Глава XXXIII. Лошадиные сандалии

Сарданапал: Ее мне все ж для наслаждений хватит…

Идем к Евфрату, Мирра: чудный вечер;

Галера ждет, и павильон разубран

Для пиршества ночного и такою

Сверкнет красой и блеском, что и звезды

Небесные увидят в нем звезду!

И, свежими увенчаны цветами,

Возляжем мы с тобой подобно…

Мирра: Жертвам.

«Сарданапал», Джордж Гордон Байрон, пер. Г. Шенгели

Площадь возле дворца Амитис освещали сотни нефтяных фонарей. Они стояли по всему ее периметру и даже за каналом, перед резиденцией хранителя царства[80] — там, где сейчас на троне, окруженный многочисленной свитой, восседал сам царь. Противоположная от дворца сторона заполнилась людьми еще задолго до его прихода.

Агния и Кайс, взявшись за руки, пробирались сквозь толпу. Праздник Всех Народов был в самом разгаре. На площади под звуки флейт кружились одетые в короткие, цвета индиго, туники девушки. Красивейшие рабыни, свезенные со всей сатрапии, приветствовали своего правителя.

Агния то тянулась изо всех сил, то подпрыгивала, стараясь получше разглядеть танцующих. Кайс ограждал ее от напиравших со всех сторон горожан. Главное в толпе, напоминал он себе, держаться подальше от стен. Где окриками, а где и резкими, незаметными большинству окружающих тычками, юноша уверенно прокладывал путь к оцеплению.

Попытка спасти людей Эгиби прошлой ночью завершилась полным провалом. Когда перс раздобыл лошадь и бросился к ним навстречу, было уже поздно. Едва выехав за ворота, он встретил Сорбона, который с целым войском своих подчиненных возвращался в Вавилон. На пиках позади торжествующего начальника гарнизона покачивались пять голов.

Весь день Кайс не находил себе места, и лишь мысль о том, что вечером он вновь встретится с Агнией, заставила его заняться нужными приготовлениями. Сегодня он устроит ей сюрприз, не менее яркий, чем вот этот праздник.

Гречанка поначалу выглядела опечаленной и на расспросы о том, что случилось, не отвечала. А случилось то, что в этот день состоялся ее разговор с отцом. Агния рассказала ему о том, что познакомилась с юношей-персом, о том, что он милый и ей нравится проводить с ним время. Родитель поначалу побагровел, как заморский попугай, а затем разразился такой бранью, какой девушка от него отродясь не слышала. Последнее, что она запомнила, уже убегая из дома, были слова: «скорее Тигр и Евфрат сольют свои воды в единый поток и вместе потекут в море, чем она сойдется с персом»!..

К юным рабыням на площади присоединились молодые люди. Затем пары уплыли, а их место заняли карлики. Украшенные гипертрофированно длинными накладными крючковатыми носами, такими же членами и огромными ослиными ушами, они приседали и кувыркались, всячески стараясь рассмешить толпу. Дарий сотрясался, держась за живот, но расслышать смех солнцеликого было решительно невозможно: он тонул в общем гоготе черни.

Когда влюбленная пара протиснулась к самой кромке людского моря, уже начался парад. Мимо них бесконечной вереницей маршировали воины. Кого здесь только не было: наемные фракийские пельтасты с длинными дротиками, лучники из Арии, саки с топориками, вавилонские пращники, персидские пращники. Последние были известны во всей империи тем, что использовали для метания не каменные, а свинцовые снаряды и могли бить на расстояние вдвое большее. Выехали запряженные четверками лошадей колесницы с отточенными железными серпами. Одобрительный ропот толпы вызвали марды с далеких берегов Гирканского моря. Они были вооружены арканами и кинжалами, а передвигались по двое на верблюдах.

Покачивались в такт шагов разноцветные колпаки, бликовали начищенные бронзовые шлемы, отливали металлическим блеском тяжелые щиты. Вдруг внезапно в том конце площади, откуда начинала свое шествие процессия, раздались восторженные возгласы. Но вскоре они сменились встревоженным ропотом. Еще через несколько мгновений по толпе пробежало одно только слово — «бессмертные».

Перед изумленными зрителями предстали всадники: на лошадях вороной масти, в смоляной кожаной броне, с такого же цвета халатами поверх нее, с луками и копьями, выкрашенными в черное. И самое удивительное — высокие и мощные ассирийские скакуны, едва удерживаемые на месте, звонко били по плитам мостовой железными копытами!

Как только прошел первый испуг, в толпе загудели. Все обсуждали этот удивительный факт. Тут же отыскались специалисты, которые разъяснили, что ноги таких коней не знают износа, а значит, не страшны им дальние переходы ни по каменистой пустыне, ни по горным тропам.

— Не копыта. Специальные сандалии, — произнес Кайс.

Он вынужден был наклониться к самому уху Агнии. Девушка заулыбалась: ощущать, как кончики кудрей юного перса касаются ее шеи, а кончики губ ушной раковины было невероятно приятно.

— Это новейшее изобретение наших кузнецов, — продолжил между тем он, — в них ноги лошадей, действительно, не знают износа. Хитроумная железная конструкция крепится ремнями.

Агния присмотрелась и поняла, что Кайс прав. Девушка с некоторым трепетом глядела на проходящую мимо конницу. Темные люди говорили о темных всадниках, что их нельзя убить, но это, конечно, не так. Просто их число всегда одинаково — десять тысяч, а на место убитых немедленно ставят новых. Иной раз набор происходил даже ночью, в промежутках между двумя сражениями одной и той же битвы.

На обычных людей «бессмертные» наводили ужас. Все знали об их исключительной жестокости. Рассказывали, например, как однажды в поместье одного из их командиров нашли арбузные корки. Никто из крестьян в проступке не сознался. Тогда всадник приказал вспороть животы всем работавшим на бахче, а когда и это не помогло найти виновного, такой же казни была подвергнута вся деревня. Следов съеденной ягоды все равно не обнаружили.

Парад был еще в самом разгаре, но Агнии оставаться здесь больше не хотелось. За оцепление их пропустили немедленно. Начальник стражи, видимо, узнал Кайса, махнул рукой, и солдаты расступились.

На пустынной улице, уходящей в сторону восточных ворот, стояла запряженная тройкой лошадей колесница. Молодой человек подал девушке руку, и когда она поднялась на небольшую площадку, уверенно вскочил следом. Они помчали. Лопатками Агния чувствовала, как бьется сердце юноши.

Мимо пролетали дома. Мелькали лица. Кто-то свистел им вслед, но налетающий ветер мгновенно уносил все звуки. Они оставались позади, в чреве этого огромного, древнего города, неповоротливого и ворчливого, как столетний старик. Колесница уносила молодую пару прочь от этих грязно-желтых кирпичных стен, навстречу стройному желто-зеленому лесу.

Городские ворота остались позади. Через несколько минут безудержного бега песчаная, идущая через рощу накатанная дорога свернула к северу, в сторону верхних прудов. Цепочка искусственных водоемов тянулась отсюда на многие километры, соединяя основное русло реки с другими его рукавами.

Кайс остановил лошадей у самой кромки воды — там, где их уже поджидала легкая лодка. Несколько взмахов веслом, и молодые люди оказались на небольшом, утопавшем в зелени острове. Он был освещен слабыми огоньками, которые медленно перемещались над невысокой травой. В этом движении не было никакой закономерности.

— Правда, красиво? — спросил Кайс.

Девушка готова была поверить в любые чудеса, но разум, почти уже сдавшийся на милость охвативших ее чувств, тихо, из последних сил требовал пояснений. Она вопросительно посмотрела на молодого человека. Тот лишь широко улыбнулся.

— Пойдем, — он схватил ее за руку и потянул вглубь острова.

Они подбежали к одному из огней. Ничего сверхъестественного не происходило. Это была маленькая масляная лампа, закрепленная на панцире средних размеров черепахи.

— Их специально тренируют не стоять на месте. Так делают у меня на родине.

— Но кто их зажег? — спросила девушка.

— Слуги. Но они уже ушли. Мы здесь абсолютно одни. Пойдем со мной.

Они прошли еще немного, и Агния увидела шатер. На коврах внутри были разбросаны подушки. Отсюда был виден и сам пруд с лунной дорожкой, и берег с блуждающими огнями, и звездное небо. Внутри стоял ваза с розами.

— Это куст из сада Эгиби. Такие цветы в Вавилоне теперь будут не только у него.

— Бутоны распустятся на рассвете, — произнесла Агния и нырнула внутрь.

Если бы случайный наблюдатель оказался поблизости и смог заглянуть в шатер, он стал бы свидетелем того, как молодые люди, взявшись за руки, сначала долго молча, не говоря не слова, глядели друг на друга. Затем тихо перешептывались, а выпив вина, громко о чем-то спорили, отчаянно при этом жестикулируя. Легкий голод они утоляли спрессованными и высушенными на солнце пластинками из икры лобана — изысканным лакомством, стоившим огромных денег.

Кайс обнял девушку и поцеловал ее. Полог опустился, и нескромному наблюдателю, будь такой рядом, ничего не оставалось бы, как превратиться в нескромного слушателя. Изнутри попеременно доносились вздохи, вхлипывания, учащенное дыхание, приглушенные хрипы, веселый смех и восторженные обрывки слов, разобрать которые, впрочем, было совершенно невозможно.

Как только луна опустилась за горизонт, все стихло. А еще через какое-то время в глубине острова зашевелились тени. Они передвигались бесшумно, ползком, но их легко можно было различить по гаснущим друг за другом огням. Тени двигались в сторону шатра…

Когда Агния проснулась, ее тут же охватило волнение. Девушка еще не разомкнула глаз, но уже поняла, что Кайса рядом нет. Тепло любимого тела, согревавшее ее еще недавно, теперь исчезло. За тонкой тканью шатра зашуршала трава. Послышались осторожные шаги. Затем полог откинулся, и в проеме появились три фигуры в плащах и капюшонах. Гречанка попыталась закричать, даже открыла рот, но от охватившего ее ужаса не могла произнести ни слова. Ее схватили за ноги, за руки, за горло и выволокли наружу.

Где же Кайс? Куда он делся? Почему его нет рядом? Он бы защитил и спас. Он никому не позволил бы так обращаться со своей…

Один из налетчиков ударил ее по затылку.

Очнулась Агния на дне трясущейся повозки. Ее руки и ноги стянули грубой веревкой, а глаза замотали каким-то тряпьем. Но куда ее везли, вскоре стало и так понятно. Копыта всадников застучали по мощеным городским улицам. Стук этот девушка без труда узнала. Это были звонкие удары металла по каменным плитам.

Глава XXXIV. О пользе джиннов

Багдад, 11 апреля 2003 года, 20 часов 15 минут.

Нежное масло в сосуде ему золотом передали

И предложили в прекрасноструистой реке искупаться.

Гомер, «Одиссея», пер. В. Вересаева

— Майор хотел бы переговорить с вами. Это срочно.

Дэвид обернулся. Он узнал капрала — подчиненного Забровки. Тот сидел в военном внедорожнике и жестом приглашал репортера забраться на переднее сидение.

— Вовремя, у меня к нему тоже срочное дело, — журналист поглядел по сторонам. Вокруг сновали десятки прохожих. Если за ним кто-то следил, то они увидят, что он уехал с полицейским. Но отказываться от встречи было глупо. Одному ему точно не справиться.

— Ехать долго? — спросил он, садясь в машину.

— Минут пятнадцать. Но по шоссе в аэропорт — дороге смерти, как ее уже прозвали парни. За два дня — три подрыва и восемь трупов. Проверяем трижды в день, а все равно эти макаки успевают как-то заминировать.

Речь капрала изобиловала словечками из лексикона его начальника.

Джип несся по самому центру четырехполосной трассы, перестраиваясь вправо, ближе к обочине лишь для того, чтобы пропустить редкий встречный транспорт. Вдруг машина сделала резкий вираж и ее сильно тряхнуло.

Капрал разразился непечатной бранью, суть которой сводилась к тому, что они едва не влетели в воронку.

— Если так дело пойдет, — продолжил он, — то казармы инженерного батальона рядом придется строить: даже асфальт латать не успеваем.

Внедорожник свернул с шоссе, и Дэвид понял, куда они едут. Армейское командование выбрало для своего штаба действительно удачное место — дворец аль-Фав. Огромная, песочного цвета резиденция беглого диктатора снаружи больше походила на крепость. Со всех сторон она была окружена водой. Вела к ней единственная проложенная по насыпи дорога, при въезде на которую водителю пришлось сбросить скорость и медленно прокрасться змейкой между бетонными блоками. На острове, рядом с центральными воротами стояла пара «Абрамсов».

Дежурный мельком заглянул в документы капрала, а затем долго разглядывал журналистское удостоверение Дэвида. Репортер осмотрелся. Вокруг пруда солдаты натягивали заграждение из армированной колючей ленты. Они уже почти закончили работу, но дальняя часть водоема еще была свободна от тусклых оцинкованных спиралей. Точно такими же конструкциями ранее обнесли бывший правительственный квартал в центре города. В журналисткой среде все, что внутри, тут же прозвали «Зеленой зоной». Дворец аль-Фав должен был стать вторым безопасным островком в столице, откуда новые власти станут руководить страной.

Дэвид вспомнил, как студентом после третьего курса ездил на летнюю практику в Австралию. Он делал оттуда репортаж для студенческой газеты о самом крупном в мире рукотворном заграждении. Фермеры возвели проволочный забор для борьбы с терроризировавшими их владения кроликами и дикими собаками Динго. 1833 километра заграждений, которые на протяжении десятилетий подвергались нападениям.

Обитатели багдадской Зеленой зоны также, как и обитатели Зеленого континента старались защитить свою территорию. Попытки вторжения в нее, — в этом репортер не сомневался, — точно последуют, но насколько успешными и, главное, насколько продолжительными, они будут, предсказать пока невозможно. Армия Хуссейна, человека, вне всяких сомнений, безумного, но все-таки светского, сдалась, почти не оказав сопротивления. Но на горизонте замаячила совсем другая сила. Религиозные фанатики, которые, если дать слабину, разорвут страну на части и ввергнут ее в намного более страшный конфликт. С кем придется столкнуться союзникам и новым властям — с кроликами или собаками, с назойливыми ушастыми грызунами или опасными зубастыми хищниками?

— Все в порядке, — произнес постовой, — можете проходить.

Внутреннее убранство здания резко контрастировало с его внешним видом. Не даром местные называли его «Дворец на воде». Это было роскошное владение восточного владыки, как будто перенесенное сюда из сказок Шахерезады. Дэвид даже присвистнул от удивления: мраморные полы, отделанные бирюзой стены, расписанные мозаичными узорами потолки. Длинный центральный коридор вывел их в круглый зал. Его огромная ротонда напоминала древнеримский Пантеон. Купол с хрустальной люстрой и резными оконцами поддерживали восемь пар колон из черного гранита. Всюду повторялся один и тот же рисунок — восьмиконечная звезда. Ее линии рассекали пространство во всех трех плоскостях. В холл выходили восемь винтовых лестниц и двери восьми лифтов.

— Придется идти пешком, — произнес капрал, — электричества нет.

Слышно было, как где-то работают переносные генераторы. Вокруг сновали люди в камуфляже: таскали контейнеры, прокладывали какие-то кабели, крепили к стойкам оборудование, о назначении которого можно было только догадываться.

— На питающую комплекс подстанцию пару недель назад сбросили графитовую бомбу, — пояснил сопровождающий Дэвида. — Говорят, света не будет, пока не пришлют новые трансформаторы взамен сгоревшим. Так что мы тут впотьмах, в режиме, так сказать, экономии.

Там, где разместился Забровски света еще было предостаточно. Пройдя по лабиринту третьего этажа, репортер с капралом оказались на широкой террасе внешняя сторона которой выходила в сторону озера. Лучи заходящего солнца проникали на нее сквозь высокие стрельчатые арки и, отражаясь от водной глади бассейна, играли на замысловатых, напоминавших павлиньи хвосты, орнаментах стен.

Майор развалился в кресле настолько широком, что в нем с комфортом могла разместиться еще пара человек. Его разведенные руки едва доставали до орехового дерева подлокотников с золотыми львиными мордами. В одной он держал бокал. В другой — сигару. Торчащая во все стороны соломенная шевелюра Забровски напоминала гриву. От былой стремительности бравого вояки не осталось и следа, выглядел военный полицейский крайне расслабленным.

— Примеряете на себя образ отдыхающего льва, — произнес Дэвид вместо приветствия, — для полного прайда не хватает еще и львиц в купальниках.

— Иронизируете, — немного заплетающимся голосом ответил майор. — Относитесь к этому, как к рофеям, которыми не грех и попользоваться, временно, конечно. Я вас заждался. Есть важный разговор. Все переживал, как бы чего по пути не случилось. Хотите коньяку? Французский! Спасибо, Боб, ты можешь идти.

Последние слова были обращены к капралу.

— У меня к вам тоже срочное дело, — отозвался репортер и стремительно сел на стоявший напротив кресла стул. Между ним и майором оказался журнальный столик.

— Раз срочное — то вперед. Вы первый, — Забровски макнул кончик сигары в коньяк, а Дэвид бросил взгляд в сторону — туда, где под колоннами возле барбекю возился солдат. Сок с мясных ломтей с шипением капал на угли.

— Эй ты, как там тебя.

— Рядовой Джонс, майор!

— Точно, Джонс. Ты тоже свободен. А это оставь. Я сам.

Майор поднялся и покачивающейся походкой пошел к дымящейся на треноге решетке.

— Вот полюбуйтесь, чем их сумасшедший диктаторишка забавлялся, — он постучал ребром ладони с сигарой по огромной, размером с человеческий рост медной масляной лампе. — Мои парни считают, что туда прятали какого-нибудь акробата, чтобы вылазил в нужный момент и веселил этого полоумного. Ну как джинн в сказке про Аладдина. Раб лампы. Помните?

Дэвид пропустил болтовню захмелевшего следователя мимо ушей.

— Не помните… А мне в детстве матушка рассказывала, — продолжил Забровски, — я внутрь заглянул, а там масло. Капрал говорит, что арабы верят в гигантов, сотканных из огня и воздуха, которые живут в подобных штуках и охраняют домашний очаг. Как домовые у поляков. Тоже не слыхали?

— Элиз похитили, — прервал репортер болтовню Забровски, — мне подбросили письмо от нее.

Дэвид вынул из нагрудного кармана сложенную вчетверо записку и положил ее на столик.

— Как вы обращаетесь с уликами! Дайте сюда немедленно.

Майор, так и не дойдя до барбекю, бросился назад, оступился и чуть не упал. Аккуратно поставив бокал с коньяком на столик и положив рядом сигару, он двумя пальцами, как мертвую крысу за хвост, взял записку, неуклюже развернул и пробежал глазами.

— Как точно это к вам попало?

— Курьер оставил письмо у портье.

— Когда вы в последний раз видели девушку?

— Утром. Мы расстались возле «Палестины».

Забровски свернул записку и поместил ее в пластиковый пакет, который тут же запечатал.

— Я проверю. Если это не мистификация, и журналистка не объявится в ближайшее время, мы начнем ее поиски.

— Начинать надо немедленно! — Дэвид вскочил со стула, — пока мы будем медлить, с ней может случиться непоправимое.

— Например?

— Не хочу даже думать об этом! Она в опасности.

— Вы в этом уверены?

— Ее нигде нет.

— Репортеры народ непоседливый.

— Мобильный телефон не отвечает. Бросьте, Забровски. Вы же следователь. Какие вам еще нужны доказательства, чтобы начать шевелиться?

— Верно, я следователь и, как у следователя, у меня есть к вам несколько вопросов. Садитесь.

Дэвид раздраженно пнул ногой стул. Он покачнулся, но устоял. Журналист присел. Солнце зашло за горизонт, и стало быстро темнеть.

— Вас видели сегодня в гостинице, где остановилась девушка, — начал Забровски.

— Естественно, я ведь заходил туда.

— Вы были крайне возбуждены, и на вас была рубашка со следами крови.

— Это была не кровь, это был сок, — ответил репортер, и поняв, что такого объяснения явно не достаточно, добавил, — гранатовый.

— Гранатовый? — недоверчиво переспросил следователь.

— Именно так. Если не верите, пошлите кого-нибудь из своих людей. Эта рубашка до сих пор лежит на полу в ванной, если, конечно, женщина, которая убирает номер, не забрала ее и не отдала в стирку.

— В стирку? — вновь повторил его последнее слово Забровски, — ну-ну.

— Да, что «ну-ну», — вспылил Дэвид, — давайте поскорее покончим с этими глупыми расспросами и перейдем к сути дела.

— Не торопитесь. Продолжим в хронологическом порядке, — спокойно произнес майор, — Латиф. По вашим словам, он взорвался после того, как некий человек передал ему пакет. Вы ведь это сами видели?

— Точно так. Только причем это сейчас?

— То есть, вы были рядом?

— Меня отбросило взрывной волной.

— А человек этот сидел в машине?

— Верно, но, майор, мы впустую тратим время. Надо спасать Элиз.

— Мои люди работали на месте и опрашивали очевидцев. Конечно, они отвечали на вопросы крайне неохотно, и тем не менее, никто не видел белого пикапа и седого бородача в нем. А вот молодого журналиста рядом с парнем запомнили многие. И все говорят, что вы подходили к нему буквально за несколько мгновений до того, как эта живая хлопушка ознакомила всю округу со своим богатым внутренним миром.

— Это он проходил мимо, а не я, и меня едва не убило.

— Но все же вы живы. И ни одной царапины. Вы уверены, что не разговаривали с погибшим.

— Абсолютно.

— И ничего не передавали ему?

— К чему вы клоните, Забровски?

Майор пропустил вопрос мимо ушей.

— Теперь о подружке убитого, — продолжил он, — смерть наступила в результате падения с высоты: головой о бетон, шейные позвонки в труху, череп всмятку, на груди — глубокие раны, нанесенные, предположительно, острыми ногтями.

— Бедная девочка, она сама не осознавала, что делает.

— Знаете, дружище, что я вам скажу? Когда с такой силой раздирают плоть, под ногтями всегда остаются следы: кусочки кожного покрова, запекшаяся кровь. Для вас это, возможно, станет сюрпризом, но я выяснил — родственники девушки отказались хоронить ее. Тело до сих пор в морге. Вот, полюбуйтесь, идеальный маникюр, как только что из салона.

Забровски помахал у себя перед носом пачкой фотографий.

— Не называйте меня больше «дружище». Мне это неприятно.

— А мне плевать! — развязно закричал майор. — Я приехал в эту прожаренную солнцем дыру на другом конце света не ублажать чей-то слух.

От барбекю потянуло запахом пригоравшего мяса.

— Не смейте разговаривать со мной в таком тоне, — произнес Дэвид и твердо посмотрел в глаза следователя, — то, что вы пьяны, это не оправдание. Выбирайте выражения.

Забровски отвел взгляд и примирительно махнул рукой.

— Девчонку убили. Она не сама спрыгнула с башни.

— С минарета, — механически поправил майора Дэвид.

— Чего?

— Аниса упала с минарета. Не с башни.

— К черту дефиницию! — опять стал распаляться Забровски, но тут же сам себя одернул, — это уже второе убийство. И снова вы рядом. Совпадение?

Репортер не ответил. Он вспоминал, что произошло тогда у мечети: какое-то движение наверху, хлопанье ткани, порыв горячего ветра, затем полный боли вопль девушки. Могли ли ее столкнуть? Вполне. Двери, ведущей к лестнице, он не видел. Она была с другой стороны минарета. Убийца мог подняться наверх, а когда началась суматоха незаметно ускользнуть. Получается, что Аниса, возможно, и не собиралась умирать, а пришла последний раз проститься с возлюбленным.

— Так как вы считаете? — прервал его размышления военный следователь и плеснул себе еще коньяку.

— Меня видели десятки людей, — пожал плечами Дэвид, — они подтвердят, что я не поднимался наверх.

— Опять не совсем верно. Присутствующие на похоронах видели вас сначала рядом с отцом этого, как его…

— Латифа.

— Да, точно. Затем вы ушли, а после падения этого вашего ангела с небес на землю, первым оказались возле трупа.

— Вероятно, с Анисой расправился тот же человек, который убил Латифа.

— И которого никто кроме вас не видел. Ладно, поехали дальше. Когда достали из воды эту министерскую крысу, вы тоже были рядом.

— Также, как и тысячи других обитателей соседних отелей.

— Но они не сбежались посмотреть на жмурика, который вместо того, чтобы уплыть в море, десантировался на речной бережок.

— В залив.

— Что?

— Тигр впадает в Персидский залив, не в море.

— Умничаете, да?

— Нет. Стараюсь думать, а вы отвлекаете. Факты всплывают сами. Это побочный результат размышлений. Первый был разорван на части. Вторая — с ранами на груди рухнула вниз. Третий был задушен или раздавлен.

— Что за бред? Поясните.

— От чего точно погиб министр? Вы говорили про синяки по всему телу, но не это стало причиной смерти.

— Кости переломаны. Но экспертиза подтвердила, как я и предсказывал, что он умер от удушья. Точнее от невозможности вдохнуть воздух. Воды в легких не было. Мои парни покумекали и пришли к выводу, что его скрутили чем-то вроде толстого каната. Чинуша не мог расправить грудную клетку.

— Мы имеем дело не просто с преступником, мы имеем дело с маньяком.

— Да ну! Вы что признаетесь? — Забровски отхлебнул из бокала и едва не разбил его, когда ставил обратно на столик.

— Из музея была похищена очень древняя и очень ценная табличка. Министр культуры и информации по требованию того, кто организовал ограбление, вычеркнул ее из списка ценностей, которые подлежали вывозу в хранилища Центробанка. За это он и поплатился. С этим убийством, майор, меня все равно связать никак не получится. Всю ночь я и Элиз были за городом. Вы сами вывезли нас из Багдада. До рассвета мы пробыли в доме у человека по имени Дорон Дарвиш. Так что лучше вам сосредоточиться на настоящем преступнике. Теперь я уверен — Элиз тоже в его руках.

— А мне кажется, убийцу мы уже нашли. И алиби у вас никакого нет. Та протухшая русалочка из саддамовского минкульта была сброшена в реку не ночью, а накануне вечером в районе шести часов, то есть тогда, когда вы еще были в городе.

— У вас, значит, все сошлось, — усмехнулся Дэвид, — убийца — британский репортер. И какие же у меня мотивы?

— К этому мы еще подойдем, — Забровски тоже улыбнулся, но это была хитрая гримаса человека, знающего то, о чем еще не догадывается его собеседник. Одновременно его плутоватый взгляд становился все более туманным. — Мы еще не закончили с эпизодами. Этот Дарвиш. Когда вы с ним расстались?

— На рассвете, — Дэвид покраснел. Страшное подозрение заставило его сердце сжаться, — с ним что-то случилось?

— А вы не знали? Найден мертвым несколько часов назад. Смерть как раз наступила незадолго до рассвета.

Майор швырнул на столик, где уже стоял пустой бокал и лежала потухшая сигара, несколько фотографий. Дорон Дарвиш сидел за столом в своем кабинете. Его глаза были открыты, а голова задрана к потолку. Из тела в районе солнечного сплетения торчал тонкий, круглый в сечении и сужающийся к концу предмет из светлого материала. На другой фотографии — орудие убийства крупным планом.

— 97 сантиметров, — прокомментировал Забровски, — прошло насквозь и пробило спинку кресла. Эксперты говорят, что это костная ткань. Чья, пока непонятно. Спиральный рог с левой закруткой. Впервые вижу подобное.

— Или бивень.

Репортер потер пальцами виски.

— Либо мы имеем дело с человеком помешанным, — произнес он, — либо, но в это невозможно поверить, с мифическим существом. Я знаю, от чего погибнет следующая жертва, если мы его не остановим.

— Остановим обязательно. И сделаем это прямо сейчас. Вы арестованы.

Дэвид посмотрел на Забровски. Глаза майора были абсолютно трезвыми.

Это трюк, — сделал вывод репортер, — полицейская уловка. Вальяжная неповоротливость, истома полупьяного человека — все только ради того, чтобы усыпить допрашиваемого — вдруг сболтнет лишнее. Знал ведь, что я откажусь от коньяка. Что у него там? Холодный чай?

— Вы не можете это сделать. Это не в вашей компетенции.

— Отчего же? Я начальник военной полиции в зоне вооруженного конфликта. Пока не созданы новые механизмы надзора за соблюдением законности из числа местных мартышек, закон здесь представляю я. У меня четыре трупа и только один подозреваемый. Сами наденете браслеты?

Забровски достал наручники и завертел ими вокруг указательного пальца.

— Майор, вы идиот! — Дэвид вскочил со стула. — Настоящий преступник разгуливает на свободе. Элиз у него. Я просто обязан ее спасти. Если вы не хотите этим заниматься — черт с вами! Но хотя бы не мешайте. День-два и я сам приведу к вам убийцу.

— Хитро придумано. Через два дня заработает аэропорт. Вы ведь этого ждете? Думаете улизнуть? Чем придумывать сказки, лучше скажите, где ваша подружка. Симпатичная девочка. Жаль будет, если… Вы, надеюсь, не расправились еще и с ней? Иначе к чему эта записка, якобы от похитителей. Рассказывайте, не тяните.

Дэвид схватился за голову, сделал несколько шагов по площадке, якобы обдумывая что-то, затем остановился ровно между жаровней барбекю и медной лампой, повернулся к следователю и спокойно заговорил:

— Ваши парни, Забровски, плохо знают местные обычаи. Джинны — не домовые, они не охраняют жилье. Арабы верят, что они живут повсюду, но больше всего любят селиться в сосудах с маслом. Есть даже традиция, согласно которой после заката их можно открывать, лишь произнося определенные заклинания. Если джинн злой, то он не выйдет наружу, он останется сидеть внутри. Вот посмотрите.

Дэвид откинул крышку с лампы и резко толкнул огромный сосуд. Он с грохотом полетел на плиты. Густая маслянистая жидкость растеклась по полу.

— Какого черта вы делаете, Дункан! — закричал майор.

Он вскочил с кресла и потянулся к кобуре.

— Надо же, пусто, — глядя прямо в перекошенную физиономию полицейского улыбнулся репортер, — ах да, Забровски, я забыл еще одну деталь. Местные жители верят, что ангелы рождаются из света, люди — из глины, а джинны — из палящего пламени.

Дэвид ногой поддел жаровню. Решетка взметнулась вверх, массивная чугунная черная чаща последовала за ней. Тлевшие угли вспыхнули с новой силой. Десятки раскаленных головешек прочертили в воздухе дымящиеся дуги. Едва они коснулись маслянистого пятна, как вверх взвилось огненное облако.

Майор выхватил оружие, но воспользоваться им не успел. Стена огня заставила его отшатнуться. Споткнувшись о приземистое кресло, он полетел назад. Дэвид бросился к столику, схватил записку Элиз и побежал к краю террасы. Земли в наступившей темноте уже не было видно. Оставался единственный путь к спасению — по проходу между бассейном и стеной. Дверь, по счастью, не была заперта.

Длинный извилистый коридор вывел спасающегося бегством к винтовой лестнице — точно такой же, по которой они поднимались с капралом. Завыла сирена. Снизу послышался топот ботинок. Репортер рванул наверх. Дверь, ведущая на крышу, была заперта. Когда ударом ноги Дэвид выбил ее, порывом сквозняка его едва не отбросило назад. В черном проеме горели звезды. Плоская крыша была хорошо видна: голое восьмиугольное пространство с четко очерченными краями, за которыми — бездна, лишь в центре — зарешеченная будка с огромными вентиляторами. Журналист подбежал к ней. Подергал за прутья — приварены. Вновь огляделся. Ни одной пожарной лестницы, ни одной бесхозной веревки или оборванного провода, вообще ничего. А как иначе? Здесь жил диктатор, которого тщательно охраняли. Это не дворец, это крепость, бежать из которой также сложно, как и проникнуть в нее.

— Руки поднял и встал на колени. Быстро! Одно движение и стреляю.

Зеленые точки лазерных прицелов на мгновение расчертили зигзагами вентиляционную будку и тут же исчезли.

Взяли на мушку и теперь целят прямо в спину, — сообразил Дэвид, — они понятия не имеют, кого преследуют. Если пошевелиться, будут стрелять. Обидно. Ни одного серьезного доказательства у них нет. Может, к черту все. Через пару дней выйду на свободу.

— На колени, — снова прокричали сзади.

Но что будет с Элиз?..

Дэвид как подкошенный рухнул на крышу. Раздались выстрелы. От будки во все стороны полетели искры. Репортер несколько раз перекатился, приподнялся, перекувыркнулся через голову и оказался под защитой железой конструкции. Преследователи побежали к нему. Шаги приближались и справа, и слева. Медлить было нельзя. Он набрал в легкие воздуха и побежал.

— Стоять!

«А вот болт вам в ствол и песка во фляги», — внутренне прокричал репортер и с силой оттолкнулся от края.

Выстрелов не последовало. От свободного падения в темноте перехватило дыхание. Что там внизу? Бетонные плиты? Асфальт? Земля? Впрочем, совершенно не важно. Если не вода, то — конец. В последний момент перед приземлением ему почему-то вспомнилось, что древние вавилоняне вбивали в водяной ров вокруг города острые колья. Установка подобных конструкций всегда казалась ему довольно глупой затеей. Могли ли они остановить атакующих, пробивавшихся через ров? Конечно, нет. Но тут он все понял: не для врага их ставили, а для своих. Реши дезертир спрыгнуть со стены…

Жаром обдало все тело. Почти обжигающая, нагретая за день вода сомкнулась над головой. Он вынырнул и осмотрелся. По тускло освещенной насыпи по направлению от дворца бежали человек десять.

Торопятся оцепить пруд, — догадался журналист, — значит, там вокруг пока никого нет. Путь свободен. Надо спешить. Хорошо, что у них не работает электроподстанция. На старых, саддамовских времен почтовых карточках дворец, окружавший его пруд и набережные всегда были залиты ярким светом. Так было здесь раньше. Сейчас же все тонуло в темноте.

Дэвид медленно, стараясь производить как можно меньше волн, поплыл к берегу. Зажглись прожекторы. Желтые эллипсоидные пятна стали шарить по водной глади. Как только они приближались, он погружался и плыл какое-то расстояние под водой, затем выныривал, набирал воздух, и все повторялось снова.

Интересно, — подумал репортер, — как часто австралийским кроликам и диким собакам удается проникнуть на огороженную территорию? А выбраться обратно? И что из этого сложнее?

В месте, где Дэвид вышел из воды, колючую проволоку еще не натянули. Впереди темнели верхушки пальмовой рощи. Пригнувшись, он пересек идущую вдоль пруда дорогу и нырнул в растущие за ней кусты. Дальше можно было идти в полный рост, но выпрямиться журналист не успел. Кто-то нанес ему сильнейший удар чем-то тяжелым по затылку.

Глава XXXV. Враг моего врага

Врагов прощает он, но в том беда,

Что не прощал он друга никогда.

Уильям Блейк, «Вильяму Хейли о дружбе», пер. С. Маршака

Первое, что увидел Дэвид, когда открыл глаза, были выщербленные серые стены, на которых плясали нестройные отблески костра. Болел затылок. Вкусно пахло жареной рыбой. Репортер повернул голову налево — туда, откуда исходило тепло. Над разбросанными по железному поддону горящими поленьями запекались три крупных карпа. Разрезанные вдоль позвоночника, пронзенные ивовыми прутьями и вывернутые в одну плоскость рыбины по форме напоминали камбалу. Они пузырились над потрескивавшими углями. Рядом сидели два боевика: те самые, что возили Дэвида по реке. Вскоре появился и сам Хасан.

— Где Элиз? — спросил репортер, обращаясь к нему.

— Не имею ни малейшего представления. А кто это?

— Не стройте из себя идиота. Это моя девушка.

— Ах, да. Я должен был догадаться — та самая, которая крутилась рядом с вами в последние дни. Мне докладывали. Эффектная женщина.

— Я знаю, кто вы, — с вызовом произнес Дэвид, — сбритая борода вас не спасет.

Он попытался сесть. В глазах сразу потемнело, затылок пронзила тупая боль.

— Знаете? Вот и замечательно. Так даже проще для сотрудничества.

— Сотрудничества? Вы соврали мне при первой встрече, скрыв свое настоящее имя.

— Ничего подобного. Я действительно военный разведчик, а Барзани — это мой боевой позывной. И я не врал вам, а лишь предложил называть меня этим именем. Так что не проще ли считать это умолчанием некоторых, пусть даже значительных, деталей.

— Не проще. Вас разыскивают как преступника.

— Вас тоже, — флегматично пожал плечами араб, — или как прикажете понимать ваши вечерние водные процедуры?

— Это разные вещи. Вы — военный преступник.

— Разве где-то уже прошел суд, и вынесено решение? Я никогда не убивал безоружных людей.

— Американцы считают иначе. Вы — брат диктатора и также, как и он, несете ответственность за геноцид.

— Сводный брат. Не родной. Мы не родственники по крови и никогда не были близки. Я служил моей стране, а не ее лидеру.

— Правильнее сказать — кровавому палачу.

— Для журналиста вы слишком пристрастны. Давайте отложим эту дискуссию. Нам есть, что еще обсудить.

— Мы ничего не будем обсуждать, пока вы не ответите, где Элиз. Она моя девушка, и ее похитили.

— Я уже говорил, что не знаю, где она. Я к этому непричастен.

— Где мы? — Дэвид осмотрелся: небо над головой, сплошной глинобитный забор, две двери, обычное жилье небогатого иракца.

— Мы в городе, в доме одного из верных мне людей.

— Почему вы не бежали?

— Я думал, в прошлый раз вы поняли — мне небезразлична судьба музейных ценностей. В том числе и похищенной таблички. Ваша статья принесла результат. Оккупационные власти выступили с обращением к жителям Багдада. Им предложили вернуть украденное в обмен на освобождение от ответственности. Мне сообщают о десятках случаев, когда вчерашние мародеры приносят назад древние реликвии. И это все только благодаря вам.

— Я прямо-таки физически ощущаю эту вашу благодарность, — Дэвид потер затылок, — как вы меня нашли?

— Мы и не искали. Вы же сами воспользовались рацией, совсем ненамного, правда, опередив меня. Как раз собирался с вами связаться. Но если вы думаете, что в моем-то положении я сам буду общаться по рации и держать ее рядом с собой, то вы ошиблись. Мои люди прибыли к гостинице, но вас перехватили. Затем они поехали за вами до дворца на воде и стали дожидаться, когда вы его покинете. Естественно, никто не ожидал, что вы сделаете это таким эффектным способом.

— И зачем было по затылку бить?

— Вы могли закричать, начать сопротивляться. Выдали бы себя, а за вами — погоня. Уверяю вас, от подобной травмы через пару дней не останется и следа.

— Вижу, вы специалист по травмированию людей. В пытках тоже разбираетесь?

— Какого ответа вы от меня ждете? Да, мне приходилось применять и психологическое, и физическое воздействие на врагов во время войны.

— А также в тайных тюрьмах против политических противников, против ни в чем не повинных ваших же сограждан.

— Такого никогда не было. Вы мешаете в одну кучу военную разведку, которую я возглавлял, с тайной полицией и другими спецслужбами. Мы никогда не опускались до политического сыска.

Дэвид посмотрел в глаза Хасана. Прочесть в них что-либо было невозможно.

— Только не надейтесь, что я поверю вам на слово.

— Я и не прошу об этом. Я лишь предлагаю вам продолжить наше взаимодействие в поисках преступника, устроившего налет на музей, и в возвращении похищенных вещей. Для этого даже взаимные симпатии не нужны. Табличка ведь до сих пор у него.

Хасан поскреб щетину на подбородке. Один из боевиков снял с огня зажаренную рыбу, положил ее на широкое блюдо, посыпал мелко нарубленным зеленым луком, чесноком, какими-то травами и протянул репортеру.

— Угощайтесь, — произнес военный разведчик, — обидно будет побывать в Ираке и не попробовать наше национальное блюдо.

От карпа исходил восхитительный аромат. Дэвид почувствовал, что очень голоден. Он вспомнил, что со вчерашнего дня еще ничего не ел.

— Вы всех своих узников так кормите? — спросил он.

— Да, хватит уже, в самом деле! — Хасан взял протянутую ему вторым боевиком тарелку с рыбой и приступил к трапезе. Первый громила по-прежнему держал блюдо перед Дэвидом. — Не было у меня никаких таких узников. Все это сказки западной прессы.

— Знали бы вы, сколько раз я слышал подобные слова в интервью людей, позже казненных за военные преступления.

— Оставьте обвинительные речи прокурорам. Когда меня поймают, я найду, что сказать суду.

— Допустим, я вам поверю, что тогда?

— Тогда я скажу, что знаю, как нам разыскать Рудольфа Кельца.

— Вы тоже узнали его имя?

— Это вы его узнали, а мы лишь подсмотрели.

Увидев изумленный взгляд журналиста, родственник диктатора пояснил:

— Официант в кафе. Вы завтракали там с вашим помощником и этой Элиз.

— Мы замолкали, когда к нам подходили.

— Да, но только ваш помощник изрисовал ручкой всю салфетку, начертив среди прочих завитушек и стрелочек в том числе и это имя. Официант получил пару сотен динаров и передал клочок бумаги моим людям.

Дэвид припомнил, что Фарух действительно выводил какие-то каракули во время их беседы.

— Вы будете есть? — спросил Хасан, — Абдулла может, конечно, простоять в этой позе хоть до утра, но музгун[81] остынет.

Репортер взял из рук боевика блюдо и отломил кусочек. Ему показалось, что никогда прежде он не ел рыбы вкуснее этой.

— Значит, Элиз сейчас в руках Кельца, — сказал он, — ее надо спасти.

— Отлично, получается, мы вызволим не только пропавшую старинную реликвию, но пропавшую молоденькую принцессу. Согласны?

— Согласен. Говорите, где найти бельгийца.

— Где его найти, я не имею ни малейшего представления. Но я знаю, где лежат все сведения о его контактах с кем бы то ни было на территории моей страны.

— За ним следили, — понимающе кивнул репортер.

— Как и за любым международным наблюдателем. Не мы, конечно, а смежные, скажем так, ведомства. Но они делились всеми данными в том числе и с нами. В электронном виде. Все, что нам нужно — это проникнуть в мой рабочий кабинет и получить доступ к моему компьютеру.

— Вы в своем уме!? — Дэвид едва не подавился частью рыбьего хребта. — Здание, наверняка, взято под охрану.

— Мало того, там уже с комфортом разместились американские военные.

— И как же мы туда попадем?

— Для этого вы мне и нужны. Внутрь мы проникнем по поземным коммуникациям. Обнаружить их за то время, что американцы хозяйничают здесь, они не могли, а значит, путь свободен. Но до нужной нам двери придется пройти мимо поста охраны. Тут-то нам и пригодится ваше журналистское удостоверение. Я буду изображать вашего помощника, и у меня будет иракский паспорт на чужое имя. Как видите, все просто. Внутри здания никто не станет тщательно перепроверять документы. Самый строгий контроль всегда на входе.

— Одно только «но» — как вы справедливо подметили, с некоторых пор я тоже в розыске.

— Сразу видно, что вы ничего не понимаете в межведомственных бюрократических процедурах. Во дворец на воде вас везли парни из военной полиции. Они же и занимаются вашим поиском. Информировать армейские части никто не станет. Вы же не таскаете под рубахой пояс шахида. В чем они вас обвиняют?

— В убийстве четырех местных жителей.

— Как говорит современная молодежь — вау! — съязвил Хасан, — когда успели-то? И после этого вы еще продолжаете слепо верить обвинениям в мой адрес?

— На меня хотят повесить все преступления Кельца. Долго рассказывать.

— И это еще одна причина поскорее найти этого проворного негодяя. Ну что, я вас убедил?

— Последний вопрос: откуда вы знаете, где именно будет располагаться пост охраны?

— Он будет располагаться ровно в том месте, где стояли и мои люди. Никому в голову не придет что-то менять в уже отлаженной структуре обеспечения безопасности здания. Подходим, показываем мельком бумаги, проникаем в кабинет, вынимаем нужную информацию из компьютера и исчезаем. Не забывайте, на кону жизнь девушки.

Он опытный и опасный человек — пронеслось в голове у Дэвида. Понимает ведь, что Элиз сейчас для него важнее, чем все реликвии Древнего Вавилона, и бьет именно в эту точку.

— Если я пойму, что вы заняты чем-то иным помимо розыска информации о бельгийце, то тут же подниму тревогу, — твердо заявил журналист.

— Значит, договорились.

— Отправляемся немедленно, — репортер отложил тарелку и стал стряхивать пыль со штанин.

— Да, видать, Абдулла стукнул вас сильнее, чем я думал. И как мы объясним наше появление в штабе военной разведки ночью? Отправимся на рассвете, а доберемся до места ранним утром, когда в здании будет полно народу.

— Так это ты меня ударил? — Дэвид повернулся к боевику, который подавал ему тарелку с едой, — в следующий раз не делай так. Кадык вырву.

Журналист и сам не ожидал от себя подобной грубости. В последнее время в нем происходили какие-то странные, не до конца еще им осознанные перемены.

Если громила и понимал по-английски, то не подал виду.

Спать репортера уложили на протертом во многих местах матрасе, от которого несло полынью и чуланом. Дэвид почему-то сразу вспомнил выражение «пахнет мышами». Какой именно запах исходит от этих безобидных грызунов, он понятия не имел, но решил почему-то, что это он и есть.

Люди Хасана ложиться не стали. Они замерли в сидячих позах в обнимку с автоматами и едва слышно засопели. Сам бывший глава военной разведки устроился прямо на земле и тоже вскоре уснул.

Дэвид достал из кармана записку Элиз. Упакованная Забровски в пластиковый пакет, она, также как и заламинированная пресс-карта, благополучно перенесла заплыв. Девушка явно волновалась, когда выводила эти строки. Он вновь перечитал текст. Как странно: она раньше никогда не рассказывала ему о том, что впервые увидела его в гостиничном баре. Он действительно заходил туда, но всего лишь однажды — в первый же день своего пребывания в Багдаде. Это было днем, когда большинство журналистов сидели на очередной пресс-конференции, устроенной министром информации и культуры. Ему с самого начала подобные мероприятия казались невыносимо скучными, и он решил осмотреться в отеле, куда только что въехал. В баре было немноголюдно. Сколько же всего посетителей он заметил: двое мужчин за столиком в углу, еще один возле стойки, плюс сам бармен… Дэвид готов был поклясться, что никого больше рядом не было. Заказывать он ничего не стал и вышел буквально через минуту. Элиз не могла его там видеть!

Догадка пронзила сознание репортера. Надо обязательно побывать в этом баре еще раз. Девушка специально написала о нем, чтобы привлечь его внимание. Ключ к тексту ее записки находится где-то там.

Глава XXXVI. Лека и Мадх

Пока мы сжимали друг друга в объятьях,

кони Апокалипсиса уже пустились вскачь.

Герман Брох, «Пока мы сжимали друг друга в объятьях», пер. В. Топорова

Разбудили репортера командные выкрики, прорывавшиеся даже сквозь грохот гусеничной техники. Ему снилось, как он обнимал Элиз и говорил ей, что скоро весь этот кошмар закончится. Люди Хасана были уже на ногах. Еще через секунду вбежал и их командир. Произнеся несколько слов по-арабски, обратился к журналисту:

— Я говорю, что это не за нами. В доме напротив обыск. Но нам тоже пора. Умываться и заниматься туалетом будем на гражданке. Идемте.

— Прямо сейчас на улицу? — удивился Дэвид.

— Прямо сейчас под землю.

Они вышли во двор. Еще ночью репортер заметил рядом с одной из стен небольшое, обложенное кирпичами возвышение, прикрытое деревянным люком. В домах, где не было водопровода, так хранили привозную воду — в больших глиняных зарытых в землю емкостях. Абдулла отбросил крышку, засунул внутрь руку по самое плечо. Послышался шум уходящей воды. В дно был вмонтирован еще один люк, на этот раз стальной, чья внешняя сторона для маскировки была покрыта глиной. Вниз уходила железная лестница.

Спускаться пришлось долго. Дэвид насчитал семь пролетов, метра по два каждый. Когда они ступили на твердую землю, Хасан протянул ему электрический фонарь, включил второй точно такой же и осветил уходящий вдаль арочный тоннель высотой в полтора человеческих роста.

— Мы на территории Мадинат-ас-Салам[82], — пояснил родственник Саддама, — часть пути придется проделать по Городу Мира.

— Не может быть! — воскликнул репортер и удивленно уставился сначала на провожатого, а затем стал с интересом разглядывать каменную кладку. — Он ведь был полностью уничтожен при монгольском завоевании.

— Стены и здания срыли до основания, но подземелья, благодаря ученым из Дома мудрости[83] в большинстве своем сохранились.

— Исламская академия, — кивнул головой Дэвид, — считается, что ее библиотека по богатству не уступала Александрийской, но завоеватели выбросили все книги в Тигр, а ученых убили. И река была черной от смытых со страниц чернил, и красной от крови философов.

— Возможно, что-то из книг и уцелело. По моему приказу были проведены раскопки. И даже нашли кое-что. Будет время — расскажу. Конечно, тут еще работы на годы. А сейчас нам надо торопиться.

— Мадинат-ас-Салам больше известен в западной литературе как Круглый город. Якобы его стены имели форму правильного круга с четырьмя симметричными воротами, мечетью и дворцом в середине. Он действительно был таким?

Дэвид прикоснулся рукой к стене.

— В общем-то, да. Этот тоннель кольцом опоясывает центральный район Багдада.

— Город Мира к северу от Божьих врат.

— Что? — не понял Хасан.

— Вавилон переводится как Врата бога, — пояснил Дэвид.

— Это да, — начальник разведки взял журналиста под локоть и легонько потянул в сторону уходящего в темноту тоннеля.

— Еще минуту, — восхищенный репортер, казалось, совсем забыл о цели их путешествия, — посмотри на этот оттиск на кирпиче.

Он даже не заметил, как перешел с Хасаном на «ты».

— Две девушки, взявшиеся за руки. К исламу и круглому городу это не имеет никакого отношения. Это намного более ранний символ. Он из эпохи Селевка — одного из полководцев Александра Македонского, того самого, чья пехота прославилась в битве против слонов индийского царя Пора. Именно в основанную недалеко от Вавилона Селевкию переселилось большинство жителей великого города. На оттиске — одна греческая богиня, вторая — вавилонская. Селевку, объявившему себя царем после смерти Александра, важно было установить мир между завоевателями и завоеванными, поэтому он и сделал эту парную фигуру символом своей новой столицы. Говорят, что их статуи стояли на центральной площади.

— Не время для лекций по античной истории, — раздраженно произнес Хасан, — пойдем же. И почаще свети под ноги. Разобьешь башку, претензии будешь предъявлять древним зодчим.

— Но Селевкия находилась не здесь, а в двадцати километрах южнее, — продолжил вслух рассуждать Дэвид, игнорируя призывы разведчика.

Желтый круг яркого электрического света шарил по потолочным сводам.

— Получается, что один покинутый город использовался как каменоломня для строительства другого.

— Тут в округе половина деревень построена из кирпичей с разными штампами, вплоть до времен Хаммурапи. Да что там цари древности, даже мой тщеславный сводный братец, когда восстанавливал часть Вавилона, приказал каждый десятый кирпич помечать своим именем и восьмиконечной звездой. Если ты так помешан на этих развалинах, я попрошу ребят, тебе проведут экскурсию и по деревням, и по Вавилону, но только позже. Сейчас же, ради всех богов и богинь древности, ради твоего христианского бога, пошевеливайся!

По пути то и дело встречались выбоины. Тоннели разрушенного города явно активно использовались его прежними обитателями. Через пару сотен шагов в свете фонарей показался овальной формы провал, за которым была видна осыпавшаяся земля вперемежку с битым кирпичом.

— Здесь начинается ветка метро, пояснил провожатый Дэвида, — строительство заморозили вскоре после начала войны с Ираном[84]. Деньги понадобились для фронта. Успели прорыть лишь несколько километров, тогда-то и наткнулись на этот древний лабиринт.

Хасан по-военному ловко заскользил вниз. Репортер устремился следом. Абдулла и его напарник спускались последними. Вскоре они оказались на обширной площадке, за которой начинался уже современный тоннель. За ограждением стояло около десятка мотоциклов. Новенькие, хромированные машины блестели в лучах электрических фонарей.

— Никогда не гонял на байке под землей?

Разведчик как баскетбольный мяч швырнул в руки журналисту шлем, надел второй такой же и запрыгнул на мотоцикл. Его люди тоже вскочили в седла. Хасан нажал на газ так, что мощная машина крутанулась на месте, а по бетонным стенам забарабанил взметнувшийся из-под колес гравий.

— Чума, Война, Голод и Смерть[85], — засмеялся Хасан.

— Сам ты чума и смерть, — поморщился репортер от адской метафоры.

С первых же метров бывший шеф разведки резко вырвался вперед. Вслед за ним устремился Абдулла с напарником. Дэвид поначалу отставал: он впервые управлял подобным транспортным средством, которое оказалось на редкость резвым и все норовило вырваться из-под седока. Через пару минут безудержной гонки репортер почти настиг брутальную троицу, которая, видимо, не первый раз мчалась по этому маршруту. Едва журналист начал их обгонять, как Хасан отчаянно замотал головой. Причина такого поведения выяснилась буквально через пару секунд. Тоннель в этом месте делал небольшой поворот, за которым фары высветили тупик — неровную стену из желтого песчаника, в которою Дэвид едва не влетел.

— Дальше всадники Апокалипсиса пойдут пешком, — в прежней своей развеселой манере пояснил разведчик.

Журналист подумал, что это веселье — скорее бесшабашность от отчаяния, чем настоящая радость от упоения происходящим, внешний кураж для того, чтобы подбодрить и себя, и окружающих.

Хасан подошел к стене, дернул какой-то рычаг, и часть ее ушла вниз, открыв узкий проход, в котором едва могли разминуться два человека. Вновь пригодились карманные фонари.

— Это тоже часть подземки? — поинтересовался Дэвид.

— Заморозили только строительство метрополитена. Тайные ходы и бункеры для моего сиятельного братишки строить никогда не переставали. Их рыли даже в период самых жестких международных санкций[86].

— То есть, Хуссейна ищут в Багдаде, а надо искать под ним.

— Если ты так пытаешься вытянуть из меня информацию о его местонахождении, то зря стараешься. Я не знаю, где он. Вряд ли еще здесь, хотя не исключаю, что одним из таких ходов Саддамчик мог воспользоваться, чтобы сбежать. Ими пронизан весь город, даже у меня нет полной карты. Здесь целый лабиринт: тоннели ведут от правительственных зданий к дворцам и загородным резиденциям. Тайные лазы, вентиляционные штольни, недостроенные водопроводы, канализационные шахты. Всего не перечислить.

Они передвигались по бетонному коридору, несколько раз сворачивали, пока не подошли к еще одной, замаскированной под воздуховод винтовой лестнице. Люди Хасана, не произнеся ни слова, двинулись дальше, а журналист с разведчиком полезли наверх. Потайная дверца, которую они открыли, с обратной стороны представляла собой часть стены с полками, на которых стояли какие-то короба, пластиковые ведра, и лежали рулоны бумаги. Еще одна дверь, на этот раз самая обычная, вела из подсобки наружу.

— Не проще было оборудовать тайный ход прямо в кабинете? — шепотом спросил репортер.

— Там бы его сразу обнаружили, — также тихо ответил Хасан.

Они прислушались: снаружи ходили люди, и слышалась английская речь. Когда коридорный шум достиг некоего локального пика, бывший шеф разведки распахнул дверь, и они выскользнули наружу.

Никто не обратил на них ни малейшего внимания. Взад и вперед сновали люди, одетые как в военную, так и в гражданскую форму.

— Дальше направо, затем поворот налево. За ним пост охраны, — пояснил Хасан, который шел на полшага сзади, — никогда не предполагал, что придется вот так тайком пробираться на свое рабочее место.

— Бывшее рабочее место, — поправил его Дэвид, — кстати, что мы будем делать, если оно занято? Зайдем, поздороваемся, попросим подвинуться, скажем, что нам надо почту проверить?

— Ха-ха, — язвительно произнес Хасан, когда они свернули направо, — кабинет свободен. Новый здешний босс, кстати, тоже шеф разведки сухопутных войск, только не всех, а лишь третьей пехотной дивизии, сейчас руководит операцией по моей поимке в доме напротив того, в котором мы ночевали. Эти парни как раз и подняли тебя с постели, то есть с матраса.

— Неплохо. И как тебе это удалось устроить?

— Слил информацию через двойного агента. Ни один военный начальник не упустит возможности лично взять в плен брата президента.

— Не боишься, что я тебя выдам? Награда за твою голову наверняка исчисляется цифрой с шестью нулями.

— Не боюсь. Во-первых, я навел справки. У тебя репутация человека чести. Во-вторых, я ведь предоставил сведения для твоей статьи. То есть стал твоим информатором — не в шпионском смысле, а как это у вас говорят, — источником информации для прессы. А их выдавать не принято. Помнишь, «Глубокая глотка» и все такое. Я фильм видел.

Подумав пару секунд, разведчик пояснил:

— В смысле не порно, а про Уотергейт.

— Я догадался, — кивнул репортер, — хотя порно, судя по оговорке, ты тоже смотрел.

Дэвид попытался сообразить, что подсказывает журналистская этика в его случае: британский репортер в зоне военных действий помогает сводному брату беглого диктатора проникнуть в здание, где хранятся тысячи секретных документов. Репутация будет загублена навсегда. Придется уйти из журналистики. Хотя, о чем это он? Ему грозит тюрьма. Он в розыске и его подозревают в нескольких бесчеловечных убийствах. Единственный его шанс — это поймать настоящего преступника. Но ввязался бы он в эту авантюру только ради спасения себя одного? Точно — нет. У него есть намного более значимая причина — Элиз.

Показался поворот налево. Оба чуть сбавили шаг. Все прошло идеально. За стойкой, перегораживавшей половину коридора, сидел только один пехотинец, который едва взглянул на протянутые документы.

Массивная дубовая дверь была заперта. Хасан отрыл ее своим ключом. Одну стену большого кабинета занимали книжные шкафы. Пока загружался компьютер, Дэвид пробежал по ним взглядом: труды по истории, археологии, медицинскому делу на нескольких европейских языках. Репортер припомнил, что в молодости брат свергнутого диктатора учился в Лондоне на врача. На самом видном месте на стене, где раньше наверняка располагался портрет Саддама, теперь прямоугольником зияла пустота.

— Когда Кельц мог въехать в страну? — спросил Хасан.

— Четырнадцатого февраля он был в Швейцарии, где сымитировал собственную гибель. Если в тот же день вылетел на Ближний Восток, то уже пятнадцатого…

— До 9 апреля получается 22 дня, — Хасан вбил цифры в базу данных, — здесь фотографии всех иностранцев, которые пересекали границу в эти сроки. 787 человек.

— А если он использовал иракский паспорт?

— С его-то белобрысой башкой? Возможно, но маловероятно. Смотри внимательно. Ты же видел его у музея.

По экрану побежали сканированные изображения паспортов. На пятом десятке репортер схватил разведчика за руку.

— Вот этот!

На них глядел мужчина средних лет с волнистыми каштановыми волосами до плеч, массивным подбородком и бесцветными, как у лайки, глазами с неестественно мелкими зрачками.

— Не очень-то похож на твое описание, — засомневался бывший хозяин кабинета.

— Здесь он в парике и с накладными бровями. Но в таком климате, как у вас, долго так не походишь — жарко. Пересек границу и тут же снял. Но главное — глаза. Такие один раз увидишь — навсегда запомнишь.

— Леки Мадха. Гражданство — Албания, — прочитал Хасан.

— Точно он, — усмехнулся репортер, — никаких сомнений.

— Почему?

Разведчик нажал пару кнопок, и в ответ пробудился стоящий рядом принтер.

— «Лека» — это сокращение от Александра. Мадх — Македонский. Лека и Мадх — так великого завоевателя зовут в Албании. Там его считают национальным героем. Кельц бравирует. Он выбрал себе имя для поддельного паспорта, зная, что таможенникам оно все равно ничего не скажет.

Хасан нажал еще несколько клавиш и разочарованно забарабанил пальцами по столу.

— Пересек границу с Иорданией 24 февраля. В Багдад, стало быть, приехал на такси. Это, конечно, зацепка, но на опрос всех, кто ездил по этому маршруту, понадобится время. Теперь-то дорога закрыта. Попробуй найди этих водителей. Плохо и то, что ни в одной из гостиниц человек под таким именем не останавливался. Осталось только найти сведения о том, чем, помимо своей основной работы, занимался здесь Кельц, когда был ооновским наблюдателем.

На улице сработала автомобильная сигнализация.

— Дьявол, — выругался разведчик и быстро стал вводить в компьютер какую-то информацию. Принтер вновь ожил и начал выплевывать один за другим белые листы.

Дэвид бросился к окну. Они находились на пятом этаже. Вдоль припаркованных на стоянке машин во всю прыть бежал мальчик лет двенадцати. За ним мчались двое солдат в бронежилетах и униформе, но видно было, что не догонят, уж очень проворно сорванец лавировал между автомобилями. Прямо под окном аварийными огнями мерцал роскошный белый лимузин. Из разбитого лобового стекла валил дым.

— Какой-то парнишка поджег машину.

Бывший шеф разведки тоже подошел к окну. Пламя стремительно пожирало автомобиль.

— Ай да Абдулла, ай да молодец. Сделал-таки приятное старику Хасану, соорудил по быстрому коктейльчик. Будут знать, как на чужое имущество рот разевать. Сигнализация — это знак нам, что новые хозяева вернулись. Уходим.

Бывший разведчик схватил бумаги с принтера. Как только они вышли в коридор, на улице прогремел взрыв: пламя добралось до бензобака.

— Сэр, пожалуйста, вернитесь назад, — охранник, сидевший раньше за стойкой, выскочил из-за нее и перегородил проход.

Выставив обе ладони вперед он пытался объяснить какому-то гражданскому, что идти дальше небезопасно. Когда Дэвид с Хасаном подошли к посту, возле него уже толкались человек пять.

— Я пропущу вас, как только получу на это разрешение. Таковы правила. Пожалуйста, два шага назад. Это приказ.

Охранник многозначительно положил руку на кобуру. Из-за поворота вышла группа пехотинцев с оружием в руках и быстрым шагом направилась к ним.

— Да вот же он, — воскликнул один из них, доставая из нагрудного кармана игральную карту и сверяя фотографию с неожиданно возникшим на пути оригиналом.

Путь к лестнице в подземелье был окончательно отрезан.

— За мной, — шепнул Хасан Дэвиду.

Репортер и не предполагал, что в том возрасте, в каком пребывал разведчик, можно так быстро бегать. Он сам едва поспевал за ним. Преследователи если и отстали, то ненамного.

— Только бы он был там, — задыхаясь, выкрикнул Хасан.

— Кто?

Ответа не последовало. Очередной коридор за очередным поворотом заканчивался окном. Разведчик, не раздумывая, ударил по раме ногой. Та вместе со стеклом полетела вниз.

— Наверх, на крышу, — подтолкнул Хасан Дэвида.

Рядом с оконным проемом по стене шла пожарная лестница. Второй раз за неполные сутки журналист спасался бегством на крыше. Не успел разведчик следом за репортером перевалиться через парапет, как снизу раздалась короткая очередь. От железных прутьев полетели искры.

— Даже не верится, что я в этом участвую, — закричал Дэвид.

На небольшом возвышении была оборудована площадка. На ней в лучах восходящего солнца сверкал легкий вертолет с надписью «R44» на стеклянном боку.

— Ты умеешь управлять этой штукой?

— А то! — с гордостью заявил Хасан.

Он забрался внутрь, нацепил наушники и начал щелкать тумблерами. Загудел двигатель.

— Нужна хотя бы минута на прогрев двигателя и натяжение пропеллера.

— Нет у нас минуты, они будут здесь раньше.

Бывший шеф военной разведки плавно потянул ручку газа, двигатель взревел, и вертолет оторвался от крыши. Его тут же повело влево и развернуло на 180 градусов. Дэвид вцепился в кресло. Пропеллер рассек воздух в считанных сантиметрах от решетки ограждения.

— Ровнее, ровнее!

— Я еще ничего и не делал. Это ветер.

— Черт! Сделай так, чтобы он был попутным.

На крышу взобрался первый солдат, за ним второй. Оба встали в стойку, как в тире. Дула винтовок плавно перемещались вслед за хаотичными движениями винтокрылой машины. Сначала ее подбросило вверх, затем вновь потянуло влево.

— Ты точно знаешь, что делаешь?

— Еще бы! Я же учился!

— И долго?

— Десять уроков.

— Но этого мало!

— Так найди другого пилота. Я же не виноват, что эти конкистадоры в серой униформе заявились в апреле, а курс был рассчитан до августа.

Хасан показал целившимся в него солдатам средний палец. Вертолет начал выравниваться, но пройдя вертикальную точку не остановился, а наоборот ускорился и резво устремился вправо.

— Ты слышал когда-нибудь о таком понятии, как аэродинамика?

— А? Что?

— Аэродинамика, копыто верблюда тебе в ухо, — вспомнил вдруг Дэвид ругательство, которое услышал в день приезда в Ирак.

— Не, — замотал головой Хасан, — теорию я пропустил. И не ори мне в лицо. Надень гарнитуру. Они же не будут стрелять, как думаешь? Если машина выйдет из-под контроля, я же их первыми покалечу.

Винты вращались в трех-четырех метрах от преследователей. Один из них жестом приказывал спускаться.

— Обязательно будут. Вперед, — прокричал Дэвид и потянулся за массивными наушниками. Звуков выстрелов он не услышал. По левой руке садануло так, как будто по ней со всего размаха ударили кувалдой. Стеклянный колпак перед ним пошел трещинами.

Вертолет резко рванул вперед и вверх. Порывом ветра с головы одного из пехотинцев сорвало каску. С расстегнутыми лямками она покатилась к краю, подпрыгнула возле него и полетела вниз, прямо туда, где дымился остов догорающего лимузина.

Первый болевой шок сменился ощущением чего-то раскаленно-жгучего, растекавшегося по всей левой половине тела. Дэвид посмотрел на руку. По предплечью струилась кровь.

— Рукав, рукав рви, — закричал Хасан, — сейчас же. И гарнитуру на уши. Я с тобой голос сорву!

Репортер попытался одной рукой нахлобучить широкие чашечки наушников на голову. Со второй попытки ему это удалось. Вертолет, набирая скорость, пикировал к земле. Боль становилась тупой.

— Точно делай то, что я сейчас скажу, — раздался в наушниках уверенный голос бывшего шефа разведки.

Он потянул рукоятку штурвала на себя, и машина резко прекратила снижение, едва при этом не задев натянутые через улицу провода.

— Расстегни карман у меня на рукаве, возьми шприц и коли выше раны.

Дэвид порвал упаковку, вцепился пальцами в узенький цилиндр с иглой и вонзил ее в плечо.

— Отлично, теперь снимай рубашку. Вот так. Молодец. Сверни ее жгутом.

Обезболивающее начало действовать почти мгновенно. Стало значительно легче.

— Царапина, — Хасан бросил взгляд на рану, — держи штурвал. Просто держи, ничего не делай.

От быстро достал из соседнего кармашка пакет с желтым, пористым, похожим на губку тампоном и буквально вдавил его в рану. Репортер лишь поморщился. Боли больше не было. Менее чем через минуту он был перебинтован.

Здоровой рукой Дэвид старался ровно держать штурвал, но легкий вертолет все равно болтало. Лобовое стекло прямо напротив его грудной клетки было пробито. Мимо, как в тумане, мелькали жилые постройки, машины, перекрестки, люди. Из-за близости земли казалось, что они летят с огромной скоростью. Хасан взял управление на себя. Машина сразу пошла плавнее, затем заложила резкий вираж вправо, туда, где виднелись громадные скульптуры — два поднимающихся из земли скрещенных меча.

— Супер-птичка. Как жаль расставаться с ней, — восторженно прокричал пилот.

— Надеюсь, собственнические чувства не доминируют у тебя над всеми остальными, — выдавил из себя репортер, — и ты не поступишь с вертолетом также, как с лимузином, по крайней мере, пока мы внутри.

Хасан двинул штурвал чуть резче, чем обычно, и машина нырнула к самой земле, туда, где на широком шоссе, как на параде, стояла военная техника.

— Это «Руки победы», — мотнул головой Хасан, — их построили по приказу Саддама. Запястья отливали с его пухлых ручонок.

Они пронеслись прямо под мечами. Из люков выглядывали танкисты. Пешие задирали головы.

— Переверните страницу в ваших путеводителях! Экскурсия продолжается! — вертолет вновь взмыл вверх.

Оставив внизу желтушную ленту Тигра, они пролетели между «Палестиной» и «Шератон-Иштар».

— Тут к тебе еще любители достопримечательностей, — Дэвид показал направо, туда, откуда к ним быстро приближалась пара «Апачей». Один занял позицию над ними и, хотя при этом исчез из виду, его присутствие явно ощущалось по тому, как легкую машину тут же начало швырять из стороны в сторону. Пилот второго оттопырил большой палец и жестом приказал сменить курс и следовать за ним.

— Наша экскурсия прерывается по независящим от администрации причинам. Не ожидал, что они появятся так быстро, — на этот раз серьезным тоном произнес Хасан и присовокупил пару коротких ругательств по-арабски.

— Не смей выполнять их приказы, — закричал Дэвид. — Садись!

Репортер пару раз размашисто кивнул головой, так чтобы пилот ударного вертолета понял: они согласны.

— Это не выход — у них пушки и ракеты. Будут стрелять.

Как бы в подтверждение его слов чуть впереди прямо перед колпаком их машины разорвались несколько снарядов.

— Есть место, куда они не сунутся и стрелять побоятся, — возразил Дэвид.

Бывший шеф разведки проследил за взглядом репортера. Тот смотрел на огромную махину Золотой мечети.

— Будь уж последовательным экскурсоводом. Побывать в Багдаде и не посетить главную его достопримечательность!

Грандиозное золотое здание слепило глаза. Благородным металлом было покрыто все — оба величественных купола, минареты, арка центрального входа. Весь комплекс сверкал как огромная драгоценная шкатулка, заброшенная чьей-то могущественной рукой в центр песочного города.

— Да ты с ума сошел, немусульманам туда нельзя, — заорал Хасан.

— Не время для богословских дискуссий. Потом я тебе докажу, что можно. Верти свой штурвал, или как там называется эта штуковина, туда. Сядем во дворе. Они не решатся стрелять.

Расчет оказался верным. Рядом с вертолетом разорвалось еще несколько снарядов, но как только они приблизились к мечети, выстрелы прекратились. Приземлились без происшествий. Против всяких правил Хасан не стал дожидаться, когда остановится двигатель. Он выпрыгнул наружу и помог выбраться раненому. Апачи продолжали кружить над ними. Рокот винтов стал глуше, когда парочка беглецов через центральный вход буквально ввалилась внутрь мечети.

При виде покрытых сверкающими полудрагоценными камнями сводов у репортера тут же перехватило дух. То ли от действия обезболивающего, то ли от монументальности окружающей обстановки закружилась голова. Захотелось рухнуть прямо на мраморный пол и любоваться навалившейся на него со всех сторон красотой.

Появился мужчина в черном. Хасан заговорил с ним по-арабски. Судя по выражению лица имама, он был крайне недоволен подобным вторжением. Набежали еще какие-то люди.

— Спорят о том, что с нами делать, — пояснил разведчик, — меня узнали. Большинство за то, чтобы вышвырнуть нас отсюда. Быстро же они забыли все то доброе, что для них делалось. Имам, похоже, колеблется.

Голос Хасана мешался с каким-то звоном, в происхождении которого журналист никак не мог разобраться: как будто ветер раскачивал нити огромной хрустальной люстры. Они ударялись друг о друга, смешивались в причудливую трель, в такт которой раскачивались колонны, арки, купола.

Имам произнес несколько коротких фраз.

— Э, как тебя развезло, — Хасан бесцеремонно похлопал по щекам репортера, — идем.

Их окружило человек пять, и в их сопровождении они быстро зашагали, переходя из одного зала в другой. Журналиста поддерживали со всех сторон, кто-то набросил на его плечи халат.

— Здесь полтора десятка выходов, — пояснил Хасан, — нас доведут до одного из них.

Через несколько минут они оказались на улице и тут же смешались с толпой.

— Что сказал имам? — спросил Дэвид, когда они отошли на почтительное расстояние и остановились под навесом какой-то овощной лавки. — Почему не выдал?

— Сказал, оставь зло и оно покинет тебя. Восточная мудрость, не бери в голову.

— Те документы, которые мы раздобыли, что в них?

Хасан вынул из-за пазухи листы, отпечатанные на принтере.

— Отчеты о слежке, психологическая характеристика, донесения агентов, которые работали рядом. Я лишь мельком просмотрел.

— Есть что-то интересное?

— Как сказал бы имам, терпение — ключ к радости. Думаю, есть. По крайней мере, в одно место, где частенько бывал Рудольф Кельц, мы можем направиться прямо сейчас.

— И куда же?

— В хамам.

Глава XXXVII. Последний оазис

Возьми, Уршанаби, отведи его умыться,

Пусть свое платье он добела моет,

Пусть сбросит шкуры — унесет их море.

«Эпос о Гильгамеше», пер. И. Дьяконова

Горячий пар с шипением вырывался из-под скамьи. Распаренная рана побаливала больше прежнего. Когда Хасан сорвал пропитавшийся потом кусок ткани, губчатой массы, которой он ее заткнул, уже не было.

— Хорошая кровь, — сказал он, — молодая. Заживет быстро.

Репортер лежал на каменной плите и слушал рассказ разведчика, то и дело прерываемый кряхтением, когда массажист особенно сильно сдавливал его тело. Для своего возраста Хасан выглядел на редкость подтянутым.

Дэвид от массажа, больше похожего на экзекуцию, категорически отказался, хотя его уверяли, что это не только безопасно, но и будет способствовать быстрому выздоровлению.

В машине, пока ехали через весь город, разведчик показал бумаги.

— Вот смотри — это сообщение агента по кличке Пастух, — пояснял он, тыча пальцем в рукописную вязь, — он был приставлен к бельгийцу. Тот трижды бывал в «Последнем оазисе». Казалось бы, зачем? Заведение далеко не самое лучшее и находится черте где. Рядом с «Канал-отелем» пара прекрасных хамамов. Да и в самой гостинице была отличная баня с арабской парной.

— В хамаме Кельц встречался и с Латифом.

— Так что же ты раньше молчал?!

— Раньше я не предавал этому значения.

— Любая информация важна.

— Агент заходил внутрь вместе с Кельцем? — поинтересовался Дэвид.

— Да, тут приложены копии квитанций на 500 динаров каждая. Надо расспросить массажиста. Европеец с такой внешностью — заметная персона. Он наверняка его запомнил.

Банщик закончил выкручивать руки и ноги разведчика и теперь специальным скребком тер его тело. Хасан заговорил с ним по-арабски. Причем вопросы следовали друг за другом быстро и произносились четко, а ответы получались вялыми и нерешительными.

— Боится, прохвост. Я пообещал ему полторы сотни фунтов. Ты ведь заплатишь. У меня с собой только динары. Взамен он еще даст тебе рубаху. Твоя превратилась в лохмотья.

— Пусть рассказывает — Дэвид понял, что накануне люди Хасана обыскали его. У него в кошельке действительно лежали три купюры по 50 фунтов.

— Он говорит, что несколько раз видел здесь седого европейца. Серьезный человек. Сильный и опасный.

Дэвид сел на скамье.

— Говорит, тело — все в шрамах, мускулистое, жесткое, как у спортсмена или солдата.

— Про «сильного» — понятно, почему «опасный»?

— Любой, кто связан с Каффой, опасен. Именно с ее бойцом европеец здесь и встречался. По меньшей мере, дважды. Это мафия. Одна из самых опасных преступных структур в стране.

— Что у этого мафиози на лице было написано, кто он? И почему тогда агент ничего не сообщает о том, с кем беседовал Кельц, а этот массажист знает?

Разведчик перевел вопрос и, выслушав короткий ответ, пояснил:

— Замешкался что-то. Не хочет говорить.

Хасан произнес еще несколько фраз. При этом в его голосе появились стальные нотки. Банщик, похоже, решился и уже без всяких пауз и недомолвок заговорил.

— Теперь ясно. Одежду складывают в ящики, как мы при входе. Наши, как и все другие, заперли на ключ. Ключи отдали нам. Но он знает, где лежат дубликаты. Говорит, что иногда шарит в вещах. Не с целью украсть что-то, а так — из любопытства.

— Понятно. Плевать, как он успокаивает свою совесть. Что он нашел?

— Каффу нашел, — сказал Хасан, — так называется и нож, и преступная группировка. Что от чего произошло, сейчас уже и не дознаешься. Ножи с широким лезвием и особым изгибом. У нас их называют йеменскими. Основу Каффы составляет племя, считающее Йемен родиной своих предков. Лет пятьсот назад они переселились оттуда в Ирак. Такое холодное оружие — их отличительная черта. Только они их и носят. Другим запрещено.

— Вот такой? — Дэвид начертил в воздухе фигуру, так что клубы пара закрутились в причудливом хороводе.

Банщик кивнул.

— Теперь все ясно. Людей с таким же ножами я видел у музея. Получается, это они привели толпу, натравили ее на охрану. Вынести табличку Латиф мог только во время хаоса, когда кругом орудуют мародеры. Поэтому Кельц организовал нападение. Наверняка эти же люди и похитили Элиз. Как только бельгиец смог с ними договориться?

— Очень просто, — пояснил Хасан, — деньги. Универсальный инструмент межнационального общения.

— Расскажи мне, про Каффу.

— Не совсем моя сфера ответственности, — вздохнул разведчик, — так что знаю я немного. Их плот — город Эс-Самава. Как раз на пересечении контрабандных путей из Ирана в Саудовскую Аравию. Каффа их контролирует, а это десятки миллионов долларов в год. Может больше.

— И они смогли развернуть такую бурную деятельность в стране, где центральная власть подавляла все и вся?

— Это же не повстанцы — простые уголовники. К тому же, по слухам, некоторые люди в правительстве наладили с ними своего рода сотрудничество. Мой братец ненавидел не только персов, но и саудитов за их позицию по войне в Кувейте[87]. А тут такая возможность насолить и тем, и другим. В Иран контрабандой идут поддельные риалы. Обратно — поток наркотиков, который у нас в стране в основном не задерживается, а тут же переправляется саудитам. Плохо было и тем, и другим. Одним подрывали экономику, других засыпали наркотой. А в центре всей этой незамысловатой схемы — каффы, которые так усилились, что подмяли под себя контрабанду золота, исторических ценностей, переправку нелегальных мигрантов и много чего еще. Поговаривали, что в последние недели они всерьез изучали возможность доставки фанатиков, желающих вести здесь джихад против американцев. Те, кто вербуют шахидов, готовы платить за подобные транспортные услуги.

— Эс-Самава — это далеко? — спросил репортер, который пришел в ужас от осознания того, какая опасность может угрожать Элиз. — Надо немедленно ехать туда.

— Это в трехстах километрах. Только ехать никуда не надо. Не стали бы боевики переправлять девушку в такую даль. По военному времени это опасно, да и не нужно. Твоя подруга здесь, в Багдаде. Также как и Кельц с табличкой. Каффа контролирует один из районов на южной окраине.

— Тогда немедленно отправляемся туда, — горячо произнес репортер.

— Ни в коем случае! В моей стране — около ста пятидесяти племен. Выходцы из Каффы — самые свирепые. Там будут десятки, возможно даже сотни вооруженных людей.

— Что же тогда делать?

— Можно опробовать уже испытанный метод.

— Натравить на них американцев под предлогом твоей поимки?

— Или поимки братца. На меня, боюсь, второй раз они уже не купятся. Квартал оцепят. Будет много шума. Бельгиец побежит. Но на подготовку мне понадобится время.

— Если Элиз держат именно там, то военная операция подставит под угрозу ее жизнь. Перепуганные боевики выставят ее в качестве живого щита или того хуже — немедленно расправятся с ней. Нет. Это недопустимо.

— Пожалуй ты прав, — произнес Хасан, немного поразмыслив, — но тогда мы в тупике. Я же не могу просто так пойти к ним и попросить выдать укрываемого европейца.

— Пойду я. И пойду один.

— Не думал, что когда-нибудь получу шанс назвать тебя круглым дураком, но, похоже, ты только что мне его предоставил, — покачал головой Хасан.

— Отправляюсь сейчас же. Только сначала мне нужно пробраться в «Палестину».

— Тут я тебе тоже не помощник. Там кругом журналисты. Глупо надеяться, что все они будут столь же несведущи, как и ты во время нашей первой встречи, а созывать большую пресс-конференцию пока не входит в мои планы. Да и тебе соваться в гостиницу не советую. Забыл уже — ты же в розыске!

— Придется рискнуть.

Глава XXXVIII. В гостях у Каффы

Ляг в могилу, не ропщи,

Успокойся, замолчи,

Их довольно, и любой

Может справиться с тобой.

Мэтью Арнольд, «Последнее слово», пер. А. Сендыка

Покидая хамам Дэвид ощутил нечеловеческий прилив сил. Весь тот бесшабашный драйв, что еще недавно переполнял его подельника, теперь передался и ему. В «Палестину» он проник не через оборудованный видеокамерами центральный вход, а легко перемахнув через распахнутое окно ресторанной кухни. Пролетая по холлу, стянул у какого-то зеваки, пялившегося в висящий на стене телевизор, ноутбук. За столиком в полупустом баре заказал джин с тоником. Падение диктатуры в отдельно взятом отеле выразилось еще и в том, что здесь теперь повсюду заработал бесплатный Wi-Fi — немыслимая при прежнем режиме роскошь.

Лекарство «Кинин». Медицинские справочники сообщали, что это обычный сульфат хинина: «бесцветные блестящие шелковистые, игольчатые кристаллы или белый мелкокристаллический порошок, горький на вкус». Трудно растворим в спирте. Раньше использовался для лечения малярии. Противомалярийное средство. Какая глупость. Причем тут эта болезнь в сухом иракском климате? Также в описании говорилось, что взрослый человек должен был принимать его 5–7 дней. Не больше! Но Элиз утверждает, что он необходим ей постоянно, чтобы бороться со спазмами в ногах. Похитители люди малообразованные, парацельсам и гиппогратам среди них взяться неоткуда. Получается, журналистка убедила их в том, что лекарство ей необходимо. Но зачем?

Перед Дэвидом поставили коктейль. Напиток излучал ярко-синее свечение. В первое мгновение репортер даже решил, что бармен ошибся. Но на запах и вкус это был самый обычный джин. Тоника в нем разве что было чуть больше, чем следовало. Он прикрыл стакан рукой, свечение пропало, поднял голову вверх и понял все. К рампе крепились разноцветные фонари, но те, что находились ровно над ним, казалось, не работали. Студентом в ночных клубах Лондона он много раз видел этот эффект. Специальные приборы излучали волны в невидимом человеческому глазу ультрафиолетовом диапазоне. Именно они, падая на светлые блузки девушек и рубашки мужчин, окрашивали их слепящий в белый цвет, именно они придавали обстановке внутри помещения сказочно-космический оттенок. В состав тоника входил хинин, и поэтому напиток светился. Элиз использовала раствор хинина для того, чтобы…

Репортер развернул записку. Между строками, написанными чернилами, проступили синие буквы совсем другого текста:

«Меня держат на втором этаже дома. На окнах, выходящих во двор, решетки. Над головой — очень низко — постоянно проносятся самолеты. Здесь не слышен голос муэдзина. Внутренний двор — с бассейном и перистилем. А по вечерам ветер доносит запах речной тины, болота и цветов. Приди и спаси меня!».

Каким же он был дураком! Элиз — профессиональная журналистка, наблюдательная, цепкая, увидела, услышала и сообщила ему массу деталей. Надо было только суметь прочесть послание. И будь он чуть более сообразительным, девушка, возможно, уже была бы на свободе. Почти сутки потеряны зря, а ведь до срока, объявленного похитителями, осталось совсем немного времени.

Дэвид нашел в сети карту Багдада. Вокруг столицы было три взлетно-посадочных полосы. Все они прекрасно видны на спутниковых снимках: гражданский аэропорт к западу от города, аэропорт Аль-Таджи на севере и авиабаза Аль-Рашид на юго-востоке. Гражданский отпадал сразу. Рядом с ним не было водоемов, а Элиз пишет про запах болота. До Аль-Таджи около тридцати километров. Это крупный промышленный центр, бывшее место базирования Республиканской гвардии[88]. В прошлом, Дэвид читал об этом, там синтезировали химическое оружие, а в последние годы ремонтировали танки. К северу от взлетно-посадочной полосы были видны промышленные корпуса, к югу — поля. В радиусе пяти километров нет никакого жилья.

Оставалась авиабаза Аль-Рашид. Она — в черте города и с трех сторон окружена реками — на западе Тигр, на востоке и юге — впадающая в него Дияла. Та самая, Дияла, которую Геродот называл Гинд и которую, если верить отцу истории, персидский царь Кир Великий приговорил к смерти во время своего похода на Вавилон за то, что в ней утонул один из его белых коней. Царь повелел сделать реку столь мелкой, чтобы впредь даже женщины могли переходить ее, не замочив колен. Воины царя все лето потратили на рытье трехсот шестидесяти каналов, чтобы отвести воду из русла. Кира давно уже нет, а река — вот она на карте.

Хасан говорил, что Каффа контролирует один из районов на юге Багдада. Похоже, это он и есть. Репортер вбил в запрос дополнительные параметры. На экране появились полумесяцы со звездочками. Мечети, — это Дэвид знал наверняка, — на Востоке строились таким образом, чтобы из любой точки населенного пункта всегда был слышен голос муэдзина. Территория, до которой доносится звук с минарета, это — махалля. В современном понимании — квартал, обитатели которого живут одной общинной и молятся в одной мечети. Такого, чтобы муэдзина не было слышно — это очень большая редкость. Умница Элиз обратила внимание на тишину.

К северу от взлетно-посадочной полосы Аль-Рашид вдоль воображаемой глиссады, по которой самолеты должны заходить на посадку, журналист насчитал шесть мечетей. К югу не было ни одной: река Дияла, дамба через нее, далее район с таким же названием, возле водной глади, прямо в пойме — прямоугольник пальмовой рощи. Далее чуть меньшие по размеру квадратики фермы. На снимке легко было различить красные, желтые, зеленые ряды цветочной плантации. Все сошлось. Осталось только найти двухэтажное здание с перистилем и бассейном. Конечно, колоннаду со спутника он не увидит, но синюю водную гладь в центре… Дом такой был только один.

План созрел мгновенно. Дэвид подошел к барной стойке, взял телефонный аппарат и набрал номер Фаруха. Восторженным возгласам на том конце линии, казалось, не будет конца:

— Куда ты пропал? Меня допрашивали. Этот майор все допытывался, где ты можешь скрываться. Он говорил о тебе ужасные вещи!

— Позже, все позже. Сейчас мне нужна твоя помощь. Помнишь место, откуда мы уезжали к музею?

Фарух тогда забирал его на автомобильной стоянке возле «Палестины».

— Конечно.

— Там же через 10 минут.

Забровски наверняка позаботился о том, чтобы телефон помощника поставили на прослушивание. Но пока оператор запишет сообщение, пока свяжется со штабом, пока они будут соображать, что это за место, пройдет время.

Дэвид прихватил со стойки массивную стеклянную пепельницу и покинул бар через запасной выход, который как раз вел к стоянке. Почти вся она была забита передвижными телевизионными станциями ведущих мировых телекомпаний. Возле ПТС «TV–V» было безлюдно. Репортер с размаху швырнул пепельницу в заднее стекло, нащупал защелку и распахнул дверь.

Шарль Левандо говорил, что не хранит устройство для постановки помех в номере, а значит оставалось лишь одно место, где оно могло находиться. Похожий на радиоприемник прибор обнаружился в одном из ящиков под монтажным столом. Здесь же нашелся и моток изоленты.

Подъехал Фарух. Репортер нырнул на заднее сидение «Форда» и растянулся на нем так, чтобы снаружи его не было видно. Какое-то время машина петляла по узеньким улочкам между выстроенными в колониальном стиле домами. Начинало темнеть. Слежки, похоже, не было.

— Поезжай в район Дияла, — Дэвид сел прямо.

— Да ты умом тронулся! — воскликнул помощник. — Я из-за тебя едва в Абу-Грейб[89] не загремел. Этот майор все чего-то разнюхивает, кружит кругами, как коршун, а теперь ты решил покончить со мной разом. В Диялу и при свете дня-то опасно заезжать, а сейчас пока доедем, совсем стемнеет.

— Речь идет о жизни Элиз. Она похищена, и мы спасем ее.

— Если она у Каффы, то можешь на меня не рассчитывать. Ты уедешь в свою благоустроенную и чистенькую столицу, а мне еще в этом городе жить.

— Я знаю, где ее держат.

— И что? Ты придешь туда и просто заберешь ее?

— Именно так я и сделаю.

— Даже не надейся. Народец-то там с гнильцой. Им человека убить, все равно, что кальяном пыхнуть.

— Если ты мне не поможешь, через несколько часов ее убьют.

Фарух воздел глаза к солнцезащитной шторке над лобовым стеклом и тяжело вздохнул. Дэвид знал, что взаимной симпатии между его девушкой и его помощником никогда не было. Они скорее по необходимости терпели друг друга.

— Я довезу тебя до дамбы через реку, но дальше не сунусь. Это самоубийство. Там и при Саддаме-то был настоящий ад, а сейчас вообще никакой власти нет. Точнее она есть — власть мафии.

— Договорились, высадишь меня как можно ближе. Дальше я пешком. И еще дай мне свой телефон.

— Дать мобильник человеку, тем более европейцу, который тащится ночью в Диялу, это все равно, что выбросить его прямо в реку.

Фарух сделал жест, как будто швыряет воображаемый предмет в окно. Они как раз проезжали по мосту через Тигр.

Дэвид протянул руку. Помощник немного помялся и передал ему трубку. Оставшиеся минут двадцать дороги репортер колдовал над мобильником помощника и украденным в машине Левандо устройством, соединяя вместе провода и перематывая получившийся радио-гибрид изолентой.

Остановились прямо возле дамбы. В двухстах метрах ниже по течению Дияла впадала в Тигр. За водной преградой, — пояснил Фарух, — начиналась вотчина Каффы. Выбрались из машины. Помощник, смирившийся с потерей телефона, не стал возражать и тогда, когда Дэвид забрал у него из багажника буксировочный трос. К одному его концу журналист привязал кусок толстой изогнутой поволоки. Получилось что-то отдаленно напоминающее абордажную кошку, которую он вместе с радиоприбором спрятал в мешок.

— Постой. Дай хотя бы куфию на тебя надену, — Фарух намотал ткань вокруг головы Дэвида, так что остались видны одни лишь глаза.

В рубашке из хамама, в изрядно потрепанных брюках, закутанный в бело-черную арафатку, издалека он вполне мог сойти за араба.

За рекой пахло эфирными маслами и анисом. В едва освещенных керосиновыми лампами придорожных кафе курили кальян и пили арак. Сквозь распахнутые двери можно было разглядеть неприветливого вида людей, каждый из которых был вооружен. Большинство — старыми охотничьими ружьями и обрезами, и лишь немногие — автоматическим оружием. Казалось, все только и делают, что пялятся на Дэвида. Тем не менее никто его ни разу не окликнул и не остановил. Нехитрая маскировка сделала свое дело. Пройдя метров триста, журналист свернул в переулок, который вывел его к пальмовой роще. За ней он увидел прямоугольное двухэтажное здание около сотни метров в длину. Снаружи, как часто строят на Востоке, — глухая стена. Вся красота, что опять же очень типично для этого региона, была скрыта внутри. Крепкие железные ворота. В них же — дверка поменьше. Видеокамеры, если и были где-то установлены, то Дэвид не смог их разглядеть.

Пригнувшись, журналист подбежал к воротам. Задержался около них на секунду, бросил на землю стянутый изолентой сверток и двинулся вдоль стены. Обойдя здание, он размотал веревку и со второй попытки забросил крюк на крышу. Из-за ранения подтягиваться пришлось одной рукой. Первое, что Дэвид увидел сверху — роскошный перестиль, на колоннах и сводах которого плясали синие и белые блики. Синей была и подсветка огромного бассейна, занимавшего, по меньшей мере, половину внутреннего пространства.

Минут десять он пристально вглядывался в каждую деталь. Слева от ворот был оборудован гараж на три машины. Справа, надо думать, помещение охраны. Покои хозяина, стало быть, в прямо противоположной стороне, то есть под ним. Во дворе на правой стороне, ближе к нему — лежаки. За ними — мангал и печка. Там, значит, кухня. Гостевые спальни в таком случае идут вдоль левой стороны — подальше от дыма. Всего — пять дверей. За какой из них Элиз?

Загадка разрешилась сама собой. Из сторожки у ворот вышел охранник с кобурой на поясе. Он поднялся на второй этаж и подошел к третьей по счету двери, потоптался возле нее, проверяя замок, и направился обратно. Репортер, уцепившись за край крыши, спрыгнул под колоннаду и аккуратно, стараясь производить как можно меньше шума, прокрался туда, где только что был охранник. Помещение было заперто даже не на замок, а на обычную массивную накладную задвижку, приделанную сюда явно недавно.

Стальной язычок скользнул совершенно бесшумно. Дэвид шагнул внутрь. Помещение было освещено десятками мерцающих мониторов: наружная площадка перед воротами, все четыре стены, бассейн, пальмовая роща, даже дверной проем, чем через который он только что вошел — все было в поле зрения камер, каждая из которых дублировалась изображением в инфракрасном диапазоне. В мягком кожаном кресле перед мониторами покачивался человек. Чьи-то руки схватили Дэвида с обеих сторон. Левое плечо, которое до это лишь саднило, вновь пронзила острая боль. Яркий свет ослепил журналиста. Сидевший в кресле обернулся. Это был Рудольф Кельц.

— Жду тебя уже второй день. Где ты прохлаждался все это время?

Голос без акцента. Светло-голубые, почти бесцветные глаза за тонкой золотой оправой. Маленькие, не расширившиеся даже в полутьме черные зрачки. Нет, не лайка. Скорее волк — северный, матерый. Но одновременно и молодящийся, как стареющий профессор перед влюбленными в него студентками. Гладко выбрит, с серебристыми, идеально зачесанным назад волосами. Плавные, ленивые движения мощного торса. Уверен в себе и чрезвычайно опасен, — сделал вывод Дэвид.

— Где Элиз? — репортер мельком взглянул на боевиков, которые держали его.

Это была пара арабов бандитской внешности.

— Она здесь. Сообразительная девочка. «Кинин»! Надо же додуматься. Эти обезьяны ни за что бы не догадались. Но меня не проведешь. Такое лекарство давно уже не используется ни в одной из цивилизованных стран. Но что-то ты долго думал над решением довольно простенькой задачки. Уж не привел ли ты кого за собой? Это было бы очень гупо.

— Никто не знает, что я здесь. Я хочу видеть Элиз. Немедленно.

— Это можно устроить, — Кельц кивнул, и один из арабов затараторил что-то в торчавшую у него из кармана рубашки рацию.

Репортер еще раз бросил взгляд на мониторы. Самого журналиста Кельц или точнее тот, кто до него мог дежурить у поста наблюдения, наверняка сразу заметил, но вот то, что он бросил на землю — вряд ли. Лежавший до этого вместе с веревкой и крюком в мешке сверток имел температуру окружающей среды и не должен был выделяться в свете инфракрасной камеры.

Открылась дверь. Вошла Элиз. Сопровождавший ее охранник держался с ней весьма вежливо. Девушка увидела Дэвида и бросилась ему на шею, стала гладить его волосы, плечи, ее ноготки врезались ему в грудь.

— Выпустите его, — зашипела Элиз в сторону одного из державших репортера арабов.

Тот опешил так, что тут же отступил на пару шагов. Его напарник также ретировался. Дэвид обнял любимую.

— Ну все, все, все, — захлопал в ладоши Кельц, — вы еще на пульте сексом займитесь.

Он поднялся с кресла и приказал вывести пленников наружу. Они спустились вниз, туда, где у бассейна были разбросаны не лежаки, как Дэвиду показалось сверху, а широкие, покрытые коврами скамьи. На одной из них в шортах возлежал, уминая хурму, поджарый араб лет сорока. Желтоватый сок стекал у него между пальцами и, как ручей по дну оврага, струился по ложбине громадного, начинавшегося на скуле шрама. Заканчивался уродливый след от раны где-то за ухом.

— Нравится? — спросил мафиози, заметив полный отвращения взгляд Дэвида. — Это каффа. След каффа. Быстро голову чик — лучше не бывает. Но уметь надо. Враг меня пытаться чик. Глупый очень. Я его убивать. На столб повесить. Прибил к пальма. Понимаешь? Три дня умирать. Каффа — быстро, столб — долго. Твой крест — тоже столб. Смерть на столб знаешь от чего? Нет? Молодой совсем, глупый. Думаешь — солнце? Нет. Солнце — тьфу. Кровь? Опять нет. Мало совсем кровь терять. Дырка нога-рука маленький совсем, быстро заживать. Клинья вот сюда и сюда бьешь — нет крови совсем.

Бандит трижды ткнул перепачканным коротким пальчиком в сторону репортера, показывая на руки и ноги.

— На столб умирают, когда дышать не могут. Тело тяжелый, вниз тянет. Грудь сжимает. Хочешь дышать, надо ноги подняться. Понимаешь? Ноги прибиты. Больно очень. Пока силы есть ноги подняться — дышишь. Мой враг три дня висеть. Много мучиться. Персы столб придумать. Плохой народ совсем, но хитрый. Как евреи. Евреи не люблю и персы не люблю. Евреи вашего бога убивали. Но пожалели, ноги ему хрясь — вот здесь. Ноги перебили, подняться нельзя, дышать нельзя. Быстрый смерть. Мой враг ноги не перебивать. Долго висеть.

Дэвид молча слушал этот поток полубезумного бреда. Кельц улегся на соседнее ложе.

— А вы евреям за это ноги целуете, а они не из жалость, — продолжал бандит, — они праздник отмечать хотеть. А ваш бог мешать. Умирать не хотеть. Но ты не бойся. Мы евреев всех убивать. Отомстим за вас. Мы не трусы. И американцев убивать, но потом. Они думают, Хуссейна прогонять и все. Нет. За Хуссейна — спасибо. Но дальше будет война. За чистую веру. Ясно? И победа наш. Каффа — легкий смерть, столб — тяжелый. Не хочешь столб, говори, что он хочет.

Араб показал на Кельца.

— Знакомься, это хозяин дома, — пояснил тот, — влиятельный в этих краях человек. Его зовут Шакал. В честь Ильича[90]. Помнишь такого? Как его поймали, так он и сменил кличку. Продолжает традиции, так сказать. Выдающая личность и мой давний друг.

— Вот о последнем можно было и не упоминать, — отозвался Дэвид, — на вас двоих достаточно только взглянуть, чтобы понять — друзья не разлей вода.

— Иронизируешь? — растянулся в улыбке Кельц, — в твоем нынешнем положении это даже похвально. Но позволь, я закончу представлять Шакала. В детстве он подрабатывал в больнице у отца — патологоанатома. Психика мальчугана развивалась в соответствующей месту службы родителя атмосфере, так что гангстер из него вырос такой, каких даже мне за всю мою военную карьеру в самых диких странах этой планеты встречать не приходилось. Временами я его и сам побаиваюсь. Сказал ему, что ты журналист, вот его и понесло.

— Дай мне его, — обратился главарь боевиков к бельгийцу, — на столб прибить, до солнца все знать будешь. А с девка вместе — еще быстрей.

— К чему такие крайности, — растянулся в белозубой улыбке Кельц, — уверен, мы и так договоримся. Правда ведь, юноша?

— Чего вы хотите? — внутри Дэвида все сжалось, когда он представил ту ужасную участь, которую им уготовил Шакал. — Я все расскажу, только отпустите Элиз.

— Мне нужно знать, что сказал тебе Дорон Дарвиш на пороге своего дома.

— Так ты был там и все видел, — произнес Дэвид, — и ты убил бедного старика.

— Он упрямился и дерзил. Скажем так, это была не первая наша встреча. Я немножечко вспылил и отправил его к предкам чуть раньше, чем собирался. Жаль, конечно. С другой стороны Дарвиш был из той породы людей, которые и под пытками ничего не скажут. Такие редко, но встречаются.

— Если хочешь узнать сказанные им слова, то сначала отпусти Элиз.

— Да пусть катится на все четыре стороны. Но учти, если ты не обладаешь нужной мне информацией, то я точно отдам тебя в руки Шакала, и тогда последние дня три твоей жизни превратятся в ад.

— Он назвал мне слово, которое, по его мнению, может быть ключом к расшифровке текста на табличке. Ведь именно это тебе нужно? Богатства Эгиби. Сокровища торгового дома. Тебе нужны деньги, а мне нужна Элиз. Отпусти ее.

— Катись отсюда, — закричал Кельц девушке, прижимавшейся к журналисту, — вон! Чтобы через минуту ее тут не было. Вытолкать ее, к черту!

— Я без тебя никуда не пойду, — прошептала Элиз.

По ее щекам текли слезы.

— Нет! Не так, — возразил Дэвид, — прикажи отвезти ее в гостиницу «Шератон-Иштар». Пусть она войдет внутрь. Твой человек подаст сигнал, и я позвоню на известный мне телефон администратора, трубку передадут Элиз и, как только я пойму, что она в безопасности, ты узнаешь все, чего хочешь. Затем ты отпустишь меня.

— Риск минимален, — немного подумав произнес Кельц, — я согласен. А ты помолчи!

Последняя реплика была обращена к Шакалу, который открыл было рот, готовясь что-то возразить.

Элиз еще крепче обняла Дэвида. Репортер убеждал девушку, что через час, самое позднее через два они будут вместе в полной безопасности и навсегда забудут об этом кошмаре. Он пытался придумать аргументы в пользу того, что его смерть не нужна Кельцу, но выходило у него не очень убедительно. В конце концов терпение бельгийца лопнуло, он схватил Элиз за локоть и силой оторвал от репортера.

Девушку увели. Через мгновение в гараже заработал мотор машины, а еще через пару минут его звук затих вдали.

— Рацию и телефон сюда, — отдал приказ Кельц, который по мере приближения к столь желанной ему цели, приходил во все большее возбуждение, — через полчаса они будут на месте. Самое время поужинать.

— Я предпочел бы поговорить, — произнес Дэвид.

— Хорошая беседа за хорошей трапезой. Древние греки называли это пир. Раз ты настаиваешь, что же — будем пировать.

Глава XXXIX. Падающая звезда

В разгаре пир… Внезапно прилетает

Встревоженный Юпитера орел

И новости дурные сообщает…

Парни Эварист, «Война богов», пер. В. Дмитриева

Настроенная на прием рация стояла среди бутылок со спиртным, закусок, мясных и рыбных блюд. Кельц совсем ничего не пил в отличие от хозяина дома, который то и дело прикладывался к бокалу с виски. Захмелевшие глаза «борца за чистоту веры» ясно свидетельствовали о том, что он давно потерял нить беседы.

Бельгиец, пребывавший в прекрасном расположении духа, поглощал одно блюдо за другим. Дэвид ничего не ел. Он слушал. Кельц оказался идеальным интервьюируемым. Пребывая в полной уверенности, что победил, он охотно и подробно отвечал на любые вопросы. За трапезой наблюдали все те же двое боевиков, что схватили журналиста. Оба были вооружены автоматами, стояли в стороне, ни на секунду не спуская глаз с пленника.

Бывший солдат удачи пытался убедить репортера, что убивал, как на войне — из одной только необходимости. Дэвид спросил, зачем нужно было расправляться с Латифом и его девушкой. Парень никогда бы не проговорился о том, что совершил кражу. Аниса никогда бы не узнала, откуда у него деньги. Получив их, они бы уехали из страны и жили бы счастливо.

— Бессмысленная жестокость, — резюмировал репортер.

— Мальчик слишком переживал из-за того, что ему предстояло сделать. Все сомневался, мялся в нерешительности. Он ведь пошел на кражу лишь потому, что его подружке угрожала опасность. Знал бы он, что я сам и пустил слушок о его тайной связи с этой курдской дурочкой. Тут уж ему пришлось отбросить все колебания. Парень был слишком совестливым. Рано или поздно он проболтался бы, просто, чтобы облегчить душу. Как же такого оставлять в живых.

Последнюю фразу Дэвид едва расслышал. Ее заглушил грохот реактивных двигателей: над поместьем пронесся самолет.

— Хорошенькое местечко выбрал Шакал для своей резиденции, — произнес Кельц, — придется ему теперь съезжать отсюда. Янки здесь надолго.

Бандит, услышав свою кличку, промямлил что-то невнятное, очень похожее на то, что, дескать, это не единственный его дом. Кельц отломил огромный кусок жаренной утки и впился в него зубами.

— Кстати, про американцев, — оживившись, проговорил бельгиец, который явно ощущал себя в ударе, — они редкие идиоты. Столько лет стремились свергнуть Хуссейна, но все искали законный способ. Нет давно уже у старика Саддама никакого химического оружия[91]. Но сколько же мне пришлось приложить усилий к тому, чтобы убедить их в обратном. Я швырял деньги направо и налево, нанимая платных провокаторов, которые пытались убедить разведку США в том, что в Ираке все еще что-то прячут. Кроме пустых слов за этим, конечно же, ничего не стояло. Но когда очень хотят на что-то опереться, чтобы обосновать вторжение, сойдут и такие сомнительные «разведданные». От этой войны проиграют все. Один я выиграю.

— И вы рассказываете это мне. Не боитесь, что все появится в газете?

— Да кто же тебе поверит. Вы — западные журналисты слишком привыкли придерживаться правил. Что у тебя есть? Мои слова. Ни одного имени, ни одного реального факта. Доказательств тебе не добыть, а если так, то что ты опубликуешь? Над тобой же смеяться будут. Официально я мертв. Обратное не докажешь. Неужели полагаешь, американцы когда-нибудь признаются, что стали жертвой банальной провокации, что сведения для их разведки подбрасывали специально нанятые кем-то люди. Они опростоволосились и будут теперь сидеть тихо-тихо, чтобы не выглядеть идиотами. К тому же против тебя выдвинуты обвинения в убийстве нескольких человек. Да, да, не делай такое удивленное лицо. Это Восток, слухи здесь разносятся быстро. Я бы на твоем месте бежал куда подальше. Забирай свою девушку и езжай с ней в ту же Россию. Там тебя никто не разыщет. Или есть еще один вариант — работать на меня. Мне нужны умные и талантливые люди. С огромным богатством, которое нас ждет, можно горы свернуть. Хочешь свою собственную страну? Я много поездил за свою жизнь. В мире немало мест, где это можно организовать — в Африке, в Азии, на островах. Своя маленькая монархия, свой маленький гарем, свои подданные, которые мало чем отличаются от рабов. Мне понадобятся министры — грамотные и расторопные управленцы.

— Я подумаю над этим, — произнес Дэвид, — но мы отклонились от главного. Как же быть с Анисой. Невинное создание, зачем было убивать ее?

— Ты, я вижу, хотя и неглуп, но вообще ничего не понимаешь в людях. Она могла знать об ограблении, так как только с ней Латиф и был до конца откровенен. Зачем рисковать? Вот с тем же Дарвишем, я ведь вовсе не собирался его убивать. Своими же руками все едва не испортил. Я кстати, наводил справки, его отец — тоже большой специалист по истории Месопотамии — был убит, когда отказался даже попытаться расшифровать текст таблички. Это произошло в сорок первом году во время еврейского погрома. Как знать, сделай он тогда все, чего от него требовали, может быть и не сидели мы сейчас с тобой здесь и не мечтали о сокровищах Эгиби. Кто-нибудь их давным давно бы уже выкопал.

— Я не мечтаю, — произнес Дэвид.

— Что?

— Не мечтаю о сокровищах. Они мне не нужны.

— Не говори глупости. Ты просто не знаешь, что там на самом деле спрятано. Неужели тебе Дарвиш не рассказал? Шифр — это завещание Офира Эгиби — последняя воля главы крупнейшего торгового дома древности. Его богатству завидовали цари. Он обладал не только золотом и серебром — бесчисленными талантами золота и серебра, накопленного за столетия его предками. Старый прохвост также завладел огромной коллекцией изумрудов, собранной еще царями Бактрии. Она была похищена персами, привезена в Вавилон и отдана банкиру на хранение. С тех пор этих камней никто не видел. Мне даже трудно представить, во сколько можно оценить это богатство: пещера Аладдина только не в сказке, а наяву. Я многое об этом знаю из источников, о существовании которых ни ты, ни другие люди даже представления не имеют.

— Зубари, если я правильно понимаю, был убит, так как именно по его приказу артефакт оставили в музее, а не перевезли в хранилища Центрального банка, — уточнил Дэвид, который торопился завершить это импровизированное интервью до того, как Элиз доберется до отеля, и не был заинтересован выслушивать пространные отступления.

— Вовсе не поэтому. Этот идиот собирался сдаться американцам. Большой крови, в отличие от других первых лиц прежнего режима, на нем не было. Так — птица-говорун. Ты знал, что он был христианином? Одним из немногих в правительстве Хуссейна. Зубари справедливо рассудил, что может рассчитывать на снисхождение. Поэтому и сидел до последнего в «Палестине». Пришлось его выманить оттуда. Попади он в руки союзников, про меня разболтал бы в первую очередь.

Бельгиец прямо об скатерть вытер жирные пальцы и принялся поглощать один из другим куски копченой бараньей ноги. Дэвид был вынужден повременить со следующим вопросом: над поместьем на низкой высоте пролетел военно-транспортный самолет. Его серый силуэт был хорошо виден на фоне звезд.

— Полиция считает, что министр Зубари был задушен чем-то массивным, сжавшим его грудную клетку, — произнес журналист, когда шум двигателей стих.

— Так и есть. Его умертвила огромная змея. Пусть скажет спасибо, что только задушила, а не проглотила живьем и не переварила. А ведь могла!

Дэвид лишь недоверчиво покачал головой. Из сторожки у ворот вышли три бандита. Они встали на крыльце и закурили.

— А кто тебе сказал, что я устранял всех этих людей своими руками? — задал вопрос Кельц. — Их убивал мушрушу.

— Прикидываетесь сумасшедшим?

— Я совершенно нормален. Только крайне ограниченные люди считают, что это мифическое животное с ворот Иштар. Вавилоняне точно знали, чье изображение они помещают на них. Они поклонялись ему, как божеству, также как теперь ему поклоняюсь я. А оно мне служит. В нем моя сила. Щенок у музея был разорван в клочья его мощными львиными лапами. Девка сброшена с минарета ударом его орлиных когтей. Зубари задушен его змеиными кольцами, а старикашка-профессор пробит его рогом единорога. Мушрушу может превращаться в разных существ, составляющих с ним единое целое.

— Я прям-таки в растерянности, кто больший псих — вы или этот ваш рыгающий во сне борец с евреями, персами и американцами, — заявил репортер, махнув головой в сторону третьего, крайне пассивного участника трапезы.

Окончательно впавший в пьяную дремоту главарь бандитов приподнял голову и промычал что-то неразборчивое. Кельц схватил с вершины рисовой пирамиды распаренный чеснок и выдавил его на край блюда, туда где уже лежал размятый в красную кашицу стручок жгучего перца. Щепоть жирного плова с кусочками мяса была вывалена в этой массе и отправлена в рот ненасытного бельгийца.

— Тебе, человеку, воспитанному западной цивилизацией, трудно это понять и принять, — ничуть не обидевшись произнес Кельц, — а мушрушу виден лишь тому, кто верит в него.

Глаза бельгийца горели безумным блеском.

Рация ожила. Прерываемый треском голос произнес несколько слов на арабском.

— Элиз в отеле. Можешь звонить, — пояснил Кельц и ответил в рацию также по-арабски.

Один из боевиков подал телефон. Дэвид позвонил на номер «Шератон-Иштар». Ответил не служащий, а Элиз.

— Я в безопасности, что мне делать? — проговорила она скороговоркой.

Репортер тут же дал отбой.

— Помехи на линии, — пояснил он, — из-за этой войны телефонная связь еле работает.

Дэвид стал заново нажимать на кнопки с цифрами, но вместо номера отеля, набрал номер Фаруха.

— Даже я слышал отсюда ее голос, — недоверчиво произнес Кельц, — чего тебе еще надо? Она в гостинице. Я выполнил обещание, теперь — твоя очередь.

— Просто хотел сказать ей пару слов.

— Скажи пару слов мне. Тех самых слов, которые я так жду. Что рассказал тебе старик?

Репортер убедился, что сигнал прошел и отложил трубку.

— Он сказал, что у последнего главы торгового дома Эгиби был наследник. На глиняных табличках той эпохи ему удалось отыскать сведения о рождении мальчика, которому дали не совсем обычное для Вавилона греческое имя — Феникс. В год гибели Офира Эгиби ему должно было исполниться десять лет. Текст, зашифрованный в табличке, мог быть не договором с Александром Великим, а посланием к сыну.

— Про сына я знал. В чем тут смысл? А впрочем…

В руках у Кельца оказался обернутый тканью сверток. Он развернул тряпицу, и на зеленом бархате блеснула золотая дощечка. Она легко умещалась на ладони. Искусно выдавленные, скругленные символы образовывали ровные строки, покрывая почти всю ее поверхность.

— Ты ведь не собираешься оставлять меня в живых? — равнодушно спросил Дэвид. — Поэтому так откровенен.

— Ты сообразителен, — также равнодушно ответил бельгиец, — оставить тебе жизнь — это нерационально. Ты слишком шустрый. Мало ли чем еще сможешь мне помешать. Ну и это не в моих правилах — проявлять милость к тем, кто причинил мне неудобство. Милость — удел слабых. А что касается помощников, то когда у меня будут несметные сокровища Эгиби, найти людей не составит труда. Почти все они — продажные, мелочные особи. Презираю человечество. А ты не переживай, я попрошу Шакала, кто-нибудь из его людей умертвит тебя самым безболезненным образом. Он правду говорил: каффой по горлу — быстрая смерть. Ты даже ничего не почувствуешь.

Произнося все это, Кельц не смотрел на журналиста. Он впился глазами в табличку. Еще через секунду бельгиец стал набрасывать на блокнотной странице в столбик знаки, которые мог бы, наверное, уже идеально начертить и с закрытыми глазами.

— Ринулся вслед он врагам, как орел, напрягшись всем телом, — начал по памяти читать последние слова из «Одиссеи» Дэвид, — Молнией серною с неба тогда громовержец ударил[92].

— Ага. Самое время призвать Зевса на помощь, — в задумчивости пробормотал Кельц, — пусть явится и покарает меня.

Много раз Дэвид видел кадры того, как самонаводящиеся ракеты попадают в цель. Армейские пресс-службы время от времени не без гордости делились ими с его коллегами-телевизионщиками, предварительно стерев все символы и цифры, которые могли бы представлять военную тайну. Записи не блистали разнообразием. На сером экране пилот бомбардировщика долго держит в белёсом прицеле какой-то объект. Самолет плавно перемещается, как бы облетая цель по размашистой спирали. В большинстве случаев можно было разглядеть, как ракета влетает в кадр: бледная вытянутая болванка. Затем следовал взрыв — аккуратное курчавое облако, расширявшееся сначала очень быстро, а затем замедлявшееся. Бывало, что военные делились и кадрами, снятыми камерами, установленными на самих боеголовках. В этих случаях цель приближалась, становясь все крупнее и заметнее, а затем запись просто прерывалась.

В фургоне, когда он так бесцеремонно обкрадывал Левандо, репортер задумался над тем, а видит ли летящую к нему ракету человек, который находится на земле? Вдруг она выглядела, к примеру, как падающая звезда. В голове у журналиста возникла и совсем уже глупая мысль: можно ли успеть загадать, к примеру, желание.

Выяснилось, что нельзя. Взрыв произошел, не сказать даже, что внезапно. Не было ни шума моторов, ни свиста падающей бомбы, как в кадрах кинохроники времен Второй мировой, ни приближающихся огней — вообще ничего. В тысячную долю секунды прилегающая к воротам часть здания перестала существовать. Мириады острых осколков фонтаном взмыли вверх и в стороны. Ложе, на котором сидел Дэвид, подкинуло в воздух и бросило в сторону колоннады. Сверху на него повалились кадки с декоративными растениями и куски штукатурки.

Как ни готовился внутренне репортер к предстоящему ракетному удару, в первые мгновения он лишь беспомощно отплевывался, стараясь избавиться от забившегося в рот, нос, глаза колющегося песка вперемешку со строительной пылью. Разодрав веки, Дэвид увидел то, что осталось от ворот: закрученный в спираль, покореженный дымящийся кусок металла. Он снес часть второго этажа у него над головой и застрял в пошедшей трещинами бетонной стене.

Журналист выбрался из-под завалившего его мусора. По странному стечению обстоятельств электричество погасло не везде. Горела подсветка в бассейне, вода из которого стремительно утекала в воронку. Кельца нигде не было, также как нигде не было и двух вооруженных арабов, что стояли с автоматами на изготовку. Видимо, всех кто находился во дворе в вертикальном положении убило взрывной волной. Уцелеть могли лишь те, кто сидел или лежал. Выглядевший ранее пьяным хозяин дома выжил. В секунду протрезвев, на карачках он резво полз в сторону, где среди груды битой серой крошки блестел золотом край таблички.

Пошатываясь, журналист приблизился к бандиту и с размаху ударил его ногой в бок. Борец за новый миропорядок взвизгнул и повалился на спину. Репортер схватил показавшуюся необычайно тяжелой табличку и побрел в сторону воронки. Со стороны ближайших домов показались десятка полтора мечущихся в темноте фонарей. Люди, которые сюда бежали, наверняка что-то истошно орали, но Дэвид ничего не слышал. Только сейчас он понял, что оглушенный взрывной волной, вообще перестал воспринимать какие-либо звуки.

Сердце билось в бешеном, рваном ритме. Перевести дыхание удалось лишь в пальмовой роще. Он упал на землю и перевернулся на спину. Прислушался к себе. По-прежнему побаливала рана в предплечье. Других травм не было. Драгоценный металл в руках казался горячим. Через пару минут слух стал постепенно возвращаться. Казалось, что где-то далеко в небесах подали питание на некий глобальный усилитель звука и стали медленно, деление за делением увеличивать громкость. Гомон десятков глоток, сначала едва различимый, делался все более явственным. Дэвид посмотрел в сторону здания. По развалинам, как муравьи, ползали боевики. Они не пытались разбирать завалы или делать что-то осмысленное. Они лишь кричали и трясли оружием.

Грибовидное облако черного дыма, поначалу взмывшее вверх, теперь на глазах трансформировалось в бесформенное пятно, которое ветром сносило к реке.

Дэвид засунул табличку за пояс и, пригнувшись, стал пробираться вглубь пальмовой рощи. Когда полуразрушенное поместье окончательно исчезло из виду, он выпрямился во весь рост и ускорил шаг. Делать этого не следовало. Недалеко от противоположной опушки его окрикнули. Повернувшись, репортер увидел щуплого, приземистого бандита с автоматом, направленным в его сторону. Он довольно щерился, уставившись на торчащий из-за пояса журналиста кусок желтого металла. Жадно сглотнув слюну, щербатый юнец жестом приказал Дэвиду опуститься на землю. Пришлось повиноваться.

Глава XL. Долина мира

Внизу, словно лагерь — привал мертвецов,

Стояли шатрами холмы могил,

Где каждый мертвец, как солдат, почил,

Улегшись навеки в глубокий ров.

Генри Лонгфелло, «Скачка Поля Ревира», пер. М. Зенкевича

Земля под коленями была мягкой и мокрой. Щербатый ткнул автоматом в направлении живота и повернул левую руку ладонью вверх. Своих не зовет, — понял Дэвид, — значит, хочет по тихому забрать золотую вещь себе. Как только завладеет ей, выстрелит.

Репортер потянулся за табличкой, медленно достал ее правой рукой и протянул боевику. Тот стал совершать нервные, почти конвульсивные движения четырьмя пальцами: требует бросить в его сторону. Что же делать? Единственный шанс — рвануть к бандиту, а там — будь, что будет. Дэвид напряг все мышцы.

Вдруг за спиной противника мелькнула какая-то цель: две руки, бесформенный булыжник в них, стремительное движение и камень врезался между лопаток щербатого. Послышался жутковатый хруст ломающихся позвонков. Журналист ринулся вперед и попытался выхватить оружие. Раздался грохот. Пули ушли в землю, оба повалились на землю — Дэвид снизу, бандит — на него. Долю секунды репортер пребывал в полном замешательстве, а затем все же сбросил с себя обмякшее тело. Боевик был мертв.

— Бежим, — прокричали сверху голосом Фаруха.

Помощник рывком поднял журналиста на ноги. Дэвид выхватил из рук убитого оружие.

— Ты вернулся?! — на бегу прохрипел репортер.

— Я и не уезжал. Такой взрыв был! Решил глянуть, что к чему. Неужели это ты все устроил.

— Ага.

— А как?

— При помощи твоего мобильника.

— То есть я был прав, когда сказал, что больше мне его не видать.

— Куплю тебе новый.

На опушке сделали короткую остановку.

— Предохранитель, — произнес Фарух, — поставь оружие на предохранитель, иначе точно прострелишь себе или мне что-нибудь жизненно важное.

Журналист понятия не имел, где у автомата Калашникова находится предохранитель. Он нащупал какую-то планку на правой стороне оружия и подвигал ее из одного положения в другое. Улица, которая еще недавно была полна разными праздношатающимися личностями, полностью опустела. Двери кафе были заперты.

Когда двое беглецов бежали по дамбе, в роще позади них началась стрельба.

— Нашли труп, — крикнул Дэвид, — палят в воздух. Скоро они будут здесь.

— Успеем, до машины метров двести. Ближе припарковать не решился, — пояснил помощник.

И действительно впереди показался старенький «Форд». Когда до него оставалось буквально шагов тридцать, оба в отчаянии остановились. Окрестности сотрясла громогласная смешанная англо-арабская брань: автомобиль стоял на четырех кирпичных столбиках — колес не было.

— Знал же! И сам ведь тебя предупреждал! — Фарух в отчаянии колотил кулаком по ладони. — Одно ворье вокруг.

Сзади послышался рев двигателей. К дамбе, тяжело урча, приближались три внедорожника. Кузов каждого был набит людьми. Во все стороны торчали заостренные выстрелы от гранатометов и стволы автоматического оружия. Это делало машины похожими на огромных, ползущих к воде стальных ежей.

— Про тебя они не знают. Беги, — произнес Дэвид.

Он подошел к обочине, опустился на одно колено, закусил губу, и попытался рассмотреть, что за знаки были выдавлены на ствольной коробке рядом с предохранителем. Там было написано непонятное — «АВ» и «ОД».

— Надо было вместо древнегреческого, изучать русский, — пробурчал журналист.

Желтый кабриолет вылетел из-за поворота ровно в тот момент, когда первый из перегруженных внедорожников вползал на дамбу. Резвый «Мини Купер» вспахал передним левым колесом обочину, поднял тучу пыли, вырулил обратно на твердое покрытие и едва не сшиб водяную колонку на противоположной стороне. Сомнений не осталось — за рулем сидела Элиз.

Дэвид выбежал на дорогу. Завизжали тормоза. Во взгляде очаровательной лихачки за долю секунды промелькнули удивление, страх, а затем и восторг.

Помощник первым нырнул на заднее сидение, жестами призывая репортера последовать его примеру. Небольшая машина качнулась, приняв в свое чрево и третьего пассажира, развернулась и устремилась прочь.

Дэвид оглянулся. Преследователи пересекли дамбу. Раздалась беспорядочная стрельба. Девушка приняла единственно верное решение. Кабриолет нырнул в ближайший переулок. Ни одна из пуль не достигла цели. Улочка, по которой они неслись, была настолько узка, что широкие приземистые джипы никогда не смогли бы здесь протиснуться.

Фарух заорал от восторга и сделал то, чего от него меньше всего можно было ожидать — бросился к Элиз и едва не заключил ее в объятия. Та лишь повела плечом: мешаешь управлять.

И действительно, первоначальный успех оказался более чем призрачным. Переулок вел вперед без единого ответвления. Преследователи наверняка знали, куда он выходит, и где можно перехватить беглецов. Справа послышался натужный рев моторов. Когда кабриолет вновь выбрался на широкую дорогу, путь ему оставался только один — на мост через Тигр и далее на юг — прочь из города. Ни одного блок-поста на выезде из Багдада они не встретили. Впереди лежало ровное, уходящее вдаль шоссе.

Боевики остановились. Старшие в бандитской иерархии стали выталкивать из кузовов лишних людей: сзади подтягивалась вереница пустых пикапов.

— Рассаживаются по машинам, — прокомментировал Фарух, — погоня будет долгой.

— Уверены, что нам не скрыться, — кивнул Дэвид, — значит впереди возможна засада. Эта трасса как раз ведет к Самаве — городу, который контролируют сообщники этих головорезов.

— Значит надо свернуть с шоссе, — предложил помощник, — впереди через десяток километров начнется каменистая пустыня. Машина по ней легко пройдет, но там преимущество в скорости будет на их стороне.

— Другого варианта все равно нет.

Когда кабриолет вырулил с трассы на ровное плато, о погоне можно было судить лишь по мелькавшим за горизонтом отблескам десятков фар. Уходящая вдаль с небольшим уклоном пустыня просматривалась на много километров вперед. Ярко сияла луна.

— Выключим фары и габариты, — предложили девушка.

— Бесполезно, — покачал головой Дэвид, — у них наверняка есть приборы ночного видения. Нас увидят в любом случае, а мы без света можем влететь в какую-нибудь яму.

Когда сзади вновь показались огни преследователей, расстояние между ними и кабриолетом составляло никак не меньше трех километров. Но вскоре оно стало неумолимо сокращаться. Внедорожники неслись широким фронтом, постепенно разъезжаясь в стороны. Лучи от их рассекавших темноту фар походили на щупальца огромной светящейся Медузы Горгоны, готовой проглотить пытающегося ускользнуть от нее светлячка.

Дэвид предложил сменить Элиз, но та лишь зло мотнула головой и еще крепче сжала руль. Признаков усталости она не выказывала, и репортер больше не настаивал, понимая, что даже самый лучший гонщик в подобной ситуации ничего не смог бы поделать.

Минут через сорок погони дистанция сократилась до одного километра — слишком далеко для прицельного выстрела, но уже достаточно для того, чтобы начать беспокоящую стрельбу. Впрочем бандиты не торопились открывать огонь, понимая, что очень скоро желтый «Мини Купер» превратится в идеальную мишень.

— Смотрите, — произнесла Элиз, — там какой-то город.

Репортер и его помощник вгляделись в темноту. Линия горизонта действительно превратилась из сплошной в рваную. Отчетливо были видны покатые крыши и купола. Правда, мечети были без минаретов, а дома едва поднимались над землей.

— Ни одного огня, — произнес Дэвид, — это странно. Даже если у них нет централизованного электроснабжения, что объяснимо во время войны, но должны же быть генераторы, керосиновые лампы в конце-концов.

— Мертвым все это ни к чему, — откликнулся Фарух, — это не жилье. Город Эн-Наджаф лежит чуть дальше, а это — Долина мира, гигантское шиитское кладбище.

— Шиитское? — Дэвид удовлетворенно кивнул. — Лучше и не придумаешь. Едем туда. До города нам все равно не поспеть.

Когда до первых, стоящих вертикально могильных плит, оставалось метров триста, сзади раздались выстрелы. Несколько пуль пробили багажник, но не причинили вреда пассажирам. Элиз резко ударила по тормозам. «Мини Купер» занесло, он пролетел еще несколько метров и замер у невысокой ограды.

Большие гробницы, склепы в один и два этажа, вертикально стоящие камни, огороженные низенькими заборчиками — захоронения жались друг другу, уходя за горизонт. Справа, слева, впереди — настолько, насколько можно бросить взгляд, вся земля была покрыта могилами. Завораживающее зрелище царства мертвых в лунным сиянии. При других обстоятельствах, — подумал журналист, — такой пейзаж располагал бы к умиротворению. Но сейчас кровь стучала в висках, адреналин заставлял сердце вырываться из груди.

— Бегите вперед — вон к тому куполу на четырех колоннах, я вас догоню, — прокричал репортер.

— Что ты задумал? — Элиз схватила журналиста за руку.

— Я задержусь не более чем на минуту.

Машины преследователей приближались. Дэвид вдавил прикуриватель, отбежал на несколько шагов и направил автомат на то место, где должен был располагаться бензобак. Нажал на курок. Раздался выстрел. Еще раз нажал. Еще выстрел. Значит «ОД» — это «одиночные», — сделал вывод он и перевел предохранитель в положение «АД». Обойма закончилась в долю секунды. На землю заструился бензин. Еще через пару секунд в эту лужицу полетел прикуриватель. Бензобак взорвался, взметнув к звездам кусок желтой обшивки.

Дэвид побежал на кладбище. Перемещаться по нему было не просто, даже несмотря на то, что огромный столб пламени освещал дорогу. Проходы между захоронениями были настолько узкими, что один человек едва мог протиснуться между ними.

— Зачем? — Фарух показал рукой на горящий кабриолет.

— Чтобы привлечь внимание, — пояснил журналист.

— Боевиков?

— Мирные люди нам тут точно ни к чему. Сейчас все поймешь. Бежим дальше.

Когда они остановились передохнуть, кабриолет уже почти догорел. В километре позади них двигалась цепочка огней. Бандиты из Каффы с электрическими фонарями и оружием наперевес прочесывали местность.

— Кладбище шиитское, — срывающимся голосом стал пояснять Дэвид, — главарь Каффы и дружок Кельца ругал иранцев, в подавляющем большинстве своем тоже шиитов. Это значит, что его бандиты должны быть суннитами. Не думаю, что они смогут долго вот так прогуливаться здесь между могилами. Взрыв был виден за много километров. До города совсем недалеко. Нам просто надо не дать себя поймать до того, как здесь начнется заварушка.

Все трое посмотрели туда, где находился Наджаф и увидели зарево. Еще через несколько минут на дороге, разделяющей кладбище на две почти равные части показалась пара грузовиков. За ними тянулось около десятка легковых автомобилей. Замыкал процессию автобус.

— Похоже, мы сейчас спровоцировали небольшую внутриконфессиональную войну, — произнес Дэвид.

— Не обольщайся, — пробурчал в ответ помощник, — она идет тут уже ни одно столетие.

Фарух смотрел на то, как сближаются защитники кладбища с теми, кто нарушил его покой, и нервно покусывал губы. Боевики из Каффы наконец-то тоже смекнули, чем для них все может закончиться. Огни их фонарей стали гаснуть один за другим.

Репортер попытался рассмотреть склеп, возле которого они остановились. Это было внушительных размеров строение, под квадратной крышей которого он обнаружил уходящую вниз лестницу.

— Дождемся здесь, пока зайдет луна. До этого еще никак не меньше часа. Обелиски сейчас прекрасно освещены, а на голой местности за кладбищем наши силуэты будут видны за много миль.

Все посмотрели на ночное светило, которое нехотя клонилось к горизонту.

— Здесь уже четыреста лет хоронят шиитов, — тихо произнес Фарух, — принцы и короли лежат рядом с безродными. Пять миллионов могил — больше, чем население Багдада. Многие гробницы, такие, как эта, уходят в землю на несколько этажей. Тысячи подземных галерей и потайных ходов.

— Нельзя ли воспользоваться одним из них, чтобы незаметно ускользнуть, — вмешалась в монолог Элиз, но помощник репортера не удостоил ее ответом.

— Говорят, что это крупнейшее кладбище в мире, — продолжил он. — Во время прошлого шиитского восстания правительственные войска, чтобы добраться до мятежников, танками проделывали в плотно стоящих захоронениях целые просеки. Любой из шиитов мечтает о том, чтобы его похоронили здесь, рядом с имамом Али. Они верят, что когда наступит Судный день, пророк вновь восстанет и воздаст всем по заслугам. Для них важно в этот момент быть как можно ближе к нему.

— Пока судный день пытаются устроить нам, — зло произнесла девушка, — и эти ребята, что рыщут по кладбищу, адвокатов звать не станут. Они уже вынесли свой…

Закончить Элиз не успела, так как начался бой. Сначала прозвучали первые — одиночные выстрелы. Один, второй, третий и вслед за этим ударило со всех сторон. Волна грохота, многократно отраженная от плит из жженого кирпича и гипса, накрыла их. Оглушительная перестрелка, то и дело перемежаемая разрывом гранат, продолжалась минут пять. Казалось, что у каждой из сторон есть доступ к неограниченному запасу боеприпасов. Истошно орали раненные. Кто-то запустил вверх пару осветительных ракет, и они озарили все вокруг красным сиянием. Постепенно стрельба становилась все менее интенсивной, принимая, более осмысленный характер. Боевики уже не просто палили в сторону друг в друга, а начали вести прицельный огонь. Медленно центр схватки смещался в сторону города. Защитники, неся потери, отступали.

Элиз обняла Дэвида за шею и потянула вниз. Пойдя пару пролетов в полной темноте, репортер нащупал в маленькой нише спичечный коробок. Тут же была и масляная лампа — приземистая, вытянутая, точно такая, какими пользовались в древности. Она была заправлена. Вспыхнуло неяркое пламя. Молодые люди стояли в помещении, одна стена которого была занята нишами размером чуть больше тела взрослого человека. Часть из них была уже замурована, другая лишь дожидалась будущих постояльцев.

— Как ты вырвался из лап Кельца и этой его обезьяны? — спросила Элиз и поцеловала молодого человека.

Дэвид рассказал о трюке с устройством по постановке помех.

— Так бельгиец мертв?

— Не знаю. Его тела я не видел, а Шакал точно выжил. Погибли его охранники. Их казарму уничтожило взрывом. Расскажи мне, как они обращались с тобой?

— Я ни в чем не нуждалась, — скромно произнесла девушка.

Репортер достал золотую табличку.

— Вот то, из-за чего все началось и то, из-за чего уже погибло столько людей.

Элиз бросила на артефакт взгляд, полный безразличия.

— Главное, что ты жив. Мне нет никакого дела до этой желтой железяки. Может быть, потом…

— Нет, тянуть с этим никак нельзя. Если Кельц выжил, то он уже на пути к сокровищам. Надо как можно скорее расшифровать текст и опередить его.

Дэвид сел прямо на землю, прислонился к стене и вгляделся в округлые символы. Текст выглядел полной абракадаброй.

— Для времен Александра Великого это очень сложный шифр. Считается, что им стали пользоваться лет на двести, а то и на триста позже. Но для современной криптографии это совсем простенькая задачка. Конечно, только в том случае, если шифровка достаточно длинная. В противном случае, обычный частотный анализ неприменим.

— Частотный анализ, — вздохнула Элиз, — какая тоска.

— В каждом алфавите, включая древнегреческий, определенные буквы встречаются чаще других, — стал с жаром объяснять репортер, — перед нами шифр замены, когда один символ подменяется каким-то другим, при этом не важно каким, важно, что он всегда один и тот же. Разгадать такую шифровку, будь она достаточно длинной, не представляет никакого труда. Но когда букв мало, частотный анализ не поможет. Здесь их немного, поэтому неудивительно, что никто, включая Кельца, не добился успеха. Тут надо знать слово-ключ. Вот смотри, по сути это таблица.

— Таблица на табличке, как захватывающе, — протяжно произнесла Элиз, — я не видела тебя так долго, переживала о тебе, думала о тебе постоянно, а ты вцепился в этот кусок металла, а на меня даже не смотришь.

— Ну что ты! — репортер вскочил и обнял девушку, — я тоже думал о тебе. Перестань капризничать. Сейчас надо остановить Кельца. Когда мы сделаем это, у нас будет много свободного времени.

В склеп спустился Фарух.

— Бой теперь идет на западной окраине кладбища. Каффа пока побеждает, но скоро, наверняка, подтянется подмога. С Армией Махди[93] им не совладать.

Дэвид выпустил девушку из объятий, и вновь углубился в изучение таблички.

— Здесь еще одна лестница, — Элиз показала на неприметный люк в дальнем конце помещения.

— Там женский склеп, — пояснил Фарух.

— У вас женщин всегда хоронят глубже, чем мужчин, — произнесла Элиз. — Боитесь, как бы после воскрешения они не выбрались наружу раньше вас?

— Не сомневаюсь, что ты точно вылезешь раньше многих, — ответил на вызов помощник Дэвида.

— Есть! Нашел, — выкрикнул репортер, и ссора тут же прекратилась.

Фарух и Элиз склонились над табличкой, которую журналист держал в руке.

— Ответ вообще лежал на поверхности. Текст на табличке написан по-гречески, так как он предназначался сыну Эгиби. Это не просто завещание, это послание, вероятно в другие края. Наверное, наследник жил не в Вавилоне, а где-то на Западе, в землях, заселенных греками. Эллинская культура и наука в те времена возвышалась над наукой и культурой других народов. К тому же именно там — под защитой греков сын Эгиби мог ощущать себя в относительной безопасности. Отец, видимо, отправил его из страны за границу, предвидя нависшую над семьей угрозу.

— Но ведь табличка была найдена в Вавилоне, — произнес Фарух, — следуя твоей логике, ее должны были вывезти из Месопотамии, переправить туда, где жил младший Эгиби.

— Не обязательно. Это же шифр. Достаточно было отправить сыну ключ, а сам зашифрованный текст вполне мог быть спрятан до лучших времен в Вавилоне, так же как и в любом другом месте. Наследник был еще совсем ребенком. Повзрослев, он вернулся бы за табличкой и разыскал то, что ему было оставлено.

— Но никто за ней так ведь и не пришел, — с сомнением в голосе произнесла Элиз, — не слишком ли много допущений?

— Сейчас я докажу, что прав. Смотрите. Ключевое слово — «Феникс», так звали сына Эгиби. Достаточно вписать его в верхнюю строчку таблицы 6х4, а остальные ячейки заполнить буквами греческого алфавита за вычетом уже тех, которые содержатся в ключевом слове. Мы получим тот самый шифр, которым воспользовался Эгиби.

Дэвид вынул из автомата шомпол и принялся быстро чертить символы на покрытом слоем песка полу. Таблица получалась такой:

φ ο ῖ ν ξ α

β γ δ ε ζ η

θ κ λ μ π ρ

ς τ υ χ ψ ω

— В слове «Φοῖνιξ» есть две одинаковые буквы «ι», поэтому вторую мы просто убрали, а буква «α» стала не первой во второй строке, а в последней в первой. Теперь поместим рядом просто древнегреческий алфавит:

α β γ δ ε ζ

η θ ι κ λ μ

ν ξ ο π ρ ς

τ υ φ χ ψ ω

— Предположим, что нам надо зашифровать слово «Вавилон» — «Βαβυλών» при помощи этого шифра. Смотрим на алфавит. Первая буква «Β» находится в нем на второй позиции в первой строке. В шифре, где в первую строку вписано ключевое слово — этому месту соответствует буква «ο». Вторая буква «α». Ей соответствует буква «φ» в шифре. То есть получаем буквенное сочетание «οφ». И так далее. В итоге слово «Βαβυλών» будет нами зашифровано вот в таком вот виде: «Оφοτζωθ».

— Ничего не понятно, — сказала Элиз.

— Напротив, все просто. Сейчас я показал, как Эгиби зашифровывал свое послание. Для расшифровки нужно произвести обратную операцию.

Дэвид стал быстро чертить текст, то и дело сверяясь с табличкой. Он перемещался с места на место, покрывая пол склепа таинственными письменами. Послание из глубины веков обретало смысл.

— Западная дорога. Сто стадиев. Каравансара «У платана», — прочел Дэвид, — это ясно от Вавилона по западной дороге нужно проехать сто стадиев, и там будет караван-сарай — место, где останавливались на ночлег караваны. «У платана» — это, наверняка, название. Значит, рядом рос платан, дерево, которое раньше встречалось в междуречье повсеместно, а сейчас, конечно, стало редкостью.

— Платан — хорошенький ориентир, — сказала Элиз, — за две с лишним тысячи лет от него и пня-то не осталось уже.

— Вполне возможно, что так и есть, — парировал Дэвид, — только платаны растут и дольше. Дальше тут написано «двенадцать стадиев в сторону „Киносуры“» — собачьего хвоста, так в древние греки называли Полярную звезду, то есть двенадцать стадиев на север. «И вниз» — то есть под землю. «С этим обретешь власть над миром» — Эгиби сообщает сыну, что с тем, что там спрятано, он обретет власть. Тест предельно ясен. Мы отправляемся в Вавилон!

— Прислушайся, — девушка поднесла указательный палец к губам, — бой прекратился.

И правда, наверху все стихло.

— Тогда самое время выбираться отсюда, — произнес Дэвид. Они с Элиз стали подниматься наверх. Последним склеп покинул Фарух, почтительно задув перед этим лампу.

Луна ушла за горизонт. В полной темное все трое стали пробираться на юг в сторону противоположную от той, где еще несколько минут назад стреляли.

— Надо добраться до города. Там можно будет раздобыть какой-нибудь транспорт, — предложил репортер, как только они миновали кладбище.

Дэвид шел впереди, держа в руках автомат. В кромешной темноте внезапно он кожей почувствовал дуновение ветра. Наперерез им метнулись три тени.

Глава XLI. Двор признаний

Вавилон, 5 сентября 331 года до н. э., 23 часа 15 минут

Всю правду скажи — но скажи ее — вкось.

На подступах сделай круг.

Слишком жгуч внезапной Истины луч.

Восход к ней слишком крут.

Эмили Дикинсон, «Всю правду скажи», пер. В. Марковой

— Да развяжите его!

Властный голос царского посланника пророкотал под сводами, и тут же, где-то вдалеке, за горизонтом раздался раскат грома.

— Вам же было приказано схватить девчонку. Кто позволил так обращаться с наследником великого рода Берхемов!

Мешок с головы Кайса тут же был сорван, а веревка, стягивающая запястья, разрезана. Ферзан стоял прямо над ним и протягивал руку.

Юноша помощи не принял. Он вскочил и огляделся: высокая, идущая полукругом стена с одной стороны, с другой — такая же, только над ней не пустое пространство неба, а махина дворца.

— Где она!? — выкрикнул молодой человек, обращаясь к своему командиру.

— В камере, там где и полагается быть государственной преступнице, — невозмутимо ответил Ферзан, глядя на свою ладонь.

Кайс с ужасом осознал, что это за место. В народе его называли Двором признаний. Здесь пытали арестованных. Он был устроен таким образом, чтобы крики, усиленные каменным мешком, уносились в сторону дворцовой площади. Народ должен бояться своих властителей. В безветренную погоду даже тихие стоны истязаемых были хорошо различимы по ту сторону канала.

В центре стояли несколько скамей разной формы с пристегнутыми к ним ремнями. Рядом в землю были вкопаны столбы. На перекладине между двумя из них на вывернутых назад руках висел человек. Его лицо представляло из себя сплошную кровавую маску. В каменной жаровне на раскаленных углях лежали щипцы и другие инструменты, о предназначении которых страшно было даже думать.

— Преступница?! Агния ни в чем не виновна! — прокричал Кайс.

Юный перс вплотную приблизился к Ферзану и заглянул ему прямо в глаза. Молодому человеку на мгновение почудилось, что он еще спит, а все происходящее — лишь страшный сон. Сейчас он очнется и вновь окажется на берегу поделенного пополам лунной дорожкой пруда, в небе будут танцевать звезды, на земле — черепахи, а Агния по-прежнему будет лежать в его объятиях.

— Эта девушка — шпионка. Она дочь некоего Элая из Тарса, руководителя сети греческих лазутчиков. Именно за ним мы безуспешно охотимся все последние недели. Его группа напала на сторожевой пост у маяка и разрушила плотину, уничтожив корабли, перевозившие слонов. Они же организовали покушение на меня в храме Иштар, а затем пытались спровоцировать беспорядки в городе. Ты, конечно, не знал об этом?

Кайс не ответил. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Затем юноша замотал головой.

— Она не могла в этом участвовать. Она не виновна, — уже не так громко произнес молодой человек.

— О чем мы говорим? Девчонка была в храме Иштар. Кастрат опознал ее. Он же дал описание ее отца и других. Дочка и папенька в одном месте. Она стелется под посетителей, он нападает на них. Таких совпадений не бывает. Мерзавка была там в качестве наводчицы. И сбежала потом.

— Она могла испугаться, — совсем уже тихо, понимая, что все его доводы бесполезны, сказал юноша.

— Оформляя контракт, использовала поддельную печать. Нет, воин, эта плутовка прекрасно знала, на что идет. И нам невероятно повезло, что во время парада ее опознали.

Кайс понял, что сам погубил девушку. Зачем он потащил ее на этот глупый праздник! Как распоследний кичливый дурак хотел показать ей силу и мощь персидского войска, силу и мощь, того подразделения, в котором служит, хотел произвести впечатление.

— Что с ней будет теперь? — задал он вопрос, ответ на который уже и так знал.

— Сама девчонка мне не нужна. Быстро расскажет о том, где искать папашу и его приспешников, быстро умрет. Не расскажет, тоже умрет, только медленно.

— И меня будут пытать? — губы юноши скривились в презрительной усмешке.

— О, бог мой! Зачем? Ты ведь ничего не совершил. Напротив, тебе полагается благодарность за помощь в поимке опасной преступницы.

— Я люблю ее, — с вызовом произнес юноша.

Ферзан воздел глаза к небу, а затем по-отечески обхватил Кайса за плечи. Они прошлись вдоль скамеек.

— А знаешь, — после некоторого раздумья произнес царский посланник, — я могу тебя понять. Все мы были молоды. Как-то, когда я был в том же возрасте, что и ты сейчас, одна фракийка тоже вскружила мне голову. Пленила разум так, что и думать ни о ком другом не мог. Но, поверь мне, это быстро прошло.

Слова Ферзана были прерваны воплем. Палач наступил на ремни привязанные к лодыжкам висевшего на дыбе человека, его руки вывернулись еще сильнее, а суставы захрустели.

— Злые духи тебя разорви, — в гневе заорал Ферзан, — когда же ты научишься хоть немного думать! Мы разговариваем, а ты нам мешаешь. Сделай что-нибудь, чтобы он так не вопил.

— Будет исполнено, мой господин. Сейчас же вырву ему язык, — хриплым голосом отозвался заплечных дел мастер.

Весь заросший, с грязными, спутанными волосами, с космами на руках и груди он больше походил на дикого зверя, чем на представителя рода человеческого.

— Как же этот негодяй сможет тогда давать показания? — возразил Ферзан.

— Он уже все рассказал, мой повелитель.

Командир бессмертных жестом дал понять, что палач может действовать.

— Влюбленность, вожделение, сладострастие, — вновь обратился царский посланник к юноше, взяв его на этот раз обеими руками за предплечья и пытаясь заглянуть ему в лицо, — все это и мне знакомо. И знаешь, что меня тогда спасло? Изучение наших врагов. Эллинские философы разделяют это странное чувство — любовь — на множество подвидов. Не буду сейчас перечислять тебе все из них. То, что ты ощущаешь, греки назвали бы словом «людус» — любовь-игра, мимолетное, очень поверхностное увлечение, которое лишь поначалу кажется чувством на века. Но пройдет довольно короткий срок, и ты поймешь, что ошибался.

Кайс никак не отреагировал на этот монолог. Он стоял, потупив взор и, казалось, не слышал обращенные к нему слова.

— Мне больше по душе «прагма», — продолжил Ферзан, — тоже вид любви у греков, в котором возможна и нежность, и теплота, но не такие, что заставляют сходить с ума. Кто-то скажет — поверхностные. А я отвечу — легкие, воздушные. Любовь, поддающаяся рассудочному расчету.

— Так не бывает, — с жаром возразил юноша, — рассудочной любви не бывает.

— Да какая, собственно, разница, если все равно все заканчивается постелью!

Во двор вошел Макута. Он приблизился к палачу, который возился со своими инструментами, и стал с интересом разглядывать их, задавая какие-то, судя по всему, уточняющие вопросы.

— Я знаю, где живет отец Агнии, — произнес Кайс, — арестуйте его, но не трогайте девушку.

— Продолжай, — оживился Ферзан.

— Пятый квартал от дороги Процессий. Я покажу.

— Все верно. Только толку от этого твоего знания никакого. Первое, что мы сделали, когда кастрат опознал девчонку, это установили, где она живет. Дом окружили. Если там, кто и был, то они ушли через подземный ход. А когда эти идиоты полезли туда, то все поголовно погибли. Задохнулись. Полторы дюжины трупов. Хорошо еще Макута наверху остался. Что это было, мы пока не знаем. Весь подвал заволокло черным дымом. Нашли целую лабораторию, в которой этот лже-аптекарь проводил какие-то эксперименты.

— Агния не знала обо всем этом, — Кайс сделал еще одну, обреченную на провал попытку защитить девушку.

— Как же ты не понимаешь: дочь не могла не знать. Если даже сейчас она не подозревает, где скрывается ее отец, то все равно назовет имена его подельников, расскажет, что видела и слышала. Упусткать такой шанс просто непростительно. Тем более теперь, когда мы стоим на пороге таких великих событий. Надеюсь, ты понимаешь: я всей душой за то, чтобы сохранить неприкосновенной красоту этой милашки. Но, боюсь, ради дела моему телохранителю вместе с его новым другом придется подпортить ее симпатичную мордашку.

Ферзан повел головой в ту сторону, где Макута увлеченно наблюдал, как палач размахивает раскаленным железным крюком.

— Отложите! Отложите пытку, — вдруг вскричал юноша, — хотя бы до рассвета. Я найду ее отца. И найду всех его людей. Обещаю.

Ферзан оценивающе посмотрел на юношу.

— Не буду даже спрашивать, как ты это сделаешь. Я тебе доверяю.

Царский посланник подозвал Макуту и что-то шепнул ему. Тот поклонился и поспешно вышел. Ферзан подошел к раскаленной жаровне, взял стоявший на соседнем невысоком столике кувшин, налил из него в две большие кружки вина, зачерпнул из широкого бочонка пригоршню льда и бросил себе в напиток.

— В этой проклятой стране даже ночь не приносит спасительной прохлады. Лед привозят с нашей с тобой родины — чистейший, из горного ледника. Угощайся.

Кайс не пошевелился. Он ждал ответа.

— Я не буду торопиться с допросом, — отчетливо произнес командир бессмертных, — но ты дал слово. Мне хорошо известно, что в твоем роду данные обещания принято выполнять. Ступай. Найди мне отца этой маленькой бестии и остальных ублюдков.

— Они предстанут перед тобой, всадник.

Ферзан указал Кайсу на выход. Молодой человек залпом выпил неразбавленное вино и стремительно удалился. Спустя несколько мгновений вновь показался Макута.

— Она слышала его слова? — шепотом спросил его хозяин.

— Да, мой господин. Но разрешите спросить. Неужели вы и правда доверяете этому молокососу? А если он предаст? Есть глупые мужчины, которые ради женщин могут совершать безумные поступки. Не проще ли было вздернуть его на столбе. Вдруг он что-то скрывает. Заодно бы и новые клещи опробовали.

— Не пытайся мыслить стратегически, у тебя никогда это не получалось. Его семья обладает влиянием при дворе. Ссориться еще и с ней, мне сейчас ни к чему. Юнец пока ничего предосудительного не совершил. Ну, совратил девку. И что в этом такого? Будут доказательства его предательства, ответит за все.

— А девчонка. Ее допрос мы действительно отложим?

— Конечно, нет, — прошептал всадник и хищно улыбнулся, — но мне придется провести его одному. У тебя будет другое задание.

Глава XLII. Табар

Улицы города,

Улицы страшные —

Липкие стены,

Кровью окрашенные…

Гили Абд Ар-Рахман, «Улицы города», пер. В. Луговского

Мимо стражи у дворцовых ворот Кайс прошел, низко опустив голову. Казалось, он не замечал ничего вокруг. Сжимало грудь. Перед глазами стояла белая пелена. Было душно. Неподвижный, горячий воздух как шапкой накрывал бескрайний город. Ночная прохлада с реки не проникала в него. Далеко на востоке собирались тучи.

Юноша пересек пустую площадь и, не сворачивая, побрел по главной торговой улице. Прямая, как натянутая тетива, она вела из центра Вавилона почти до самой юго-западной его окраины.

Ночью город был пуст. Позади остались запертые, но ярко освещенные фонарями ювелирные и оружейные магазины. Пряный коктейль из просушенных и перетертых трав у заколоченных развалов торговцев специями сменился горьким запахом экстрактов и эссенций у аптекарских лавок. Пьянящий аромат свежего солода рядом с погруженными во тьму домами варщиков ячменного вина постепенно вытеснила едкая вонь извести, золы и бараньего жира возле кожевенных мастерских. Затем уже в нос ударил тяжелый и тугой смрад центральной скотобойни. За ней главная улица упиралась в узкий и грязный канал Гадес[94], отделявший благопристойную и в основном законопослушную часть Вавилона от района Табар.

Даже днем жители соседних кварталов старались держаться от него подальше, а городская стража, в обязанности которой входило патрулирование древнего города, в своем хаотичном передвижении по нему возле деревянного моста непременно останавливалась и поворачивала назад.

За столетия существования города Бога его национально-этнический состав неоднократно претерпевал изменения, но сложились некоторые традиции, в соответствии с которыми египтяне предпочитали компактно селиться на севере, строя свои жилища за городской стеной и каналом, окружавшим ее. Эллины — на восточном берегу реки, а евреи — на западном, за большим мостом, который днем превращался в оживленное торговое место. Местная знать и знатные персы покупали дома рядом с дворцом и дорогой Процессий.

Здесь же, в Табаре, как в своего рода межнациональном плавильном котле, жили все подряд. Сюда люди попадали не по собственной воле: разорившиеся ремесленники; потерявшие право аренды земли крестьяне; лишившиеся надежды отдать долги торговцы; беглые рабы, своей ленью или дерзостью заслужившие немилость у хозяев и вынужденные скрываться от неминуемой расправы; лекари, по незнанию или недосмотру убившие или покалечившие своих пациентов. Всех их объединяло одно единственное стремление — скрыться от правосудия.

В притонах почти открыто продавали хаому — наркотический напиток, доступный в других частях страны лишь посвященным в его тайну жрецам. Обитатели Табара устраивали петушиные бои по своим, особенно жестоким правилам. Птицам одевали лезвия на шпоры, и арена всегда была залита кровью. Во всей остальной империи подобное было запрещено, и вовсе не из сочувствия к пернатым. Бывали случаи, когда обезумевшие от боли или страха петухи набрасывались на зрителей, калечили и даже убивали их, если удары попадали в горло.

Жизнь человека в большом Вавилоне стоила дорого. Там действовали законы. За убийство полагалась смерть. Даже самый никчемный раб имел свою цену: его можно было заставить работать или продать. Убивший раба должен был возместить его хозяину ущерб в двукратном размере. В Табаре жизнь даже свободного человека не стоила ничего.

Либо Кайс, совсем недавно приехавший в Вавилон, понятия не имел о том, какая опасность может поджидать случайного человека, оказавшегося ночью в этом районе, либо ему было на это плевать. Даже свое оружие он оставил во дворце. Дойдя до моста юноша, не замедляя шага, пересек его.

Воздух по другую сторону водной преграды был полон запахов нечистот. На первый взгляд ночью самый опасный квартал города выглядел таким же пустым, как и все другие его части, но это было не так. Из зиявших черных подворотен раздавалось то пьяное пение, то женский визг, то собачий вой.

Не успел юноша пройти и сотни шагов по кривой и узкой улочке, как дорогу ему перегородили двое: первый — плешивый стоял ближе, второй — гладко выбритый держался чудь дальше за ним. Оба носили засаленную и местами рваную одежду и появились так неожиданно, что инстинктивным желанием было отшатнуться от них. Кайс сделал шаг назад и тут же ощутил, как кончик клинка коснулся правого бока.

— Шевельнешься, печень проткну, — сипло прошипели ему прямо в ухо, а на левое плечо легла массивная, изъеденная язвами пятерня, на указательном пальце которой не хватало двух фаланг.

Плешивый сделал шаг влево, а бритый развязной походкой направился к Кайсу, но не по прямой, а закладывая чуть вправо. Таким образом молодой человек оказался как бы в центре треугольника из бандитов, в намерениях которых сомневаться не приходилось.

— С каких же это озер занесло в наше болото такого жирного гуся? — губы бритого, обнажив гнилые зубы, растянулись в наглой ухмылке.

Делая шаги, он едва заметно приволакивал ногу.

— Мы мальца пух с тебя пощиплем. Не глупи, и цел будешь, — высоким, пискливым голосом обозначил перспективы плешивый.

Юноша молчал, переводя испуганный взгляд с одного на другого, всем своим видом демонстрируя, что вот-вот упадет в обморок.

— Ну, ты покрякай что-нибудь, — помахивая короткой дубинкой с острыми шипами произнес бритый, — хотя можешь и молчать, конечно, но брехало-то отвори. Мы посмотрим, не припрятано ли там чего.

Плешивый, вооруженный удавкой, жестом указал на перстень с изумрудом.

— Снимай, — приказал он.

Кайс не шевельнулся. Видимо, он готов был отдать все, что угодно, но только не это кольцо.

— Давай, а то с пальцем отрежем, — прохрипел стоявший за спиной.

— В этом, вижу, ты знаток, — произнес юноша, приподнимая левое плечо и одновременно наклоняя к нему голову как бы для того, чтобы получше разглядеть отсутствующие фаланги разбойника.

В ту же секунду он затылком нанес удар, пришедшийся беспалому в переносицу. Еще через мгновение нож, который бандит сжимал в правой руке, был у перса. Удавка плешивого со свистом рассекла воздух, но обвилась не вокруг шеи Кайса, а вокруг его левого запястья. Юноша рванул веревку. Головорез полетел прямо на него и напоролся на клинок. Третий нападавший, к которому юный перс вынужден был повернуться спиной, замахнулся дубинкой. Кайс едва успел увернуться, подставив под шипы голову обмякшего бандита. Висок обожгло шипами, но это были лишь царапины. Всю силу удара принял на себя умирающий с распоротым брюхом. На месте темени у него образовалась огромная вмятина.

Лысый взглянул на первого товарища, который лежал, схватившись за разбитый нос, и тихо скулил, на второго, дергавшего ногами в предсмертных конвульсиях, правильно оценил свои шансы, развернулся и бросился бежать. Но быстро скрыться ему не позволяла хромая нога. Он успел сделать только несколько неуклюжих прыжков. Кайс вырвал дубинку из черепа умирающего разбойника и метнул ее. Шипы вошли в позвонки убегавшего чуть пониже шеи. Парализованный, он, рухнул на землю.

Стычка завершилась настолько быстро, что никто из нападавших не успел поднять тревогу. Лишь Беспалый нарушал гробовую тишину своим подвыванием. Судя по щенячьему взгляду, он молил о пощаде.

Поведение Кайса изменилось кардинально. От прежних меланхолично-отстраненных повадок не осталось и следа. Действовал юноша чрезвычайно энергично: быстро развязал удавку, стянул ей руки выжившего разбойника за спиной, соорудил на другом конце еще одну петлю и накинул ему же на шею. Связанный таким образом бандит мог держаться на ногах и даже весьма бойко передвигаться, но при этом не представлял ни малейшей опасности.

Кайс вынул нож из убитого противника и только тут смог рассмотреть едва не лишившее его жизни оружие поближе. Это был односторонне заточенный короткий, но широкий клинок с долом и направленными в сторону рукоятки зубьями.

— У тебя есть два варианта, — произнес молодой человек, — либо ты рассказываешь мне, все, что знаешь, либо присоединяешься к своим подельникам.

— Все! Все, что знаю, расскажу, — стуча зубам выдавил из себя беспалый.

— Мне нужен Рыжий Грек. Покажешь, как найти его, будешь жить.

— Я не… не… не знаю, где его искать.

— А кто знает?

— Хромой знал.

Бандит, боясь пошевелить головой, взглядом указал на лежащего подельника, но тот, задрав бритую башку со стеклянными глазами к звездам, уже затих.

— Тогда ты мне больше не нужен, — Кайс коротко замахнулся ножом.

— Не надо! Умоляю! Меня же на ремешки порежут.

— Я сейчас разрыдаюсь. Нашел кого молить о пощаде. У нас очень мало времени, так что, если тебе нечего сказать, то — прощай. И передай там от меня привет своим богам.

— Это здесь, совсем недалеко, — сдался разбойник, — но туда не войти.

— Или ты выкладываешь все четко и без пауз, или я найду другого проводника, — произнес молодой человек, явно теряя остатки терпения.

— Не войти тебе туда. Тех, кто не знает секретного слова, кончают прямо на месте. А его меняют каждый вечер. Пароль сообщают только тем, кто присягнул на верность Рыжему Греку.

— Ну, ты ведь его знаешь?

— Вчерашний знал, и позавчерашний, и до этого, который был и еще. Да все, поди, которые вводили знал. А нового, клянусь всеми богами, не знаю. Хромому должны были сообщить. Он к ноге Грека припадал и нож целовал.

Поняв, что благородный перс перестал его понимать, разбойник пояснил:

— В смысле присягал Хромой ему. Ритуал такой. Большие перемены происходят. Хамид с Рыжим Греком, по слухам, неделю назад разбежались, а сегодня голову царя воров выставили на всеобщее обозрение. Люди говорят, что по наводке Грека главного и повязали. Теперь что-то будет. Все, кто с новый властью нож Греку целуют. Но много и тех, кто против, дескать, совсем недавно он тут и возвысился только благодаря близости к Хамиду. Тот его сделал своей правой рукой, а заслуг у него перед Табаром и нет никаких.

Кайс с трудом вникал во всю эту околесицу, но все же понял, что грядет война в бандитском сообществе. Эка невидаль. Рыжий Грек был заинтересован в гибели начальника и тут же попал под подозрения. Теперь он попытается подмять под себя весь криминальный мир Вавилона, но сделать это будет непросто, так как его авторитет не сопоставим с авторитетом бывшего царя воров.

— В штабе у Грека введены такие меры безопасности, каких и не было никогда, — продолжал беспалый, у которого разбитый нос перестал кровоточить, а боль несколько поутихла. — Он очень боится, как бы чего не вышло. Другие важные и влиятельные руководители группировок должны будут собраться и проголосовать за него. Но кто будет «за», а кто «против», это еще вопрос. Поговаривают еще, что Грек готовит очень крупное и серьезное дело, но какое — никто не знает.

— Плевать на детали, веди к штабу Грека, — Кайс дернул за удавку, и бандит, сидевший до этого на мостовой, вскочил на ноги.

— Я никто, мелюзга, мне не положено знать того, чего не положено. Отпустил бы ты меня, а…

Разбойник скорчил гримасу, показывая, насколько он ничтожная персона в преступном мире.

— Перечисляй пароли, которые знаешь, — приказал юный перс.

— «Скорпион» сначала. Потом «орел». Затем «змея», а накануне, стало быть, «лев». Чудные слова. Все животины какие-то, — проблеял беспалый, — Хромой говорил, что тех, кто не знает нужного слова, убивает тут же хитроумная машина. Уж больно изобретателен будущий царь воров. Одно слово — грек.

Кайс улыбнулся.

— Шагай. Войдешь первым. Новый пароль — «единорог», — сказал он и подтолкнул разбойника в спину.

Оставшийся путь проделали без приключений. Сначала петляли по кривым улочкам и подворотням, затем вышли к небольшой площади, на противоположном конце которой возвышалось похожее на небольшую крепость кирпичное здание. Первый этаж был глухим. Вдоль второго и третьего тянулись небольшие бойницы. Здание было окружено рвом, который когда-то, видимо, был частью общей системы водоснабжения. Все прочие каналы в Табаре давно пришли в упадок: заросли донными растениями и забились илом, но за этим следили. Вода в нем была проточной. К дому вел широкий деревянный мост, треть которого занимала построенная прямо на нем кирпичная сторожевая башня. Она стояла над водой, и только минуя ее можно было пройти внутрь.

Кайс подтолкнул беспалого, и тот нехотя засеменил через открытое пространство. Юноша мягко и бесшумно побежал за ним. Остановились около массивной, обитой бронзой двери. Вряд ли в темноте их могли заметить, да и при такой мощной защите, рассудил перс, обитателям крепости не было нужды постоянно следить за площадью и прилегающими улочками.

— Дальше не пойду, — прошептал разбойник, — убьют, машина убьет.

— Останешься здесь, убью я. Вперед, — Кайс подвел связанного к двери и трижды сильно постучал рукоятью кинжала по бронзе. Едва слышно проскрипел какой-то хитроумный механизм. Щелкнула задвижка. Створ распахнулся, а когда беспалый, дрожа всем телом, протиснулся внутрь, вновь закрылся.

— Говори, — громко и требовательно прозвучало изнутри.

— Единорог, — провизжал несчастный, и в ту же минуту пришли в действие какие-то невидимые снаружи рычаги, заскрежетали металлические детали адской машины. Обреченный и закричать-то толком не смог. Были слышны лишь булькающие хрипы. Впрочем, продолжались они недолго. Когда разбойник умолк, распахнулся люк, и тело его плюхнулось в воду. Течением его стало сносить в сторону. Все оно было покрыто круглыми колотыми ранами, отстоящими друг от друга на расстояние не более ширины ладони.

«Значит не единорог», — пробурчал юноша и закусил губу.

Он вдруг понял, что ощущает не только досаду из-за ошибки с паролем, но и чувствует нечто похожее на угрызения совести. Вдалеке вновь раздались раскаты грома. Надо было спешить.

Перс трижды решительно ударил кулаком по двери. Все произошло ровно также, как и в первый раз. Створ распахнулся, а когда юноша шагнул внутрь, также стремительно захлопнулся. Он стоял на гладкой деревянной поверхности запертого люка в узкой и тесной будке. Было темно. Юноша быстро ощупал боковые поверхности. Они были липкими от крови, и в них располагались отверстия шириной с большой палец. Именно оттуда выходили штыри. Увернуться и спрятаться здесь было некуда. Раскрылось узкое оконце и тот же голос, что и в первый раз, произнес:

— Слушаю.

— Бык, — выпалил юноша.

Больше всего на свете он хотел сейчас, чтобы просто распахнулась дверь перед ним. Впервые в жизни Кайс боялся умереть. Не потому, что будет больно и не потому, что ему хотелось жить, а потому, что уйди он сейчас из этого мира, дело, ради которого все затевалось, не будет завершено. Но времени обдумать все это и подготовиться к неизбежному не было. Механизмы жуткой машины пришли в движение.

Глава XLIII. Панкратион

Мудрец поймет, что бесполезен бой,

Что крик — не вспышка молнии крылатой,

Но не уйдет без слов во мрак ночной.

Дилан Томас, «Не уходи без слов во мрак ночной…», пер. О. Чугай

— Кишкодер брось.

Голос Рыжего Грека звучал спокойно и даже несколько лениво.

Кайс вынул из-за пояса нож и швырнул его на пол. Громила-телохранитель быстро подобрал оружие. Именно этого, внешне похожего на быка человека юноша первым увидел после того, как открылась дверь будки. Под бдительным взором покрытого наколками здоровяка его препроводили внутрь. Звук, который Кайс первоначально принял за скрип убойной машины, оказался скрежетом дверных петель.

Претендент на воровской престол сидел на роскошном стуле черного дерева. С высокой резной спинкой и массивными подлокотниками он больше походил на трон. Подручный Элая уже примерял на себя «царские» регалии. Никаких сомнений не осталось: именно этого человека Кайс видел в храме. Правда, тогда он безуспешно пытался скрыть свою главную яркую примету под черным париком. Сейчас же в этом нужды не было. Волосы Леона огненно-рыжим водопадом спадали на плечи.

— Я тебя помню, — с вызовом произнес грек, — ты перс.

— Это так, — спокойно ответил юноша, — меня зовут Кайс.

В просторном зале с низкими потолками находились еще несколько десятков причудливо разодетых головорезов. Большинство держались группами по три-четыре человека. На юного перса никто из них внимания не обратил.

— Выкладывай, зачем ты здесь, и главное — откуда знаешь то, что знать тебе не положено. Кто сообщил тебе пароль? Только тщательно подбирай словечки. От них будет зависеть то, какая смерть тебя ждет — быстрая и безболезненная или долгая и мучительная.

Последняя реплика была произнесена Леоном с напором. При этом в его голосе прозвучали истеричные нотки. Казалось, что сама мысль о предстоящих страданиях умирающего доставляла ему удовольствие. Все находившиеся в зале мгновенно замолкли. Теперь их взгляды были устремлены на перса. Откуда-то сбоку вынырнул слуга. Низко склонив голову, он протянул сидящему на троне отрез ткани пурпурного цвета. Тот помял его своей широкой, покрытой рыжей шерстью лапой и кивнул. Слуга молча ретировался.

— С секретным словом все просто. Тот парень, что был убит передо мной, из шайки Хромого. Он и перечислил мне пароли, которые знал. Сначала я решил, что за основу ты взял составные части мушрушу, чье изображение есть на воротах Иштар. Скорпион, орел, змея, лев — этих животных оно как бы вобрало в себя. Не хватало только единорога, рогом которого вооружена голова чудища. Я заставил того несчастного войти и произнести это слово в качестве пароля. Он умер, и мне жаль его, хотя незадолго до гибели он сам пытался меня убить. Подумав, в чем ошибка, я вспомнил, что говорил мне Беспалый. Такая кличка, наверное, была у этого человека. Настоящего его имени я так, к сожалению, и не узнал.

— Уверен, это последнее, за что он на тебя сейчас в обиде, — оскалился Рыжий Грек. — Значит, ты такой смышленый и до всего додумался сам? А можешь догадаться, какую пытку я специально для тебя придумал?

Леон стал вертеть ножом, который передал ему телохранитель, то и дело перебрасывая его из одной руки в другую.

— Пароли ввели пять дней назад, — продолжил как ни в чем не бывало Кайс, — а значит, слово «единорог» могло быть в первый день. Так какое же слово избрал ты для сегодняшнего, шестого дня. Я вспомнил других животных рядом с воротами. Там есть еще лев и бык. Слово «лев» уже было — львиные лапы мушрушу. Оставался только бык. Мне интересно, каким бы был пароль на завтра. Думаю, что эту систему ты вводил заранее. И вот зачем. Верные тебе люди должны были знать все пароли с самого начала, а те, в ком ты сомневаешься…

— Довольно, — взревел Грек, — пустая болтовня.

Как не старался Леон быстро прервать рассуждения перса, главное было им сказано. Подозрительные от природы коллеги претендента на воровской престол, чье благополучие и даже жизнь зависели от острого чутья, тут же сообразили, о чем толкует чужак. В их понимании прозвучавшие слова были недвусмысленным обвинением. По залу пробежал ропот. Стало ясно, что пароли сразу сообщили далеко не всем из присутствующих.

— Итак, подведем итог, — чуть тише, но по прежнему достаточно громко произнес сидящий на троне, — ты, пес Дария, пришел сюда, чтобы все разнюхать и спокойно мне об этом сообщаешь. Ты загрыз нашего брата — достойного и честного вора и после этого надеешься скрыться обратно в свою конуру? Да я сейчас же прикажу отправить тебя на живодерню.

— Проверь, не пометила ли эта псина заборы! — выкрикнул кто-то из бандитов. — Он мог привести за собой других.

Телохранитель Леона схватил Кайса за руку и вывернул ее так, что юноша едва не закричал от боли. Его глаза предательски заблестели. Тем не менее он сделал глубокий вдох и по-прежнему твердо произнес:

— Мне надо поговорить с тобой наедине.

— Ах ты, барбос блохастый. Ты посмел оскорбить меня один раз и теперь делаешь это вновь? Мне нечего скрывать от общества. У меня нет от него тайн. Ты уже достаточно наговорил. Увести его.

Телохранитель потащил Кайса к выходу. Молодой человек сопротивлялся, но безуспешно.

— Мне нужен Элай. Его дочь в опасности, — выкрикнул юноша, — и я знаю все о сокровищах Эгиби, а также о его роли в убийстве Хамида.

— Стоять, — взревел Рыжий Грек.

Все, кто находился в зале, смотрели на него.

— Грек! О чем говорит этот щенок? — выкрикнул коренастый крепыш, стоявший справа в первом ряду.

В мочке уха у него была продета круглая золотая серьга, а голова на пиратский манер обмотана куском серой ткани. Около этого человека компактно держалась группа из пяти-шести разбойников, один из которых был низкорослым — почти карликом, а второй — чуть повыше, с заметным горбом.

— При чем тут Эгиби? — писклявым голосом спросил карлик, — и кто такой этот Элай?

— Пусть говорит, — хрипло проорал горбун, — послушать, как он визжит от боли мы всегда успеем.

— Понятия не имею, что он несет. Но так и быть, послушаем эту собаку, — согласился Рыжий Грек.

На его белесых, веснушчатых щеках проступили красные пятна.

Молодой человек быстро обдумывал, что можно рассказать окружавшим его бандитам, а о чем следует умолчать.

— Я произнесу только одно слово, — начал он, — но самое главное — «деньги». Большие деньги. Столько денег, сколько вы никогда не видели.

В зале стало так тихо, что слышно было, как сквозь толстые каменные стены доносятся снаружи далекие грозовые раскаты.

— Эгиби, — после краткой паузы продолжил Кайс, — богатейший человек в Вавилоне, а, может быть, и во всей империи. Знаете ли вы, чем он занимался все последние месяцы? Конечно, нет. А я вам скажу. Он распродавал свою собственность: дома, земли, рудники. Этот хитрый торгаш и безжалостный ростовщик боится войны и прихода завоевателей. Он надеется переждать смутное время, обратив все свое состояние в золото, серебро и драгоценные камни.

Кайс рывком освободился от сковывающих его объятий телохранителя, вытянул вперед руку с обручальным кольцом и повел ей по кругу, чтобы каждый из присутствующих мог разглядеть огромный зеленый камень.

— Знаете, сколько стоит этот перстень? Вот ты, горбун, представь, сколько на деньги от его продажи можно купить рабов? Только не подавись слюной от зависти! Да тебя самого за эту сумму можно обратить в раба и всех твоих родственников!

В глазах окружавших Кайса преступников заиграли алчные огоньки. Бандиты исподлобья бросали быстрые взгляды то на Рыжего Грека, то на горбуна, то на юношу. Почти все смотрели с недоверием, но готовы были при этом ловить каждое сказанное молодым человеком слово.

— Хамид работал на Эгиби, — продолжил юноша, стараясь закрепить произведенный эффект, — и он был убит, когда по приказу банкира заметал следы спрятанных сокровищ.

В зале поднялся шум.

— Это ложь, — выкрикнул разбойник с серьгой.

— Не может быть, — пропищал карлик.

— Вздернуть гаденыша, — срывающимся от хрипоты голосом проорал горбун.

Громила, все еще стоявший позади Кайса, вновь схватил его за руки, а Рыжий Грек вскочил со своего трона и в два прыжка приблизился к нему. Он поднес острый кончик ножа к глазу молодого человека и так, чтобы мог слышать только он, зашипел:

— Говори, где сокровища. Только тихо. И может быть, останешься жив.

В уголках рта Леона появились белая пена, а глазные яблоки едва не выскочили из орбит. Казалось, еще чуть-чуть и они взорвутся от накопившейся в них злобы.

— Где клад, я не знаю. Но те, кто отдавал приказ убить Хамида, прекрасно понимали, что освободившийся трон займешь ты. Они заранее договорились с тобой, и ты предал своего патрона. Начальнику городского гарнизона сообщили о том, где и когда будет Хамид. Ваш главарь попал в засаду, — по-прежнему громко, так, чтобы все слышали, произнес Кайс, — Хамид перебил людей, прятавших сокровища. Но, сделав это, почти тут же погиб сам. Теперь о том, где богатства, знает лишь сам банкир.

Возмущенный гул голосов мгновенно стих. Разбойники по-прежнему бросали друг на друга взгляды, но теперь в них сквозило подозрение. В воздухе запахло предательством. Исчезновение Хамида, — и это понимал каждый, — безусловно было выгодно Леону, который теперь, вероятно, займет его место. Следовательно, в словах чужака могла быть доля правды. Многие и ранее, наверняка, не исключали такую возможность, но заявить об этом вслух никто бы не решился. И вот теперь обвинение было брошено прямо в лицо Рыжему Греку. Но сделал это не кто-то из своих, а человек из другого, не воровского мира. На это надо было как-то отреагировать. В конце концов все взгляды сосредоточились на коренастом разбойнике с золотой серьгой, обладавшим, вероятно, после Леона самым большим авторитетом.

— Грек, о чем он говорит? Возможно ли такое? — произнес тот.

— Конечно, нет, Реза. Как можешь ты верить ему? Про смерть Хамида я знаю не больше, чем вы. Наш бесстрашный и достойнейший брат отправился на дело. Он поступил опрометчиво, когда взял с собой так мало людей, и он был убит. Этот перс, обвиняя меня, лжет!

— Твое слово против его, — выговорил Реза.

Он сделал шаг вперед, и многие другие разбойники подтянулись к нему, образовав еще большую группу, состоящую теперь из, по меньшей мере, дюжины головорезов.

Рыжий Грек повел ножом по лицу Кайса, оставляя на нем кривой кровоточащий след. Убей он сейчас молодого человека, на него пали бы еще большие подозрения. В конце концов бандит принял решение: резко поднял вверх руку с клинком и завопил:

— Так пусть боги объявят, кто прав. Пусть они замкнут навсегда лживые уста этого пса. Пусть все решит поединок!

— Цвет лжи! Цвет лжи! Цвет лжи! — завопили вокруг.

Распахнулись двери, и толпа хлынула в просторный, прямоугольной формы перестиль. Колонны, стоявшие по его периметру, были покрыты копотью. Вспыхнули наполненные нефтью каменные чаши. Звездное небо начало затягиваться тучами. Первые капли дождя готовы были упасть на древний город.

Кайса вытолкнули на середину покрытого мелким речным песком ринга. Вставшие кругом разбойники возбужденно обсуждали предстоящее зрелище.

— Это древний ритуал, — торопливо пояснил Рыжий Грек, которому, очевидно, не терпелось поскорее покончить с молодым человеком.

Возмутитель спокойствия должен был погибнуть как можно скорее, пока не нанес еще больший вред.

Во двор вышел седой старичок. Его белая длинная борода спускалась на впалую грудь, а свободный светлый халат был перетянут пестрым поясом.

— Кто выживет, тот и прав, — пожал плечами Кайс, — не честно, но мне подходит.

— Чего же в этом нечестного? — расхохотался карлик, — правда — в силе, а силу человеку даруют боги. Чью сторону они займут, тот и говорит правду, а тот, от кого отвернутся — лжет.

Юноша не стал спорить с тем, что ему показалось очевидной глупостью. Он лишь подумал, что в мире людей, чья повседневная жизнь была полна опасностей, и чье существование почти всегда зависело от удачи, наверное, допустимо в определенные моменты всецело полагаться только на богов. Молодой перс и сам не собирался отказываться от их помощи. Он поднял ладони к небу и прошептал короткую молитву Ахурамазде.

Леон тем временем стал нервно скакать по кругу, как бы рассматривая со всех сторон своего противника и пытаясь оценить его сильные и слабые стороны.

— Мы не будем полагаться на одну только силу. Это Негон-жрец. Из местных. Он совершит древний ритуал «Цвет лжи», — указал на старца Рыжий Грек, — детали тебе знать не обязательно, но закончится все тем, что печень побежденного будет вырезана, и именно Негон покажет ее каждому из присутствующих. Если она побледнеет, как бледнеют от позора, те, кого уличили во лжи, то это станет еще одним подтверждением правоты победителя. Впрочем, твою печень, перс, я вырву сам. Вот этими руками. И лишь потом отдам ее жрецу.

— Каковы правила поединка? — невозмутимо спросил юноша.

— Правила? Да ты шутишь, — захохотал его противник, — это тебе не вавилонский кулачный бой, не египетская сцепка и не персидская борьба. Это греческий панкратион. В нем правил не бывает.

Говоря это, Рыжий Грек продолжал описывать круги по площадке. Как только он в очередной раз оказался за спиной у молодого человека, то без всяких предупреждений пружинисто подпрыгнул и кулаком сверху нанес ему удар прямо в затылок. Кайс на мгновение ослеп. Не удержавшись на ногах, он рухнул на колени. Грек повторно взмыл вверх и готов был уже обеими ногами обрушиться на спину юноши и переломать ему хребет. Лишь в последнее мгновение поверженный сумел рывком перекатиться на спину. Пятки бандита впечатались в песок.

Воспользовавшись секундным замешательством кандидата на воровской престол, Кайс резкой подсечкой сбил его с ног. Грек плашмя рухнул на землю, а юноша тут же запрыгнул на него.

Толпа ревела: «смерть, смерть, смерть!»

Кайс одной рукой сдавил горло противника, а второй готов был нанести последний, смертельный удар. Жилы на шее разбойника вздулись, лицо его перекосила гримаса ярости.

— Убей его! — орали одни зрители.

— Давай же! — подбадривали юношу другие.

Кайс был поражен подобной реакцией. Похоже, Рыжий Грек успел перейти дорогу многим, и его авторитет действительно не шел ни в какое сравнение с авторитетом Хамида. Ни один из разбойников не пытался остановить юношу.

— Мне нужен Элай, — глядя прямо в полные злобы глаза лежащего соперника, прошептал Кайс.

— А мне нужна твоя печень, — прохрипел Рыжий Грек.

Он зачерпнул пригоршню песка и швырнул ее прямо в лицо Кайса. Повторно ослепнув, молодой перс невольно ослабил хватку, а грек, воспользовавшись этим, нанес ему такой мощный удар в висок, что юноша завалился на бок. Разбойник вскочил на одно колено и стал бить его кулаками по голове. Кайс перевернулся на спину — теперь уже он был на лопатках. Из глаз текли слезы. Леон навалился сверху, рывком разорвал одежду на груди теряющего сознание перса и с ухмылкой бросил взгляд на его голый мускулистый торс.

— Негон, подойди! — заорал будущий воровской царь.

Кайс сквозь застилавшую глаза пелену пытался разглядеть хоть что-то. Изображение плыло. Смотреть на торжествующую физиономию Грека, которая то приближалась, то отдалялась, не было никаких сил. Сидевший верхом на нем бандит заслонял собой большую часть ночного неба. Он больно надавил большим пальцем на то место, где у самого сердца была нанесена татуировка: копье всадника с пучком расходящихся стрел. Юноша поморщился и постарался отвести взгляд. Иступленные, бешеные лица зрителей сливались в одну вязкую массу. Был ли среди них Негон или нет, уже не имело значения. Судьба побежденного была решена. Оставалось только смириться и приготовиться к боли.

Но вдруг перед взором молодого человека предстало знакомое очертание — широкий и высокий лоб, прямой нос, короткие вьющиеся волосы. Ошибиться было невозможно. Стоявший за спиной бандитов человек сбрил бороду и поэтому преобразился, но он его узнал: на Кайса невозмутимо смотрел сам Элай.

Юноша в тщетной попытке сбросить с себя противника напряг все мышцы. Сидевший на нем почувствовал это и силой впился своими, казалось, стальными пальцами ему в ребра. И тут Элай взмахнул руками, как крыльями, и тут же исчез за спинами зрителей. Спустя долю секунды яркая, ослепительная вспышка озарила все вокруг, раздался оглушительный грохот. Жаркая волна, ударившая с двух сторон, буквально вдавила юношу в землю. Еще через мгновение он потерял сознание.

Глава XLIV. Цвета лжи

Не взбирайся на чердак:

Братец там. По части драк,

Как известно, не дурак.

Клеменс Брентано, «Тихо-тихо тук-тук-тук…», пер. В. Топорова

Когда Кайс пришел в себя, то первое, что он услышал, были беспорядочные вопли. Они неслись со всех сторон. В них были проклятья и мольбы о помощи. Рыжий Грек, отброшенный ударной волной в сторону, полз к одному из выходов. Юноша повернул голову и увидел двух бандитов. Один из них силился подняться. У него было руки по локоть. У другого на бедре кровоточила огромная рана. Лежащие рядом с ними на земле люди уже не подавали признаков жизни. Что-то подобное удару молнии мгновенно убило или покалечило почти всех, кто находился в перестиле. В воздухе пахло серой.

Был, впрочем, и еще один человек, который также, как Кайс и Леон, совершенно не пострадал. Он поднялся и, отряхивая грязь с одежды, двинулся в сторону юноши. Это был Элай. Двумя руками отец Агнии оторвал от земли изумленного молодого человека, взвалил его на себя и, перешагивая через изуродованные тела, двинулся в ту же сторону, в которую полз Рыжий Грек.

Последнее, что увидел перс прежде, чем захлопнулись двери, заставило его содрогнуться от отвращения. В перестиль вышли три человека с короткими мечами. Не произнося ни слова, один из них подошел к стоящему на коленях безрукому разбойнику, поднес клинок к его правой ключице и пронзил тело раненного. Удар пришелся не вертикально вниз, а наискосок. Кайс знал этот прием. Им владели греческие воины. Чтобы понять правильное направление движения клинка, — учили их, — надо положить левую руку на правое плечо. Положение предплечья на груди покажет кратчайший путь к сердцу. Меч по нему проходит только через мягкие ткани, и смерть наступает мгновенно.

Двое других вооруженных людей молча двинулись к другим раненым. Их крики какое-то время еще доносились сквозь закрывшуюся дверь, но вскоре смолкли. Воцарилась полная тишина. Помещение, в котором оказались Кайс, Элай и Рыжий Грек, было небольшим залом с лавками вдоль стен. Леон повалился на одну из них. Элай усадил юношу на другую, расположенную в противоположном конце комнаты, а сам встал посередине.

— Зачем? — прорычал разбойник.

— Так надо, — откликнулся отец Агнии.

По его тону Кайсу сразу стало ясно, кто из этих двоих главный.

— Теперь все пропало, — с досадой проговорил Леон.

— Ничуть, — парировал Элай, — когда разнесется слух о том, как ты покончил с Резой и его шакалами, твой авторитет взлетит до небес. Он все равно не дал бы тебе спокойно править. Рано или поздно ваши интересы пересеклись бы. А так, ты одним ударом избавился от самого опасного конкурента и его помощников.

— А другие? Как это теперь объяснить?

Рыжий Грек понемногу приходил в себя и, как всякий лихой человек, не собирался сокрушаться о случившемся, а предпочитал действовать исходя из обстоятельств. Сейчас он лихорадочно обдумывал, как поступить дальше.

— С другими нехорошо получилось, согласен, — кивнул Элай и повернулся к Кайсу, — татуировка у тебя на груди. Агния спрашивала, что она означает, не говоря, где ее видела. Значит, это правда, что ты знаешь мою дочь. Ты говорил, что хочешь меня видеть — я перед тобой.

Кайс понятия не имел, какая невиданная сила устроила весь этот разгром в перестиле и спасала в итоге его самого. Впрочем, думать в этом он все равно сейчас не мог.

— Мы любим друг друга. Она в руках Ферзана, и мне нужно спасти ее. Я знаю, как это сделать. Но действовать надо очень быстро, иначе будет поздно.

— Ты лжешь. Моя дочь никогда не смогла бы полюбить перса. Агния знает, насколько сильно я ненавижу всех вас, а она плоть от плоти моей. Возможно, дочь опрометчиво общалась с тобой, возможно даже дружила, но не более того.

— Разве это сейчас главное? Нужно спасать Агнию.

Кайс прислонился голой спиной к прохладной стене. Дыхание из судорожного и прерывистого постепенно становилось глубоким и размеренным.

— Постой! — Элай внимательное вгляделся в перепачканное сажей лицо перса, — я вспомнил, где видел тебя. Ты бросил в меня копье.

— Не в тебя — в оливу. С такого расстояния не промахиваются.

— Так ты веришь ему? — спросил Леон.

Претендент на воровской престол накручивал на палец опаленную прядь свисавших на лоб волос. Вместо огненно рыжей она стала серой.

— Он заодно с похитителями Агнии, — продолжил бандит, — и он пытается заманить нас в ловушку. Не знаю, чем он там и когда в тебя бросал, только я его тоже припоминаю. Он был в храме, когда нас чуть не загребли. Понятия не имею, теряла ли твоя дочь из-за него голову или нет, но мы, если поверим ему, наших точно лишимся.

Элай пристально смотрел в глаза Кайсу, пытаясь, казалось, угадать, насколько искренен молодой человек.

— Понадобится человек пять, — продолжил юноша, — не больше. Я — шестой.

— Пять человек! Какое совпадение! — с наигранным удивлением воскликнул Рыжий Грек. — На меня можете не рассчитывать.

— Замолчи, — спокойным, властным тоном приказал Элай, — а ты продолжай. Только будь краток. Я был слепым отцом, который не заметил даже того, как его дочь связалась с другим мужчиной, и если теперь мне предстоит поплатиться за это жизнью, то так тому и быть.

— Он заберет не только твою жизнь, но и наши, — возразил Леон.

— Последний раз говорю тебе — заткнись. Твое мнение мне понятно. Но ты прав, раз это дело касается всех, то пусть и слушают все. Решение все равно буду принимать я один.

Элай распахнул дверь и позвал своих соратников. Внутрь вошли все трое. Свою работу они уже закончили. С лезвия меча одного из них — невысокого атлетически сложенного парня примерно одного с Кайсом возраста еще капала кровь. На щеках у другого горел румянец. Третий — самый старший из них — был бледен.

— Моя дочь похищена Ферзаном, — произнес Элай, — в этом нет никаких сомнений. Этот перс утверждает, что у него с Агнией роман, и предлагает отправиться спасать ее. Здесь наша группа в полной безопасности. То дело, ради которого мы трудились все последние месяцы, близится к развязке. Если нам уготована ловушка, и мы попадем в нее, то погибнем не только сами, погибнут десятки тысяч наших собратьев. Война будет проиграна. Поэтому хочу спросить вас — имеем ли мы право в сложившихся обстоятельствах рисковать собой ради одного, пусть даже очень близкого мне человека.

— Страшно подумать, что они могут с ней сделать, — воскликнул один из двух молодых эллинов, — мы обязаны спасти ее. Любой из нас мог бы оказаться на ее месте.

— Любой из нас не снюхался бы с персами, как поступила она, — возразил Рыжий Грек.

— Фаон прав, — произнес старший из трех вошедших мужчин, — она такой же член команды, как и любой из нас. Бросать своих нельзя, иначе наша посудина пойдет ко дну при первом же серьезном шторме.

— Атрей, да пораскинь ты своей капитанской башкой, — вскочил со своего места Рыжий Грек, — даже самый тупой матрос и тот не был бы таким доверчивым, как ты! Этот перс — прекрасный актер, засланный сюда его же командирами. Он видел Агнию в храме, он ее выследил и похитил. Когда же стало ясно, что Элай бежал, и арестовать его не удастся, они придумали план со всей этой чепухой про влюбленных.

— Я согласен с Леоном, — заговорил молодой грек, который до сих пор не произнес ни слова, — он подослан специально. Возможно, твоей дочери, Элай, действительно кто-то из персов вскружил голову. Но далеко не факт, что этот человек стоит сейчас перед нами.

— Поясни, Мекон, что ты имеешь в виду, — попросил Элай.

— Ты уверяешь, что Агния говорила тебе о татуировке. Именно это подтолкнуло тебя к тому, чтобы спасти этого проныру. Нам пришлось перебить всех этих преступников, но, возможно, мы это сделали зря. Я слышал о подобных татуировках. Это знак. Его делают особо отличившимся из бессмертных, тем, кто проявил исключительную доблесть и… хитрость. Несмотря на свою молодость, человек, сидящий перед нами, принадлежит к персидской элите. Он из очень знатного рода. Если бы у меня было время высказать свои сомнения раньше, возможно, Элай, ты поступил бы иначе.

— Что ты на это скажешь! — взревел Леон, — надо было дать мне убить его.

Элай перевел взгляд на Кайса.

— Все так, — возразил перс, — это не уникальная татуировка. И это отличительный знак. Точно такие есть у других моих товарищей. Не у всех, конечно. Не понимаю, какое это имеет отношение к тому, что я хочу спасти любимого человека. Агния в руках Ферзана — вашего заклятого врага, а мы тратим время на ненужные объяснения. Если вам мало доказательств моей искренности, то знайте, что ради этой девушки, я отрекусь от моего бога, и наверняка буду наказан. Но это, к моему громадному сожалению и позору, единственный способ вызволить ее из дворца. Я потребую от вас только одного — сохранить жизнь жрецам и обращаться с ними с подобающим почтением.

— Ты не в том положении, чтобы чего-то требовать, — напомнил Элай, — при чем тут жрецы?

— Нам придется напасть на них, чтобы проникнуть в те помещения дворца, где держат Агнию.

— Продолжай, — произнес старший из греков.

— Вы охотились на Ферзана. Вы сделали немало, чтобы сорвать его планы. Но все было бесполезно. Он движется к личному триумфу, но он в отчаянии. Об этом знают многие в его окружении. Ему не везет. Страшно не везет, и все дело в огне.

— Почему мы вообще должны выслушивать этот бред? — прохрипел Леон.

— Как бы вам, эллинам, это объяснить… У каждого перса, а у знатного, тем более, есть свой священный огонь. Это то место, где живет частичка бога. Ему приносят жертвы, к нему обращаются с молитвами.

— Ты полагаешь, что здесь собрались одни невежды? — спросил Элай. — Что с огнем Ферзана не так?

— Ему никак не удается завершить ритуал обновления. Нет небесного пламени.

Увидев, что греки совсем не понимают, о чем речь, Элай пояснил:

— В доме каждого перса горит огонь. У бедных — это просто лучина, у богатых — жертвенный костер. Но это не обычное пламя. В нем смешаны многие огни: своего рода символ единства нации. Так, пламя берется, например, от погребального костра, а кроме того — из домов самых разных людей: гончаров и кузнецов, оружейников и пекарей, пивоваров и винокуров, красильщиков и ювелиров, пастухов, рыбаков, аскетов, бродяг…

— Ну хватит уже, — прервал Элая Атрей, — мы поняли. Дальше что?

— Огни из разных домов время от времени собираются вместе. Жрецы проводят так называемый обряд обновления. От того, насколько много источников используется, зависит статус пламени. Обязателен, например, уголек из дома правителя и знатных вельмож. У них же должно быть небесное пламя. То есть огонь, полученный из молнии.

— Ферзану, — подхватил Кайс, — точнее жрецам, обслуживающим его, долгое время не удается раздобыть огонь, порожденный молнией. Она должна ударить в дерево или дом — не важно куда. Последний раз царский посланник обновил свое пламя больше года назад. Отсюда и все кривотолки о том, что бог отвернулся от него. Отсюда, говорят люди, и все его последние неудачи. Царедворец раздражен и подавлен. Его статус в глазах окружающих может пошатнуться. Каждую ночь жрецы обходят стены города, осматривая окрестности. Но безуспешно. Конечно, бог накажет меня и вас за это…

Снаружи вновь донесся далекий раскат грома.

— Решение принято, — твердо и громко произнес Элай, — по дороге расскажешь детали. Думаю, излишне говорить, что если ты заведешь нас в ловушку, то погибнешь мучительной смертью.

— Если бы ты только знал, в который раз за эту ночь я слышу подобные угрозы, то не разбрасывался бы ими.

После того, как Элай принял решение, все возражения тут же прекратились. Сборы были недолгими. Атрей нажал на какой-то рычаг, и в полу открылся проход. Он, Фаон и Мекон друг за другом быстро спустились по каменной винтовой лестнице и исчезли из виду. Вслед за ними вниз нырнул и Кайс.

— Ты главный, — почтительно произнес Рыжий Грек, когда остался наедине с Элаем, — я подчиняюсь.

Глава шпионской сети пристально посмотрел в глаза подчиненного и властно, но без малейшего признака надменности произнес:

— День, когда ты выйдешь из подчинения, станет последним для тебя. Сегодня мы освободим мою дочь и покончим с Ферзаном. А затем перевернем этот проклятый город вверх дном. Массовое убийство здесь мы обставим в выгодном для тебя свете. Ты станешь тем, кем должен. Обещаю.

— Тогда не будем терять время, — с энтузиазмом воскликнул Леон и бросился к люку.

— Хотел только спросить…

— Да? — обернулся Рыжий Грек, который уже наполовину скрылся в потайном лазе.

— А что случилось бы, не побелей печень этого щенка?

— Такой вариант был исключен, — хитро улыбнулся Леон и достал из складок одежды закрытую пробкой склянку, — смесь трав и какой-то еще гадости. Взял у Негона. Надо только сбрызнуть ладони.

— Ты предусмотрительный человек и хороший актер. На мгновение мне даже показалось, что ты, мой циничный друг, тронулся умом и поверил во всю эту чушь с древним ритуалом.

— Жаль Негона. Он был смышленым старикашкой. И полезным, — с досадой заметил Леон.

— Этот мальчишка поплатится и за его гибель тоже.

— Так ты собираешься его убить?

— Я ему верю. Нам, видимо, очень повезло. Так случается даже в нашей работе, где каждый шаг должен быть просчитан. Он действительно помешался на Агнии. Используем это. Мальчишка знает дворец, как свой собственный дом. Уверен, что план придуманный им, хорош. У нас появился шанс разом покончить с врагом, так сделаем это. Но, ты меня плохо знаешь, если думаешь, что я позволю моей дочери быть вместе с персом. Как только она окажется в безопасности, мы займемся им. Он умрет. Но прежде расскажет все, что знает о сокровищах Эгиби. Нам они точно не помешают.

Рыжий Грек хищно ощерился и нырнул в люк.

Глава XLV. Харем Багоя

Нет, он скучает бранной славой,

Устала грозная рука;

Война от мыслей далека.

Ужель в его гарем измена

Стезей преступною вошла…

А. Пушкин, «Бахчисарайский фонтан»

Следить за Кайсом было невероятно легко. Он шел, склонив голову, и ни разу не оглянулся. Макута держался на расстоянии в несколько десятков шагов, то сокращая, то увеличивая дистанцию. Редкие освещенные участки он пересекал стремительными прыжками. В совершенстве постигший искусство скрытого наблюдения и слежки, слуга Ферзана был уверен, что ни при каких обстоятельствах не даст себя обнаружить. Мало, что кожа у него от рождения темная, так еще и одежда — под стать окружающему серому пейзажу. Даже ножны и рукоять кинжала покрыты черненым серебром, чтобы случайно упавший на оружие лунный луч или отблеск уличного светильника не выдал его. Мягкие кожаные туфли на ногах позволяли перемещаться совершенно бесшумно. Даже городские коты, изредка шнырявшие в переулках, замечали ночного странника, лишь столкнувшись с ним нос к носу.

Умение сливаться со стенами и прятаться там, где другие непременно обнаружили бы себя, не раз уже позволяло ему выкручиваться из самых сложных ситуаций. Такими же навыками обладал и Ферзан. Однажды именно они позволили ему раскрыть дворцовый заговор и войти в круг самых доверенных лиц царя. Макута часто обращался мыслями к этому эпизоду, который изменил не только жизнь хозяина, но и его собственную.

Пять лет назад Дарий, тогда еще носивший имя Кодоман, представитель боковой ветви царского рода Ахеменидов, занимал более чем скромный пост сатрапа Армении — захудалой провинции на самом краю империи. Ферзан, как человек образованный, служил при его дворе писарем. Шансов продвинуться по службе у него было еще меньше, чем у Кодомана взойти на престол. В столице всем заправлял могущественный евнух — египтянин Багой.

Никчемность сатрапа Армении в конечном счете и сослужила ему добрую службу. Багой отправил друг за другом на тот свет двух царей и, когда встал вопрос об очередном правителе, остановил свой выбор на Кодомане. Вместе с ним в Персеполь перебрался и Ферзан.

В те времена Макута был у хозяина один. Содержать многочисленную свиту господину было просто не по карману. По прибытии в столицу слуга рассудил, что настало время его патрону двинуться вверх по карьерной лестнице. Во дворце всем документооборотом ведали шесть человек: пять переписчиков, включая самого Ферзана и их начальник. Двое переписчиков вскоре отравились несвежим пивом, третий сломал шею, упав с лестницы, а последнему и вовсе не повезло — утонул в выгребной яме. Внезапный мор среди ученых вызвал, конечно, всякие кривотолки, но объяснено все было единственно возможным способом — кознями злых духов.

Таким образом, когда и шеф Ферзана был сброшен в пропасть внезапно взбесившимся мулом, пришлось призывать на помощь магов. Они совершили обряд изгнания демонов, и несчастья тут же прекратились. Хозяин, который занял освободившееся начальственное место, смог спокойно набрать себе команду.

Главный писарь уже был персоной уважаемой, так как имел прямой доступ к Багою, который фактически руководил государством. Главный евнух имел в распоряжении собственную армию, подчиненную только ему, и мог вершить судьбы целых народов. Конечно, многие подозревали, что оба предшественника Кодомана, взявшего себе тронное имя Дарий, отправились на тот свет не без помощи Багоя, но доказательств ни у кого не было. Да и кто бы посмел возвысить свой голос против этого коварного царедворца и одновременно редкого, надо признаться, подлеца.

Макута провел собственные изыскания. Оба прошлых правителя — и сынок, и папаша, по всем признакам, были отравлены. Причем одним и тем же ядом. Но как — не знал никто. Все блюда, все питье прежде них пробовали специальные слуги и не единожды. Для порядка им, конечно, пооттяпывали бошки, но и виночерпии, и повара, и подносчики перед казнью чувствовали себя (в физиологическом смысле) превосходно и на эшафот поднимались, будучи совершенно здоровыми.

Загадка так бы и осталась неразгаданной, если бы не внимательность и дотошность Ферзана.

Макута на мгновение оторвался от воспоминаний. Темный силуэт по-прежнему маячил впереди. Юноша подошел к мосту через какую-то канаву и, не останавливаясь, пересек ее. Район, который лежал впереди, больше походил на трущобы, но Кайса — человека смелого, настоящего перса — это, очевидно, ничуть не беспокоило. Вскоре дорогу ему перегородили три каких-то оборванца. Юноша — один из лучших борцов среди бессмертных — справился с ними играючи. В живых оставил лишь одного. Взял его проводником. После этой вынужденной, а может даже и необходимой для реализации планов парня, паузы вереницей двинулись дальше. Впереди — горе-налетчик со связанными руками и петлей на шее, за ним сразу — молодой человек, и следом, на почтительном расстоянии — Макута, который тут же вновь погрузился в мысли о прошлом.

В обязанности главного писаря входило среди прочего и документирование всего, что так или иначе касалось одной из самых главных сфер жизни царственной особы — его гарема. Государственный подход к функционированию этого важнейшего института требовал того, чтобы ничто в нем не происходило без соответствующих записей. Поступление новых наложниц, рождение детей и их смерть в младенчестве, гибель жен — все это фиксировалось самым подробнейшим образом. И было понятно, зачем. Достаточно вспомнить, что тот же Артаксеркс — предшественник Дария, придя к власти, в короткий срок умертвил семьдесят восемь родственников — мужчин, юношей, мальчиков — в основном своих сводных братьев. И если с детьми накладок никогда не возникало — они содержались при матерях, то с остальными возни было невпроворот: кто-где служит, кто-куда поехал, кого-куда изгнали. А если правитель, как в двух последних случаях, умирал внезапно, и всех их нужно разыскать разом? Вот, то-то же…

Кроме того делались подробные записи о посещении монархом гарема, равно как и о доставке наложниц и жен к нему в опочивальню. Тут важно было зафиксировать факт пребывания с той или иной женщиной, а также с двумя-тремя или более — когда как владыка пожелает. Делалось это для того, чтобы была стопроцентная уверенность в законном происхождении возможного наследника.

Хозяин даже подшучивал, что, дескать, самый могущественный человек в мире не может совокупиться с особой противоположного пола без того, чтобы сей факт не был запротоколирован. На посещение монархом представителей мужского пола, понятное дело, подобные правила не распространялись, так как они, при всем желании, ребенка родить не могли.

Ферзан к своим новым обязанностям подошел со всем присущим ему тщанием. Он даже провел своего рода реформу, которая позволила преобразовать весь огромный накопленный за столетия архив в небольшую аккуратную картотеку. Теперь найти сведения получалось много скорее, чем прежде. Это, а еще природное любопытство ученого человека, его страсть к анализу информации в итоге привели к тому, что страшный заговор против Дария был раскрыт, а череда убийств имперских властителей прервана.

Началось все с баловства. Главный писарь, большой любитель женских прелестей, ради забавы стал изучать, в какой последовательности прежние владельцы гарема, как он выразился, «срывали ягоды в своем саду».

«Ты только посмотри, — сказал он как-то своему слуге, — этот бесхребетный хлюпик, будучи уже старикашкой, за год перепробовал полторы сотни наложниц! И ни разу не повторился. А сынок его — дурачок, меньше двух лет правил, и почти до конца спал с одной женой».

«Значит правду говорят, что любовь до смертного одра встречается», — съязвил в ответ Макута.

«Но не в наших краях, — парировал будущий всадник. — Вот посмотри, когда его любимица готова была уже разрешиться от бремени, этот простофиля четырежды наведывался в сладострастные покои. И каждый раз к новенькой».

Макута заглянул через плечо хозяина в свиток и от удивления присвистнул.

«Роксана из Газы по прозвищу Сияющая[95]. Она же, помнится, была и среди тех, кого посетил перед смертью папаша этого увальня».

Изумленный Ферзан заглянул в один папирус, затем в другой. Ошибка была исключена. Оба внезапно умерших с разницей в два года от одной и той же болезни монарха побывали за две недели до своего печального конца у одной и той же женщины! Могло ли это быть совпадением? Конечно, нет. В гареме Артаксеркса содержалось более трехсот восьмидесяти жен и наложниц. У его сынка поменьше, но ненамного: просто прекратился набор, но прежние обитательницы покоев страсти жили себе, поживали. Никто их, в отличие от родственников мужского пола, в качестве претендентов на престол никогда не рассматривал и соответственно жизни не лишал. Даже если убрать старух и просто женщин не первой свежести, то все равно — две сотни сочных юных красавиц всегда были в распоряжении царствующей особы.

Утонченные интриги, как всем было известно, плелись даже ради того, чтобы только мельком показаться властителю. Некоторые так и прожили всю жизнь в гареме, ни разу не побывав в царских объятиях. А тут — одна и та же женщина, к тому же первый раз в свои двадцать четыре года, а затем, стало быть, в двадцать шесть, то есть далеко уже не молодая, попадет к отцу, а затем и к его сыну незадолго до их смерти.

Ферзан бросил на слугу взгляд полный озарения.

«Допросить бы мегеру», — предложил Макута, но тут же понял, что сказал глупость. Кто же пустит их туда, куда доступ мужчинам строжайше запрещен.

При воспоминании эпизода о том, как хозяин все же побывал в гареме, Макута всегда широко улыбался. Разгляди его кто из обитателей Табара в кромешной темноте, решил бы, что перед ним сумасшедший. Шел — скалился, как идиот, вдруг встал, и дальше щерится. Остановился слуга Ферзана неспроста. Их караван из трех персон как раз прибыл к небольшой площади, за которой над водой возвышался похожий на крепость дом.

Макута оценил диспозицию: перед Кайсом стояла задача едва ли не более сложная, чем пробраться в царский гарем. Через водную преграду вел единственный мост, попасть на который можно было лишь пройдя через небольшую башенку. Юноша, светлая голова, сам не полез: послал вперед пленника. И, правильно поступил: того возьми, да раздави каким-то хитрым приспособлением. Неплохо, получается, обосновались обитатели цитадели.

Макута питал слабость к устройствам и механизмам, созданным для причинения мук и страданий, и при других обстоятельствах, непременно познакомился бы с сокрытой в башенке машиной поближе. Но сейчас, к сожалению, сделать это, не поставив под угрозу интересы дела, не представлялось возможным.

Кайс ничуть не смутился судьбой третьего налетчика, чье продырявленное тело течение медленно сносило в сторону. Он отчаянно шагнул внутрь, и был, как вскоре выяснилось, встречен более благосклонно.

Макута прокрался вдоль края площади и плавно соскользнул в мутную жижу. С противоположного берега казалось, что отвесная кирпичная стена гладкая настолько, что попытки зацепиться за нее заранее обречены на провал. Но это было не так. Натренированные пальцы нащупали щели и уступы. Медленно, подобно пауку, он добрался до самого верха и растянулся на плоской крыше. Центр обширного строения занимало окруженное колоннами свободное пространство. Изнутри доносились какие-то споры. Там говорили на повышенных тонах, но о чем, разобрать не получалось. Макута занял такую позицию, чтобы видеть все происходящее вокруг крепости, и приготовился ждать.

В тот знаменательный вечер пять лет назад старший писарь, естественно, своих изысканий не бросил.

«Она филистимнянка, — пояснил он, продолжая копаться в папирусах, — попала сюда не через перекупщиков и не как подарок. Ее лично привез… Кто бы ты думал?.. Из последнего-то похода в Египет…»

Ферзан не закончил фразу. В этом просто не было необходимости. Подавлением восстания в стране фараонов занимался евнух Багой. Будучи в молодости оскопленным у себя на родине, вознесшийся на самую вершину власти кастрат действовал против бывших соотечественников с особенной жестокостью.

«Собирайся. Завтра ты отправляешься в Газу», — приказал хозяин.

В поездку слуги в Филистию будущий всадник вложил все свои сбережения. Буквально за пару недель домчался Макута до далекой средиземноморской страны, а там, где подкупом, а где угрозами добыл-таки нужную информацию. Все записал и отправил в столицу письмом. На то, чтобы ехать обратно на сменных лошадях денег уже не хватило.

На оплату почтовых услуг ушли последние средства. Текст на глиняной табличке, запечатанный со всех сторон в глиняный же конверт, опередил путешествующего в телеге Макуту на целых 12 дней. Доказательства вины Багоя были неопровержимы. Роксана не была никакой филистимнянкой, она оказалась дальней родственницей евнуха! Более того еще на родине она стала его тайной женой. Плотские радости, пусть даже в сильно урезанных пределах, были второму лицу в государстве явно не чужды. Только одно это уже каралось смертной казнью. К тому же Ферзан получил описание зелья, которым отравили прежних правителей. Этот яд добывали из особых моллюсков. Он убивал при попадании в кровь. Не сразу, но гарантированно.

Оставалось лишь правильно распорядиться полученным компроматом. Но спешить с этим не стоило. Пусть даже и ходили слухи о том, что царь в последнее время сильно охладел к Багою, тот по-прежнему оставался человеком, который посадил его на этот трон: не добронравного Дария, а всего лишь Кодомана — сатрапа заштатной провинции, далекого отпрыска боковой ветви Ахеменидов. Евнух-правитель был по-прежнему могущественен и мог играючи уничтожить любого, кто попытается перейти ему дорогу.

Действовать быстро Ферзана заставили обстоятельства.

Воспоминания Макуты были прерваны ревом десятков глоток. Толпа головорезов высыпала во двор. Кайса вытолкали в центр засыпанного песком пространства, очень похожего на место для поединка. Туда же выскочил рыжий горлопан, который начал выкрикивать что-то про какой-то местный обряд. Сама идея вырезать печень и полюбоваться ее цветом слуге гирканца понравилась, но при чем тут установление истины, он не понял. Подопечного, за которым пришлось тащиться через весь город, стало даже немного жаль. Он был обречен. С другой стороны — так ему и надо. Это надо же быть таким дураком и дать противнику обойти себя со спины! Да и потом, когда удача улыбнулась ему, зачем было медлить! Можешь убить — убивай. Нет же, все тянул зачем-то. Вот и получил песком в глаза. Определенно — глупый юнец, недостойный звания бессмертного.

Внизу никому и в голову не приходило посмотреть наверх, так что Макута мог наблюдать за происходящим, будучи в полной безопасности. Когда рыжий занес руку для последнего, смертельного удара, слуга Ферзана даже невольно потянулся за кинжалом. Один меткий бросок мог бы тут же остановить ликующего победителя. Скрыться при этом не представляло труда. Достаточно добежать до края крыши и спрыгнуть в воду. Никто не догонит.

Впрочем, по зрелому размышлению Макута решил не вмешиваться. Парня все равно не спасти. А так можно будет позже вернуться с подмогой и сравнять с землей этот притон. Тут он обратил внимание на широкоплечего мужчину средних лет, который вел себя совершенно не так, как все остальные бандиты. Он стоял за их спинами и смотрел на ринг вообще без каких либо эмоций. Затем произошло нечто невероятное.

Подозрительный тип, очень похожий на грека, которого Макута видел на ночном празднике у алтаря Афины, взметнул руки в стороны, сильно оттолкнулся ногами и отпрыгнул далеко назад. К чашам, в которых полыхал огонь, полетели два небольших холщовых мешочка. Как только они поравнялись с пламенем, раздался грохот. Двойная яркая вспышка ослепила Макуту. Волна горячего воздуха взметнулась к небесам и отбросила его в сторону.

Способность вновь видеть и слышать вернулась не сразу, а через какое-то время. Край крыши вокруг ринга покрылся черной сажей. Снизу раздавались стоны. Половина бандитов была мертва. Оставшиеся корчились в судорогах. Акробат выжил. Каким-то чудом уцелел и Кайс, а также его противник. Рыжий ползал на карачках и что-то бормотал. Широкоплечий схватил юношу и унес. Из-за колоннады появились трое. Они стали одного за другим вырезать всех уцелевших. Тех, кто не подавал признаков жизни, также пронзали мечами. Работали молча, со знанием дела. Макута прям-таки залюбовался.

Сверху упали первые капли. Когда двор опустел, он спрыгнул вниз и прильнул к той двери, за которой скрылись уцелевшие. Разобрать что-либо было невозможно. Спорили не долго. По интонации было понятно, что Кайс в чем-то убеждает собеседников и побуждает их к какому-то действию. Затем раздался скрежет поднимаемой плиты, а вскоре все стихло.

Охранник Ферзана подождал еще пару минут и только затем толкнул дверь. Пробрался внутрь и обнаружил узкий лаз, через который только и могли уйти греки. В том, что это именно эллины — сомнений не оставалось. Из всех пятерых разве что рыжий совсем не походил на сына Эллады.

Макута спустился по каменной лестнице и обнаружил подземный ход. Сначала совсем низкий он вскоре расширился до таких размеров, которые позволяли идти почти не сгибаясь. Перемещаться приходилось в темноте. Но как маяки впереди колыхались отсветы факелов.

На воздух выбрались в какой-то подворотне. Ни крепости, ни рва с водой отсюда уже было не разглядеть. Макута быстро нагнал всю компанию, которая шла аккурат в сторону городского центра. Он даже присвистнул от удивления. Неужели парню действительно удастся вот так вот просто выполнить обещание и привести этих людей к царскому посланнику? Но процессия миновала дворец и направилась в сторону восточных ворот. Это означало, что лечь спать придется не скоро. Ночные похождения продолжались, а, значит, можно было опять предаться воспоминаниям.

В момент кровавой развязки Макута был далеко. В то утро, когда изможденный и голодный, вместе еще с десятком нищих паломников он пересекал суровую сирийскую пустыню, в гарем поступил приказ подготовить для Дария наложницу Роксану. Безынициативный во всех остальных сферах жизни, включая управление государством, царь и в интимной области также целиком полагался на чужой выбор. С кем нынче проводить вечер и ночь, ему советовал, естественно, главный евнух.

Весь остаток дня Ферзан метался по комнате. Его мучили сомнения. Жадность боролась со страхом. Желание вознестись к властным вершинам сражалось с опасением соскользнуть на самый низ социальной лестницы. Тяга к роскошной жизни пыталась одолеть боязнь этой жизни лишиться. Как поступить? Написать письмо? Царь — неграмотен. Пойти прямо к нему в покои? Да кто же его пропустит. Прорваться мимо стражи? Разрубят на части. Наконец он решился.

Гарем отстоял от дворца на расстоянии пары сотен шагов. Между ними был разбит небольшой сад, круглый год благоухавший ароматом экзотических цветов. Их высаживали в грунт, а когда они отцветали, заменяли другими. Редкие деревья отбрасывали в лунную ночь длинные тени. Ферзан закутался в темный плащ и затаился за одним из них, почти полностью слившись со стволом. Когда царь торопливым шагом в сопровождении трех стражников проходил мимо, он выскочил и бросился монарху в ноги. Была опасность, что тот от испуга заголосит на всю округу, но, к счастью, этого не произошло. Дарий только трусливо хватал ртом воздух. Хозяина вдавили в землю. Заговорить он смог только тогда, когда ему задрали вверх голову, чтобы рассмотреть, кто посмел напасть на неприкосновенного властелина Вселенной. Будущий всадник смог прохрипеть лишь несколько слов:

«Вас хотят убить. Сегодня. Сейчас».

Дарий затряс бородой и по-бабьи замахал руками, но все же приказал поднять поверженного. Когда старший писарь выложил все, что знал, царь надолго впал в прострацию. Он метался от клумбы к клумбе с широко открытыми глазами и топтал цветы по чем зря. Затем с трудом совладал с охватившей его дрожью и приказал следовать за ним.

Случилось невероятное. Ферзан был допущен в святая святых. Он почти ничего не успел увидеть, о чем позже немало сожалел. Но тогда обстоятельства мало способствовали вдумчивому осмотру. Все происходило в большое роскошной зале, которая играла роль спальни. В трех бассейнах разных размеров, окруженных столиками с фруктами и сладостями, отражались резные потолки. На пушистых коврах лежали бархатные перины и шелковые подушки. В лампах курились благовония. Окутанная в полупрозрачные наряды из газа Роксана ждала повелителя на коленях.

Поначалу она отпиралась. Даже угрозы не действовали. И царь, и его письмоводитель понимали, что выходить сейчас за пределы гарема, крайне опасно. Они ведь даже не знали, могут ли полагаться на верность трех оставшихся снаружи охранников? На девицу надо было как-то воздействовать. Несколько ударов по лицу, а затем и по другим, более чувствительным местам не помогли. Не имел хозяин того ценного опыта, которым обладал Макута — причинять людям боль. Да и до сих пор ничему толком не научился. Но сообразительность его не подвела. Какие орудия пыток можно было найти в этом созданном исключительно для получения удовольствий месте? Пару плеток разве что, но и они ни на что не годились. Писарь тем не менее не растерялся. Предложил осушить один из бассейнов и засыпать его углями. Их по причине зимнего времени в разожженных повсюду очагах было предостаточно. Рабыни совками натаскали дымящихся головешек, и когда красавицу подвели к краю огненной ямы, а опахалами раздули начавшие было покрываться пеплом угли, тут она все и выложила. Даже окунать не пришлось.

Выяснилось, что яд она закладывала под острые ноготки, и в минуты страсти слегка царапала господина. Поэтому и умирал тот от сильнейшего заражения не сразу, а спустя пару недель. Первые признаки отравления появлялись лишь через несколько дней, и за оставшееся время обреченный успевал побывать в объятиях и других жен. Нашли и сам яд. Это была бесцветная студенистая масса с едва уловимым болотным запахом.

Вызвали Багоя. Подозрений у евнуха никаких не возникло, так как подобные ночные приглашения в гарем случались и ранее. Бывало, что властителя не устраивала та или иная жена и приходилось прямо на месте принимать какие-то карательные меры. А бывало и наоборот, царь приказывал немедленно наградить понравившуюся ему обольстительницу.

Когда второй человек в государстве вошел в зал, Ферзан лично сбил его с ног и связал. Здравый смысл требовал того, чтобы изменник был убит немедленно. Однако наконец-то переставший трястись Дарий пришел в сильнейшее возбуждение, которое тут же сменилось яростью. Он приказал посадить предателя на кол. Эта нехитрая операция тут же и была исполнена. Орудие казни соорудили из деревца, росшего в саду. Даже выкапывать его не стали.

Затем разбудили всех спящих обитателей дворца и пригласили воочию убедиться в том, что некогда всемогущий государственный муж повержен. То, что Багой муж не только в переносном, но и в прямом смысле этого слова, выяснилось в процессе подготовки к казни. Он был евнухом, но не кастратом.

Ферзан зачитал начертанный им же впопыхах царский указ, в котором говорилось о том, что все имущество заговорщика конфисковывается, а тело его после смерти не будет отнесено, как подобает, в безлюдное место, где его до костей обгладают дикие звери и птицы. Его просто зароют. Последнее должно было нагнать на всех, кто присутствовал при экзекуции, намного больше страху, чем способ, которым она была осуществлена. После таких похорон душа Багоя никогда не попадет в царство покоя, а будет мучиться до скончания лет. Хотя последнее у Макуты все же вызывало сомнение. Старший евнух не был персом, и с точки зрения его египетской религии с ним поступили, в общем-то не так уж и плохо.

Дарий щедро наградил Ферзана, сделал его своим ближайшим советником и назначил командиром над тысячей бессмертных. Не помешало даже то, что приказ царя о том, чтобы казнь Багоя продолжалась как можно дольше, не был в итоге исполнен. Хозяин проявил излишнее рвение и смазал кол найденным у наложницы ядом. К обеду следующего дня евнух умер. Роксану позже придушили по-тихому.

Глава XLVI. Саркофаг Сорбона

Что ни день пройдет, то с плахи голова падет,

А палач ее насадит на кол у ворот.

Наконец от изобилья срубленных голов

Стены града заслонились грудой черепов.

Ильяс ибн Юсуф Низами, «Семь красавиц», пер. В. Державина

Храм был пуст. Фансани распустил по домам даже самых приближенных жрецов. Обойдя здание, он запер все боковые двери, оставив открытым лишь главный вход. Сорбон, конечно, удивится, что управляющий Эгиби отправил ему письменное приглашение встретиться не в головной конторе Торгового дома и даже не где-то в городе, как иногда бывало, а на территории недостроенного египетского святилища. Но он обязательно придет, так как решит, что требует его к себе не раб банкира, а сам банкир. Ему же отказывать не принято. И что с того, что место необычное. События последних часов тоже были чрезвычайными.

— Видел те пять голов у замка? — грузный глава городской стражи стоял на пороге и с интересом разглядывал убранство храма. Никакой почтительности при этом не выказал: что ему чужие боги.

— Отменная работа, — без восторга в голосе отозвался Фансани.

Египтянин внимательно присмотрелся к Сорбону. Они действительно одного роста. Как он только раньше не обращал на это внимание.

Управляющий Эгиби подождал, пока ночной посетитель пройдет к алтарю, и лишь затем направился к двери. Задвинул засов.

— Вы теперь знаменитость, — без всякого впрочем заискивания произнес он.

— Что есть, то есть. Награду только положенную казна пока не выплатила. Говорят, война и все такое. Придется подождать… А ты где?

Соброн обернулся к двери, но никого возле нее не увидел. Должно быть, его собеседник юркнул за колонны.

— Фансани! Брось дурью маяться. Говори, зачем позвал, а то время позднее, а мне еще на парад надо успеть. Пусть народ полюбуется на своего защитника, не все же этим ряженым павлинам перед толпой вышагивать. К тому же сам ведь знаешь, что прошлой ночью я не спал. Устал страшно, не до игр. Эй, куда ты там подевался?!

Снизу, сразу с нескольких сторон повалили клубы дыма. На этот раз они не стелились по полу, а поднимались вертикально вверх.

— Это еще что за представление такое!?

Пахнущий разогретой смолой молочный туман быстро заполнял помещение. Сорбон направился к выходу. У самой двери пробираться пришлось уже на ощупь. Подергал засов: тот не поддался, видимо, был заблокирован каким-то хитрым механизмом. Начальник стражи наклонился и попытался получше разглядеть замок. В этот самый момент ему нанесли сильнейший удар по затылку.

Очнулся служитель закона в полной темноте. Пошарил справа и слева руками — по бокам шли тщательно отполированные деревянные доски, сверху — тоже самое. Прямо над его лицом открылось окошко. Он лежал внутри саркофага.

— Что за шутки раб!? Где твой хозяин?

— Мы здесь одни. Звал тебя не Эгиби. Звал тебя я.

— Немедленно выпусти меня! Я требую!

— Ты не в том положении, чтобы чего-то требовать. Молчи и слушай. Когда мне нужно будет, чтобы ты заговорил, я скажу. Тебе надо стать египтянином. Переродиться.

— Что за бред ты несешь. Сейчас же открой этой ящик!

— Если ты еще раз меня перебьешь, я выколю тебе глаз, а может быть, сразу оба. Для перерождения глаза не нужны.

Фансани поднес к окошку острый и тонкий клинок.

— Молчишь? Ну, вот и замечательно. Ты искал секту египтян, которая убивает полукровок. Считай, что ты ее нашел. Эту секту возглавляю я, и этот новый храм — ее центр. Ты наверняка слышал, что мы боремся за чистоту рядов всех выходцев из Мисра[96]. Это правда. Мы не можем допустить, чтобы наша малочисленная община, и так находящаяся вдалеке от родины, смешивалась с местным населением. Тебе предстоит пополнить наши ряды. Ты вавилонянин, но это не страшно. В исключительных случаях, я читал об этом в древних папирусах в библиотеке Эгиби, возможно и такое, а мой случай мало что исключительный, он — уникальный. Согласись, что главный жрец нового храма, руководитель могущественной секты, борющийся за сохранение нации, не может сам быть полукровкой. Понимаешь, к чему я клоню? Можешь отвечать.

— Понятия не имею, о чем ты, — уже без всякого вызова произнес Сорбон, видимо поняв, что имеет дело с сумасшедшим, а с ним лучше не спорить, — освободи меня, и забудем обо всем, что здесь…

— Довольно! Я все знаю. Ты убил того человека, которого все считали моим отцом. Ты сожительствовал с моей матерью, и в результате этого, не зарегистрированного брака, родился я. Не пытайся изображать удивление на своей мерзкой роже. Старик-мельник мне все рассказал. И то, как ты появился на ферме, и то, как спешно уехал оттуда. Ты душегуб. Но это ведь не новость. А новость в том, что я — твой сын, то есть наполовину вавилонянин. И теперь, чтобы исправить это возмутительное, вводящее меня в дикое отчаяние недоразумение, мы проведем обряд твоего обращения в египтянина. Не скрою, он будет болезненным, и мне понадобится твое согласие, папаша. Можешь говорить.

— Ты ошибаешься, я никогда не спал с твоей матерью.

— Ты убил Фенуку!

— Да, это так. Но я не твой отец. Я всего лишь исполнил приказ. Привел, так сказать, приговор в исполнение.

От ужасного подозрения глаза Фансани стали такими круглыми, что могли бы поспорить своей формой с жетонами в храме Иштар.

— Чей приказ?

— Ну, подумай сам, — в голосе начальника городской стражи зазвучали умоляющие нотки, — кто мог распорядиться об убийстве раба влиятельнейшего человека в городе? Кто мог сделать так, что погибли почти все без исключения возможные свидетели произошедшего. Да, я выпросил пощады для Лакуны. Мельник заботился обо мне, и мне была небезразлична его судьба.

— Ты хочешь сказать…

Фансани отшатнулся от саркофага.

— Вот видишь, я не виновен. Отпусти меня.

Крышка захлопнулась. Несколько минут прошли в полной тишине. Помня об угрозе Фансани выколоть глаза, Сорбон молчал. Затем саркофаг, еле слышно стуча колесами, заскользил по каменным плитам. Начальник стражи начал колотить по дереву, затем закричал, но египтянин был непоколебим. Обреченный на ужасную смерть почувствовал, как гроб наклонился, заскользил вниз, затем вновь принял горизонтальное положение. Последнее, что он услышал в своей жизни, был скрежет петель массивной двери…

Почти всю ночь Фансани просидел на ступенях храма. Над той частью города, где находилась дворцовая площадь, поднималось зарево. Там во всю веселились, но египтянин, казалось, ничего этого не замечал.

Ближе к рассвету он сел в лодку и вернулся в поместье, однако направился не в дом, как того следовало ожидать, а пошел прямиком в голубятню. Взобравшись наверх, выбрал трех белых птиц с одинаковыми черными пятнами на грудках и каждой поочередно свернул шею.

«Через пару часов заработает рынок Энлиль. Надо купить точь-в-точь таких», — прошептал он.

Однако этому намерению не дано было осуществиться. Обойдя торговые ряды птичников, внебрачный сын Эгиби похожих голубей не нашел.

Глава XLVII. Церемония очищения огня

Друг мой, ты вспышку заметил? Мгновенно, как взмах,

Туча ощерилась, молния блещет в оскале.

Может быть, это отшельники лампу зажгли,

Вспыхнул фитиль, только масло, видать, расплескали?

Имруулькайс, «Спешимся здесь…», пер. А. Ревича

Небо то и дело рассекали мощные электрические разряды, но дождя не было. Пахло озоном. Шагах в двухстах от места засады, потрескивая, полыхал кипарис. Не увидеть его из города было невозможно. Кайс чувствовал, как напряжены греки. Рассчитывать на полное их доверие не приходилось. Когда на тропинке появились шесть человек в белых одеждах, Леон тихо прошептал прямо в ухо юноше:

— Надеюсь это не ряженые. Иначе…

Лица жрецов были закрыты ткаными колпаками. Маги шагали быстро, но на бег не переходили. Даже будучи одни, они сохраняли внешнее достоинство. Первый — самый старший — нес серебряную курительницу. Двое за ним — жезлы с массивными навершиями из высушенных бычьих голов. Оставшиеся трое были вооружены мечами, кинжалами и щитами. Кайс заранее рассказал грекам, что оружием никто из магов толком не владеет. Оно предназначено для защиты священного огня не от людей, а от демонов, а вступать с ними в бой, на его памяти, еще никому не случалось.

Из засады выскочили разом. Служители культа даже не пытались оказать сопротивление. В их расширенных зрачках, которые только и видны были в прорезях, читался не столько страх, сколько невероятное удивление. Маги и предположить не могли, что в империи найдется тот, кто посмеет поднять на них руку. За такое полагалась не просто смерть в муках, за это истребляли всех родственников безумца, включая дальних.

Скрутили неприкосновенных попарно — спина к спине, оставив свободными ноги. На этом настоял Кайс, заявив, что в противном случае священников могут покусать лисы, которые по ночам шастают и возле городских стен.

Быстро переоделись. Фаон притащил углей. Внушительных размеров курительницу пришлось нести Кайсу: он единственный имел представление о сценарии того спектакля, который им предстояло разыграть. Обнадеживало то, всю необходимую утварь жрецы захватили с собой. Ошибиться было трудно. В специальное отделение бронзового сосуда бросили несколько кусочков ладана. Дым тут же начал сильно щекотать нос. Юноша с трудом сдерживал себя от того, чтобы не расчихаться.

Едва двинулись обратно к городу, как Элай схватил Леона за локоть и указал на рыжие волосы, растущие у того на руках.

— Глупо погореть на одном и том же во второй раз, — сказал командир эллинов и шепнул что-то на ухо своему подчиненному.

Рыжий Грек бросился обратно к горящему дереву, а когда вернулся показал руки. Волосы он спалил начисто.

В город входили, величественно шагая. Стража, состоящая из вавилонян, проводила процессию безразличными взглядами. На дворцовой площади никому и в голову не пришло их обыскивать. Длинные белые одежды позволяли спрятать оружие. Те мечи и кинжалы, что маги принесли с собой, действительно оказались совершенно не приспособлены к использованию. Они даже не были заточены.

Роскошь внутреннего убранства дворца поражала. Центральные ворота, а именно через них полагалось проходить лже-жрецам, украшали скульптуры крылатых львов с человеческими головами. Широкая мраморная лестница вела наверх. Весь комплекс имел форму огромной усеченной пирамиды, на уступах которой раскинулись сады. В ветвях экзотических деревьев сновали пестрые птицы. По специально проложенным руслам текли ручьи. Они то соединялись вместе, то вновь разбегались в стороны. На переходе с одного уровня к другому водяные потоки образовывали причудливые каскады водопадов. В прудах среди лилий и кувшинок плескались грациозные рыбы. Вольеры кишели львами и леопардами.

Атрею даже пришлось втихаря пнуть Фаона, который вместо того, чтобы смиренно смотреть под ноги, то и дело таращился на местные красоты. Кайс и сам с удивлением взирал на все это великолепие. Раньше выше первого этажа, где отвели помещения под казармы бессмертных, он не поднимался.

Когда они взошли на четвертый уровень, откуда-то изнутри послышалось шипение, переходящее в рык. Все на секунду замерли, затем опомнились и двинулись дальше. Хорошо, что поблизости никого не было, иначе они бы непременно выдали себя. Жрецам ведь не полагалось демонстрировать страх.

— Что это? — шепотом спросил Фаон.

— Местные говорят, что такие звуки может издавать вода, проходящая сверху вниз по трубам и поливным системам, — пояснил Кайс, — а рокот — шум вращающихся механизмов, которые эту воду поднимают наверх.

— Какой же мерзкий звук, — пробурчал Леон, — от него прям мурашки по коже.

— Есть и те, кто утверждает, что так кричат мушрушу, когда их долго кормят. В подвале есть закрытая зона, куда запрещен вход всем, кроме лишь нескольких самых проверенных слуг. Все они немы и никогда не общаются с другими обитателями дворца.

— Вы слышали, — ухмыльнулся Рыжий Грек, — наш юнец верит в эти сказки про диких и кровожадных полу-змей-полу-львов-полу-птиц.

— И не он один, — отозвался Элай, — а на твоем месте я бы помолчал, учитывая то, насколько легкую систему паролей ты выбрал для прохода в свою крепость.

Всего дворец, если не считать больше похожие на лабиринт подвальные помещения, состоял из семи уровней. Построенный когда-то в незапамятные времена по приказу могучего царя Навуходоносора II он неоднократно перестраивался. По красоте с нынешней резиденцией сатрапа Вавилонии мог сравниться разве что дворец Дария в Персеполе.

Глава провинции занимал весь пятый и шестой этажи. Когда приехал Ферзан, ему пришлось потесниться. Лучшие помещения занял царский посланник. На седьмом уровне пирамиды жить не дозволялось никому. Там помещалось святилище вавилонского бога Мардука. Это ни в коем случае не значило, что персидская власть признавала его первенство перед собственным божеством. В большинстве завоеванных земель мудрые предки Дария старались не вмешиваться в дела религии. Если жреческая элита принимала навязанные ей правила игры и не пыталась вносить смуту в ряды прихожан, то ей и опасаться было нечего. Вавилон до недавнего времени оставался именно таким местом.

Личное святилище царского посланника располагалось в его покоях на специальной площадке квадратной формы. По бокам от чащи, в которой всегда поддерживался огонь, стояли статуи — два ястреба, душащие когтями змей — символы власти и доблести, дарованные Ферзану самим Дарием. Квадратные в поперечнике колонны поддерживали над площадкой перекрытия из выкрашенного в красный цвет ливанского кедра. Внешняя сторона святилища были огорожена лишь невысоким барьером. Это позволяло любоваться не только величественным видом, открывавшимся на город и реку, но и в деталях видеть то, что происходит на нижних уровнях дворца.

Ферзан стоял спиной ко входу и смотрел на спящий город. В предрассветной темноте белым пятном сиял храм Иштар. Вавилоняне жгли рядом с ним костры. Взбудораженные бесцеремонным вторжением персидских солдат, они все еще отказывались верить, что это была досадная случайность, и установили вокруг своей святыни круглосуточное дежурство.

Царский посланник, казалось, непременно должен был беспокоиться об этом. Но Ферзан не проявляли никаких признаков волнения. Более того, агенты сообщали, что на рассвете могут начаться массовые волнения. Но теперь он даже желал их.

Шесть жрецов вышли на площадку. Скрываться дальше им не было смысла. Греки вынули мечи.

— Вот это комедия, — произнес Ферзан и повернулся, — вот это искусство!

Из-за колон высыпали бессмертные. Десятки копий, дротиков, стрел были направлены в сторону заговорщиков.

— Бросайте оружие, — оскалился царский посланник, — умереть вы еще успеете.

Любая попытка сопротивления была обречена на провал. Первым швырнул меч на пол Элай. Остальные поступили также.

— Отличная операция, Кайс. Ты можешь идти. Тебя наградят.

— Я вырву твой кадык зубами, — прорычал Леон, обращаясь к юноше.

Греков связали. Командовал бессмертными Макута. Пока эллины торжественно вышагивали по ночным улицам Вавилона, он успел примчаться во дворец и все тут организовать.

— Жаль только, что ты не уследил за этими дикарями, — обратился Ферзан к слуге, — мне только что доложили, что они зарезали жрецов.

Кайс, который и не думал уходить, сжал кулаки и с ненавистью посмотрел на Леона. Греков поставили на колени. Царский посланник прошел вдоль каждого из них, тщательно вглядываясь в лица. Остановился перед Элаем.

— Ты проиграл, аптекарь, — произнес Ферзан.

Он сделал шаг назад и внезапно расхохотался. Это был смех, больше похожий на истерику. Бессмертные с изумлением смотрели на командира.

— Мне нужна Агния, — твердо произнес Кайс, когда его начальник немного успокоился.

— Ты еще здесь, — отозвался тот, — а вот ее здесь больше нет. Сбежала.

— Как!? — воскликнул юный перс.

— В это трудно поверить, но ей помогли.

— Что за бред!? Кто!? Все ее помощники здесь — перед тобой!

— Возможно, мы недооценили этих эллинов. Возможно, в Вавилон было заслано несколько групп, а не одна. Но эта, безусловно, была самой опасной. Ты справился. А я, признаться, не верил. Твою девчонку утащили через подземный ход, который прорыли во дворец снаружи.

— Не может быть.

— Иди и сам убедись, — Ферзан прищурился и сжал зубы, от чего стал еще больше похож на хищного, готового к атаке щитомордника, — и не зли меня. Я и так продемонстрировал по отношению к тебе, воин, терпение, безбрежное как Сирийская пустыня. Но, знаешь, и она не безгранична. Ты в одном переходе от ее края.

— Где этот ход?

— Тебе покажут.

Кайс выбежал из зала.

В это действительно невозможно было поверить, но Ферзан если и соврал, то лишь отчасти. Юношу отвели к пролому в стене и показали подземный ход. Около часа у него ушло на осмотр всех подвальных помещений. Он видел следы пожара, но не нашел ничего, что могло бы указывать на то, что здесь побывала Агния.

Соорудить подобное за столько короткий срок невозможно. Укрепленный специальными поддерживающими конструкциями подземный лаз вел сначала вниз, а затем параллельно земле. Через пару сотен шагов начинался отрезок, где сверху просачивались капли воды. Очевидно, над этим местом проходил канал, окружавший дворец. Затем подземный ход вновь вел вверх и выводил наружу уже за городской стеной.

Получается, что какая-то группа греков рыла этот тоннель долгие недели и даже месяцы. Но ради чего? Ради диверсии?

Кайс осмотрел место, где стоял. Впереди — прямо перед ним — одна из бесчисленных рукотворных проток, окружающих город. Вдалеке из рощи на склоне холма поднимался столб дыма. В самом Вавилоне били в набат.

Те невысокие здания слева, — припомнил он, — это квартал Миср, где живут египтяне. Там тоже было неспокойно. Вспыхнула какая-то постройка, за ней еще одна.

Юноша посмотрел себе под ноги. На песке, в воде у самого берега что-то блестело. Он бросился на колени, схватил этого предмет. Это было кольцо: ровно такой же перстень, как и у него на пальце. Другого такого ни у кого, кроме Агнии, быть не могло! Он же сам их заказывал у ювелира.

Могли ли по приказу Ферзана отобрать у девушки кольцо и бросить его сюда? Да. Мог ли царский посланник специально подстроить все это? Конечно, мог. Но зачем!? И потом — кто-то же все-таки прорыл этот подземный ход.

Со стороны Мисра потянулась колонна людей. Они тащили какие-то пожитки, посуду, мешки с зерном. Кайс побежал им навстречу. На мостике через очередной канал он взглянул вниз. Вода окрасилась в красный цвет. Бегущие в город погромщики зло поглядывали в сторону персидского мага с огромным перстнем в руке, но приблизиться не решались.

Если предположить, что Агния сейчас на свободе, то где ее искать? Бежать к ее дому? Нет. Туда те, кто ее спас, если это, конечно же, правда, никогда бы не пошли. Ферзан наверняка еще накануне оставил там засаду. Неужели, все пропало? Впрочем, было одно место…

Кайс решительно направился в сторону мародера, который тянул за веревку груженую награбленным добром лошадь. Подошел, коротко ударил в нос. На рухнувшего замертво даже не взглянул. Его подельники нерешительно топтались в стороне. Быстро сбросил поклажу и вскочил на полудохлую клячу. Глупое животное поначалу заартачилось, но когда в бока ей вонзились острые шипы, резво рвануло вперед.

Глава XLVIII. Шани

Плыл мой челн — и в глубь Евфрата

Соскользнуло с пальца вдруг

То кольцо, что мне когда-то

Подарил мой нежный друг.

Иоганн Вольфганг Гете, «Плыл мой челн — и в глубь Евфрата…», пер. В. Левика

— У ворот собирается толпа! Я еле проскочил.

Ворвавшийся в храм инженер Азибо прерывисто дышал и выглядел крайне напуганным.

— Чего им надо? — спросил Фансани.

— Один крестьянин поднял бучу. Говорит, на рассвете пошел проверять садки. Лазил там по камышам как раз, когда мы подплыли. Он видел все. В том числе и как тащили девушку. Теперь толпа кричит, что мы и есть та самая секта, что убивает египтян.

По массивным тесаным бревнам ворот ударили чем-то тяжелым. Они качнулись, заскрипели, но выдержали напор. Через стену во двор полетели камни.

— Может выйти и поговорить с ними? — предложил Фансани.

— Они не станут слушать, — возразил один из жрецов, — их можно убедить, лишь пустив внутрь. Но это невозможно. Это святая земля. К тому же, что будет, если, и правда, найдут эту девку?

— Она ведь даже не египтянка. Зачем ее бы стали похищать?! — раздраженно возразил управляющий Эгиби.

— И как ты докажешь им, что она не из наших? — отозвался все тот же жрец.

— Просто выдадим ее толпе. Пусть убедятся, что мы не сделали с ней ничего плохого, — не сдавался Фансани.

— Она вся в ссадинах и кровоподтеках. Ее, наверное, избивали, — сказал Азибо, — к тому же мы даже не знаем, очнулась ли она.

— Вот объясни мне землекоп, зачем вы вообще ее сюда притащили?! — раздраженно воскликнул бывший раб.

— О чем ты, достопочтенный Фансани, как же мы не могли ее оставить там! Она была такой беззащитной, ей грозила опасность, — произнес, как бы оправдываясь, инженер, — мы ведь за прочными стенами и крепкими воротами. Нам нечего бояться.

Последняя его фраза, впрочем, прозвучала не как утверждение, а скорее как вопрос.

— Их там за воротам сейчас около сотни. Но я видел, как люди продолжали подходить, — произнес Азибо. — Надо протрубить в храмовые трубы. Пусть наши тоже собираются. Они-то точно не поверят в сказки о нашей причастности ко всем этим ужасным похищениям и убийствам.

Землекоп по очереди смотрел на каждого из жрецов.

— Это ведь не может быть правдой, — тихо произнес он и вдруг изменился в лице.

Теперь вместо просто испуга в его глазах был дикий страх, вызванный внезапным озарением. Он сделал осторожный шаг назад по направлению к открытой двери за его спиной.

— Зачем, по-твоему, мы так стремились добраться до Амамат? — спросил Фансани.

Управляющий произносил слова тихо, но довольно быстро, как бы стараясь убедить в чем-то собеседника, прежде чем тот примет окончательное решение, после которого изменить что-либо в его судьбе уже будет невозможно.

— Из архивов Эгиби я узнал о том, что больше двухсот лет назад Амамат вывез из земли наших предков коварнейший царь Камбиз — старший сын Кира Великого. Того самого, который поработил наше государство и надругался над нашими богами. Мы навели справки и узнали место, где прячут божество.

Фансани, говоря это, медленно приближался к собеседнику. Остальные жрецы продолжали стоять на месте и безразлично взирали на происходящее.

— Все так, — вновь попятился назад Азибо, — и все это я слышал много раз. Зачем же ты снова повторяешь мне это?

— Ты, землекоп, видимо, не до конца понимаешь, зачем нам было так важно добраться до Амамат.

— Мы собирались отпустить его, дать ему свободу, восстановить нарушенное равновесие. Без Амамат невозможно судить людей, а значит, праведники не смогут попасть в страну вечно зеленого тростника.

— Подумай еще раз, инженер, — с напором произнес Фансани. Его голос теперь звучал не только вкрадчиво, но и настойчиво, — Амамат пожирает сердца, а значит и души грешников. Праведникам и без него даровано посмертное блаженство. Ну же, неужели ты до сих пор не понял?

Землекоп прищурил до этого расширенные от ужаса глаза.

— Теперь ясно. Вы не собирались отпускать его. И не стали бы убивать. Если Амамат у вас, то это незачем делать. Достаточно всего лишь надежно изолировать божество, и души грешников будут жить вечно — также, как и души праведников. Ваши души будут жить вечно. Вы грешники и вы хотите стереть разницу между добром и злом, так как покарать зло будет некому. Без Амамат они не понесут наказания. Но это ведь подло и несправедливо!

Фансани стремительным броском приблизился к инженеру и толкнул его в грудь. Азибо споткнулся о порожек и кубарем полетел под колоннаду. Жрецы, невозмутимо наблюдавшие до этого за этим странным диалогом, обступили упавшего.

— Переходи к нам. Добро и зло стоят друг друга. Ты совершил страшную ошибку, когда упустил возможность поймать Амамат, но еще не поздно все исправить. Он должен быть по-прежнему там, в подземельях замка. Лучше тебя их никто не знает. Мы отправимся туда снова и разыщем бога.

Управляющий Эгиби сверху вниз смотрел на соотечественника, но тот лишь из стороны в сторону качал головой.

— Жаль, — наконец произнес Фансани и кивнул жрецам.

Прежде чем руки священников сомкнулись на его горле, инженер успел издать истошный вопль. Его услышали снаружи, и толпа взревела. Удары по деревянным воротам возобновились с удвоенной силой, затрещал массивный засов.

Управляющий Эгиби смотрел на землекопа до тех пор, пока тот не перестал биться в конвульсиях. Затем он поглядел на солнце: день предстоял жаркий. На лбу Фансани выступили капельки пота. Настоятель храма отступил в прохладную в тень.

— Так трубить или нет? — обратился к нему старший жрец, отряхивая пыль с одежды.

— Труби! И раздай всем оружие. Пусть идут к воротам и готовятся к схватке. Тело спрячьте. А я пока разберусь с девчонкой. Оставлять ее в живых нельзя.

В тот момент, когда снаружи взревела толпа, Агния пришла в себя. Она лежала на боку на подстилке из соломы. При попытке пошевелиться сухие стебли больно оцарапали ссадины на бедрах. Плечи, ладони, лодыжки, колени были ободраны во многих местах, а руки связаны веревкой. Девушка попыталась ослабить ее хватку, но безуспешно. Ноги были свободны, и она попробовала подняться. Правую ступню пронзила тупая боль. Агния не удержала равновесие и вновь упала, на этот раз на спину.

Слезы прыснули из глаз. Она готова была зарыдать и непременно сделала бы это, но от стены отделилась какая-то тень. Девушка прикусила губу и испуганно заскулила. Извиваясь всем телом, отталкиваясь здоровой ногой, гречанка поползла прочь, но почти сразу уперлась в стену.

— Не бойся, — произнес девичий голос, и прохладные узкие ладони легли на ее голову.

Слова эти были сказаны по-вавилонски, но с легким африканским акцентом. Так говорили обычно ливийцы, эфиопы и египтяне, родившиеся здесь, вдали от своей родины.

— Кто ты?

Агния по-прежнему испуганно вжимала голову в плечи. Ладони стали гладить ее.

— Я — Шани. Меня схватили на улице и теперь держат здесь… Не знаю даже сколько. Без солнца не посчитать.

Гречанка сквозь пелену все еще застилавших глаза слез попыталась рассмотреть сокамерницу. Та в свою очередь обвила ее своими тонкими руками и развязала стягивающие запястья узлы.

— Где мы, и кто тебя похитил? — спросила Агния.

— Они такие же египтяне, как и я. Это та секта, о которой люди рассказывали чудовищные вещи. До тебя здесь был парень. Его держали прикованным к стене, а затем увели.

Девушка показала рукой на лежащие неподалеку кандалы и затараторила так, как будто хотела выговориться за все то время, что пребывала здесь в одиночестве:

— А недавно я слышала страшные вопли — там, за дверью. Кого-то везли по коридору. По звуку было похоже, что это тележка. Колеса поскрипывали. А голос был такой…

Шани замешкалась, подбирая нужное слово.

— …идущий как бы изнутри. Загробный. Он долго еще потом был слышен сильно приглушенный стенами. И стук. Глухой, как по дереву. То затихнет, то снова. Я не могла заснуть. А потом он прекратился.

Агния почти не слушала девушку. Рукой она аккуратно массировала ступню. Что с ней произошло? Как она оказалась здесь? Девушка совершенно не помнила этого. Сознание блокировало какие-то ужасные воспоминания. Она была с Кайсом на острове. Была луна, и были черепахи, нераспустившаяся роза… Затем ее везли куда-то. Она также очнулась на полу и слышала голос Кайса. Он говорил ужасные вещи, он обещал разыскать и доставить в замок ее отца и его людей. Но разве это возможно?! Затем ее вели по какому-то коридору. Над головой вспыхнули звезды, но это было жуткое место…

***

— Ты любишь театр?

Стены многократно отразили и усилили низкий до хрипоты голос царского посланника. Ферзан полулежал на застеленном ковром возвышении в самом центре двора. Сначала девушка даже не заметила его. Все ее внимание было приковано к висевшему человеку, который уже не подавал признаков жизни.

— Все греки любят театр. Мне тоже нравилось посещать эти ваши представления. Твои соотечественники такие мастера их устраивать. Раньше я думал, что именно они были первыми, кто придумал так строить, что зрители даже на самых дальних рядах слышат все звуки. А потом впервые оказался здесь. Этот дворец был возведен 250 лет назад для жены одного из самых влиятельных и славных вавилонских царей. Говорят, она скучала по изысканной природе своей родины, и потому со всех концов мира сюда свозили экзотические растения, птиц и животных. Но сначала, как рассказывают, было построено вот это место. То есть не оно пристройка ко дворцу, а наоборот. Это — «Двор признаний». Настоящий театр — не чета вашим. Здесь столетиями разыгрываются подлинные, а не фальшивые трагедии. Что ваши три актера?! На эту сцену их выводили десятками, а побывали здесь — тысячи! И каждый играл так, как будто делал это последний раз в жизни. Для большинства, кстати, так оно и было.

Агния молчала. Сердце ее бешено колотилось.

— Тебе тоже уготована роль, — продолжил царский посланник, — хочешь того или нет, но играть придется искренне. Ты получила хорошее образование и уверен, сможешь до конца оценить всю красоту моего замысла. Начало, полагаю, тебе понравилось. Меня и самого оно привело в восторг: пылкий юноша, воин и мечтатель из древнего знатного рода ариев влюбляется в красивую юную гречанку. Она отвечает ему взаимностью и даже представить себе не может, что ее возлюбленный выполняет чье-то задание.

— Это не правда, — тихо выговорила Агния.

Ферзан пожал плечами, поднялся с ложа, взял в руки кружку и сделал несколько глотков.

— Вспомни сама, — продолжил всадник, — он ведь расспрашивал тебя о прошлом. О том, откуда ты. Кто были твои предки. С кем ты дружила. Аккуратно пытался узнать как можно больше о тебе и одновременно о твоем родителе, стремился даже познакомиться с ним. Да впрочем, о чем я говорю! Ты сама только что все слышала. Твой любовник сейчас идет по следу твоего отца. Он обещал привести его и обещание выполнит. Он ведь хорош, как агент. И как любовник, ведь тоже?

Ферзан обвел Агнию с ног до головы похотливым взглядом.

— Представление подходит к концу. Но от тебя все еще зависит, закончится оно как мрачнейшая из трагедий, или мы сможем все свести к веселенькой комедии.

Говоря это, царский посланник сделал несколько шагов по направлению к жаровне, на которой лежали орудия пыток. Агния быстро оглянулась назад. Дверь, в которую ее втолкнули, оставалась открытой. За ней — коридор. По левую его сторону — камеры, а справа — проход, в котором она, пока шла, успела разглядеть отсвет ночного неба. Что там — путь к свободе или еще один такой же каменный мешок?

— Хочешь, я расскажу, что случиться, если ты будешь упрямиться?

Девушка молчала, но было ясно, что от нее и не ждут ответа. Всадник, по-прежнему стоявший к ней спиной, театрально сложил руки на груди и задрал подбородок вверх. Вероятно, он воображал, как сейчас чьи-то пальцы коснутся струн, зазвучит флейта, а он начнет подобно корифею[97] декламировать текст.

Агния, едва дыша, сбросила сандалии, подошла к жаровне, обеими руками взяла лежащий на углях длинный, похожий на заостренный вертел, штырь и замахнулась. Еще секунда и увесистый прут обрушился бы на затылок мерзавца. Но когда раскаленная сталь рассекала воздух, Ферзан особым чутьем, присущим многим хорошим воинам, ощутил это едва уловимое движение воздуха позади себя и совершил стремительный бросок в сторону. Орудие пыток со звоном ударилось о каменный пол, и во все стороны полетели искры.

Ферзан, так скоропостижно возвращенный обратно на землю с Парнаса, где он уже мысленно парил Аполлоном в обществе сладострастной Талии и чувственной Мельпомены, на какое-то время пришел в замешательство. Агния воспользовалась этим и стремглав пустилась бежать. За дверью свернула направо. Там действительно был проход, а затем — открытое пространство. Нет, это еще не свобода, это еще один похожий на прежний, только чуть меньший по размерам двор. В него выходят двери. Одна, вторая… Выбирать некогда. Любое промедление чревато тем, что ее настигнут. Опять коридор, поворот, еще один. Вокруг — страшная темень, только вдалеке мерцает свет факела. Добраться до него. Иначе совсем непонятно, куда бежать и что под ногами.

Сзади раздались голоса. Погоня. Агния добежала до факела и схватила его. Свернула еще раз направо, затем налево и уперлась в решетку.

— Она где-то здесь! — приглушенные крики приближались. — Обходите слева!

Деваться некуда. Тупик. Она пропала.

Девушка посветила вокруг. Вниз под довольно крутым уклоном уходил узкий лаз. Ткнула туда факелом — гладкий спуск, а что дальше — не разглядеть.

Решение принимать надо быстро. Вспомнила, что видела похожие стоки, правда, только снаружи — в башнях, что окружают город. Их используют для сброса в реку и каналы отходов. Доносящийся снизу затхлый запах нечистот лишь подтверждал эту версию, а значит, это мог быть путь к спасению.

— Вот она! Сюда!

Кричали поблизости. Девушка швырнула в лаз факел. Шипя и разбрасывая огненные брызги, он скрылся из виду. Либо труба была длиннее, чем предполагала гречанка, либо, что более вероятно, где-то недалеко она обрывалась вертикально вниз.

Топот ног приближался. Агния набрала в легкие воздух и нырнула следом. Локтями и пятками она пыталась затормозить падение, но поверхность была не только гладкой, но и скользкой. Очень быстро девушка почувствовала, что окончательно потеряла опору. От полета перехватило дыхание. Вместо падения в воду, она почти плашмя рухнула в колючее сено. Сухая трава лишь немного смягчила удар.

Факел при падении не потух. Он пылал в полутора шагах от нее. Пламя бодро пожирало сухую подстилку. Огненное кольцо разрасталось. Агния вскочила. За ее спиной была кирпичная стена, которая, уходя в стороны, образовывала нечто похожее на огромных размеров овальный колодец. Сверху доносились приглушенные окрики. Противоположной стены не было видно. В той стороне, где она должна была находиться, все тонуло во мраке. Огонь разгорался. Свет отвоевывал у тьмы все большее пространство. Внезапно пламя осветило нечто приземистое и одновременно массивное. Гречанка застыла от ужаса. Перед ней стояло чудовище: огромная, заостренная плоская голова на покрытой чешуей массивной шее; маленькие, расположенные по бокам от конического рогового нароста глаза; раздувающиеся ноздри над огромной пастью с рядом острых желтых зубов, промеж которых подрагивало раздвоенное жало. Вся нижняя часть морды была окрашена красным. Густая кровь капала на плиты. У лап ящера лежало истерзанное тело. Мощные, загнутые как у птицы когти рвали мертвую плоть, оставляя на ней глубокие раны.

Учащенное дыхание дракона вдруг стихло. Он оторвался от добычи и с любопытством взглянул на нежданного гостя. Гипнотизирующие кружки зрачков горели ядовито-зеленым цветом. Поколебавшись немного, чудище приняло решение: переступило через мертвую жертву и сделало шаг по направлению к еще живой. Звук, который оно издало, полностью парализовал Агнию. Сначала он был похож на змеиное шипение, а затем перерос в глухой, вибрирующий рык. Девушка поняла, что не может шевельнуться: голые ступни пригвоздило к полу, руки налились тяжестью, по позвоночнику пробежала дрожь.

Монстр медленно двинулся к ней. Его мощный, блестящий сталью торс изгибался в такт движению четырех конечностей. Хвост с тонким шипом на конце нервно подрагивал. Агния заставила себя отвести взгляд. Неторопливо, стараясь не делать резких движений, она шагнула в сторону потрескивавшей в пламени пожирающего ее огня травы. Факел лежал в центре уже довольно большого горящего кольца. Девушка двинулась по кругу, перемещаясь так, чтобы барьер из пламени оказалась между ней и крадущимся чудищем. Выбрав момент, она подобрала полы туники, бросилась к факелу и схватила его. Угольки от горящих мелких веток обожгли ступни. Ткань задымилась сразу в нескольких местах.

Жара мушрушу не боялся, но и в самое пекло не лез. Уверенный в конечном успехе, он, не спуская глаз со своей жертвы, продолжал, как ни в чем не бывало, следовать за ней по огненному периметру. Агния выставила руку с факелом перед собой и пыталась осмыслить, сколько еще может продолжаться этот жуткий хоровод, и что произойдет, когда пламя ослабнет и перестанет быть непреодолимой преградой для монстра? Каждый из них уже прошел свою половину круга. Теперь за спиной Агнии было огромное темное пространство, а за драконом — стена. Ноги начали предательски дрожать. Гречанка оглянулась. Непроглядная темень страшила. Но то, что находилось здесь, прямо перед ней, вселяло ужас.

Она развернулась и бросилась прочь. Тени метались в окружавшей ее пустоте, в ушах шумело, дороги почти не было видно. Сделав очередной прыжок, она ударилась лодыжкой обо что-то громоздкое, не удержалась, полетела вперед и растянулась на холодных плитах. Факел — единственное ее оружие — отлетел далеко вперед. Силуэт приближающегося чудовища был отчетливо виден на фоне пылающей травы. Девушка попыталась подняться, но не смогла. Резкая боль пронзила ушибленную ногу. Оставалось только ползти. Рука что-то нащупала. Это были полуразложившиеся человеческие останки. Агния подняла взгляд вверх и замерла. В той стороне, куда она ползла, буквально в десятке шагов стояли огромных размеров распахнутые клетки, к которым снаружи кандалами были прикованы изуродованные человеческие тела. Загремели цепи. Казалось, один из мертвецов предпринял попытку вырваться. Из темноты рядом с ним показались три огромные, омерзительные морды…

***

— Что с тобой?! Это же я Шани! Здесь больше никого нет.

Девушка сжимала дрожащую Агнию в объятиях.

— Как я сюда попала? — стуча зубами, проговорила гречанка.

— Тебя принесли в чем-то похожем на сети и бросили здесь.

— Давно?

— Пару часов назад.

— Кольцо! Его нет.

Агния схватилась за палец.

— Его и не было. Я бы заметила. Оно тебе дорого?

Ответить дочь Элая не успела. Скрипнул засов. Внутрь упала полоска света. Шани шарахнулась в дальний угол. Мельком гречанка успела разглядеть ее черты: скуластое, изможденное голодом личико, взъерошенные спутанные волосы, острые зубки. Примерно одного возраста с ней, она походила на попавшего в капкан лисенка.

Вошел Фансани. Масляная лампа в руках у него горела неровно и сильно коптила. Он поставил ее прямо на пол, разбросав в сторону пучки соломы. Присесть было некуда, поэтому бывший раб остался стоять. Смотрел он надменно.

— Как тебя звать и кто ты?

Напомаженная черная бородка подрагивала в такт словам.

— Сам сначала представься, — дерзко ответила Агния.

Она прислонилась спиной к стене, поджала ноги и попыталась, насколько это было возможно, прикрыть их теми лохмотьями, в которые превратилась ее туника.

— Ты в храме египетского бога Осириса, в пределах его стен меня зовут по-другому, не так, как снаружи, но ни одно из моих имен, ничего тебе не скажет. Сейчас все, что тебе надо знать — это то, что мы оказались в крайне затруднительном положении. Нас осаждают. Мы окружены бунтующими молодчиками. У меня чрезвычайно много забот помимо того, чтобы вести тут с тобой беседы. Поэтому, если ты хочешь, чтобы я выделил еще немного времени на общение с тобой, отвечай немедленно. Иначе я просто сверну тебе шею и вернусь к более важным, не терпящим отлагательств делам.

— Меня зовут Агния. Я гречанка, дочь аптекаря Элая из Тарса.

Египтянин почесал подбородок и шею. Он помнил этого дерзкого грека, который так нагло требовал от него сведения о секте.

— Как ты очутилась в подземелье дворца?

— Меня арестовали, — произнесла девушка.

— За что?

— Я этого не знаю.

— Тебе лучше говорить правду.

— Это и есть правда.

— Там, где тебя подобрали, должен был содержаться в заточении зверь — божественный Амамат, пожиратель сердец и душ человеческих. Ты ведь видела его? Не могла не видеть.

— Он напугал меня… Они напугали.

При одном только воспоминании о чудовище Агнию вновь бросило в дрожь, а зубы стали выбивать мелкую дробь.

— Кто они? — спросил Фансани.

— Д-д-д-раконы, т-т-там в подземелье.

Девушка смотрела на Фансани снизу вверх. Он же бросил чесать шею и начал нервно теребить свою бородку, отчего кончики его пальцев тут же стали черными.

— Почему ты говоришь о нем во множественном числе?

— Потому что их было много. Пять, семь, может быть десять.

— Ты лжешь. Амамат один. Ты все напутала. Может быть, ты была пьяна, и у тебя двоилось и троилось в глазах!?

— Я их видела совсем рядом. Это были мушрушу.

— Мушрушу? — удивленно спросил Фансани и на мгновение задумался. — Те, что на воротах Иштар? Чушь! Этого не может быть.

В голосе его появились нотки сомнения. Снаружи донесся далекий, приглушенный стенами протяжный трубный вой.

— Опиши мне их.

— Вытянутое, покрытое чешуей тело, длинные морды с жалом, хвосты с шипами и толстые лапы с птичьими и львиными когтями.

— Жало? Как у змеи? Глупая девка! — воскликнул египтянин. — Ты когда-нибудь видела крокодила? Кожа Амамат действительно похожа на чешую, но это от того, что в верхней части она крокодилья. И лапы — когти на них — не птичьи. У него не может быть жала. Ты понимаешь это? Не может!

Шани испуганно прислушивалась к этому странному диалогу. Глаза египтянина яростно блестели. Агния поняла, что он находится в состоянии крайнего нервного перевозбуждения. Еще мгновение и он либо сам упадет замертво, либо набросится на нее.

— Или не напутала… Ты видела Амамат и вступила с ним в сговор! А теперь пытаешься ввести меня в заблуждение. Я вытрясу из тебя правду.

Фансани схватил Агнию за горло. Его измазанные мазутом пальцы скользили по нежной коже. Девушка задыхалась. Еще немного и она потеряет сознание.

— Убью, — просипел египтянин сквозь скрежет зубов.

Слезы вновь хлынули из глаз. На этот раз они струйками текли по щекам, шее и, смешиваясь с маслянистой жидкостью, оставляли на них грязные бороздки. Красный туман стал застилать взор. Руками Агния шарила по полу, но вокруг были лишь бесполезные сейчас пучки соломы. Вдруг она нащупала что-то теплое и шершавое. Это была глиняная масляная лампа.

Слишком маленькая и легкая, чтобы воспользоваться ей как оружием. Если даже со всей силой ударить душившего в висок, это уже не спасет ее. Последние остатки кислорода покидали мозг, голова начала кружиться, а затем погружаться в мутно-белый туман.

Гречанка схватила лампу и из последних сил попыталась ударить Фансани. Тот отшатнулся от выросшего вдруг языка пламени, разжал одну руку и ударил ей по глиняному сосуду. Светильник разлетелся вдребезги. Вспыхнуло разлившееся масло.

Агния успела сделать вдох, видимо, последний в ее жизни: руки противника тут же вновь сомкнулись на горле. Теперь египтянин душил ее с удвоенной яростью. Вдруг она увидела пучок горящей соломы в сжатой тонкой ручонке Шани. Девочка ткнула им прямо в свирепое, нависшее над ней лицо.

Обильно пропитанная краской на основе мазута борода злодея тут же воспламенилась. Волосы трещали и скручивались в причудливые завитки. Хватка налетчика ослабла, а затем и исчезла вовсе. Египтянин истошно заорал и стал кататься по полу, пытаясь руками сбить пламя. Вспыхнули волосы на голове, стала дымиться одежда. Пожар быстро распространялся по устланному соломой полу.

Камера стала заполняться дымом. Агния закашляла. Шани схватила ее, помогла подняться. Правая нога по-прежнему почти не слушалась, но девушка старалась не обращать внимания на боль. Вместе они доковыляли до дверного проема. Фансани кричал и звал на помощь. Когда девушки оказались снаружи, сокамерница Агнии, ни секунды не колеблясь, захлопнула дверь.

Откуда-то сверху доносились глухие удары. Это толпа ломала храмовые ворота. Вырвавшиеся на свободу узницы взобрались по ступеням и тут же зажмурились от ослепившего их солнечного света. На ощупь вдоль стены они стали продвигаться вперед. Агния чуть сильнее оперлась на больную ногу: теперь она уже могла передвигаться самостоятельно.

От Шани она жестом потребовала не спешить и держаться за ней. Чувство самосохранения покинуло гречанку. От охватившей ее злости сводило челюсти. Казалось, что она, как озверевшая самка, готова броситься на любого, кто встанет у нее на пути.

Глаза постепенно привыкли к дневному свету. Под колоннадой была навалена груда оружия — частью заржавевшее, все покрытое пылью — видимо, его в спешке достали из каких-то запасников, а защитников храма набралось явно меньше, чем планировал тот, кто создавал этот арсенал. Все они столпились у ворот: десятка полтора тщедушного вида храмовников, сутулых жрецов, больше привыкших держать в руках свитки с заклинаниями, чем копья.

Агния выхватила из груды железа короткий меч. На лязг обернулась пара жрецов. Испуг в их глазах тут же сменился выражением злости. Один из них прокричал что-то на непонятном гречанке языке и двинулся в сторону девушек.

— Нам конец, — прошептала Шани, — он говорит, что разрежет нам животы и развесит внутренности на стенах.

Юная египтянка стояла позади, положив ладони на плечи Агнии. Сквозь ткань гречанка ощущала, как они дрожат.

К первому храмовнику присоединились и остальные. Они шагали в такт работающему тарану. Один удар по массивным воротам — один осторожный шаг. Еще один удар — еще один шаг.

Агния сжала рукоятку меча обеими руками и выставила оружие прямо перед собой. Она переводила взгляд с одного приближающегося врага на другого. На губах ее заиграл оскал, как у тигрицы показывающей клыки.

— Бежим, — Шани потянула ее за плечи.

— Ты беги и прячься. Я их задержу, — бросила ей Агния, — долго эти ворота не продержатся.

Египтянка медлила. Расстояние между ними и противниками сократилось до пары шагов, но девушка продолжала стоять на месте. И тут случилось то, что предсказывала отважная девушка. Вслед за очередным ударом тарана по двери раздался хруст бревенчатого засова. Массивная задвижка треснула ровно посередине. Еще один замах, удар и она переломилась надвое.

Огромные створы распахнулись, и сотни человек, вооруженных ножами, дубинами, цепами, молотами устремились внутрь. Исход этой стычки был предрешен: слишком неравны были силы. Сопротивление храмовников было быстро подавлено. Их сбивали с ног и били со всех сторон. Больше всего повезло тем, кому сразу попадали по голове. Они теряли сознание. Другие еще долго корчились в муках.

— Бей узкоглазых! — орал напиравший сзади прыщавый и безносый юнец. Он усиленно расталкивал локтями соседей, стремясь пробраться как можно ближе к избиваемым. Тут его взгляд упал на стоявших в стороне девушек. Агния по-прежнему сжимая обеими руками меч.

Когда с египтянами возле ворот было покончено, толпа рассыпалась по храмовой территории в поисках тех, кто мог укрываться в подсобных помещениях и в самом святилище. Безносый направился прямиком к девушкам. В руках у него была увесистая дубина. Шани и Агния отступили под колоннаду. Юнец разбежался, подпрыгнул и, не успев еще приземлиться, ударил по мечу. Со звоном он отлетел в сторону. Нападавший замахнулся еще раз. Агния зажмурила глаза и прикрыла руками голову.

Прошла одна секунда, вторая, третья. Она открыла глаза. Ноги юнца болтались в воздухе. Казалось, что, подпрыгнув, он по какой-то невероятной причине так и не смог вновь опуститься на землю. Невероятной причиной оказался высокий и широкоплечий крестьянин лет сорока. Одной рукой он схватил прыщавого за загривок, а другой легонько стукнул его по животу. Дубина тут же упала на пол.

— Ты что совсем ослеп!? Они же не из этих! — селянин говорил спокойно и размеренно.

— И что? — пропищал юнец, — если бить, то всех.

— Погоди-ка, так это не тебя утром тащили в сетях? — обратился здоровяк к Агнии, — волосы те же.

Гречанка лишь повела плечами.

— Пойдемте, я выведу вас отсюда, — крестьянин поставил безносого на землю и едва заметным, но ощутимым тычком оттолкнул его в сторону, — скоро они совсем лишатся рассудка от вида разорванной плоти, и сила будет на стороне таких, как он.

Мужчина приобнял трясущуюся гречанку и мягко потянул ее к воротам. Шани семенила рядом. Агния шла, глядя под ноги. Все происходило как в тумане. Она видела пропитанный кровью песок, переступала через искромсанные тела. Из-за ужасного зловония пришлось зажимать нос. Один из избитых пошевелился. Он был еще жив. Крестьянин, не выпуская Агнию из объятий, ногой наступил ему на горло. Несчастный захрипел.

— Не смотри на него, не смотри, — прошептал крестьянин, — он уже свое отмучился.

За воротами мужчина снял с себя хитон и, накрыв грубой тканью ее плечи, указал дорогу.

— Вот туда беги, в обход. И ты с ней, — обратился он к Шани, — к своим не ходи. Сейчас они храм разграбят, деньги, что найдут, поделят и в Миср двинутся. А вы лучше через поле и к мосту. А по нему уже в город. Поняли меня?

Агния затрясла головой, а крестьянин легонько хлопнул ее по спине своей широченной ладонью.

Когда девушки добралась до края поля, гречанка обернулась. Их спаситель вдумчиво, не торопясь, отдирал от ворот блестевшие на солнце медные вставки. Над самим храмом поднимались клубы черного дыма.

Глава XLIX. Последняя песня Сен-Мурха

Прекрасен щебет соловья, и флейта Муз, плач умирающего лебедя и лира Меркурия — вестника Небес, но никакая песня на земле или под небесами не может сравниться с той, которую поет Феникс в лучах восходящего солнца.

Луций Цецилий Фирмиан Лактанций, пер. В. Заславского

Эгиби мурлыкал себе под нос мелодию старинной шуточной песенки, которую он слышал давным-давно, в детстве, когда курчавым мальчуганом ловил вьюнов в речной заводи.

Старшие не любили эту вытянутую, походившую на змею рыбку, так как верили, что она питается одной только икрой своих сородичей. Поймать юркую вертихвостку было не сложно. Достаточно аккуратно брести босиком по воде вслед за ней до тех пор, пока рыбешка не заподозрит неладное и не зароется в песок — туда, где другие обитатели ручья ее не достанут. Прекрасный способ спасения. Правда, действенный лишь до тех пор, пока не найдется кто-то намного более могущественный, чем все вокруг. Он-то и вытащит тебя вместе с мокрым песочным комочком не только из твоего дома, но даже и из среды, где ты привык жить. Хлопай тогда жабрами, маши плавниками.

Зажатый в кулачке вьюн разбрасывал мокрые песчинки, извивался и пищал. Юный Офир не понимал поведения рыбы. Попытки вырваться, бороться — это одно. Случалось, правда, редко, что скользкое тельце и выпрыгивало из разжимаемой ладошки. Но писк! Зачем он? Попытка вызвать сострадание? В зверином-то мире! Почти всегда судьба добычи была одинаковой. Офир насаживал ее на прутик, жарил на углях и съедал.

Сколько раз потом, уже став взрослым, он слышал мольбы о пощаде от людишек: заемщиков, оказавшихся на грани разорения; конкурентов по бизнесу, решивших бросить ему вызов; бандитов, не рассчитавших свои силы; представителей власти, самонадеянно полагавших, что Офир Эгиби станет плясать под их дудку. Заканчивалось все всегда одинаково. Просители смешно хлопали ртом, моля о пощаде, но слышал Эгиби в это время лишь рыбье пищание. Раз и навсегда банкир решил, что когда придет его час, он поведет себя иначе. Теперь этот час наступал.

В утренней тишине по только что положенному через реку настилу застучали копыта. Когда закончились центральные деревянные пролеты, разбираемые на ночь, и кавалькада вылетела на каменную часть моста, глухие гулкие удары сменились звонкой дробью железа, бьющего о булыжники.

Банкир взял со стола пузатенький кувшинчик и вышел во двор. В глубине сада было заранее приготовлено ложе. Рядом с ним стояли три клетки с почтовыми голубями, привезенными из далекой Газы. Их черные грудки яркими пятнами выделялись на фоне белого оперения.

Эгиби лег, посмотрел в небо, вдохнул сладкий, наполненный ароматом цветущих роз воздух и в несколько глотков осушил содержимое сосуда.

В ворота громком заколотили, и тут же вбежал напуганный слуга.

— Не открывать, — твердо произнес глава торгового дома, — когда войдут, не сопротивляться. Оружие сложить. Это приказ. Голубей сюда.

Прислужник тут же подал одну за другой три клетки. Эгиби аккуратно взял в руки первую птицу и осмотрел ее. К лапке едва заметным колечком меди был прикреплен скрученный кусочек тончайшего пергамента. Такие же кольца были и у оставшихся двух голубей. Внутри — один и тот же текст, написанный банкиром незадолго до рассвета.

— Эгиби, открывай, или я прикажу ломать дверь, — закричали снаружи.

Банкир узнал голос Ферзана. Нетерпеливый стук возобновился.

— Пара минут, — громко, так чтобы его могли услышать на улице, произнес банкир, — мне надо одеться.

— Плевать на этикет. Открывай не медля! У меня приказ.

— Пусть все уходят в дом, — обратился старик к слуге, — никто из домашних не должен оказаться у них на пути, иначе их ярость обрушится на вас.

Кончики пальцев на ногах уже похолодели. Начали неметь ступни. Эгиби взмахнул рукой и подбросил голубя вверх. Оказавшаяся на свободе птица расправила крылья и взмыла ввысь. Вслед за первой туда же отправились и две другие.

Банкир смог своими слабыми от возраста глазами разглядеть, как голуби в лучах всходящего солнца сделали вираж над поместьем, и, как и положено, рванули куда-то в сторону противоположную от светила. Уже сегодня к вечеру, самое позднее завтра к обеду долетят они до родной голубятни, пристроенной к дому с лестницей, спускающейся прямо к берегу Средиземного моря. Сын получит письмо, а вместе с ним и инструкцию, как найти, когда все уляжется, надежно спрятанные семейные сокровища. Он толковый мальчик и, когда подрастет, сможет все восстановить. Слава о древнейшем торговом доме Эгиби вновь будет греметь по всей империи, независимо от того, кому из двух царей — Александру или Дарию — удастся победить в войне.

Жаль только что его задумка с двумя попугаями, не сработает. А как было бы полезно для дела подарить македонцу самца, который умеет выкрикивать «Да здравствует великий Александр — победитель проклятого Дария». Первому из персов, выиграй войну он, естественно, полагалось получить в дар самочку, которая умеет произносить «Да здравствует великий Дарий — победитель проклятого Александра». Эгиби терпеливо учил птиц, и обе уже отлично произносили нужный текст. Теперь, получается, что зря.

Онемение поднялось до колен. Ладони перестали что-либо чувствовать. Где-то за рекой ударили в набат.

— В городе пожар. Горит сразу в пяти местах, — сообщил вернувшийся слуга.

— Ты тоже уходи, — слабеющим голосом, но уже без нажима сказал Эгиби.

Все было рассчитано правильно. Почтовым голубям ничто теперь не помешает. Ночью все сокольничие, свезенные по приказу Ферзана в Вавилон со всех концов империи, покинули свои посты на стенах и башнях. Террор, устроенный беспощадным царским посланником по отношению к пернатым, наконец-то прекращен. А после его отъезда, наверняка, с облегчением вздохнут и жители великого города.

Входная дверь с треском распахнулась. Ворвалась вооруженная охрана Ферзана. Затем вошел он сам.

— Мы уезжаем, Офир, — громко заговорил он еще издалека, завидев прилегшего Эгиби, — и я не мог не заехать. Знаешь, у нас в народе говорят — «кто щедр, тому не нужно быть храбрым». Ты у нас, как мы выяснили, не из робких.

— Ты, всадник, надеюсь, оформил как-то вторжение в мой дом?

— Конечно, старый скряга. Ты арестован. У меня есть приказ. Тебя обвиняют в финансировании деятельности шпионов Александра здесь, в Вавилоне, а также в других городах. Элай из Тарса — тебе ведь знакомо этого имя? Он тоже арестован, и скоро вы предстанете друг перед другом. Обыщите тут все. Ценности во двор.

Последние слова командира бессмертных были обращены к подчиненным. Те бросились выполнять сказанное. Лишь Макута ни на шаг не отступил от хозяина. Телохранитель по-прежнему был одет в гражданскую одежду, но за спиной у него был плетеный щит, на поясе меч, а в руках копье.

— Ты посмел перечить мне, старый лис, — произнес Ферзан, когда они остались втроем, — мог ведь откупиться, но не стал. Посмотрим, во сколько ты оценишь свою жизнь. Что-то подсказывает мне, что тебе теперь придется потратить все твое состояние. Иначе не спастись.

— Я действительно выплачивал деньги человеку, которого ты упомянул. Но в этом не было ничего противозаконного. Значит, повод для того, чтобы вломиться в мой дом, ты выбрал первый из попавшихся. Ты творишь произвол, впрочем, тебе к этому не привыкать.

— Доказательств твоей вины у меня предостаточно. По приказу этого эллина, ты, Эгиби, пытался купить осужденного махаута. Тогда тебе, прикрываясь влиянием сатрапа, удалось уйти от наказания. К тому же у меня не было достаточных улик. Теперь же они есть.

— Я не буду с тобой обсуждать дела моих клиентов. Это против моих правил.

— Не советую тебе дерзить мне, банкир. Это Макута. Уверен, ты слышал о нем. Так вот, все эти страшные слухи о его невиданной жестокости — чепуха. Правда, она гораздо кошмарнее. Он всю ночь гонялся за твоими друзьями-греками, которые благодаря твоим же деньгам, едва не сорвали все мои планы. Поверь мне, Макута пришел в бешенство, когда узнал, что ему не позволят немедленно расправиться с арестованными. Он жаждет выместить всю накопившуюся в нем злобу на тебе.

— Поздно, всадник, — губы Эгиби растянулись в улыбке, — мое тело уже ничего не чувствует. Ты опоздал.

Ферзан выхватил у Макуты копье, вонзил его в запястье банкиру и провернул, чтобы расширить рану. Лежащий продолжал улыбаться.

— В моем народе принято говорить — «когда не остается выбора — становись храбрым», — произнес он, — я знаю зачем тебе деньги. Ты обещал оплату погонщикам слонов и обещания не сдержал. Теперь ты банкрот.

— Того богатства, что я возьму в твоем доме, хватит сполна.

Тут в сад выбежал один из воинов и разочарованно развел руками.

— Здесь ничего нет, — Эгиби продолжал улыбаться, — можете не ломать двери в хранилища. Они пусты: немного наличных денег, достаточных для прокорма слуг, и все. Сам дом тебе не принадлежит, и ни один правитель не признает тебя его собственником.

Эгиби говорил все тише. Онемение и холод добрались до живота и шеи. Ферзан бросился к банкиру и стал исступленно бить его по лицу. Он схватил его за волосы и в ярости стал рвать их.

«Хорошо, что Фансани нет рядом, — подумал, уже теряя сознание, Эгиби, — без меня он не пропадет, тем более теперь, когда стал свободным человеком».

— Не смей подыхать раньше времени, жирная свинья, — кричал прямо в лицо умирающему царедворец.

Макута тем временем взял сосуд, в котором был яд, понюхал горлышко, аккуратно лизнул его и разочарованно вздохнул.

— Цикута, — произнес он, — старик сбежал от нас.

Ферзан вскочил, вырвал копье из руки банкира и вонзил ему в живот. Сжав в бешенстве зубы, он проткнул насквозь не только лежащего, но и его ложе. Острие ушло в землю. Банкир отвел взгляд от искаженного лица командира бессмертных и посмотрел на пустые клетки. К одному из прутьев прилип клочок черного пуха. Порывом ветра его сорвало и унесло прочь, но на прутке черный след остался. Эгиби закрыл глаза.

Глава L. Варвары в клетке и на свободе

Пошла на последний подъем

Колесница унылых лет.

Я слышу, как вертится

Скрипучее колесо.

Скрипи, скрипи!

Скоро и я — свободен.

Иоганн Вольфганг Гете, «Ода третья», пер. В. Топорова

Размеренное поскрипывание дубовых колес усыпляло. Телега с клетью, приводимая в движение четверкой запряженных попарно быков, сотрясалась на ухабах, повторяя все неровности уходящей в гору дороги. Элай сидел, прислонившись к прутьям. После суетной и бессонной, а главное завершившейся катастрофическим провалом ночи Элай пребывал в крайне подавленном состоянии. Прежде, чем бросить в клетку, их избили. Не до полусмерти, Ферзан твердо приказал не убивать их, но прилично.

Из всех товарищей с Элаем оставили одного Леона. Где Фаон, Мекон и Атрей, он не знал. Рыжий грек спал, лежа на спине.

Первое время не привыкший к бездействию мозг эллина лихорадочно искал путь к спасению. Последовательно были отвергнуты сразу несколько идей: раскачать телегу и опрокинуть ее, разломав деревянную конструкцию на части; добыть каким-либо образом огонь и прожечь себе дорогу наружу; стащить кинжал у возницы и перерубить прутья. Любой из этих замыслов разбивался об один непреложный факт, отменить который он не мог: за ними неустанно наблюдали шесть пеших и столько же конных солдат.

Марширующие войска занимали всю проезжую часть, не оставляя встречному транспорту и пешеходам ни малейшей возможности продвинуться вперед, пока эта длиннющая, скрывающаяся за горизонтом змея не проползет мимо. Состоящая из сотен лошадей, мулов, верблюдов, сопровождаемая стадами овец и коров, обозом гражданских лиц — торговцев, кузнецов, портных, цирюльников, проституток — она ржала, мычала, блеяла, гоготала и переругивалась на доброй половине языков и наречий империи.

Дорога шла через пальмовую рощу. Раздался топот копыт, и с телегой поравнялся Ферзан. Его вороной конь раздраженно фыркал и втягивал ноздрями воздух. Он чувствовал запах слонов. Когда они только выезжали из города, Элай видел этих животных далеко впереди, в голове колонны.

Царского посланника сопровождала многочисленная свита.

— Надеюсь тебе удобно, аптекарь? — выкрикнул командир бессмертных. — Впрочем, у вас греков стремление к комфорту считается неприличным. Так что никаких жалоб, верно?

Было видно, что Ферзан пребывает не в самом лучшем расположении духа. Элай отстраненно посмотрел в сторону своего заклятого врага, но не ему в глаза и не на всадника вообще, а как бы сквозь него, на всех разом. Снизу, со стороны Вавилона ветер донес возбужденные возгласы. Несколько сотен человек, вооруженных топорами и вилами, шли к Мисру. Процессия остановилась. Все, включая возницу, смотрели в ту сторону. Проснулся даже Леон, разбуженный тем, что телега перестала трястись.

— Идут громить египтян, — прокомментировал Макута, — утром уже разорили их храм. Тот, что чуть дальше на холме. Говорят, там сектанты держали своих пленников. Толпа сожгла здание.

— Прикажите остановить толпу? — спросил Ферзана один из сопровождавших. — Их же всех вырежут. Чтобы рассеять дебоширов, хватит и десятка всадников. Мигом обернемся.

— Не сметь, — отозвался царский посланник, — пусть местные сами разбираются. У них и стража, и гарнизон.

— Они поспеют в лучшем случае к разбору головешек, — возразил подчиненный.

— Всем продолжать движение, — приказал Ферзан.

Вход в квартал Мисра был перекрыт баррикадой из бревен, старых, прохудившихся лодок, прилаженных к ним заостренных жердей и наваленных поверх всей этой конструкции строительных тележек. Как только погромщики приблизились к заграждению, в них полетели камни. Три человека тут же упали и были затоптаны. Волна, не останавливаясь, нахлынула на баррикаду и перехлестнула через нее. Силы были слишком неравны.

Элай отвернулся. Глаза Макуты восторженно блестели. Ферзан сделал несколько вздохов полной грудью и пришпорил коня.

— Твой человек прав. Не только Миср, весь город будет разорен, — произнес Элай, — они ведь не остановятся на египтянах, пойдут бить других. Доберутся и до персов.

— Это уже не важно, — отозвался щитомордник, — имеет значение только предстоящая битва. Ты надеялся удержать меня здесь, подняв восстание и натравив одних горожан на других? Ведь именно поэтому ты приказал убить жрецов. Хорошая попытка. Мне докладывали, что сегодня утром разгромили несколько греческих лавок. Допускаю, что этим дело не ограничится. В вину эллинов верят далеко не все. Многие считают, что за убийством стоят вавилоняне и вспоминают историю с осквернением их храма, тобой же и подстроенную. Активизировались воровские шайки. Убили их лидера, некоего Хамида, а он держал их в узде. Теперь и этот джин на свободе. Не поверишь, но сегодня утром они даже попытались напасть на тюрьму.

В этот момент, как бы в подтверждение сказанных слов, где-то в районе, прилегающем ко дворцу, ударили в набат. Вслед за этим к небу потянулся черный дым, за ним второй, третий…

— Вовремя ты уводишь войска, — сказал Элай.

Его обветренные, разбитые губы со следами запекшейся крови растянулись в злорадной улыбке.

Ферзан согнулся в седле так, что его голова оказалась вровень с гривой коня и тихо, чтобы не услышал возница, произнес:

— Ты думаешь, я этого не ожидал? Напротив! Мне это даже выгодно. Давно подумываю над тем, чтобы встать во главе какой-нибудь провинции. Вавилония — жемчужина империи. Местный сатрап будет теперь окончательно дискредитирован. А я с моими слонами очень скоро стану спасителем отечества, спасителем Дария, этого безвольного и бездарного человека, который полностью доверяет мне, а после разгрома Александра станет доверять еще больше. Немного дипломатии и пост сатрапа Вавилонии сам приплывет мне в руки. А разрушенный город я перестрою на свой лад. Если тебе интересно, то на месте твоего дома мои инженеры обустроят огромный пруд.

— Желаю тебе утонуть в нем, — произнес грек.

— Мне нравится твоя смелость и дерзость. Ты был достойным противником и при других обстоятельствах мы, наверняка, смогли бы подружиться.

— Подружись со своим конем, толстозадая обезьяна, — нахально выдавил из себя Леон, который прекрасно слышал последний монолог царедворца.

— Леон, кажется так тебя зовут? Знаешь, почему еще твои сухожилия не разорваны на дыбе, суставы не вывернуты наружу, а сам ты до сих пор не выкрикиваешь свои глупые шуточки сидя на колу?

Ферзан вновь говорил громко, так, что его могли слышать все вокруг.

— Ты ведь далеко не так образован, как твой начальник. Вот аптекарь должен знать историю. Вы, греки, постоянно кичитесь своим призрачным превосходством над другими, своей культурностью. Называете других варварами. А при этом приносите своим богам человеческие жертвы. Да, да! Вы ничем не лучше этой мерзкой секты, над членами которой возмущенный народ устроил справедливую в общем-то расправу.

Ферзан вытянул руку, указывая на стены сожженного египетского храма, которые как раз показались в глубине пальмовой рощи. Ветер принес с собой запах гари, и Леон шумно втянул воздух носом.

— Вы можете скрывать и замалчивать факты, но это так, — продолжал между тем Ферзан, — взять хотя бы битву при Саламине[98]. Только не надо говорить, что это было сто пятьдесят назад. Уверен такое случалось и после. Просто не всегда события так тщательно документировались — вашими же историками, между прочим. Тогда вы, эллины, принесли в жертву своему вечно полупьяному божку Дионису трех наших благородных сыновей. Ни в чем неповинные юноши погибли во славу вашего варварского обычая. Отгадай, грек, что я намерен сделать с вами. Нет, конечно, это не будет принесение жертвы. Нашему богу, великому Ахурамазде, этого не нужно. Мы не дикари. Но вся ваша пятерка будет казнена прямо перед битвой. Я сделаю это так, чтобы ваша армия видела, как вы медленно умираете на столбах. Ваши трусливые воины будут знать, что ждет их, если они посмеют оказать сопротивление армии славного и могучего Дария!

Царский посланник направил перст прямо в зенит и уставился в небо так, будто ожидал увидеть там божественное сияние. Выдержав паузу, перс вновь взглянул на греков. Однако им, судя по всему, не было никакого дела ни до восторженных речей упивающегося своей победой щитомордника, ни до самой перспективы быть казненными на столбе. Леон отвернулся, а Элай смотрел не на Ферзана, а мимо него — в сторону храма.

Обугленные балки перекрытий опасно нависали сверху, напоминая обнаженные ребра гигантского животного. От груд, куда были свалены переломанные лавки и покореженная храмовая утварь, поднимался дым. Одна из створок ворот была сорвана с петель, а вторая едва держалась.

Среди руин одиноко бродила женщина. Ее высокая стройная фигура изящно изогнулась, когда она наклонилась к очередному обезображенному телу. Не узнав убитого, несчастная покачала головой и направилась к следующему бесформенному трупу.

Элай, не отрываясь, глядел на женщину. Это была Аэрия.

— Ты знаешь ее? — вопрос Ферзана заставил грека вздрогнуть.

— Видел пару раз. В том числе и на площади Живота, где ты устроил облаву. Я решил, что она работает на тебя. Как только эта египтянка запела, твои люди набросились на нас. Но теперь вижу, что ошибался.

— Это было совпадение.

— Говорили, что она ищет свою дочь, — Элай постарался, чтобы его голос звучал буднично.

— Тебе твою, грек, разыскивать уже не придется, — ухмыльнулся царский посланник.

— После того, как она снюхалась с одним из ваших, я и не стал бы. Ненавижу вас всех.

— Кайс, кстати, не явился сегодня утром в казарму. Похоже, любовные чувства все-таки взяли в нем верх над чувством долга. Если так, то его объявят дезертиром.

— Какое мне до этого дело?

— А такое, что в тебе, эллин, преданность к родине и предкам, похоже, возобладала даже над отцовскими чувствами. Мне нравится это. Обрати внимание — я уже второй раз делаю тебе комплимент. Мне жаль будет видеть, как ты умираешь на столбе.

— Оставь эти слюни для своих солдат, которым скоро предстоит стать кормом для ворон и шакалов.

Произнося эти слова, Элай еще раз, мельком, взглянул в сторону Аэрии. Макута, который все это время пристально наблюдал за греком, приблизился к хозяину и шепнул ему что-то на ухо. Ферзан кивнул.

— Схватить ее! — крикнул Макута и протянул руку в сторону египтянки.

Солдаты бросились исполнять приказ, и Элай тут же изменился в лице. Шквал информации обрушился на него. Аэрию арестуют. Это ужасно, но это далеко не все. Макута! Слуга Ферзана, самый преданный ему человек, его телохранитель, он произнес всего лишь два слова, но сделал это с легким понтийским акцентом!

— Вот видишь, и тебе чувства не чужды, — довольно произнес царский посланник, — похоже, мой телохранитель не ошибся. Эта женщина что-то значит для тебя.

— Твой телохранитель глуп, — опомнился Элай.

Губы Элая скривились в улыбке, полной одновременно и презрения, и безразличия.

— Возможно. Но на досуге мы все же потолкуем с ней. Вдруг откроются новые, ранее скрытые от нас грани твоей жизни. Ты ведь не будешь возражать?

Ферзан поскакал вперед, и вся свита устремилась вслед за командиром. Прежде чем храм исчез из вида, грек успел разглядеть, как двое солдат тащат к дороге упирающуюся, рвущуюся назад к дымящимся руинам Аэрию.

— Не повезло, — прокомментировал увиденное Леон, — ты-то чего на нее так пялился?

— По крайней мере она теперь не погибнет от рук погромщиков.

— Ага. Она погибнет от рук этого упыря и его сумасшедшего телохранителя.

— Оставаться теперь в Вавилоне равносильно смерти, — Элай смотрел в сторону города, в разных концах которого вспыхивали все новые пожары.

— Ее все равно казнят, — пожал плечами Рыжий Грек, — также как и нас. Ты же слышал, что он сказал.

— Мы оба слышали. Только каждый услышал то, что хотел. Ты про столб, а я про Мекона, Атрея и Фаона. Раз Ферзан планирует казнить их вместе с нами, значит они где-то поблизости. Их, наверняка, также везут в колонне. Нас разделили только по соображениям безопасности.

— И что с того? Мы здесь заперты, как звери в том дворцовом зоопарке. А эти персидские обезьяны не спускают с нас глаз.

— Мы выберемся отсюда, и очень скоро.

Глава LI. Погром

«Так бей! И да брызнет тебе на рубаху

Кровь старцев и отроков, — красные реки,

И пусть не сотрётся — вовеки! Вовеки!»

«О резне», Хаим Нахман Бялик, пер. В. Брюсова

Агния умоляла Шани отказаться от идеи пробраться сейчас, во время погрома в Миср, умоляла пойти с ней на поиски отца, он сильный и умный и сможет их защитить. Девчушка твердила лишь одно: ей надо найти мать. Впопыхах обняв и поцеловав гречанку, она припустила напрямик через некошеное поле туда, где бесчинствовала толпа и, где, судя по доносящемуся звону металла о металл, все еще сохранялись очаги сопротивления.

— Когда все закончится, я разыщу тебя, обещаю! — крикнула Агния вслед сверкающим светлым пяткам египтянки.

— Мы обязательно увидимся. Будь осторожна! — прокричала в ответ Шани.

Высокая трава уже до половины скрывала тонкую фигурку, и оставалась надежда, что ползком египтянке удастся добраться незамеченной до окраины родного селения.

Ворота Иштар никто не охранял, и Агния беспрепятственно прошла через них. Улица Процессий, обычно многолюдная в это время суток, была пуста. Город, казалось, вымер. Двери и ставни домов были наглухо замурованы. В полной тишине еле слышно поскрипывала на ветру вывеска башмачника. Из-за скамьи выглянула рыжая кошка, опасливо осмотрела проезжую часть и замерла, заметив Агнию. Гречанка встряхнула головой, как бы отгоняя наваждение, и решительно двинулась дальше. Кошка юркнула в подворотню.

Где-то вдалеке и справа раздался истошный женский вопль. Превозмогая боль в лодыжке, девушка побежала. Она старалась не смотреть по сторонам, но все равно боковым зрением заметила группу людей в переулке. Дюжина молодчиков с разбега лупила ногами по воротам хлебной лавки.

— Открывай, трусливый хряк, у нас твоя баба, — орал один из них, — вавилонянин лет двадцати со спутанными волосами, заячьей губой и перекошенной алчной физиономией.

Два человека за косы по тротуару тащили женщину. Агния узнала ее. Это была жена пекаря — болтливого перса, который развлекал покупателей байками о своих похождениях в молодости и часто отпускал им лепешки в кредит.

— Мы ведь все равно сломаем дверь, — продолжал бесноваться юнец, — и тогда я намотаю твою требуху на жернова.

Пекарь открыл задвижку. Погромщики вытолкали его на улицу и стали бить ногами. При каждом ударе толстяк всхлипывал. Он глядел в сторону жены, которая издавала какие-то скулящие, похожие больше на собачий вой, звуки. Из дома доносился грохот. Там ломали мебель и били посуду.

— Постой, Гарум, — сквозь выбитые передние зубы булькающим голосом выговорил пекарь, когда люди, избивавшие его, сделали паузу, чтобы перевести дух, — я ведь знаю твоего отца. Мы даже дружили.

— Что ты несешь, грязная персидская свинья!

Тот, кого пекарь назвал Гарумом, сильнее обычного замахнулся и ударил лежащего носком деревянного башмака по лицу. Брызнула кровь.

Агния стояла на коленях не в силах оторвать взгляд от ужасной сцены. От налетчиков ее почти целиком скрывал росший рядом со стеной колючий кустарник. Сзади раздались торопливые шаги. Пятеро стражников в полном облачении с обоюдоострыми топориками быстро шли в ту сторону, откуда только что прибежала сама Агния. Девушка бросилась к ним.

— Туда! Скорее туда! Помогите, — вцепилась она в рукав старшего.

Караульный вырвал полу одежды из рук гречанки. Не произнеся ни слова, вся пятерка зашагала прочь.

— Вы не понимаете, их же всех убьют, — бросилась им вслед девушка.

Со стороны улицы Процессий появилось десятка два горожан. В стражников тут же полетели камни, и они, даже не попытавшись оказать сопротивление, бросились в ближайший переулок и побежали. Улюлюкающая, орущая и свистящая толпа устремились вперед, но не свернула за вооруженным караулом, а бросились за Агнией.

Расстояние быстро сокращалось.

Гречанка мчалась изо всех сил. На ближайшем перекрестке повернула налево. Погромщики на какое-то время потеряли ее из виду, но очевидно было, что они вот-вот добегут до поворота, и тогда ей уже точно не скрыться. Каждый шаг, каждый прыжок отдавался резкой болью в лодыжке. Агния остановилась и оперлась о стену. На расстоянии поднятой руки был выступ: небольшой, но достаточный, чтобы вцепиться в него кончиками пальцев. Если бы кто-то позже спросил дочь Элая, как смогла она это сделать, девушка вряд ли бы нашла, что ответить. Словно кто-то вдохнул в нее силы. Она резко подтянулась на обеих руках и правой схватилась за парапет, затем снова подтянулась и перевалилась через невысокую преграду на крышу дома буквально за долю секунды до того, как первые из преследователей достигли перекрестка.

Это был то ли сарай, то ли склад. Преследователи остановились в считанных метрах от нее. Агния ощущала запах, исходящий от этих людей, — смесь винного перегара, лука и пота.

— Сбежала сучка, — произнес один из них на вавилонском языке.

— Шустрая стерва, — согласился другой.

— Здесь рядом живет мельник — ассириец. Богатый такой гаденыш. Я ему денег должен, а у него три дочки. Айда туда, братва.

Под одобрительные возгласы толпа двинулась дальше по переулку.

Агния лежала и смотрела в небо, которое постепенно стал застилать черный дым. Горели уже несколько десятков домов. Были слышны крики. Девушка заткнула уши и зажмурилась. Она согнулась пополам и беззвучно заревела.

Разве не она виновна во всем этом? Ситуация в городе стала по настоящему взрывоопасной как раз после того, как бессмертные ворвались в храм Иштар. А почему они это сделали? Потому, что она не справилась с простым в общем-то заданием. И потянулось одно за другим.

А сегодня этот крестьянин — он сказал, что видел, как ее утром несли в египетский храм. Именно поэтому толпа пришла к воротам. Именно поэтому вавилоняне начали убивать египтян, а теперь убивают уже всех подряд.

Но откуда взялся этот огромный валун взаимной ненависти, который она невольно подтолкнула, и который несется теперь вниз со скалы, набирая скорость и давя все на своем пути? Получается, что скрываемая тончайшим налетом показной вежливости, придавленная страхом наказания по закону, тщательно маскируемая на публике, прорывающаяся наружу лишь в бытовых пересудах, взаимная неприязнь одних народов к другим тлела на протяжении долгих лет. Конечно, никто нигде и никогда не любит чужаков, но никогда раньше это напряжение не перерастало в подобное! А власть либо не может уже ничего с этим поделать, либо не хочет.

Агния почувствовала, что силы окончательно покидают ее. Перед глазами бесконечной чередой поплыли вверх красные пятна, и она погрузилась в забытье.

Когда девушка проснулась, на небе уже зажглись первые звезды. Луна не успела взойти, но и без нее город был неплохо освещен. Агния перебралась на крышу соседнего дома. С нее было видно, как на западе горят портовые склады. В центре пылал квартал ювелиров. Громада Висячих садов, из подвалов которой ей совершенно непостижимым образом удалось вырваться, напротив, была погружена во тьму. Порывом ветра принесло отталкивающий запах паленой плоти, очень похожий на тот, что ощущается иногда возле алтарей. Но сейчас, девушка отчетливо осознавала это, его источником было не мясо жертвенных животных, поэтому он казался особенно тошнотворным.

Там, где находился ее дом, было темно и тихо. До него оставалось пройти лишь пару кварталов. Пригнувшись, шарахаясь от любого шороха и тени, Агния по крышам стала пробираться в нужном направлении. Оказывается, передвигаться по ним было совсем необременительно. Дома стояли вплотную друг к другу.

Гречанка вспомнила, как девочкой вместе с подругами лазила по плоским крышам в родном Тарсе. Пять лет прошло, а казалось, что все это было давным-давно, в какой-то другой жизни. Тогда отец занимался с ней гимнастикой, и среди своих однолеток она была самой ловкой и проворной.

Когда Агния добралась до своего дома, взошла луна. Со стороны соседского забора прекрасно просматривался сад, беседка и две финиковые пальмы. Именно этой дорогой Кайс приходил к ней. До сих пор она гнала от себя мысли о юноше, но теперь не думать о нем было не в ее силах.

Мог ли он на самом деле предать? Она своими ушами слышала, как Кайс обещал доставить в замок ее отца. И когда на нее напали там, в шатре, его же не было рядом. Не значит ли это, что он с самого начала был поставлен следить за ней, а все разговоры о чувствах — ложь?

Даже если это не так, то что он думает о ней сейчас: дочь шпиона, устроившая покушение на его командира. Какой ужас!

Начав думать о Кайсе, остановиться Агния уже не могла.

Где он сейчас? Не грозит ли ему опасность? Дворец погружен во тьму. Это значит, что толпа вавилонян не смогла ворваться внутрь. Может быть, он стоит там в оцеплении…

Впрочем, зачем она обманывает себя. Будь бессмертные в городе, разве позволили бы они устроить такое со своими соотечественниками? Разве не пришли бы на помощь, не навели бы порядок? Да от одного вида этих черных, скачущих на огромных конях воинов, мародеры пришли бы в трепет. Но ведь ничего похожего не происходит.

Вывод напрашивался только один — армия покинула город, ушла на север для решающей битвы с греками. И Кайс ушел вместе с ней.

Ее дом выглядел безжизненным. Ни отец, ни его люди, конечно, не вернутся больше сюда. Гречанка соскользнула в сад, беззвучно прокралась мимо беседки, по пальме взобралась на балкон. В комнате аккуратно приоткрыла дверь на лестницу. Внизу горел свет.

— Мы сидим здесь как крысы в ловушке, которая вот-вот захлопнется! — послышался грубый мужской голос.

— Может, дадим деру? — ответил ему второй, в котором звучали дребезжащие трусливые нотки.

— А как же приказ? Приказа оставить засаду не было.

— И кто бы его нам доставил, когда тут такое творится? Все попрятались. Сюда, в дом грека, если кто и нагрянет, то уж точно не его дружки. Думаешь, вавилоняне сильно расстроятся, когда вместо эллина найдут тут двух чистокровных персов?

— Может и пронесет.

С улицы донесся стук колес. Агния бросилась к окну. Человек десять толкали перед собой телегу, груженую каким-то скарбом. В другое время их можно было бы принять за семейство, переезжающее с места на место. Но женщин с «переселенцами» не было.

Шедший первым указал рукой на дом Элая. Даже в темноте Агния легко узнала его. Это был их сосед, живший чуть дальше по улице. Его подельники бросили телегу и выпустили вперед какого-то коротышку с металлическим прутом в руках. Девушка вернулась к лестнице. Парочка персов заподозрила что-то неладное лишь за секунду до того, как дверь была взломана. Подбадривая и подталкивая друг друга грабители ворвались на первый этаж. Завязалась потасовка, исход которой был очевиден.

Агния захлопнула дверь. Петли предательски скрипнули, и тут же по лестнице застучали башмаки. Она бросилась к балкону, по дереву спустилась вниз, пробежала по саду, перемахнула через стену и затаилась. Погони не было.

Только теперь гречанка поняла, насколько одинока она во всем этом мире. Куда идти? Где искать спасения? Зачем вообще она вернулась в город, когда надо было бежать из него. Что же делать теперь? Было только одно место, где Агния могла сейчас спрятаться и почувствовать себя в относительной безопасности, и находилось оно за пределами Вавилона…

Никогда еще она не была здесь ночью. Темные кроны деревьев едва заметно покачивались, отбрасывая на поляну длинные тени. Потрескивали стволы. Журчал серебристый ручей. Над ним, как в танце, кружились светляки. Влажная и прохладная трава приятно обволакивала горячие ступни.

Агния опустилась на землю и закрыла глаза. Прошел час, может больше. Она потеряла счет времени. Вдруг хрустнула сухая ветка. Послышался звук крадущихся шагов, как в тот раз, когда она испугалась сатира и бежала потом через лес. Но тогда она испытывала радостное возбуждение и почти не ощущала испуга. Теперь все было по-другому. Теперь ей было все равно. За последние сутки она видела столько леденящих душу сцен, что, кажется, потеряла способность испытывать страх. Шаги приближались. Агния не шевелилась.

Она услышала учащенное дыхание за спиной. Совсем рядом. Затем знакомые руки обняли ее. Зеленым огнем на безымянном пальце блеснул изумруд. Кайс упал перед ней на колени, нежно прижал ее к себе, а она уткнулась в его широкую грудь и зарыдала.

Время вновь провалилось куда-то в Тартар, в его темную бездну, к стерегущим его сторуким исполинам. Агния сначала вся сотрясалась, затем замерла и просто плакала, позже всхлипывала и, наконец, жалобно о чем-то сопела.

Кайс гладил девушку по голове и плечам, а когда слезы перестали течь по ее щекам, протянул ей ее кольцо.

— Я потеряла его, — произнесла Агния, — теперь связь между нашими сердцами прервана.

— Да нет же! — воскликнул юноша, — о чем ты говоришь. Вот оно. Давай я надену его тебе снова.

— А разве так можно?

— Не знаю, — честно признался молодой человек, — хочешь, не будем их больше носить? Ну их к демонам. Уверен лет через сто об этом глупом египетском обычае никто на свете и не вспомнит.

Но Кайс все же надел кольцо на палец девушки.

— Я виноват, что подверг тебя такому риску. Я виноват в том, что мой план по твоему спасению провалился, и теперь твой отец и его люди в руках их врагов.

— Как ты разыскал меня?

— Мне дали осмотреть подземелья.

— Там были мушрушу.

— Мушрушу? Ах вот ты о чем… Да нет же — это обычные вараны — животные, обитающие в Африке и Индии. Я видел раньше таких. Те, что содержатся в подвалах дворца, просто очень большие. Они напугали тебя?

— Немного. Но ты не останавливайся. Рассказывай, что было дальше.

— Дальше я прошел по подземному ходу. На наспех возведенных внутри деревянных перекрытиях нашел особые зарубки — символы, на которые, вероятно, никто больше не обратил внимания. Там были точно такие же отметины, которые я видел в Египте. Эта зацепка привела меня к выводу, что за твоим похищением стоят выходцы из этой страны. А с того места, где в воде у берега я нашел соскользнувшее с твоего пальца кольцо, был виден египетский храм. Точнее уже не сам храм, а то, что от него осталось.

— Надеюсь, он уничтожен полностью, — тихо произнесла Агния.

— Одни головешки и обгоревшие стены. Вижу, ты теперь ненавидишь египтян. Но так или иначе они ведь спасли тебя!

— Это верно. И ненавижу я не египтян, а тех, кто создал секту, похищавшую людей. Это их храм. Главный жрец — Фансани, управляющий Эгиби.

— Ты в этом уверена!? — воскликнул юноша.

— Он пытался задушить меня.

— Подлец! Жаль, я не расправился с ним собственными руками. Фансани бродил по развалинам. Вероятно, те, кто разгромили храм, решили, что он — жертва секты. Его лицо было обожжено, он ослеп.

— Так он жив? — спросила Агния, и дрожь пробежала по ее телу.

— Был жив. Я расспрашивал о тебе, описывал, как ты выглядишь. Он сказал, что видел тебя. Умолял проводить его до дома банкира, обещая тогда рассказать, что случилось с тобой. Я едва не разорвал его на части, но все было бесполезно. Египтянин молчал. Пришлось исполнить его требование. В доме Эгиби было все разгромлено. Банкира убили, а поместье перевернули вверх дном. Фансани сначала ощупал лицо погибшего. Мне показалось, что он рыдал. Правда, точно определить было нельзя, ведь слезам неоткуда было течь. Затем египтянин зачем-то забрался в голубятню. Хватал одну за другой всех птиц, ощупывал их, у некоторых находил прикрепленные к лапкам записки. Всего таких голубей было три. Грудки у них были вымазаны сажей, и Фансани перепачкал себе все пальцы. Я посмотрел текст, везде было написано одно лишь слово по-гречески — «Феникс». Когда я его одернул, он, чтобы отвязаться от меня, рассказал, как ты была в храме в тот самый момент, когда толпа вавилонян ворвалась в него. Но никаких подробностей выбить из него было невозможно. Он уверял, что ничего больше не знает. Фансани сказал, что раз твоего тела на развалинах нет, а его точно не было, я ведь все обошел, то значит ты жива. Затем он просто начал бредить. Все бормотал какую-то несуразицу, требуя, чтобы я запомнил ее. А потом сел в лодку, выплыл на середину реки, прокричал «отомщен!» и бросился в воду.

— Так он погиб?

— Утопился.

Агния закрыла глаза.

— Я побежал к твоему дому и нашел там убитых персов. Это были люди, служившие у Ферзана. Твоих следов мне найти не удалось, и тогда я подумал, что есть одно место, куда ты могла пойти, поняв, что больше в этом городе укрыться негде.

— Откуда ты знаешь о нем?

— Прости, что не рассказал тебе раньше. В день моего приезда в Вавилон, я увидел тебя на улице и пошел следом. Проследил за тобой до этого места, спрятался за деревьями и увидел, как ты молилась. Затем я шел за тобой до твоего дома.

— Сатир, — впервые за последние часы Агния улыбнулась.

— Что?

— Я приняла тебя за сатира.

На какое-то время на поляне воцарилось молчание. Агния коснулась пальцами щеки Кайса рядом с тем местом, где шла полоса запекшейся крови.

— Мне надо найти моего отца, — прошептала она.

— Войско ушло из города. Ферзан наверняка забрал его и остальных греков с собой.

— Его надо спасти!

— Я сделаю это.

— А как же твой долг перед родиной и соотечественниками.

— У меня есть ты. Я люблю тебя. И выбор между тобой и всем остальным миром передо мной никогда не стоял и стоять не будет.

— Ты должен знать, что мой отец никогда не допустит, чтобы мы были вместе. Мне он сказал, что скорее Тигр сольется в единый поток с Евфратом и вместе они потекут в море, чем мы с тобой станем единым целым. Отец ненавидит персов.

— Знаю, — ответил Кайс, — возможно, с этим уже ничего не поделаешь, но я все равно приложу все усилия к тому, чтобы вызволить его из плена.

— Что же нам делать?

— Отправимся вслед за войском и догоним его.

— На чем? У нас же ничего нет.

— Не переживай, главное, что мы вместе. Я что-нибудь придумаю.

Глава LII. Верблюжий дом

И все цари, что посылали своих слонов покорных в бой,

Все безвозвратно проиграли, играя в шахматы с судьбой.

Афзаладдин Хакани, «Развалины Медаина» пер. В. Державина

Восходящие к сапфировому небу теплые потоки воздуха ласково играли с пестрым оперением. Сокол парил в вышине, стараясь для лучшего обзора окрестностей и одновременно для лучшей маскировки постоянно держать не по-сентябрьски жгучее солнце за хвостом. Даром, что конец месяца, а светило печет, как летом. Тень от птицы неслась по земле, быстро приближаясь к перекрестку пяти дорог. Сразу за ним начинались плавно спускавшиеся к речке пшеничные посевы.

Над самыми колосьями на взлет грузно шли две утки. Откормившиеся за лето, они с трудом размахивали серыми крыльями на толстых и неуклюжих телах. Кееек-кееек — так звали стремительного хозяина этих мест — чуть вильнул мускулистым торсом и пошел параллельным с добычей курсом. Неповоротливые кряквы поднимались, все дальше удаляясь от спасительных для них камышей.

«Левая», — принял решение сокол и крепче прижал лапы к распушенному веером хвосту. Теперь нужно так рассчитать траекторию броска, чтобы пронестись в нескольких сантиметрах перед ничего не подозревающей жертвой, тогда у нее не останется ни малейшего шанса на спасение. Надо лишь вовремя выпустить пару когтей, и голова глупой гаги будет срезана начисто. Обойдется без ненужных трепыханий, попыток вырваться, сбежать.

Вдруг вдалеке за ручьем, там где стояла группа покосившихся глинобитных хижин, издревле именовавшихся «Верблюжьим домом», а почему, никто уже и не помнил, зародилось облачко пыли. Сначала почти незаметное, оно начало расти, но не столько в высоту, сколько вширь. Вскоре клубы заволокли половину горизонта. Толстухи внизу, видать, все же почуяли неладное, заложили вираж и дунули к камышовой заводи, чтобы с разгону плюхнуться в нее и там затаиться.

Решение надо было принимать немедленно. Голода Кееек-кееек не ощущал — позавтракал уже сегодня мясом молодого суслика. Подросшие птенцы тоже накормлены: мать еще утром убила и принесла им в гнездо взрослую гадюку, а следовательно, острой нужды лишать жизни еще и уток не было.

«Так и быть, живите пока», — отрывисто махнул им крылом сокол и решительно повернул на восток.

Вздымавшаяся над степью пыль была поднята в воздух десятками тысяч людей и животных. Люди были вооружены. Войско медленно приближалось, полукругом охватывая долину. Сокол поймал очередной восходящий поток и взмыл еще выше, но и оттуда не увидел конца этой разномастной толпе.

«Так вот, что значит, простираться до самого горизонта», — вспомнила умная птица слова, которые как-то слышала в разговоре двух путников на привале, и заскользила навстречу неожиданным гостям.

В самом центре марширующей массы, окруженные преимущественно пехотой, вышагивали диковинные животные с изогнутыми рогами, направленными не назад и вверх, как положено, а вперед и вниз. Пролететь мимо такого любопытный от рождения отец птичьего семейства никак не мог.

«Пятнадцать», — посчитал он и стал примериваться, куда бы спикировать, чтобы рассмотреть невиданных зверей поближе. Удобное место нашлось тут же: догоняя гигантов к ним приближалась покрытая позолотой повозка. Кееек-кееек камнем кинулся к ней и лишь за секунду до неминуемого столкновения расправил крылья, сделал пару величественных взмахов и уселся прямо на край крепкой крыши.

В общей суете никто на него даже не взглянул. Рядом с шагавшим во главе колонны исполином шел приземистый смуглый человечек, державшийся, несмотря на свой невеликий рост, весьма гордо.

— Ты как будто избегаешь меня, Ферзан, — обратился чужеземец к сидящему в повозке, когда они поравнялись.

Тот, кого индус назвал Ферзаном, высунулся наружу, и сокол смог бегло осмотреть и его. Приятным зрелище это не было: деформированная голова седока чем-то смахивала на череп той самой гадюки, которой сегодня утром лакомились птенцы Кееек-кееека.

— Напротив, Парс, я приехал, так как хочу поговорить с тобой.

— Ты уже говоришь, но услышать я хочу не это, а то, когда мне заплатят.

— С этим возникли небольшие трудности. Деньги прибыли из Персеполя в Вавилон, но доставят их сюда не скоро, а между тем сражение будет или сегодня вечером, или завтра на рассвете. Наша разведка нашла передовые разъезды Александра. Его лагерь должен быть где-то за теми холмами. Ты и твои слоны не подведете ведь меня? Я выполнил обещание. Твой человек свободен.

Запряженная четверкой коней повозка вильнула в сторону. Животные пугливо поглядывали на хвостатого гиганта.

— Верно, — отозвался старший махаут, — только ему успели выжечь клейма на запястье и за ухом. Что прикажешь теперь делать с этим?

— Тут я был бессилен. Таковы правила. Он же был продан как раб, а потом уже подарен тебе. Ты волен освободить его.

— Я волен настаивать на оплате. Когда мы уже увидим обещанные деньги?

— Буду с тобой откровенен, махаут. Дарий не совсем доверяет нам. Но после победы все переменится. Конечно, если твои слоны не побегут также, как тогда, во время показательной стычки.

— Они не побегут. Поставьте нас против греческой фаланги и мы сомнем ее. Все вокруг только и ботают о том, что первыми в бой ринутся тысячи колесниц. Пусть так. Но пусть, когда их уничтожат, пойдем мы. А кавалерию персов и их союзников надо разместить подальше от нас. Лучше всего на флангах. Иначе мои слоны распугают лошадей.

— Я поговорю сегодня с царем и сообщу тебе результат. Макута, правь туда.

Сокол взглянул в ту сторону, куда, обращаясь к возничему, указал змееголовый, и увидел огромный шатер, который как раз устанавливали солдаты. Чуть в стороне от него в землю зачем-то вкапывали бревна. Смышленой птице это показалось странным. Она пружинисто оттолкнулась от крыши повозки и полетела прямо к шатру. Уселась на квадратную деревянную площадку на самой его вершине, притаилась и стала наблюдать.

Весь лагерь, который уже начали возводить по правое и левое крыло двуногие, был отсюда прекрасно виден. Впереди, неподалеку от бревен стояла пара клеток на грубых деревянных телегах. В одной сидели два изможденных пленника, в другой — три. Один из них сразу же привлек внимание необычным цветом своей шевелюры. Огненно рыжая, она, даже пребывая в сильно запущенном виде — спутанная и пыльная, производила впечатление. Обладатель странных волос дрых самым натуральным образом, очевидно, наплевав на царящий вокруг ажиотаж. Его сосед делал вид, что скучает, но при этом то и дело поглядывал по сторонам, видимо, тщательно изучая место, в которое их привезли.

Этот второй время от времени ощупывал рукой собственную поясницу. Он явно там что-то прятал. Охранники, что клевали носами возле клетки, ничего, конечно, не замечали, но Кееек-кееек смог без труда разглядеть кончик веревки, сплетенной из оторванных от одежды лент. Один ее конец, судя по очертаниям, заканчивался удавкой. Сокол хорошо знал, что это. При помощи таких петель мальчишки из соседней деревеньки, той самой, что называлась Верблюжьим домом, ловили глупых голубей и других несмышленых птичек. Стоило лишь неосторожно приблизиться к ловушке да наступить в кольцо, как оно тут же затягивалось на лапках.

Вдруг выражение лица пленника резко переменилось. Из безразлично-отстраненного оно стало напряженным и даже немного злобным. Со стороны шатра к клетке неторопливо приближался тот самый возничий, которого Ферзан назвал Макутой.

— Вас прибьют к этим столбам, — произнес он, подойдя к пленникам, и протянул руку в том направлении, где вовсю шла работа по установке незамысловатых конструкций.

Слова эти были произнесены не очень громко, но Кееек-кееек от рождения отличался не только прекрасным зрением, но и неплохим слухом.

— И это будет не простая казнь, — продолжил Макута, — вы послужите делу прогресса. Впервые нам предстоит испытать новацию, придуманную лично мной. На столбе, как, наверное, вам известно, умирать можно несколько часов. Некоторые мучаются и сутки, но не больше… А тебе разве не интересно?!

Неприятный человек обращался к рыжему, который если и проснулся, услышав обращенную к пленникам речь, то не подал виду. Более того, он перевернулся со спины на бок и даже захрапел. Макута постучал кулаком по деревянным перекладинам клетки, но дополнительного внимания к себе все равно не привлек.

— Ну, если тебе так угодно, Леон, то спи, конечно, — продолжил он, — дольше проживешь во время казни. А ведь именно на это и нацелено мое изобретение. Оно поистине гениально. К столбам сверху будут приделаны перекладины. Получится конструкция в форме буквы «Тао». Кажется, так она у вас, греков, называется.

Макута начертил в воздухе букву «Т».

— К этим-то перекладинам и приколотят ваши руки. Но это еще не все. Под ноги я придумал приделать уступ, к которому прибьют ваши ноги и на который вы сможете опираться. То есть тела не будут висеть вертикально, вы сможете привставать при необходимости. Ну и как вам такая идея? Здорово ведь, верно? Эксперимент очень важен, так как позволит выяснить, сколько сможет продержаться человек на таком вот столбе! Думаю, пару дней — не меньше, а может даже три. В любом случае весь ход сражения вы будете обозревать собственными глазами. И, вот ведь парадокс, вы, обреченные на мучительную смерть, проживете дольше, чем ваши соотечественники, так опрометчиво вторгшиеся в наши земли. Вы увидите, как доблестные воины Дария будут вырезать их тысячами, как их будет топтать его непобедимая кавалерия, как их будут рвать на части его боевые псы, как, наконец, их, орущих от ужаса, будут насквозь протыкать бивни наших слонов.

— Проткни себе задницу, персидская обезьяна, тебе ведь не привыкать, — отозвался рыжий, который, как выяснилось, все же проснулся.

Возможно, он и не спал вовсе, а просто так демонстрировал свое презрение. Коварство и жестокость Макуты, и правда, вызывали отвращение. Пленные — сделал вывод сокол — греки, а эти тысячи и тысячи людей, так бесцеремонно нарушившие покой долины, где жил Кееек-кееек, стало быть, персы и их союзники.

Птица вновь взглянула в ту сторону, где стояли столбы, и, действительно, солдаты вынули их из ям и стали прибивать к верхним частям перекладины.

Макута в ответ на дерзость Леона лишь хищно ухмыльнулся.

— Позови сейчас же старшего из тех увальней, что возятся возле столбов, — обратился он к одному из трех солдат, охранявших клетку, тому самому, что стоял ближе всех, — бегом!

Когда тот бросился исполнять приказ, возничий и палач повернулся так, чтобы его не видела пара оставшихся стражников, и быстро что-то зашептал.

Как ни прислушивался Кееек-кееек, но до него долетали лишь обрывки фраз.

— …после захода луны, — произнес Макута.

— …но …помогаешь? — спросил также тихо сосед Рыжего грека.

— …деньги не нужны, Элай. Нужны гарантии… Мы выяснили численность войска Александра. Вас, греков, мало, но македонец очень горяч. Он рвется в бой. А Дарий слаб и труслив.

— …слоны, — на этот раз требовательно сказал грек.

— …готов бежать… Парс терпелив, но не глуп. …платы за свои… и своих животных… Эгиби… Перевернули вверх дном, но ничего…

Получалось так, сообразил Кееек-кееек, что владельцу диковинных животных Ферзан обещал заплатить, но что-то у него сорвалось, и денег достать теперь неоткуда. Макута же не прочь был предать своего господина и начальника, и ночью, после захода луны должны были произойти некие события. Сокол зевнул, широко разинув мощный крючковатый клюв. По всему выходило, что к гнезду ему сегодня вернуться не удастся. Надо же досмотреть, чем тут все закончится.

Почти состоявшийся предатель тем временем для виду погрозил кулаком обеим клеткам и, так и не дождавшись старшего, за которым отправил солдата, проворно двинулся сам на его поиски.

Элай и Леон о чем-то тут же зашептались, но расслышать что-либо на этот раз было уже совершенно невозможно.

Вдруг по долине как бы пронеслась невидимая волна. Невидимая для любого другого внешнего наблюдателя, но только не для зоркого Кееек-кееека. Он-то успел заметить несколько десятков гонцов, которые подобно муравьям по только что образованным между тысячами палаток и походных телег дорожкам метнулись в разные стороны, поднимая тревогу. Войска начали строиться.

Сокол повел по сторонам остроклювой головой с огромными черными глазами. Было совершенно очевидно, что персы готовятся к сражению. Но где же противник? Горизонт был пуст. Кееек-кееек взмахнул крыльями и стал медленно подниматься навстречу начавшему садиться солнцу. Лагерь греков, действительно, находился за чередой холмов, точнее на самых этих холмах, невидимый из долины. Он, и правда, был меньше персидского раза в два, но зато по периметру его уже обнесли частоколом, а на ключевых, наиболее опасных направлениях, еще и огородили ленточками рвов.

Отец соколиного семейства сделал широкий круг над многочисленными походными кострами, от которых поднимался аппетитный запах жареного мяса. Начинало быстро темнеть. В стане персов тоже зажглись цепочки костерков. Но они не были хаотичными, как у греков, а в точности повторяли линии стоящих в боевом порядке войск.

«Это что же, — спросил сам у себя Кеее-кееек, — они так и проведут всю ночь, не сомкнув глаз?»

Ему-то самому такое было не впервой, но вот всем этим двуногим, которых собралось здесь, пожалуй, уже и не тысячи, а десятки, если не сотни тысяч… Неужели они так боятся внезапного нападения греков, что готовы пожертвовать сном? Как глупо и не предусмотрительно.

Вдруг внимание птицы привлекли два путника. Они, пригнувшись, пробирались через поле со стороны греков к персам. Неужели это и есть те самые разведчики, о которых говорил пассажир позолоченной повозки и одновременно хозяин неприятного человека по имени Макута? Лазутчики тем временем добрались до одиноко стоящего молодого дуба и вместо того, чтобы идти дальше к своим, спрятались под ним. Такое странное поведение требовало прояснения, и сокол нырнул вниз, прямо к верхушке деревца.

Никакие это были не разведчики. По крайней мере один из них быть им никак не мог, потому как человеческие самки, это Кеек-кеек знал точно, не служили в армии. Самка, надо признать, была очень редкой породы. Таких соколу видеть еще не приходилось. Не похожа она была на большинство из тех, что сопровождали обозы как персов, так и греков. Те были грубые и распутные, а эта излучала прям-таки почти лунное сияние. «Цыпушка», — назвал он ее про себя.

В том, что перед ним — женщина, сомнений не было никаких: и рост поменьше, да ладно еще рост, а вот плавные очертания, нежная, перламутровая кожа, и волосы — светлые, в тон лица, даже золотистые. И хотя юная совсем еще незнакомка была одета в военную форму, было ясно, что это всего лишь маскарад. Черный халат бессмертного сидел на ней мешковато. Спутать ее хрупкую фигурку с могучими торсами персидских гвардейцев можно было, пожалуй, лишь в такой вот темноте, как сейчас. Попадись она на глаза кому-нибудь при свете дня, и обман раскрылся бы в ту же минуту. Мужчина скорее всего был самым настоящим бессмертным. Это было видно по его военной выправке. Он стоял позади девушки и обнимал ее за плечи.

— Пытаться еще раз пробраться в лагерь Александра глупо, — произнесла девушка, — даже если нам это удастся, тебя сразу же арестуют, а пока будут разбираться, кто я, искать людей, которые знают моего отца, может произойти непоправимое.

— Если нельзя проникнуть в расположение греков, нам остается только войти в лагерь персов и действовать там по обстоятельствам, — ответил молодой человек.

— А если тебя узнают, Кайс?

— Надо рискнуть. К тому же, не забывай, я прекрасно знаком с тем, как организуют стоянки во время войны мои соотечественники. Я знаю систему охраны. Сейчас они поужинают, и лагерь заснет, останутся только постовые, которых не сложно будет обойти.

«Наивный, — сделал вывод Кееек-кееек, — он еще не знает, что персы вовсе не собираются спать».

Между тем парень, которого девушка назвала Кайсом, стал карабкаться на дерево, чтобы, очевидно, с него получше рассмотреть расположение своих, как он выразился, соотечественников.

— Посмотри, — крикнул он сверху, — они поставили там столбы.

— Что это значит, — с ужасом в голосе воскликнула девушка.

— Кого-то будут казнить.

— Сколько их?

— Столбов? Пять.

— Это точно для них.

— Вовсе нет, — возразил юноша, но нотки сомнения все равно прозвучали в его голосе, — мало ли кого могут казнить в огромном военном лагере. Поверь мне, в армии, где то и дело совершаются всевозможные безобразия, такие наказания — обычное дело. А то, что мы не видели с тобой до сих пор ничего подобного, так это потому, что следовали за обозом на расстоянии одного, а то и двух дней пути. К тому же войска торопились, боясь опоздать к сражению. Командирам было не до наказания преступивших закон.

— Их пять, — зубы девушки выбивали мелкую дрожь, и Кееек-кееек понял, что она находится в состоянии крайнего смятения.

«Кто-то один из тех пленников-греков ей очень дорог, а может она переживает за всех сразу», — выдвинул предположение сокол.

Впрочем, загадка тут же сама и разрешилась.

— Это для отца и его людей, я это чувствую, — прошептала она.

— Я обещал тебе, Агния, что мы спасем его. Так и будет. Идем!

Молодой человек спрыгнул обратно на землю.

— Постой, Кайс, нельзя же просто так войти в лагерь, нас остановят и тут же арестуют.

— Вовсе нет. Это же не греческие солдаты стоят там в карауле, а персы. А со своими-то я как-нибудь справлюсь. Держись за мной, веди себя уверенно и ничего не бойся.

Пригнувшись, они направились в сторону горящих костров. Сокол расправил в сторону мощные крылья, сладко потянулся и сложил их обратно. События приобретали еще более захватывающий оборот, чем думалось ранее, а поэтому и спать сразу расхотелось. Лететь за таинственной парочкой не было никакого смысла. С дерева на сотни метров вокруг и так все было прекрасно видно, а в ночной тишине, изредка разрываемой разве что сверчковой трескотней, еще и слышно.

— Стоять! — послышалось со стороны кустов недалеко от первых персидских палаток.

Там, значит, и прятался часовой. Кайс с Агнией замерли на месте, пытаясь понять, кто перед ними. Из-за веток выглянула рука, сжимавшая древко лука. Вторая, и в этом не было никаких сомнений, держала натянутую до предела тетиву: железный наконечник тускло сверкал в свете далеких костров.

— Полегче, дружище. Опусти оружие. Перед тобой двое бессмертных, вернувшихся из разведки.

Часовой высунулся на открытое пространство и стал разглядывать военную форму внезапных возмутителей ночного покоя.

— У нас срочное дело, так что сейчас же пропусти нас. Опасность угрожает лагерю. Греки готовят нападение.

— Я должен доложить начальству, — заупрямился солдат.

— Давай, вперед, докладывай. И мы потерям драгоценное время. Передовой отряд двурогого самозванца — в трехстах шагах позади нас.

— Тогда надо поднять тревогу! — воскликнул солдат. — Немедленно!

Он опустил лук и потянулся к висевшей у него на поясе похожей на горн трубе.

— Нет! — приглушенно крикнул Кайс, — не смей, они поймут, что обнаружены. Вот посмотри, что мы принесли.

Юноша показал на Агнию, и караульный совершил ошибку — сделал два шага вперед и непонимающе уставился на нее. В ту же секунду он получил удар кулаком в висок и беззвучно соскользнул на землю.

— Все в порядке, он дышит, — нагнулся к поверженному молодой человек, и стало ясно, что убивать персов в его планы не входит.

Кайс и Агния уверенным шагом двинулись дальше и вскоре непременно скрылись бы из виду, останься сокол сидеть на дереве. Поэтому он оттолкнулся лапами от качнувшейся ветки и начал пикировать к земле. Взмывать вновь к небесам не хотелось, поэтому Кееек-кееек полетел ровно туда, куда парочка непременно должна была добраться — если с ней, конечно, ничего не случится по пути — к возвышавшимся на холме столбам. Теперь, после модернизации, придуманной мерзким Макутой, они, и правда стали больше походить на кресты.

Одну из телег — ту, в которой было три пленника — перетащили прямо к самим столбам, вторая осталась стоять неподалеку от шатра. Между ними было теперь метров четыреста, и одни пленники никак не могли видеть других. Под самим навесом царила тишина. Похоже, он станет обитаемым лишь во время битвы — в нем будет ставка верховного главнокомандующего.

Простота, с которой были освобождены Элай и Леон, поразила видавшую многое на своем веку птицу. Когда Кайс набросился на одного дремавшего охранника, отец Агнии накинул петлю на шею второго. Оба были мгновенно связаны. Девушка бросилась к клетке, отодвинула тяжелый засов, и греки выбрались наружу.

— Вот это сюрприз! — приглушенно воскликнул Рыжий Грек, когда понял, кто же на самом деле пришел им на выручку.

— Ты ожидал увидеть здесь кого-то другого, убийца магов? — презрительно усмехнулся Кайс.

В руках у молодого человека уже было копье.

— Мы бы освободились и без твоей помощи, жалкий щенок.

Рыжий Грек схватил второе копье и вскинул его над головой, готовый в любой момент швырнуть смертоносное оружие в противника.

— Отец, останови его! — воскликнула Агния, которая все это время держалась в тени и лишь теперь вышла на освещенное парой факелов пространство.

Кайс и Рыжий Грек стояли друг напротив друга, готовые к схватке.

— Стойте! — произнес Элай, — не хватало еще, чтобы на шум борьбы сбежались персы.

Но ни один из противников его не послушал. Леон и Кайс медленно двигались по кругу. Связанные охранники с расширенными от ужаса зрачками наблюдали за смертельным хороводом. Вдруг в освещенное пространство вошел еще один человек. Это был Макута.

— Кайс?! — изумленно произнес он, и юноша повернул голову в его сторону.

В этот самый момент Леон метнул копье. В бросок он вложил всю свою ненависть к человеку, который заманил его в ловушку, всю свою ярость, накопленную за дни путешествия взаперти. Тяжелое острие готово было поразить грудь молодого человека. Лишь в последнюю секунду он смог увернуться, упав на одно колено. Это был прием, которому учили любого бессмертного. Копье просвистело над головой. Кайс все еще удивленно смотрел на Макуту, а мышцы сами подсказали ему, как надо действовать. Ноги со всей силы оттолкнули тело от земли, и оно взлетело вверх. Подобно атлету, прыгающему в высоту, юноша взвился над освещенной площадкой, оторвавшись от нее метра на полтора, и в тот миг, когда он находился в самой верхней точке, его рука отвела оружие далеко назад и метнула его. С быстротой молнии пронеслось оно по направлению к противнику и пронзило его чуть пониже горла. Леон отлетел в сторону телеги. Железный конец копья вошел в дерево.

Агния бросилась Кайсу на шею. Ее отец смотрел не на дочь, а на Макуту. В его же сторону глядел и юноша. Немая сцена затянулась на насколько секунд.

— Кажется, я пришел не совсем вовремя, — произнес в конце концов слуга Ферзана, — не ожидал встретить тебя здесь, воин. Многие уже записали тебя в дезертиры.

— Это не так, — отозвался юноша, — я приму участие в битве. Как раз собирался отправиться на поиски моего подразделения, но что здесь делаешь ты?

— Твоя тысяча устроила стоянку на правом фланге. А я пришел потолковать с отцом твоей возлюбленной, но, вижу, ты все уже устроил самым лучшим образом. Элай свободен.

— Правильно ли я понимаю тебя, неприятный человек, что ты изменил своему долгу, и готов перейти на сторону греков? — спросил Кайс.

— Зачем бросаться такими обвинениями. У меня тоже должок перед этим аптекарем. И я собирался сделать то, что уже сделал ты. Думаю, здесь мы не сильно друг от друга отличаемся.

— Ты ошибаешься, — ответил Кайс.

— Нам надо освободить и остальных, — прошептала Агния, — и надо торопиться.

— Я обещал помочь обрести свободу лишь твоему отцу. Теперь он волен делать, что хочет, даже прийти на помощь своим товарищам. Мне же пора. Ты, Агния, выбирайся отсюда той же дорогой, которой мы пришли. Смена караула будет лишь через час, так что путь свободен. Иди туда, где мы оставили лошадей. А после сражения жди меня в условленном месте.

— Отец! — девушка оставила юношу и сделала несколько шагов по направлению к Элаю.

В сторону дочери грек даже не посмотрел. Вместо этого он не терял времени даром. Он вооружался. Прицепил к поясу короткий меч, который забрал у одного из охранников, засунул за ремешки сандалий нож.

— Я к столбам. Макута, ты со мной?

— Естественно, и поторопимся! Когда рассветет, нам надо быть подальше от лагеря.

Элай подошел к Леону и провел ладонью по его глазам. Веки закрылись.

— Отец, — снова позвала его Агния.

— Я больше не отец тебе, и не зови меня так, — ответил наконец Элай, — ты против моей воли сошлась с этим щенком. Ты совершила страшное предательство, ты предала не только меня, ты предала память своей матери. Я никогда не рассказывал тебе об этом, потому что считал, что нужно сохранить это в тайне. Теперь же… Знай, что твоя мать была убита такими, как твой приятель. Такие же персы, как он, сначала надругались над ней, а затем задушили. Меня не было рядом, и я ничем не мог помочь. Но позже поклялся мстить каждому персу, который встретится на моем пути, мстить всем им сразу, не успокаиваться до тех пор, пока не уничтожу их всех. Я ненавижу этот народ и буду ненавидеть его всегда.

— Но ты готов идти вместе с этим палачом, готов общаться с ним, — Агния посмотрела в сторону Макуты, — а меня отвергаешь.

В глазах девушки стояли слезы.

— Он не перс, точнее не совсем перс. Также, как и его хозяин. Они гирканцы.

Элай подошел к Макуте и по-дружески положил ему руку на плечо. Больше им не было сказано ни слова.

Агния опустила голову и побрела в ту сторону, откуда они пришли вместе с Кайсом. Юноша пошел за ней, сказав, что проводит.

— Займемся остальными? — спросил гирканец, когда молодые люди ушли.

— Ты займись, мне надо к слонам. Кстати, где они?

— В тылу, возле обоза. За домами, которые мы проезжали днем. Но не проще ли сначала освободить еще троих и затем уже действовать совместно.

— Не проще. Уже светает. Есть время только на что-то одно.

— Это ведь твои люди, — на лице Макуты читалось непонимание, — слоны для тебя важнее спасения товарищей?

— Дело для меня важнее всего. Так что ты пойдешь один.

— Понял, патрон. Даст бог, увидимся.

Макута засеменил в одну сторону. Элай направился прямо в противоположную.

— И еще… — произнес он, когда оказался на самом краю площадки, — Аэрия… Это та женщина, которую схватили у сгоревшего храма…

Грек, казалось, замешкался. Макута улыбнулся и понимающе кивнул.

— Значит, я не ошибся. Она там же — в деревне, вместе с обозом. Ферзан так и не вспомнил о ней, а я распорядился, чтобы она ни в чем не нуждалась.

— Спасибо, — ответил Элай и растворился в темноте.

Макута подождал пару минут, затем подошел сначала к одному охраннику, а затем ко второму. Обоим свернул шеи. Стало ясно, что предусмотрительный гирканец боится, как бы его предательство не было раскрыто. Кто знает, как закончится битва. Вдруг победят все же персы. В конце концов, их в два раза больше. Еще через минуту площадка опустела. На ней осталось три тела. Легкий ветер трепал рыжую шевелюру Леона.

Глава LIII. Гавгамелы

Взбивая пыль, колонна за колонной

Пошла вперед, пьянея от тирад,

Оправдывавших путь в кромешный ад.

Уистен Хью Оден, «Щит Ахилла», пер. П. Грушко

Планам Макуты, устроившего, как он считал, все самым лучшим образом, не суждено было осуществиться. Когда он подобрался к столбам и попытался наброситься на одного из солдат, охранявших вторую клетку, его напарник закричал. Еще через секунду на крик сбежались десятки персов. Телохранителя Ферзана скрутили.

Кееек-кееек в этот момент целиком был поглощен наблюдением за Элаем и на поднявшийся шум лишь коротко повернул голову. Грек же, услышав сигнал тревоги, даже не остановился. Он лишь с досадой покачал головой и стал дальше пробираться мимо палаток и телег, туда, где должны были находится гигантские животные.

Сокол взмыл над лагерем и какое-то время кружил над ним, глядя на отца Агнии. На грека мало кто обращал внимания, а те, кто сталкивались с ним, принимали его, видимо, за спешащего куда-то посыльного или гонца.

Девушка тоже была видна зоркой птице. Когда возле столбов был поднят шум, она уже миновала дуб и направлялась куда-то на юг. Кайс, проводив ее до края лагеря, ушел на поиски своего подразделения и быстро потерялся из виду.

Кееек-кееек спланировал вниз, к тому месту, где в наспех сооруженном загоне держали слонов. Вскоре появился и Элай.

Смуглый индус, беседу которого с Ферзаном сокол подслушал днем, сидел под навесом недалеко от костра.

— Что там за крик? — пробормотал он, когда возле столбов раздались истошные вопли.

— Казнят греков, — Элай вынырнул из темноты и направил острие кинжала в бок щуплому махауту.

Если появление вооруженного незнакомца и напугало старшего махаута, то он не подал виду. Парс медленно повернулся к греку и снизу вверх посмотрел ему в глаза.

— Я видел тебя раньше, — спокойно произнес он, — ты один из тех, кого везли в клетке.

— И один из тех, кто, как видишь, из нее успешно выбрался, — грек сделал несколько шагов, так чтобы оказаться в тени навеса.

— Если тебе надо скрыться, то можешь идти, я не стану поднимать шум.

Парс встал и, не торопясь, переместился так, чтобы оказаться чуть ближе к подпиравшей тент сучковатой стойке, на которой среди разных нужных, наверное, в походе мелочей висело в том числе и несколько узорчатых железных колец.

— Только не пытайся схватить эти круглые железяки. Я прекрасно знаю, что это оружие, и знаю, как вы умеете с ним обращаться.

Индус внимательнее взглянул на ночного визитера.

— Драка, в которой такими кольцами были убиты два вавилонских увальня, — продолжил Элай, — была подстроена. Ты не знал об этом?

— Я догадывался, но не понимал зачем.

— Затем, чтобы отдать под суд твоего человека и заманить меня в западню. Ферзан рассудил, что мы, то есть греки, попытаемся выкупить махаута, чтобы узнать от него все о слонах. И он оказался прав. Я едва не попался тогда.

— Но все равно же попался, — на смуглом лице индуса появилась едва заметная улыбка.

Он отошел от стойки с кольцами и уселся на подушки, показывая всем своим видом, что не боится ни грека, ни грозящей ему смерти.

— Ферзану плевать и на тебя, и на твоих людей, — продолжил Элай. — Он немедля казнил бы вас всех, если бы не ваше чудо оружие, если бы не ваши боевые элефанты.

— Кажется, что среди людей разумных это называется взаимовыгодное сотрудничество. Меня оно вполне устраивает.

— Конечно, — кивнул грек, — деньги в обмен на службу. Только всего золота ты так ведь и не получил. И уже не получишь. Что говорит тебе Ферзан? Что нужную сумму вот-вот доставят из Персеполя, что надо еще немного подождать. Открою тебе секрет, у него нет больше денег. В это предприятие царский советник вложил все свое состояние, но все равно остался должен тебе еще половину. Он верит в то, что вы способны опрокинуть греческую фалангу. И он, наверное, даже прав. Проблема в том, что Ферзан попал в опалу, в том числе и потому, что твои слоны повернули назад во время показательного сражения еще там, в Вавилоне.

— Постой-ка, так это…

Парс не закончил фразу, но едва заметная улыбка теперь окончательно исчезла с его лица, а густые брови сдвинулись к переносице.

— Да, это были мы — я и мои товарищи. Мы знаем теперь, как бороться с твоими чудо-животными. И поверь мне, об этом знают все командиры и воины Александра.

— Ты, грек, не видел и сотой доли того, на что способы мои слоны. Тогда мы просто не хотели без нужды убивать и калечить людей. Это же было представление, комедия, едва, правда, не завершившаяся трагически. Так что не надейся на удачу, завтра, точнее уже сегодня, она будет на моей стороне. Ферзан заплатит.

— Ферзан мог бы заплатить тебе, получи он сокровища Эгиби, но старик мертв. Царский посланник так и не смог выбить из него деньги. Не помогли ни уговоры, ни угрозы. Он убил его. Судя по твоему лицу, ты не слышал об этом?

— Я тебе не верю. Ты провел всю дорогу из Вавилона, сидя в клетке, а, когда мы выступали, Эгиби был жив и прекрасно себя чувствовал.

— Мне рассказал об этом Макута — слуга Ферзана, а по совместительству мой информатор. Не веришь мне, спроси у любого из тех бессмертных, что вместе с царским советником пытались арестовать Эгиби. Он умер, покончил с собой, а все его богатства исчезли. Все последние месяцы хитрец обращал свое состояние в деньги — золото, серебро, камни, и все это было вывезено куда-то. Естественно, что место знал один только банкир. Эту тайну он забрал с собой.

На минуту под тентом воцарилось молчание. Парс думал, Элай смотрел на него. Нарушил затянувшуюся паузу грек, который вдруг догадался, о чем сейчас размышляет индус.

— Неужели ты оставил то, что тебе уже заплатили на сохранение торговому дому!? Это было бы крайне неосмотрительно.

— А что мне было делать? Тащить золото с собой, чтобы в случае проигрыша Дария лишиться всего?!

— Так ты тоже все потерял. Но можно все и вернуть. Александр щедро платит тем, кто воюет на его стороне. Более того, в твоем случае даже вступать в бой не придется. Просто уходите. Сейчас же.

— Это означало бы предать того, кто меня нанял. Да и как ты себе это представляешь? Пятнадцать слонов просто так промаршируют через позиции всего этого несметного войска Дария, и им никто не попробует помешать?

— Я не имел в виду слонов. Я имел в виду людей. Собирай своих подчиненных, я выведу вас всех из лагеря. Без погонщиков животные не двинутся с места. С ними же ничего не случится. Разыщешь их после сражения.

— Слонов я не оставлю.

— Ты просто не знаешь, что завтра вас ждет, — перешел от уговоров к угрозам Элай, — перед фалангой полководцы Александра разместят доски с вбитыми в них гвоздями. Твои животные попортят себе ноги. Они будут трубить от боли. Их будут обстреливать огненными стрелами из катапельтесов и камнями из баллестесов. Ты, чужеземец, никогда еще не видел подобных машин. Метатели дротиков станут метить животным только в глаза, а специально подготовленные легковооруженные пешие воины с длинными топорами будут рубить им хоботы и ноги…

— Тебе, грек, все равно не напугать меня. Уходи.

— Не бросай своих элефантов в бой. Просто попридержи их. Под любым предлогом. Ни я, ни царь греков тебе этого не забудем. Ты получишь положенную тебе награду, и тогда поступай, как хочешь. Можешь перейти на службу к Александру. Он молод и горяч, он не остановится здесь, он пойдет дальше, до самого края земли.

— Если не будет разбит. Персов больше.

— Посмотри туда, — Элай указал на небо, где все еще отчетливо была видна полоса из миллиардов далеких звезд, — мы называем ее Млечным путем. Греки верят, что это молоко из груди богини Геры, которая кормила ребенка, а когда тот насытился и отвернулся, струя брызнула на небо. Глупое суеверие дикого народа — скажешь ты, и, может быть, будешь прав. Пробовал ли кто-нибудь когда-нибудь разливать молоко: капли и на земле-то едва заметны, а уж на небе… Всем известно, что предметы издалека кажутся меньше, чем они есть на самом деле. Я много изучал своих противников, в том числе и вас — индусов, собирал по крупицам всю информацию, ее ведь так мало пока. Ваша версия мне нравится больше. Вы ведь верите, что сияющая звездная полоса — это стадо пасущихся слонов, которые после смерти возносятся на небо. Мне не очень хотелось бы, Парс, чтобы сегодня к ним прибавилось еще 15 звезд. А все ведь к этому и идет.

— Значит, так тому и быть. Я услышал, грек, твои слова про Александра. Он, говоришь ты, пойдет до самого края земли, а если так, то, значит, дойдет и до Индии. То есть я сам, предав сегодня персов, расчистил бы ему часть дороги к моей родине. Ты пытался последовательно надавить на два довольно сильных чувства — жадность и страх. Да, не скрою, мне и моим людям очень нужны деньги. И да — я боюсь за своих животных, потому как люблю их. Но я также знаю, что жадность и страх — самые отвратительные человеческие качества. Так что не надейся, что я буду служить грекам.

— Пусть так. Но не служи тогда и персам. Если сегодня твои слоны не двинутся с места, обещаю, ты сможешь беспрепятственно уехать вместе с людьми и слонами на родину. Никто не посмеет тебе помешать. Твой дом далеко. Как знать, может до него мои собратья и не доберутся.

Махаут достал из-под подушки, на которой сидел, еще одно стальное кольцо. Он провел по нему пальцем. Казалось, индус размышляет, стоит ли немедленно убить ночного визитера. Сделать это теперь, когда он находится в пяти-шести шагах, не представляло бы труда. Меч и кинжал Элая бесполезны. Грек это понимал.

— Я услышал твои слова, — ответил Парс после паузы, — и приму решение в ближайшее время. А теперь уходи. Сейчас же.

Элай, не произнеся больше ни слова, отступил в темноту.

Кееек-кееек вскоре потерял его из виду. Начинались события намного более захватывающие, чем приключения заговорщиков в ночном лагере. Один за другим начали опускаться столбы. Поднимались они уже с приколоченными к ним людьми. На первых трех были греки, спасти которых Макуте так и не удалось. На четвертом висел он сам. Пятый столб пустовал и вновь устанавливать его не стали.

Вдоль рядов вновь забегали гонцы. Они зачитывали приказ царя. На столбах — сообщили войску — три грека и перс-предатель. Почему самих столбов вдруг стало на один меньше, объяснять никому не стали. Впрочем, простоявшие всю ночь в полном облачении воины меньше всего сейчас ждали подобных пояснений. Многие, похоже, желали лишь одного — поскорее уже отправиться в бой хотя бы затем, чтобы не свалиться от усталости здесь же.

Впереди, в заволакивающей горизонт предрассветной дымке, угадывалось какое-то движение. Там, судя по всему, строилась греческая фаланга. Когда первые лучи солнца разогнали туман, стали видны ряды воинов. Закованные в льняные доспехи они держали перед собой круглые медные шиты и огромные сарисы. Тысячи три, а может быть больше — в ширину и шестнадцать — в глубину — прикинул Кееек-кееек и стал подниматься все выше и выше, чтобы можно было окинуть взглядом все поле боя.

За первой фалангой стояла вторая. Перед ней в рассыпном строю расположились лучники и пращники. Пока еще расстояние между противниками было слишком велико для стрельбы. С персидской стороны перед строем появились колесницы. В каждую были впряжены четыре лошади. Внутри сидело по три воина — два лучника и один метатель дротиков. Защищенные бортами с приколоченными к ним снаружи щитами, они потрясали оружием. Пешее войско восторженно шумело. Колесницы медленно двинулись в сторону греков.

Мелькавшие стальным блеском косы, прикрепленные с обеих сторон к колесам колесниц, начали раскручиваться. По мере набора скорости они вращались все быстрее и быстрее, начисто срезая верхушки росших то тут, то там небольших колючих кустов. Пугающая своим невозмутимым спокойствием лавина набирала ход. Свистели серпы, в такт бившим по земле копытам гремели барабаны. Греческая фаланга запела какую-то песню. Когда между противниками оставалось не более сотни шагов, тяжеловооруженная пехота эллинов расступилась. По сигналу командиров воины с поднятым к небу сарисами сгруппировались, образовав широкие проходы. Колесницы влетали в них. Персидские лучники и метали дротиков вели непрерывный огонь. Но стрелы крайне редко поражали противников, попадая в сомкнутые ими круглые щиты.

Несколько десятков колесниц пронеслось сквозь строй фаланги и оказалось у нее в тылу. Там они попали под град стрел и камней. Вооруженные пиками пехотинцы набрасывались на них и опрокидывали. Хруст ломавшегося дерева и крики раненых доносились даже туда, где летал Кееек-кееек.

А что же слоны? В полной экипировке они стояли в самом тылу персов чуть левее центра. Сокол невольно залюбовался: пятнадцать гигантов были облачены в покрытые металлическими пластинами попоны. Они сверкали и переливались в лучах восходящего солнца. Их бивни также отливали металлом. В специальных корзинах на спинах животных помещались воины. Если слонов и собирались бросить в бой, то видимо, не сейчас, а позже.

Далеко на правом фланге персов наметилось какое-то серьезное движение. Большой отряд всадников обогнул позиции греков и готов был уже выйти им в тыл. Эллины были явно не готовы к этому маневру. Первые их ряды всерьез увязли в стычках с противником. Солдаты, реагируя на крики своих командиров, попытались перестроиться, но ясно было — им не успеть.

Когда сокол подлетел поближе, он мог разглядеть в первых рядах атакующего кавалерийского отряда своего ночного знакомого. С копьем наперевес Кайс несся прямо на врага. Когда всадники врезались в ряды пеших воинов, греки и их союзники дрогнули, а по рядам сражающихся персов пронесся радостный клич. Исход противостояния не был еще предрешен, но казалось, что фортуна вот-вот отвернется от царя Александра. Еще минут десять-пятнадцать и его войска побегут.

На помощь терпящему бедствие правому флангу из резерва выдвинулась шеренга легковооруженных пехотинцев, за ней еще одна, но они тутже уперлись в ряды своих же товарищей, бьющихся с кавалерией.

Греки сражались храбро. Они били пиками по мечущимся всадникам, вспарывали лошадям животы, рубили им ноги. То тут, то там очередной бессмертный падал со своего коня, и это каждый раз ободряло тех эллинов, которые находились в задних рядах и лишь пытались протиснуться к месту схватки. Они радостными возгласами подбадривали своих дерущихся товарищей. Но перед смертью каждый из воинов Дария успевал забрать с собой к богам пять-семь, а то и больше противников.

Копье Кайса, который вместе с тремя сослуживцами, врезался далеко в ряды греков, переломилось пополам. Юноша с размаху метнул обрубок в ближайшего к нему противника и выхватил лук. Один из его напарников схватился за пронзенную дротиком ключицу и готов был свалиться с лошади. Молодой человек ударил шпорами коня, и тот, видимо, прекрасно обученный ожидавшемуся от него маневру, крупом прикрыл раненого всадника от напиравших пехотинцев. Кайс натянул тетиву. Он стрелял почти в упор. Стрелы одна за другой пронзали доспехи врагов. В какой-то момент один из них сзади бросил в юношу дротик. Увернуться юноша не успел. Наконечник пробил закрепленный на спине щит и вошел в спину. Кольцо вокруг четверки персов стало смыкаться. Еще какое-то время Кайс держался на лошади, но затем под ударами напиравших со всех сторон греков упал с нее.

Больше Кееек-кееек его не видел. Между тем положение войск Александра на фланге, где их атаковали бессмертные, стало критическим. Прибывавшие подкрепления не успевали латать бреши. Еще немного, сделал вывод мудрый сокол, и эллины побегут. Но видеть это могли разве что только те, кто находился поблизости от них. Поднятая копытами лошадей пыль почти полностью скрывала эту часть долины.

Сам царь греков также на коне возглавлял атаку в центре. Вместе с несколькими сотнями верных гетайров он пытался опрокинуть передний край персов и пробиться к позициям Дария. Расстояние между двумя полководцами медленно, но сокращалось.

Владыка Персидской империи восседал на колеснице в окружении многочисленной охраны. Участия в битве он не принимал, ограничиваясь лишь тем, что рассматривал поле боя и время от времени отдавал какие-то распоряжения.

Вдруг Кееек-кееек заметил Элая. Расчетливый эллин успел где-то переодеться в форму персидского гонца и, усердно расталкивая толпу, пытался подобраться как можно ближе к тому месту, где находился Дарий. Замысел его стал понятен, когда он стащил у замешкавшегося персидского пешего воина его копье. Сделав еще несколько шагов и оказавшись на относительно открытом пространстве, грек взмахнул орудием и запустил его в сторону колесницы.

Бросок был хорош. Копье со свистом рассекло воздух и готово уже было вонзиться в грудь царя. Но в самый последний момент его загородил один из стоящих поблизости приближенных. Вельможа замертво рухнул под колеса, а Дарий, даже не успев понять, почему он подвергся атаке, хотя до противника было еще очень и очень далеко, и напуганный случившимся, рухнул на дно колесницы.

— Дарий мертв! — что есть мочи заорал Элай по-персидски, — Дарий мертв!

— Убит! Убит! — закричали вокруг него.

Возгласы эти тут же были подхвачены теми, кто находился неподалеку, и за считанные секунды разнеслись по рядам. Еще через несколько мгновений ряды персов и их союзников стали рассыпаться. Армия Дария обратилась в бегство. Сам он не стал дожидаться, пока обезумевшие от страха дезертиры сметут его колесницу. Вместе с сопровождавшими его слугами последний владыка державы Ахеменидов развернулся на сто восемьдесят градусов и пустился наутек.

Сопротивление на правом фланге персов еще какое-то время продолжалось. Бессмертные, которые не могли видеть, что происходит в центре, дрались отчаянно. Но и они вынуждены были обратиться в бегство, когда прямо им в спину ударила кавалерия греков.

Кееек-кееек сделал кувырок и, не спеша, полетел в сторону дома: птенцам, которые должно быть слышали отдаленные звуки этой, безусловно, исторической битвы и которые от любопытства, наверняка, едва не повываливались из гнезда, ему теперь будет что рассказать.

Глава LIV. Царский пир

Персов смяв, сломив весь мир,

Задал сын Филиппа пир…

Джон Драйден, «Пир Александра, или Всесильность Музыки», пер. Э. Шустера

Толпа на дороге Процессий не думала расходиться. Все только и делали, что пересказывали друг другу подробности торжественного въезда великого царя в Вавилон. Места вдоль маршрута его движения достались, понятное дело, не всем. И те, кому посчастливилось увидеть повелителя Ойкумены, взахлеб расписывали менее удачливым согражданам детали потрясшего воображение зрелища. Наибольший восторг, как можно было понять из гомона голосов, вызвали кони царя в золотой сбруе и колесница, покрытая драгоценными каменьями. Сам же он, по общему признанию, и правда, был подобен богу.

Агния всеобщего восторга не разделяла. Девушку охватило отчаяние. Она кусала губы и проклинала себя за наивность. Пора было уходить, но непонятно куда и главное — зачем. Кто-то схватил девушку за локоть. Гречанка обернулась. Лучащимися от счастья глазами на нее смотрела Шани.

— Ты видела это!? Такой шик! Такая роскошь! Как я рада, что встретила тебя. Я молила богов, чтобы они послали тебе удачу. Знаешь, мама лишь пару дней, как вернулась в город. И не поверишь — твой отец сделал ей предложение! Она согласилась. Элай такой милый, добрый и заботливый. Скоро свадьба! Сначала по греческому обряду, а затем по египетскому. Повеселимся. А еще получается, что мы с тобой станем сестрами.

Шани щебетала без умолку. Агния отвернулась. Ее глаза заблестели. Египтянка поняла, что ее будущая сводная сестра готова разрыдаться.

— У тебя такие заплаканные глаза, — произнесла она, — что-то стряслось?

— Мой муж Кайс арестован, — Агния показала кольцо на пальце, — завтра его казнят.

Шани нахмурилась.

— Какой ужас! Не знала, что ты замужем… В смысле, не в этом ужас… В чем его обвиняют?

— Он перс, и он убил грека — дружка отца. Я надеялась подобраться к царю и броситься к нему в ноги, но не смогла даже протиснуться к дороге.

— Тебе надо обратиться к Элаю. Все сейчас называют его героем и, как выяснилось, он очень близок к Александру.

— У меня больше нет отца. Он от меня отрекся. И он ненавидит Кайса и ненавидит наш брак…

— Я ничего не знала об этом. Как же тебе помочь?

— Не надо ничего. Я пойду.

— Элай говорил, что ваш дом разгромлен.

— Я все равно не смогла бы жить с ним под одной крышей.

— А где же ты тогда остановилась?

— В гостинице «У трех старцев» рядом с восточными воротами.

— Не отчаивайся! Мы еще обязательно увидимся.

Шани поцеловала Агнию в щеку и перебежала на другую сторону улицы, где ее ждала четверка рабов возле богатого паланкина. Гречанка опустила голову и побрела сквозь толпу. Придя на постоялый двор, она поднялась в свою комнатушку, упала на мешок соломы, который служил ей кроватью, и заплакала. Силы окончательно покинули ее. Минут через двадцать девушка погрузилась в неглубокий, тревожный сон.

Проснулась она около полуночи от того, что в дверь кто-то скребся. Агния открыла красные, заплаканные глаза. На пороге стояла Шани.

— Вот, держи. Это пропуск на сегодняшний пир во дворце. Там будет Александр, ты сможешь подойти к нему и рассказать о своем горе. Он должен проявить милость. Сейчас так много персов переходит на его сторону, и всех, кто клянется верно служить новому царю, прощают.

Шани протягивала девушке кусок выкрашенного в красный и синий цвета пергамента с черной печатью в центре.

— Где ты взяла это? — спросила Агния.

— Стащила у матери. Ей прислал его Элай, а я забрала. Тебе он нужнее, а матушка и дома попирует.

— Тебе же влетит!

— За меня не переживай. Собирайся скорее, попойка у них там уже, наверное, началась. Надо поспеть до того, как все напьются пьяными. Я принесла тебе новое платье и новые туфли. В них ты будешь выглядеть, как богиня.

Ни одна женщина в мире ни до, ни после не собиралась на торжественный прием так быстро, как это сделала Агния. Синие следы под глазами Шани замазывала ей пудрой из измельченного пепла болотного тростника уже в крытых носилках, которые стремительно несли двух девушек по ночному городу.

— Я была бы рада пойти с тобой, но пропуск только один, — сказала Шани, когда носилки опустились на плиты прямо возле парадных ворот дворца.

— Справлюсь одна, — решительно произнесла Агния.

Изящным жестом она оперлась на плечо согнувшегося раба и ступила на мостовую.

— И кто, говоришь, тебя пригласил? — один из стражников обветренной рукой мял пергамент, а остальные похотливыми взглядами разглядывали девушку.

— Ты что не видишь, старый кобель, к кому обращаешься? Я дочь Элая из Тарса, героя битвы при Гавгамелах и приближенного самого Александра!

Гневная отповедь произвела впечатление. Стражники тут же расступились.

Для царского пира отвели площадку на третьем уровне башни. Ложа расставили буквой «П» на широкой площадке между фонтаном с одной стороны и прудом с другой. Шани оказалась права: напивались греки действительно быстро. Трезвых здесь можно было искать с таким же шансом на успех, как и девственниц в заведениях госпожи Тэхирих. Без обитательниц борделей, кстати, тоже не обошлось. Совсем еще юные дамы отплясывали под звуки бубнов перед отдыхающими победителями.

Гречанка быстро прошла прямо сквозь строй танцующих, не обратив на них ни малейшего внимания, и остановилась перед Александром. Виночерпий, наливавший воду в его кратер, обомлел от такой напористости. Он загляделся на девушку и очнулся только после окрика царя: вино из кубка полилось через край.

— Смотри, что делаешь, осел!

Захмелевший владыка мира толкнул юношу и тот полетел на пол.

Александр был еще довольно молод. Но на его открытом, приятной округлости лице и высоком лбу уже появились первые морщины, а в черных кудрях, спадавших на плечи, затесалась ранняя седина. Одет он был, как ни странно, в персидские, а не в греческие одежды.

— Ты кто такая? — обратился он к девушке.

Возлежавшие по обе стороны от царя вельможи уставились на Агнию, остальным же до нее вообще не было никакого дела. Одни ели, другие пили, третьи тискали склонявшихся над ними женщин, а четвертые совмещали и то и другое разом.

— Меня зовут Агния. Я бывшая дочь твоего шпиона — Элая из Тарса.

— Бывшая, — усмехнулся царь, — как это может быть?

— Мой отец отрекся от меня. Он меня возненавидел, и это чувство почти стало взаимным.

— Элай, — возвысил голос Александр, — она говорит правду?

— Так и есть, мой повелитель.

В суматохе Агния не заметила отца, который лежал шагах в десяти слева от царя. И, о боги, девушка не поверила своим глазам: на соседней с ее родителем скамье, как ни в чем не бывало, развалился Ферзан. Гречанка встряхнула головой, решив, что у нее на почве волнений последних дней и часов, начались галлюцинации, но бывший советник Дария, командир тысячи бессмертных никуда не исчез. Более того, он смотрел на нее и покачивал из стороны в сторону своей хищной и довольной змеиной харей.

— Против моей воли она снюхалась с персом, и не просто с персом, а с преступником, — продолжил Элай, — ей нет прощения, великий царь.

— Кайс не преступник! Он защищал себя. Мы муж и жена, — твердо произнесла Агния, глядя прямо в глаза молодому монарху, — и если в тебе есть хоть капля сострадания, то молю, отмени казнь.

Александр махнул рукой, и один из стоявших позади него телохранителей в ту же секунду наклонился к нему. Между ними состоялся короткий диалог. Получив распоряжения, слуга бросился к лестнице.

— И как ты попала сюда? — задал вопрос Александр.

— Украла пропуск у другой женщины, которой полагалось здесь быть.

— И ты так легко признаешься в преступлении?

Агния потупила голову. Царь еще раз повел рукой, и музыка тут же стихла. Теперь на девушку смотрели все присутствующие на пиру. Воцарилась тишина. Пара стражников, вооруженных копьями, привела Кайса. Они подвели его к царю и поставили на колени. Агния тут же бросилась к любимому.

— Встань, воин, — приказал царь, — и расскажи, в чем тебя обвиняют.

— Я убил Рыжего Грека, — отозвался, поднимаясь, юноша.

— Рыжего? Это еще кто такой?

— Он был моей правой рукой, — Элай поднялся со своего места и вышел на освободившуюся от танцоров площадку, — под этой кличкой его знали здесь, в Вавилоне. А настоящее его имя — Леон из Газы.

— Ах, вот как, — улыбнулся Александр, — припоминаю, веселый был малый. И находчивый такой. С фантазией. За что же ты лишил его жизни, перс?

— Он возглавлял преступное сообщество Вавилона и заслуживал смерти.

— Это было частью общего плана — разжечь беспорядки в городе, мой повелитель, — тут же встрял Элай, — и план этот отлично сработал.

— Он убил пять персидских жрецов — связанных и беззащитных, не способных причинить какой-либо вред, — парировал юноша.

— Это правда? — обратился царь к Элаю.

— Проявил излишнее рвение, — пожал плечами бывший аптекарь.

Александр помрачнел.

— Но это сыграло нам на руку, — продолжил отец Агнии, — так как стало той самой искрой, после которой в городе и вспыхнули беспорядки.

— Знаешь ли ты перс, — обратился царь к Кайсу после минутных размышлений, — что многие твои соплеменники переходят на службу ко мне?

— Предатели были всегда, если они есть среди эллинов, то почему бы им не быть и среди ариев.

— Дерзость не спасет тебя, — Александр провел пятерней по коротким волнистым волосам.

— А я не ищу спасения.

— И все же я сделаю то, чего раньше никогда не делал. Я во второй раз предлагаю тебе — переходи ко мне на службу. На этот раз говорю прямо. Узурпатор персидского престола, чьи приказы ты вынужден был выполнять, обречен. Он трусливый беглец. Мои всадники мчатся за Дарием буквально по пятам. Не пройдет и недели, как он будет схвачен. Я законный царь Персии.

Александр смотрел прямо в глаза Кайсу и ждал ответа.

— Это наш шанс, — прошептала Агния и стала тормошить юношу, гладить его по щекам, — подумай, война скоро закончится. И ты не обязан умирать.

— Мой ответ будет прежним, — ответил молодой человек и склонил голову.

— Вы слышали это!? — выкрикнул царь, — вот она верность, достойная похвалы. Пусть так. А если я отпущу тебя, перс, только подумай трижды, прежде чем ответишь, не станешь ли ты служить моим врагам?

— Я не испытываю к тебе ненависти, но дать такого обещания не могу, — ни секунды не раздумывая, спокойно произнес Кайс.

— Дерзкий, верный и к тому же безрассудный. Такого жаль убивать. Какое же самое большое твое желание перед смертью? Говори, вдруг я буду настолько благодушен, что исполню его.

— Хочу, чтобы мы с Агнией стали мужем и женой. Мы лишь обменялись кольцами, то есть обручились. Это такой египетский обряд, и я не уверен, что он подействует. А если мы сыграем свадьбу по персидскому обычаю, то будем связаны этими узами навечно. К тому же они не помешают Агнии вновь выйти замуж после моей смерти.

— Свадьба перед казнью, — улыбнулся царь, — жрецы и палачи бок о бок, и новобрачная ведет мужа на плаху. В этом есть своя драматургия. Эй, писарь, пиши приказ: женить десять тысяч юношей из числа знатных эллинов на таком же количестве знатных персиянок. Устроить общую торжественную церемонию здесь, в Вавилоне через, скажем, пять дней. Пусть нарожают мне таких же дерзких, верных и безрассудных воинов, как этот. С ними я завоюю весь мир и навеки соединю персов и эллинов в один, сплоченный народ. Да будет так.

По рядам пирующих пробежал шепот.

— А ты, солдат, можешь идти. Мне будет неприятно, если ты вновь станешь моим противником, но если это случится, значит, такова воля богов, а противиться ей — самая глупая затея на свете. Твоя будущая жена тоже свободна. А что касается Леона, у него остались родственники?

— Кажется, сестра, она жила в Газе, — ответил Элай.

— Сделайте так, чтобы ни она, ни ее дети и внуки ни в чем и никогда не нуждались. На этом все. Музыка! Где музыка?

Агния схватила Кайса за плечи и потащила к выходу. Юноша шел, глядя себе под ноги. Казалось, он еще не до конца понимает, что же с ним произошло. Спустившись на этаж ниже, молодые люди оказались на площадке, от которой в сторону расходилось три галереи. Одна из них, едва освещенная висящими далеко друг от друга тусклыми лампами, вела в самое сердце дворца.

Сзади послышались торопливые шаги. Это был Ферзан, который сидя на пиру, с любопытством наблюдал за всем происходящим, а затем тихо ускользнул с него.

— Пусть твоя жена оставит нас, солдат, — обратился он к Кайсу, — мне надо поговорить с тобой.

— Агния, иди дальше одна, — сказал Кайс девушке, которую начало трясти при виде Ферзана, — я догоню тебя на площади.

Она провела рукой по груди юноши и нехотя медленно пошла вниз.

— Пройдемся, — показал Ферзан на темный коридор, и они пошли по нему.

— Так странно бродить по дворцу, который уже считал своим, — бывший претендент на место сатрапа Вавилонии коснулся кирпичной кладки. — Знаешь, почему этот кретин помиловал тебя? Ты вовремя заговорил об убийстве персидских магов. Такого мальчишка теперь никому не прощает. Он хочет стать законным царем Азии. А для этого мало завоевать земли, надо еще удержать их в подчинении. Отсюда и персидская одежда, и милость к таким, как я, а теперь еще и эта глупая затея с массовой свадьбой.

Кайс ничего на это не ответил. Он молча шел рядом.

— Впрочем, плевать. Александр ничем не хуже Дария. Пока он еще не до конца доверяет мне, но пройдет время, и все переменится. Талантливые люди, способные делать дела, нужны любому правителю. Я понимаю, почему ты не хочешь служить новому царю.

Они подошли к небольшой площадке, окруженной со всех сторон стенами. В центре ее был колодец.

— Он уходит вниз как раз в тот подвал, откуда похитили твою невесту, — Ферзан показал на широкое черное отверстие в полу, — рад, что ты разыскал ее. Как видишь, я был непричастен к ее исчезновению.

— Ты угрожал ей пытками.

— Это были лишь слова. Я не тронул бы ее и пальцем. У меня к тебе предложение. Если не хочешь служить грекам, то переходи на службу ко мне.

Снизу послышался угрожающий рык и шум какой-то возни.

— Милые зверюшки требуют корма, — хихикнул щитомордник, — со сменой власти, про них, похоже, совсем забыли.

— Я тебе не верю. Сначала ты обманул меня, затем ты предал Дария. Надо будет, предашь еще и еще.

Они стояли друг напротив друга в почти полной темноте. Звук, идущий снизу, все усиливался.

— Так ли это сейчас важно? Впрочем, плевать. Я навел справки. Тебя видели возле дома Эгиби в день его убийства. Я хочу знать, что ты там делал?

— Так вот, что тебе на самом деле от меня нужно. Не моя служба, а деньги Эгиби. А ведь это ты убил его, — ответил Кайс.

— С чего ты это взял?

— Тебя обвинил его управляющий — Фансани. Будучи уже ослепленным, он все твердил что-то про отца, голубей, сокровища и про то, что, не будь тебя, банкир был бы жив. Тебя он называл страшным человеком, который погубил его хозяина. Я знаю все про твою сделку с Эгиби. Золото под залог изумрудов. Затем ты потребовал еще денег, и тебе отказали. Разве это не мотив для мести? Фансани бредил, конечно, но он покончил с собой и перед смертью врать ему не было смысла.

— Да! Верно, всадник. Все так и было. Я всадил копье в брюхо этого жирного борова и сделал бы это снова и снова. Жалею только, что он слишком поздно попал в мои руки. И да, мне нужны его сокровища, так что выкладывай все, о чем говорил его раб. Иначе…

В почти полной темноте блеснул клинок. В руках у Ферзана был тонкий длинный кинжал. Кайс удивленно посмотрел на бывшего командира: как смог он пронести оружие на пир к царю, которого должны были тщательно охранять. Впрочем, думать об этом сейчас уже не имело смысла.

— Как был ты подлецом, Ферзан, так и остался. Ты омерзителен.

Кайс демонстративно отвернулся.

Лицо бывшего посланника Дария перекосилось от злобы. Он сделал шаг в сторону юноши и замахнулся оружием. В тот самый момент, когда оружие готово было уже вонзиться в спину юноши, от стены отделилась тень и бросилась к Ферзану. Раздался пронзительный женский вопль:

— Сдохни, гадина!

Это была Агния. С разбегу она толкнула Ферзана, и он, сделав несколько неуклюжих, заплетающихся шагов, оступился и полетел в колодец. Еще через несколько секунд его тело рухнуло на плиты, а затем снизу раздалось рычание дерущихся за добычу варанов.

Глава LV. Вавилон

Местность возле Наджафа, 13 апреля 2003 года, 3 часа 15 минут.

Опустошенный город стал могилой.

А жившие здесь люди в старину

Его считали колыбелью милой.

Перси Биши Шелли, «Башня голода», пер. В. Левика

Дэвид закрыл своим телом Элиз и вскинул автомат. Шедший рядом Фарух вцепился в оружие. Из темноты раздался жуткий не то храп, не то вой, тут же подхваченный и растиражированный десятками губастых глоток.

— Верблюды! — прокричал помощник прямо в ухо репортеру, который судорожно пытался перевести предохранитель в положение для стрельбы.

Ошалевшее от неожиданного ночного боя стадо пробежало мимо них и остановилось чуть в стороне. Животные опасливо жались друг к другу.

Три беглеца медленно двинулись дальше. Первые дома на окраине Наджафа выглядели даже хуже, чем сопоставимые с ними по размеру строения на кладбище: полуразрушенные хибары с крышами, покрытыми пальмовыми ветками. Дальше шли здания повыше и побогаче. Улицы были безлюдны. Элиз настояла на том, чтобы избавиться от оружия. Нельзя же разгуливать по городу с автоматом в руках.

Одно из встретившихся им зданий, явно недавно построенное, оказалось отелем. Вывеска перед входом гласила, что это четырехзвездная гостиница «Зам-Зам».

Встретивший их сонный управляющий, узнав, что ночным визитерам нужны номера, тут же встрепенулся и от радости едва не пустился в пляс. «Отель, — пояснял он, хлопоча вокруг нежданных клиентов, — открылся в прошлом году, и если не закончится эта проклятая война, то банкротства не миновать».

Дэвид проспал до полудня. Когда он открыл глаза, с балкона волнами накатывал запах крепкого кофе. Слышалось пение Элиз. За окном открывался чудесный вид: зеленое море пальм, а за ним — голубая безбрежная водная гладь.

Репортер включил телевизор. CNN сообщала о произошедшем ночью взрыве на юге Багдада, в результате которого погибли, по предварительным данным, около десяти человек. Телекомпания при этом ссылалась на собственные источники, которые утверждали, что сработало взрывное устройство, которое боевики подготавливали для совершения теракта. На кадрах, снятых утром, было видно, что от резиденции Шакала остались лишь развалины. Уцелела только небольшая часть здания.

Едва Дэвид и Элиз позавтракали, как прибежал Фарух, сообщивший, что нашел транспорт до Вавилона и, что нужно поторапливаться, потому как водитель ждать не будет.

Транспортом оказался забитый до отказа автобус с иранскими паломниками, которые приехали поклониться могиле имама Али, но так и застряли здесь на пару недель. Лучшего способа покинуть Наджаф и не придумаешь, — пояснил помощник. После ночного боя на кладбище город взбудоражен. Всех въезжающих и выезжающих проверяют бойцы из Армии Махди, но к паломникам они не сунутся.

И действительно, все прошло гладко. Они медленно проехали мимо блок-постов на окраине, которые охраняли вооруженные люди. Никто их не остановил. Через пару часов тихоходная горбатая каракатица притормозила у перегороженного шлагбаумом поворота. Будка рядом с ним была пуста.

— Бабиль, — объявил водитель, и путешественники выбрались из душного автобуса под палящее солнце.

Вокруг не было не души. Лишь ветер приносил с ближайшего поля запах тимьяна.

— Вон оттуда лучше всего будет видно окрестности, — репортер указал на квадратной формы дворец, стоявший на вершине холма. По его покатому склону спиралью взбиралась дорога. Пешком, напрямик между колючими кустарниками идти было ближе.

— Еще одна резиденция Саддама, — пояснил Фарух, когда они вскарабкались наверх.

Здание, так же как и будку внизу, никто не охранял. Массивные двери из красного дерева были распахнуты, высокие, от потолка до пола окна — разбиты. Слева от входа на барельефе был выбит профиль теперь уже бывшего диктатора, под ним — Симург, расправляющий крылья, быки и мушруру с ворот Иштар, а рядом — вздыбленная лошадь и почему-то телебашня: безвкусный коллаж, призванный символизировать преемственность свергнутого режима с царями прошлого. Внутри уже успели побывать мародеры. Часть мраморных панелей они разбили, мебель сожгли, а стены покрыли антисаддамовскими надписями.

С крыши дворца действительно открывался прекрасный вид на развалины древнего города. Сразу за дорогой, на которой их высадили из автобуса, начиналась небольшая восстановленная часть Вавилона. Это были стены, выстроенные из кирпичей песочного цвета.

— Такой вид с трудом можно назвать величественным, — произнес Дэвид, — настоящий Вавилон был другим. Стены и крыши домов были выкрашены в яркие цвета.

Чуть левее современных построек из земли поднимались руины — та их незначительная часть, которая была раскопана.

— Кольдевей и нанятые им люди проделали титаническую работу, — продолжил репортер, — но и по сей день 95 % древнего города спрятаны под землей.

— Почему же никто не озаботился тем, чтобы завершить раскопки? — спросила Элиз.

— Нужны деньги и немалые, — пояснил Дэвид, — нужна профессиональная команда археологов, нужен мир, в конце концов. Ничего этого нет. И главное, в ближайшее время, вряд ли все это здесь появится.

За руинами вдалеке виднелся амфитеатр. Можно было угадать и место, где стояла Вавилонская башня. Сейчас там находился приземистый островок метров сто в длину и столько же в ширину, окруженный едва различимым, заросшим тиной болотистым рвом.

— Где-то там проходила восточная стена, — сказал Дэвид, — греческий амфитеатр находился уже за городскими воротами.

С противоположной от дворца стороны у самого подножья холма неспешно нес свои воды величественный Евфрат.

— Дорога, которая нам нужна, должна была начинаться у моста через реку. Вавилон был разделен водой на две части: огромную восточную с площадями, храмами, дворцами, шумную и суетную и западную, где царили уединенность и тишина. Там предпочитали селиться самые богатые жители. Там же должен был находился и дом Эгиби — за мостом, наверняка, с выходом на набережную, может быть даже с собственной пристанью для торговых и прогулочных судов.

— Остается только понять, где был этот мост, — разочарованно взмахнула рукой девушка, — тут нет никаких его следов.

— И не должно быть, река за две тысячи лет наверняка поменяла русло. Сейчас она как бы огибает этот дворец, а раньше текла прямо с севера на юг. Следы моста надо искать не на нынешнем берегу, а дальше — на земле, где-то там на западе.

Все посмотрели в ту сторону, куда указывал журналист, и хором закричали от восторга. Среди желтеющих пустырей и редких, разбросанных то тут, то там деревьев была отчетливо видна широкая зеленая, идущая с севера на юг лента. Там где когда-то проходило русло, трава была ярче, но заметить это можно было только отсюда — сверху.

— Вдоль прежнего русла и сейчас проходит дорога, а нужный нам мост находился вон там. Видите, где от современной трассы отходит вторая, ведущая на северо-запад. Она-то нам и нужна.

— Нынешнее шоссе построили над древней дорогой? — удивилась Элиз.

— А почему бы и нет? В Италии, да и в других частях Европы многие современные шоссе почти полностью повторяют маршрут дорог, построенных еще древними римлянами. Инженеры во все времена рассуждали одинаково, и если путь был удобен когда-то, то почему он не может быть удобен сейчас? Конечно, здесь многое поменялось за тысячи лет. Изменился климат, стало жарче. Монголы уничтожили ирригационные системы и превратили часть того, что сейчас называется Ирак, в пустыню. Но здесь не было крупных землетрясений, и ландшафт не менялся, поэтому караванные маршруты и дороги по преимуществу остались там, где были.

— Как далеко может находиться нужное нам место? — спросил Фарух.

— Эгиби для обозначения расстояния использует слово «στάδιον» — «стадион», то есть стадий, — громко говорил, почти кричал репортер, пока они быстрым шагом спускались с холма, — можно предположить, что он имеет в виду греческий стадий, а не вавилонский. Между ними разница метров в пятнадцать. Вавилонский — больше. Если взять греческий — что-то около ста восьмидесяти метров, то сто стадиев — это 18 километров. Примерно столько проходил караван с грузом за день. Нам надо проехать этот путь и поискать следы древнего постоялого двора «Parά πλάτανος» — «Под платаном».

По шоссе навстречу покрывшимся пылью искателям сокровищ двигалась телега. Большую повозку на прорезиненных колесах бойко тянула пара ишаков. Сидящий на козлах возница правил ими с помощью тонкого, чуть изогнутого шеста. Выяснилось, что ему как раз по пути.

— Первыми измерять расстояния в стадиях стали именно в Вавилоняне, — пояснил Дэвид, когда они расположились в кузове, — до сих пор ученые спорят, почему он равнялся примерно шестистам футам или 195 метрам. Считается, что именно такое расстояние мог прошагать человек за то время, пока над горизонтом поднимается солнце. От появления краешка светила до того момента, когда его диск становится полностью видимым, проходит примерно две минуты. А греческий стадий был короче. Он по преданию был равен шестистам шагам Геракла, которые тот успел сделать за то время, пока поднималось солнце в Олимпии.

— Получается, что греческий полубог был медлительнее здешнего среднестатистического жителя, — с гордостью произнес Фарух.

— Совершенно верно, — ответил Дэвид, — и ведь надо учитывать, что в разных широтах солнце пересекает линию горизонта под разными углами. Здесь — почти перпендикулярно, а севернее оно движется по более пологой траектории. Именно поэтому, к примеру, в южных широтах так коротки сумерки. Восход и заход солнца длится меньше, чем в той же Олимпии. Так что Геракл, безусловно, мог шагать дольше, чем среднестатистический вавилонянин.

— Судя по той скорости, с которой едет наша колымага, — произнесла Элиз, — здешние жители за последние двадцать с лишним веков заметно потеряли в резвости передвижения. Кто-нибудь пояснит, как мы определим, где нужное нам место? Во-первых, мы не знаем, какой именно стадий Эгиби имел в виду. А, во-вторых, мы понятия не имеем, где находился его дом, то есть от какой метки начинать отсчет.

— Предлагаю сориентироваться на месте, — репортер обнял девушку и успокаивающе похлопал ее по плечу.

Дальше говорил крестьянин. Под скрип рессор он монотонно рассказывал о чем-то Фаруху, а тот переводил, не все, конечно, а только избранные, наиболее интересные, на его взгляд, места.

— Его зовут Саид, и он держит свое стадо овец. Ездил к развалинам Вавилона. Там военные как раз разбили лагерь, а он договаривался о поставках. Говорит, что боится, конечно, мести от тех, кто настроен на решительную борьбу с иностранцами. Таких уже немало, но жить как-то надо, даже в войну.

Сначала дорога вела на юг, а когда они переехали через мост, свернула на северо-восток.

— Спрашивает, — продолжал Фарух, — что поляки — это ведь не американцы? Их там в лагере у развалин как раз больше всего, и они согласились у него покупать по одному барану в день. Американцев немного совсем. Они оборудуют вертолетную площадку. Так что не нужно им ничего, продукты возят прямо по воздуху.

Ишаки равнодушно стучали подковами, никак не реагируя на изредка обгонявшие их машины. Водитель одного из тонированных фургонов чуть сбросил скорость, видимо, разглядывая чудную картину: покрытая пылью и грязью троица в кузове более пригодном для перевозки скота. Пару минут автомобиль плелся сзади, затем прибавил газа и скрылся из виду.

— Саид говорит, что открыл свой бизнес пару лет назад. Жалуется, что пастбища ему достались неважные. Плохо трава растет. Не то, что на соседних участках. Знал бы, говорит, что так будет, купил бы землю рядом. А эту сколько не поливай, все равно толку нет.

— Спроси у него лучше, не знает ли он каких-то крупных деревьев или пней там, куда мы едем, — посоветовал Дэвид.

Фарух перевел вопрос.

— Говорит, есть придорожное кафе «У старой чинары». Его земля начинается как раз за ним.

— Так чинара — это второе название платана! — Дэвид подскочил в повозке так, что ее закачало из стороны в сторону, — далеко ли еще ехать?

— Говорит, скоро уже.

Огромное дерево с узловатым, дуплистым стволом, от которого во все стороны отходили мощные ветви, было видно издалека. В его тени примостилась одноэтажная постройка: кирпичные стены, мангал под навесом, печь, белые пластиковые столики и такие же стулья. Чуть в стороне — автомобильная стоянка с десятком машин, в том числе и с обогнавшим их недавно фургоном.

Саид показал на грунтовую дорогу, уходящую вправо от шоссе.

— Там его ферма, — пояснил Фарух, — зовет в гости. Говорит, что здесь кормят хотя и неплохо, но с его пловом ничто не сравнится.

— Спроси у него, что находится в той стороне, — Дэвид показал на север.

Там лежала долина, изрытая, как казалось, множеством ходов.

— Катакомбы. Заброшенные штольни. Их там сотни. Когда-то в древности здесь добывали железную руду, — перевел Фарух ответ крестьянина.

Денег с пассажиров он не взял. Помахав на прощание рукой, фермер коснулся шестом крупа одного из животных, и телега, поднимая пыль, покатилась по проселочной дороге.

— Платан — отличный ориентир, — произнес Дэвид, когда они остались одни.

Хозяин кафе — невысокий, юркий араб средних лет усадил их за столик и принес большой чайник чая. С площадки перед кафе открывался отличный вид на долину.

— Отсюда нам надо идти еще 12 стадиев в сторону «Κυνοσούρα» — «Киносуры», что в переводе означает «Собачий хвост». Так греки называли Полярную звезду. Не имея измерительных приборов предлагаю просто прогуляться в течение 25 минут строго на север и посмотреть, куда нас это заведет.

— Через полчаса солнце как раз сядет за горизонт, — возразила Элиз, — учитывая, как коротки здесь сумерки, рыскать нам придет в потемках. Еще одной ночи под открытым небом я не перенесу.

Девушка массировала переносицу, поглядывая в сторону автомобильной стоянки.

— Тогда останемся здесь, — предложил репортер, — судя по размерам этого строения, оно используется не столько как место для приема пищи, но и место для ночлега.

— Находиться так близко от сокровищ и ждать — это просто невыносимо, — произнес Фарух, который буквально вертелся в пластиковом кресле от нетерпения, — может быть, сделаем вылазку?

— Я только за, — отозвался Дэвид, — короткая прогулка перед сном. Проведем, так сказать, предварительную разведку.

— Чтобы свернуть себе шею? — покачала головой Элиз, — гляньте туда — там же одни овраги. Хотите — отправляйтесь вдвоем. Я останусь здесь.

Все сложилось, как нельзя удачнее. Хозяин заведения предоставил им пару комнат — одну для Элиз, другую для Дэвида с Фарухом.

Репортер с помощником оставили девушку в одиночестве, а сами по тропинке, ведущей через поле, направились в нужную им сторону.

— В древности цена железа могла превышать стоимость золота в восемь и даже в десять раз, — сказал Дэвид, когда они увидели вход в одну из заброшенных штолен, — конечно, это было в ту эпоху, когда его еще не научились выплавлять из руды, которую позже добывали в том числе и в таких вот копях.

— Если сокровища Эгиби лежат в одной из подобных пещер, нам может понадобиться альпинистское снаряжение.

— Надо раздобыть хотя бы пару веревок и фонарей.

— А еще лучше экскаватор, — Фарух остановился на краю небольшого оврага, дна которого в наступающей темноте было не разглядеть, — что если вход в нужную нам пещеру завален или как-то иначе замаскирован.

— Такое очень даже возможно, — кивнул репортер, — если мы правильно все рассчитали, то он находится где-то вон за тем небольшим холмом. Утром отправимся прямо туда. А сейчас вернемся в кафе и отдохнем. Завтрашний день обещает быть напряженным.

Но отдохнуть им так и не удалось. Когда журналист и его помощник вошли в комнату, отведенную Элиз, помимо девушки их дожидались еще три человека — Хасан и его телохранители.

Глава LVI. У сокровищ

На черной виселице сгинув,

Висят и пляшут плясуны,

Скелеты пляшут Саладинов

И паладинов сатаны.

Артюр Рембо, «Бал повешенных», пер. M. Кудинова

Нежданные визитеры были вооружены до зубов. Даже бывший шеф разведки против обыкновения на этот раз носил не гражданскую одежду, а камуфляж и был экипирован ничуть не хуже своих подчиненных.

— Хорошеньких же друзей ты успел завести, любимый, — произнесла Элиз, обращаясь к Дэвиду.

Она сидела на кушетке, поджав ноги.

— Ты цела!? — Дэвид бросился к девушке, — они не причинили тебе вреда?

— Что ты, какой может быть вред. Они такие милые. Всю жизнь мечтала познакомиться с насильниками и убийцами, по которым Гаага плачет[99].

— Да бросьте вы, девушка, чужие глупости-то повторять, — присоединился к разговору Хасан, — знали бы вы сколько раз я уже выслушивал подобное, в том числе и из уст вашего кавалера. Он вам не говорил, наверное, но я тоже приложил руку к вашему освобождению. И рисковал не намного меньше вашего принца и пулю мог получить также, как он.

— Это правда, — кивнул Дэвид в ответ на немой вопрос Элиз, которая испытующе смотрела на молодого человека, — но он мне не друг. Я получал от него информацию, и мы вместе шли по следу Кельца.

— И ведь настигли его, — с наигранной веселостью подхватил Хасан, — ну ты и пошалил у Шакала. А сколько шума наделал на кладбище. Я прям-таки зауважал тебя с новой силой. Ну, правда, не ожидал такого. Прям-таки Давид, поражающий Голиафа. И все из-за возлюбленной. Каффа теперь не скоро оправится.

— Как ты нашел нас? — спросил Дэвид.

Его голос по-прежнему звучал максимально сухо.

— «Дорога на запад. Сто стадиев», — процитировал бывший шеф разведки в ответ, — сами же написали.

Дэвид невольно схватился за голову. Расшифровав текст таблички там, в склепе, он не стер текст на песке. Журналист пытался припомнить, все ли послание Эгиби осталась в склепе или только часть его.

— Получается, что ты следил за мной, — сделал вывод Дэвид.

— Напротив — хотел прийти на помощь, — Хасан потянулся, расправляя затекшие плечи, — ребятки из армии Махди обшарили кладбище после боя и нашли место, где вы укрывались. У меня и среди них есть свои люди. Донесли, встретили, довели до места, показали. А что там дальше-то по тексту было? А то эти слоны натоптали, почти ничего и прочесть-то не удалось. Табличка ведь теперь у тебя? Не по памяти же ты расшифровку делал.

— Она у меня, — с облегчением выпалил репортер, — бери ее и убирайся.

Дэвид достал артефакт и швырнул его Хасану. Разведчик одной рукой подхватил летящий предмет.

— Не будем торопиться, — произнес он, поглаживая пальцами округлые впадины выдавленных в золоте букв.

— Ты страстно хотел вернуть похищенную табличку. Ты своего добился. Расстанемся мирно.

— Уверен так и будет, партнер, но давай пройдем эту дистанцию до конца вместе. Будем откровенны: вы ведь не ради туристических красот приехали сюда. Табличка — это ключ к зарытым где-то здесь сокровищам Эгиби. И вы знаете это. Отыщем клад, поделим его и разбежимся. Вас трое, и нас трое, так что половину вам, а половину нам. Так ведь будет справедливо.

— Скукота-то какая, — ответил Дэвид, — так вот, что тебе было нужно на самом деле — деньги. А сколько было красивых слов о недопустимости разграбления национальных богатств, о патриотах, борющихся за сохранение исторических ценностей.

— Так оно и есть, Дункан. Но ты представь только, что это такое — быть постоянно где-то рядом с троном, лебезить перед сидящим на нем самодуром, выполнять все его прихоти и не иметь возможности жить так, как того требует твой статус. Получать крохи с его стола, с которым не сравнится даже та роскошь, в которой купались императоры древности. Молчать и повиноваться, молчать и повиноваться. А он при этом вечно подозревает тебя в заговорах, в которых ты никогда не участвовал, играет с тобой, как с мышью: захочет — придушит, захочет — помилует. И когда этот недостойный власти полоумный человечишка доводит твою родную страну до краха, ты, который никогда не был согласен ни с его устремлениями, ни с его методами, вынужден скрываться от объявивших на тебя охоту захватчиков. У меня ведь нет ничего. Всю жизнь я только воевал, а братец держал меня на сухом пайке. Деньги Эгиби нужны мне, чтобы скрыться. Для меня это сейчас вопрос физического выживания.

Хасан говорил с убежденностью фанатика. Было ясно, что он много раз про себя повторял этот монолог.

— Лимузин, вертолет, загородный дворец — совсем такой сухой паек, пересушенный, — растянулся в усмешке Дэвид.

— Да брось ты! Это же все игрушки. Настоящих богатств у меня никогда не было. Можно подумать, что вы сами здесь не из-за денег. Никогда в это не поверю.

— Ты можешь верить, во что хочешь, — ответил Дэвид, — но мне они не нужны. Для меня намного важнее, чтобы первым до сокровищ не добрался Кельц, если он выжил, конечно.

В ту самую секунду Абдулла, стоявший возле окна и приглядывавший за дорогой и стоянкой, резко вскинул руку. Хасан подошел к нему и присвистнул.

— Не только выжил, но и уже здесь, — произнес сводный брат беглого диктатора, передергивая затвор автомата, — Шакал тоже с ним. Ну что — закончим начатое тобой, партнер?

— Не называй меня так, — отозвался Дэвид.

Он тоже выглянул в окно. На стоянке остановился покрытый грязью джип из которого выбрались Кельц и Шакал. Третий — водитель — остался за рулем. Навстречу им выбежал хозяин кафе. Бандиты вальяжно направились к стоящим в тени столикам. Следом подъехали еще два внедорожника.

— Три… четыре… семь, — стал считать выпрыгивающих на землю подельников Шакала Дэвид, — плюс этих трое. Итого десять. Что теперь скажешь?

— Теперь все шансы закончить начатое есть у них, партнер.

Находившиеся снаружи услышать их не могли, но Хасан невольно стал говорить тише.

— Вот так же и ваша хваленая гвардия, — Дэвид понизил голос вслед за разведчиком, — позировали перед телекамерами и обещали, что враг умоется кровью. А как до сражения за Багдад дошло, так разбежались, побросав оружие.

Хасан, не произнося ни слова, жестом указал наверх, и напарник Абдуллы быстро, но бесшумно исчез за дверью. Элиз, выглянула из-за плеча Дэвида и посмотрела в окно. В волнении девушка закусила губу. Фарух поглядывал в сторону коридора.

— Надо уходить, — предложил он.

— Ни в коем случае, — отозвался Хасан, — снаружи у нас не будет вообще ни одного шанса. Бой дадим здесь.

Он занял позицию возле второго окна. Стрельбу бывший шеф разведки и его люди начали почти синхронно. Сначала Дэвид увидел, как вокруг группы людей, направлявшихся к кафе, из земли взметнулись фонтаны песка и пыли. Двое из них упали. Журналист едва успел сообразить, что стреляли с крыши дома, в котором они находились, как внутри комнаты раздался оглушительный грохот.

Абдулла метил по машине, в которой остался водитель. Тот распахнул дверь, но выбраться наружу не успел. На асфальт вывалилось уже безжизненное тело, а еще через какое-то время прошитый десятками пуль внедорожник задымился.

— Четыре минус! — радостно закричал бывший шеф разведки по-английски, в азарте схватки путая местами слова.

Элиз забилась в угол кушетки, и закрыла ладонями уши. Фарух держался сразу за Дэвидом, который, присев, по-прежнему выглядывал в окно. Успех был налицо, но достигнут он был прежде всего благодаря эффекту неожиданности. Уцелевшие бандиты попрятались.

— Сейчас очухаются, перегруппируются и будут атаковать, — пояснил Хасан, меняя пустой рожок на новый, — минут пять на то, чтобы сменить позиции, у нас есть.

Но выяснилось, что он ошибался. Как только Дэвид и Фарух отошли вглубь комнаты, взрывом разнесло угловую ее часть. Куски битого кирпича ударили прямо в грудь Хасану. Его отбросило от окна. Спас разведчика бронежилет. Контуженный, он мотал головой, пытаясь прийти в себя. По щеке у него текла кровь. Абдулла достал бинт и стал перематывать голову командиру. Комната стала наполняться едким дымом.

Дэвид схватил Элиз и вытолкал ее в коридор. Фарух последовал за ней. Репортер забрал автомат у раненого и подобрался к пробоине в стене. С конструктивными особенностями такого оружия он уже был знаком. Молодой человек быстро высунулся и тут же юркнул обратно за кирпичную кладку. Разглядеть удалось немногое: столы и стулья взрывной волной расшвыряло во все стороны, внедорожник продолжал дымиться, колеса его были пробиты. Боевиков нигде не было.

Дэвид пополз под окнами в левый, пока еще целый угол помещения, и в ту же секунду вновь началась стрельба. Пули влетали в оконные проемы и пробитую брешь. С дальней стены с треском сыпалась штукатурка.

Сверху тоже ответили огнем. Судя по проклятиям, которые раздались в той стороне, где находился платан, осаждающие снова понесли потери. Но это их не остановило. Часть боевиков смогли обойти строение слева и справа и отрыли стрельбу по крыше уже с трех сторон.

Напарник Абдуллы попытался спрыгнуть вниз, но пули настигли его. Он споткнулся и повис вниз головой, зацепившись обвязкой за торчащий из разрушенной плиты перекрытия кусок арматуры. В следующую секунду тело солдата было насквозь пробито сразу в нескольких местах. Изо рта и носа у него полезла красная пена.

— Стреляй туда, — закричал Абдулла Дэвиду, — попадать не обязательно, просто стреляй.

Телохранитель Хасана, оказывается прекрасно понимал по-английски и мог даже говорить на этом языке.

Репортер выставил ствол автомата наружу и нажал на курок. Отдача была такой, что, казалось, оружие не удастся удержать в руках. Вскоре стрельба с обеих сторон прекратилась сама собой. Почему замолчал «Калашников» в руках журналиста, он догадался сразу же — как и в прошлый раз, неожиданно быстро закончились патроны. А вот почему замешкались осаждающие, репортер понял лишь тогда, когда на стоянку со стороны шоссе на большой скорости влетел бронетранспортер.

Это был «Кугуар». Протаранив пять стоящих автомобилей, включая все еще дымящийся внедорожник песочного цвета, он замер. Затем мотор вновь взревел, и машина дала задний ход. Остановилась она прямо возле пробоины в стене. Дверь заднего отсека распахнулась, и оттуда выпрыгнул Рон Забровски.

Военный следователь, не теряя ни секунды, по-военному бодро перескочил через подоконник и оказался внутри.

— Кажется, я вовремя? — тряхнул он своей светлой шевелюрой и, увидев Элиз, высунувшуюся из коридора, растянулся в улыбке, — жмурику на крыше уже не помочь, а вам — самое время. Кстати, кто он?

В руках военный следователь держал автоматическую винтовку. Стрельба по дому, часть которого теперь прикрывала броня «Кугуара», так и не возобновилась.

— И кто эта парочка?.. Постойте, постойте, — озадаченно протянул Забровски, разглядев Абдуллу с Хасаном.

— Рада вас видеть, майор. Вы не просто вовремя. Вы наш спаситель. Даже не знаю, как и отблагодарить вас.

— А не надо никакой благодарности. Похоже, я нашел свою пещеру Аладдина. Хасан Валид Афанди аль-Багдади, вы арестованы.

Забровски направил винтовку в сторону арабов.

— Кто бы мог подумать, что ты, Дэвид, и вы, милая Элиз, путешествуете в такой роскошной компании, — произнес он, — эй, вы двое, поднимите руки так, чтобы я их видел.

Вместо ответа Абдулла спокойно направил автомат прямо в голову военному следователю.

— Афанди, — по-военному отчетливо проговорил Забровски, называя сводного брата Хуссена по фамилии, — ты ведь понимаешь по-английски. Последний раз предупреждаю, прикажи своему шуту опустить пушку. Иначе я буду вынужден стрелять. Бросайте оружие, и я вывезу вас всех отсюда. Справедливый суд и тюрьма лучше, чем холмик над безымянной могилкой. На пышные почтительные похороны тебе все равно надеяться не приходится.

Ответить сводный брат Хуссейна не успел. Прямо под окном разорвались две гранаты. С потолка посыпались искры. Забровски упал на колено, но винтовку из рук не выпустил. Абдулла кинулся на него и ударил кулаком в голову. Завязалась рукопашная схватка. Оба катались по полу, усыпанному гильзами и острой битой каменной крошкой. Араб в итоге оказался сверху. Дэвид схватил его сзади за плечи и попытался оторвать от лежащего на спине следователя.

— Остановитесь, идиоты, — закричал журналист, — все же погибнем!

Как ни сильны физически были Дэвид и Забровски, Абдулла даже не шелохнулся. Он держал пальцы на горле противника, готовый в любой момент сомкнуть их.

— Хасан, прикажи ему остановиться, — прорычал репортер.

Раненый шеф разведки произнес несколько слов по-арабски, и его подчиненный тут же ослабил хватку.

— Пусть пообещает, что больше не будет кидаться, — тяжело дыша ответил Хасан.

— Забровски, обещайте сейчас же, — сказал Дэвид.

— Ладно, обещаю.

Абдулла отпустил майора и, грозно поглядывая в его сторону, вновь направился к командиру.

— Но мы обязательно продолжим этот разговор, — без малейших признаков страха ответил Забровски, — и беседа будет долгой.

— Как вы разыскали нас, Рон, — спросила Элиз, которая вновь вернулась в комнату. Девушка мужественно держалась во время всех последних событий и, казалось, ничуть не была напугана завязавшимся боем.

— Не спрашивайте, очаровательная леди, как я это сделал. Я не смогу вам дать развернутый ответ. А в общих чертах… У армейской спецслужбы есть свои возможности, включая прямой доступ к съемкам с беспилотников. Началось все с того, что мы работали на месте взрыва в Дияле. Записи с камер наблюдения много рассказали нам о том, что же там на самом деле произошло.

Забровски присел возле стены.

— Я стал вас разыскивать. Читаю оперативную сводку о происшествиях. Кругом бардак: три подрыва смертников в Мосуле, в Багдаде какой-то Али-баба оставил крытую тележку с ослом напротив «Палестины», а в ней куча НУРСов[100], направленных в сторону гостиницы. Хорошо эти аборигены пока в военном деле ничего не понимают, но, боюсь, скоро обучатся. При первом же выстреле вся хлипкая конструкция опрокинулась, и остальной залп уже в воздух был. Такой фейерверк, скажу вам! Там еще пара-тройка таких же ЧП в сводке. А тут — на тебе — три человека, двое предположительно европейцы, мужчина и женщина, вели наблюдение за вертолетной площадкой. И не где-нибудь, а рядом с развалинами Вавилона. Вас там видели. Связался с частью. А и тут повезло мне в очередной раз. Там как раз сейчас польское подразделение стоит. Мой дед — ксёндз — бежал из Кракова вскоре после прихода фашистов. И связи с родиной все порвал. А тут выясняется, что поляками в Вавилоне руководит подполковник Забровски. Ну, бывают же такие совпадения. Он, оказывается, мой дальний родственник, из тех, что на родине остались и пережили войну там. Никогда в жизни мы с ним не виделись. Как все закончится, надо съездить познакомиться. У них там на позициях тишь да гладь, а сообщать наверх все равно надо что-то. Так что вы в сводки происшествий попали. Этот самый дальний родственник и описал мне вас и рассказал, куда и в каком направлении вы поехали.

— Если все так, то ты должен знать — я не причастен к убийствам, в которых ты меня обвинял, — произнес Дэвид.

— Я понял, что ты не убийца, значительно раньше. Еще тогда, когда ты, убегая, схватил записку со стола. Ты не стал бы этого делать, будь это состряпанная тобой подделка. Так что я сразу же подключился к поискам Элиз. Правда, ни к чему это тогда не привело.

— Раз так, то почему ты примчался сюда один? — Дэвид по-прежнему с недоверием поглядывал на Забровски.

— Не на все вопросы можно ответить вот так сходу, мой юный друг, — произнес майор и посмотрел на Элиз. При этом на его белесых щеках проступил румянец, — да и что мне оставалось делать? Представь только, сколько времени нужно на согласование полноценной войсковой операции. На это ушло бы часов пять, а ехать в ночь по этим дорогам… Ну, уж нет. Так глупо рисковать своими людьми я не имею права. Да и кто же знал, что у вас тут такая заварушка. Пришлось взять машинку без спроса. По шерстке за это, конечно, не погладят, ну и черт с ними. Победителей не судят. Правда ведь, Хасан?

Араб ничего на это не ответил. Было видно, что он постепенно приходит в себя и уже может передвигаться.

— Что-то сучьи дети снаружи попритихли, — продолжил Забровски, — я когда издали осматривал это милое местечко, пересчитал их. Получилась ровно дюжина вооруженных отморозков. Транспорт я им весь попортил, так что улепетывать отсюда им теперь не на чем. Будут штурмовать.

Как бы в подтверждение слов Забровски со стороны автомобильной стоянки, рассекая темноту, вылетел огненный шар. В долю секунды он преодолел расстояние до бронетранспортера и разорвался возле водительской двери. Машина содрогнулась. Там, куда попал снаряд, броня оплавилась.

— Из гранатомета палят, — макаки краснозадые, весело прокомментировал майор, — самое время убираться отсюда. Еще пары попаданий моя железная коняшка может и не выдержать.

Абдулла тем временем осторожно прокрался к окну. Ножом он перерезал прочные, похожие на парашютные стропы, ремни обвязки на своем мертвом товарище, подхватил соскользнувшее вниз тело и втащил его в комнату. Хасан склонился над ним и закрыл погибшему глаза. Совсем тихо он начал что-то нашептывать.

— Хафиз был отличным воином и стоил многих, — произнес наконец разведчик по-английски, — надо забрать его с собой.

— Тогда сами его и тащите, — отозвался Забровски, — Элиз, позвольте, я помогу вам забраться в машину. Обещаю, скоро все это закончится.

— Идите первым майор, — отозвалась девушка, — я справлюсь.

В этот момент по зданию вновь был открыт огонь из автоматов. Основная часть нападавших, судя по вспышкам, успела переместиться влево.

— Приматы подбираются все ближе, — закричал Забровски, — тянуть больше нельзя. Все за мной. Только не сразу, я прикрою.

Майор перепрыгнул через подоконник и нырнул в машину. Менее чем через полминуты его голова в каске вынырнула из люка на крыше бронетранспортера. Башня с пулеметом повернулась влево. Раздался грохот крупнокалиберного пулемета. Майор поливал свинцом окрестности, сбивая под корень небольшие деревца и кусты, в которых могли скрываться осаждающие.

Дэвид последовал за майором. Но едва он запрыгнул в десантный отсек, как справа сбоку по броне ударила сначала одна, а затем и вторая граната. Первая попала почти в самое основание пулеметной башенки. Вторая — в моторный отсек. Журналист тут же оглох. Когда дым рассеялся, он увидел Забровски. Истекающий кровью, он лежал на спине прямо над тем местом, где раньше был люк пулеметчика, а сейчас горели куски обшивки.

Дэвид схватил его за плечи и потянул на себя.

— Нет! Стой! — превозмогая боль закричал следователь, — ноги защемило.

Голос его звучал как сквозь толщу воды.

— Дай, гляну.

Дэвид перегнулся через раненого: обе его лодыжки были раздроблены и зажаты кусками покореженного металла.

— Потерпи немного. Где тут у тебя обезболивающие?

Журналист стал шарить по карманам майора. Снаружи, совсем рядом раздались голоса боевиков. Они приближались.

— Поздно уже. Теперь на машине отсюда не выбраться. Беги сейчас же. Это ваш единственный шанс — уходите как можно дальше. Ночью они вас не отыщут, а днем крысам положено прятаться в норы. Этого аль-Багдади, — если сможешь, конечно, — передай властям. Пусть свершится правосудие. За него тебе и денег дадут. И еще, Дункан… — Забровски сделал паузу. Было видно, что он готов разреветься от боли, но держится из последних сил, не позволяя себе сделать это в присутствии журналиста, — позаботься об Элиз. Обещай мне, что не причинишь ей вреда.

— Клянусь.

— Вот и отлично. Теперь вон отсюда. И бегом, бегом, бегом.

Майор, собрав остатки сил, толкнул молодого человека так, что он буквально вывалился из десантного отсека. Еще через секунду Забровски ударил по какому-то рычагу, и двери захлопнулись.

Дэвид дернул за ручку раз, другой, но все было бесполезно. Боковым зрением он увидел приближающихся боевиков. Они были едва заметны в свете горящего бронетранспортера: один, второй, третий. Двигались осторожно.

Журналист запрыгнул обратно в окно, в комнате уже никого не было. Беглецов он нагнал на тропе, по которой они вместе с Фарухом ходили на разведку. Не успели они пройти и сотни метров, как окрестности озарила яркая вспышка. Это взорвался «Кугуар»: позади в ночное небо взметнулись искореженные обломки машины.

— Забровски больше нет, — тихо сказал Дэвид, — еще одна глупая смерть.

— В беде узнаешь брата своего, — ответил Хасан и прошептал что-то, закрыв на несколько секунд глаза.

— Укроемся вон в той расщелине, — продолжил он, — сверху к нам не подберутся, а если пойдут здесь, мы их увидим.

Разведчик показал на уходящий вправо от тропы, заросший кустарником овраг.

Прошагав еще метров триста, они остановились передохнуть. Абдулла остался следить за дорогой. Фарух лег на спину и принялся смотреть на звезды. Дэвид попытался обнять девушку, но та отстранилась.

— Мне надо побыть одной, — произнесла она и отошла от мужчин.

Хасан вынул из разгрузки автоматные магазины.

— Патронов почти не осталось, — прокомментировал он.

— Не похоже это на вас, — зло произнес Дэвид, который вдруг задумался над тем, что многих смертей удалось бы избежать, не окажись он тогда возле музея, — вы ведь опытный боец. Неужели забыли как следует вооружиться.

— Оружия было достаточно. Только все оно осталось в фургоне, который первым протаранил ваш погибший приятель.

— Так это была ваша машина? Значит, это вы сначала плелись за нами там — на дороге, прежде чем обогнать.

— Ну да, повезло нам с вами немного. Да и вам тоже. Одни бы вы давно уже были в руках этих вояк.

Хасан прислонился спиной к склону оврага, закрыл глаза и вздохнул полной грудью.

— Как в молодости, — произнес он, — пахнет травой и порохом. Запах войны, но для меня, наверное, нет ничего слаще его. Часто тоскую по прошлой, армейской жизни, когда можно было вот так запросто спать на земле под открытым небом…

— Убивать и грабить, — подхватил журналист.

— …Просыпаться на рассвете, дрожа от холода, стряхивать с одежды росу и ей же умываться.

— А затем жечь села и деревни, — вновь вставил реплику Дэвид, но Хасан, казалось, не слышал его.

— …Просидев всю ночь в засаде, подставлять лицо первым лучам солнца, — продолжил он.

— И не думать о том, что сейчас оно освещает чьи-то могильные холмы, появившиеся по твоей вине.

— И благодарить Аллаха, что дал силы не отступиться от пути праведного.

Дэвид в ответ промолчал.

— Но ты прав, — продолжил разведчик, — слишком многие отдали свои жизни не понятно за что.

Из темноты вынырнул Абдулла. Он прошептал что-то по-арабски Хасану.

— Быстро же они очухались, — отозвался разведчик, — уже идут.

Втроем они поднялись чуть выше — туда, откуда открывался отличный вид на тропу.

— У них нет выхода, — произнес Дэвид, — им нужно ночью добраться до сокровищ.

— Идут цепочкой по одному. Не дураки, и это очень плохо.

— Почему? — спросил журналист и тут же получил ответ на свой вопрос. Под ногами первого бандита взвился вверх столб земли. Боевик упал, как подкошенный. Остальные бросились врассыпную.

Хасан выстрелил один раз, затем снова. Также одиночными вел огонь и Абдулла.

— Теперь деру отсюда, — закричал разведчик, когда они отстрелялись.

Все трое побежали вниз. Фарух уже был на ногах.

— Уходим, быстро, — сказал ему Дэвид, — где Элиз?

Журналист огляделся. Девушки нигде не было.

— Она пошла вон туда и назад не возвращалась, — сказал Фарух.

Репортер бросился в сторону, указанную помощником. Он бежал, осматривал кусты, и звал девушку, не очень громко, стараясь, чтобы его не услышали боевики. Элиз не отзывалась. Дэвид вскарабкался по склону. Наверху он увидел все ту же степь, изрытую оврагами. Девушка пропала.

— Сокровища ведь спрятаны где-то в этих старых штольнях? — спросил Хасан, когда обезумевший от волнения репортер скатился вниз.

Дэвид лишь кивнул.

— И девушка твоя знала, где это место.

— Примерно, оно на севере от платана. Двенадцать стадиев.

— Две тысячи четыреста метров, — посчитал Хасан.

— Две тысячи триста сорок, — механически поправил его Дэвид.

— Значит она туда и пошла, — уверенно заявил разведчик, — больше некуда.

— Идем и мы тоже. Только, умоляю, скорее.

— Север там, — ответил Хасан, — по оврагу мы пройдем метров пятьсот, затем сориентируемся.

Они шагали настолько быстро, насколько позволяла темнота и ранение сводного брата бывшего диктатора, который теперь больше обычного подволакивал ногу.

— Один подорвался на растяжке, — на ходу стал перечислять он, — еще одного застрелил я, и двоих убил Абдулла. Итого их осталось трое. Но они вооружены до зубов, а у нас семь патронов на двоих. Они ведь тоже должны знать, как добраться до сокровищ?

— Наверняка, раз Кельц привез их сюда, значит расшифровал текст на табличке. И расшифровал его до конца. Там указаны очень четки ориентиры — платан, Полярная звезда — запутаться просто невозможно.

Эгиби действительно выбрал идеальный ориентир. Место, где рос платан было видно из любой точки долины. Через полчаса путники увидели в склоне холма вход в одну из выработок старого, заброшенного рудника.

Хасан и Абдулла зажгли фонари. Стены и своды из твердого песчаника буквально через десять метров сменились скальной породой. Следов девушки нигде не было.

— Мы ошиблись, Элиз здесь нет, — в отчаянии произнес Дэвид, — а если она просто заблудилась? Или того хуже — попала в руки бандитов?

— Найдется она, — оборвал его разведчик, — отступать все равно некуда. Хочешь повернуть сейчас, когда мы уже у цели — давай, теперь обойдемся и без тебя.

— Фарух, я возвращаюсь. Ты со мной? — спросил репортер помощника.

Тот заколебался.

— Боевики ведь тоже идут сюда. Пойдем искать девушку — угодим прямо им в лапы.

— Тогда будь осторожен, — произнес журналист и повернул ко входу. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как там, где они только что прошли, заиграли отсветы фонарей.

Дэвид лишь успел упасть на землю, как тут же началась перестрелка. Одиночные выстрелы то и дело ярко озаряли пещеру. Первая вспышка — четыре бандита в проеме, совсем рядом — метрах в пятнадцати. Вторая вспышка — один боевик опрокинулся на спину — руки на рассеченном пулей горле. Третья — его подельник корчится рядом.

Затем темноту рассекла очередь. Свинцовый дождь взрыхлил кусок скалы прямо над головой репортера. Справа что-то покатилось прямо на него. Это был Абдулла. Неуклюже завалившись на бок, он хватал ртом воздух. Бронежилет на груди у него был пробит. Телохранитель Хасана смотрел на журналиста широко открытыми глазами, потом все его мышцы напряглись и тут же расслабились. Абдулла был мертв.

Репортер стал шарить по кармашкам разгрузки погибшего. Должно же быть у него какое-то другое оружие. Вспомнил: тогда, в лодке, во время первой их встречи (как давно, кажется, это было) за поясом араб носил нож. Обвязанная стропами рукоятка — вот она. Дэвид сжал холодное оружие и пополз назад.

Хасана и Фаруха он потерял из виду. Видимо, воспользовавшись минутным затишьем, они ушли еще дальше. Но вот куда — направо, налево или прямо? В табличке ничего не говорилось про ответвления, значит, надо идти вперед. Репортер поднялся и, касаясь одной рукой стены, стал продвигаться вглубь пещеры. Зажечь огонь, означало бы сразу выдать себя. Поэтому двигался он в полной темноте. Показалось, что ход ведет не только вниз, но и немного вправо. Пройдя метров двадцать, он уперся в тупик. Препятствие на ощупь было не гладким, как обработанные кирками стены штольни, а шершавым. Дэвид ничего не видел, но готов был поклясться, что перед ним покрытая штукатуркой кирпичная кладка. За ней — сокровища Эгиби.

— Господин Дункан, хватит играть с нами в прятки. Выходите с поднятыми руками, и я, так и быть, оставлю вам жизнь. Здесь хлипкие потолки. Не уверен, что они выдержат взрыв пары гранат.

Голос Кельца шел сверху, многократно отражаясь от стен.

— А время на то, чтобы разгребать завалы в поисках сокровищ у тебя есть? — громко, так, чтобы было слышно у самого выхода из пещеры, прокричал Дэвид.

— Фаруха и Хасана это тоже касается, — продолжил, как ни в чем не бывало, бельгиец, — задираем лапки повыше и выбираемся на свет божий, дети мои.

«Но откуда? — пронеслось у журналиста в голове, — откуда он мог узнать про Хасана? Кельц ведь с ним никогда не встречался, а сам Дэвид о своей встрече с братом беглого диктатора ему не рассказывал. Неужели боевики опознали оставшееся в разгромленном кафе „У Платана“ тело Хафиза? Нет. Не может быть. Откуда обычным уголовникам знать людей из окружения тех, кто еще недавно правил этой страной?»

Дэвид лихорадочно искал объяснение и нашел его.

— Элиз! — позвал он.

— Я здесь, — отозвалась сверху девушка после небольшой паузы.

— Я выхожу! — немедленно выкрикнул репортер.

Он поднял руки над головой и побрел наверх.

Кельц сидел на камне, держа на коленях автомат. Шакал стоял по другую сторону от выхода и направлял оружие прямо на Дэвида. Элиз держалась за ним. В руках у нее был маленький дамский пистолет.

Репортер замер, потрясенный увиденным. Главарь Каффы подошел к нему и затянул на руках сзади пластиковый ремешок. Затем бандит толкнул журналиста на землю с стал бить его ногами по животу.

— Это за то, что посмел ударить меня, — прокричал он более менее связанную фразу по-английски, — а за дом и люди мои столб повешу сегодня.

Дэвид не обращал внимание на боль. Корчась от ударов он сквозь застилавшие глаза слезы все пытался посмотреть на Элиз.

Девушка глядела на происходящее безучастно. Кельц поднялся с места и подошел к провалу.

— Даю остальным минуту, — крикнул он, — затем полетят гранаты.

Не прошло и двадцати секунд, как наверх вышел Фарух. Шакал связал и его. Последним поднялся Хасан.

— Теперь все, — кивнула Кельцу Элиз.

— Почему? — задал ей вопрос Дэвид.

— Потому, что ты просто дурак. Другой бы уже после «Канал-Отеля», когда я не сразу поехала с вами, а пошла переодеваться, обо всем догадался. Мне надо было предупредить мужа.

— Мужа? — сознание Дэвида все еще отказывалось поверить в очевидное.

— А кого же еще?! Ты меня чуть с ума не свел, доказывая, что наш брак был фиктивным. Думаешь, почему они оказались сегодня здесь? Это я их вызвала, взяв у хозяина кафе телефон.

Девушка подошла к Кельцу и обняла его за плечи.

— Но ты же нашла Дорона Дарвиша, — все еще не сдавался Дэвид.

— Правильно. Я сделала это только затем, чтобы он дал нам ключ к расшифровке. Мы были в тупике.

— Шифр оказался сложнее, чем я думал, — стал пояснять бельгиец, — первая ваша встреча с Эльзой, то есть Риттой была случайностью. Но когда мы узнали, что ты именно тот европеец, который был у музея, и мог что-то видеть, она получила задание выяснить, что именно. В сущности твоя персона не представляла для нас никакой угрозы, пока ты не начал копать. Пришлось заметать следы. Смерть девушки Латифа, министра культуры, да даже и самого Дарвиша — на твоей совести. Старик ведь мог рассказать все при ней, но предпочел почему-то дать ключ к решению загадки именно тебе. Он был очень умен, этот старый еврей. Возможно, почувствовал, что Ритта играет, что она не та, за кого себя выдает. Дорон Дравиш в отличие от тебя не был ослеплен похотью. Ты же, несмотря на свое помешательство, отказался поделиться услышанным с той, которая вскружила твою глупую башку, поэтому и понадобился трюк с похищением. Впрочем, хватит разговоров. Ритта, останься с ними. Журналиста я возьму с собой. Уверен, что дорогу ты уже разведал, так что покажешь. Шагай.

Шакал пинком заставил Дэвида подняться. Бандит постоянно держал его на прицеле. Кельц, напротив, закинул автомат за спину, и зажег осветительную шашку. Ослепительно белое пламя вырывалось из длинного картонного патрона, образуя факел, ярко освещавший все вокруг. Они стали спускаться вниз. По пути перешагнули через тело Абдуллы. Когда подошли к тупику, бельгиец присвистнул от восторга.

— Это здесь. Те, кто прятали сокровища, пытались придать стене вид обычной скалы. Издалека она по-прежнему на нее похожа. Но только не вблизи. Годы сделали свое дело. Видишь эти трещины. Сокровища, наверняка, там. Спасибо тебе Дункан. Ты внес свою лепту и я тебе благодарен, так что прими это как милость, сын мой.

Кельц толкнул Дэвида к стене, разорвал рубашку на его груди, вынул из кармана штанов шприц и вколол его содержимое в правую ключицу репортера. Все это он ловко проделал одной лишь рукой.

Дэвид почувствовал сначала жжение, а затем нестерпимую боль. Кожа вокруг места укола тут же покраснела, а затем вокруг образовались несколько пузырьков, наполнившихся прозрачной жидкостью.

— Придется помучиться, — улыбнулся бельгиец, — но не сильно, не так как на столбе. Умрешь быстро. Это моя тебе благодарность.

Дэвид почувствовал тошноту. Сердце стало бешено биться, а голова закружилась.

Первая шашка догорела, и Кельц зажег вторую. Шакал рукоятью ножа сбил толстый слой штукатурки. Под ней действительно оказалась кирпичная кладка. Он выбрал один кирпич и начал выковыривать застарелый раствор из проемов вокруг него. Работа продвигалась быстро.

— Поверь мне, — обратился Кельц к репортеру, я имею больше прав на эти сокровища, чем кто-либо другой.

Дэвид ничего не ответил. Его бил озноб. Руки и ноги вдруг стали невыносимо тяжелыми.

— Дорон Дарвиш был прав, когда сказал тебе, что у Эгиби был сын. Будь я чуточку прозорливее, нашел бы разгадку и сам. Старый еврей докопался до этого факта, но не знал, что случилось с десятилетним мальчиком дальше. Хочешь я расскажу его историю? Впрочем, тебе только и остается, что слушать. Ты ведь уже не можешь пошевелиться. Ты парализован ядом. Не бойся, скоро все это закончится.

Журналист почувствовал, что веки его отяжелели. Его невыносимо клонило в сон.

— Мальчик жил в Газе, — продолжил Кельц, — в большом поместье на берегу моря. Денег, что оставались в его распоряжении, надолго не хватило. Когда они закончились, прислуга и учителя разбежались. Дом продали за долги. В 12 лет сын богатейшего человека империи оказался на улице. Никто не знал его настоящего имени. Он вынужден был скитаться и нищенствовать. В конце концов попал к пиратам, стал одним из них, только лучшим. Он ведь был талантлив, как и все в роду Эгиби. В конце концов юноша перебрался на Сицилию, в Сиракузы. Завел семью. Он сохранил документы о своем происхождении и перед смертью передал наследникам. Когда, спустя столетия пришли норманы, потомки Эгиби смешались с ними. Мне записи о происхождении сына Эгиби с его личными комментариями на старых, почти истлевших кусках папируса, передал мой родитель. Он понятия не имел, о чем в них речь. Для меня же это стало стимулом: пришлось выучить древнегреческий. Это изменило всю мою жизнь. Я, Дункан, прямой потомок древнейшего рода. Я — тоже Эгиби.

— Ты мерзавец, — с трудом разжав зубы прошептал Дэвид.

— Сим-сим, откройся, — произнес Кельц, отодвинул главаря Каффы от стены и с разбегу ударил по ней.

Кирпичная кладка посыпалась. Еще несколько ударов расчистили проход, достаточный для того, чтобы в него можно было протиснуться. Кельц вошел первым. Шакал схватил едва стоящего на ногах журналиста, у которого уже начались судороги в мышцах рук и ног, и затолкнул его в проем вслед за бельгийцем. Они оказались в помещении метра три в длину и столько же в ширину. В его центре на возвышении, имевшем вне всяких сомнений искусственное происхождение, стоял деревянный, обитый потемневшими бронзовыми пластинами, ларец.

Кельц откинул крышку. Внутри был черный, слежавшийся от времени порошок. Бельгиец пятерней зачерпнул крупные, хрустящие гранулы.

— «Селитра, сера, уголь», — прочитал он на внутренней стороне крышки.

Дэвид натужно, превозмогая боль рассмеялся.

— Что это? — обескураженно спросил Кельц.

— Средство для покорения мира, — тихо произнес Дэвид, чья кожа стала покрываться холодным, липким потом, — то, чего был лишен твой мифический предок. Эгиби не соврал. Достанься это его сыну, он смог бы получить все, чего пожелает. Возможно, даже стал бы самым могущественным человеком своего времени.

— Я не понимаю, — проревел Кельц, — говори яснее!

— Это самый древний из известных на сегодняшний день рецептов пороха, — четко, почти по слогам произнес репортер и, собрав весь остаток сил, всю свою волю к жизни, с размаху ударил ногой по руке Кельца, в которой он держал осветительную шашку.

Патрон взмыл к потолку, ударился о него, и разбрасывая во все стороны яркие желтые искры, полетел вниз.

Шакал задрал голову, провожая взглядом шашку, а журналист, воспользовавшись замешательством противников, прыгнул в пробитый недавно проем. Едва он скрылся в нем, как прогремел взрыв. Спину журналиста обдало жаром. Он упал на землю. Огненный вихрь пронесся по пещере, и следом тут же повалил черный дым.

— И не отсырел ведь за столько столетий, — выдохнул Дэвид и закашлялся.

— Руди, что происходит!? — закричала сверху Элиз.

Он полз вверх из последних сил, готовый в любой момент упасть замертво и больше никогда не подняться. Из глаз лились слезы, а изо рта — кровь. Дышать было невыносимо тяжело. Сердце билось неровно, как бы с перерывами. Пальцы вокруг ногтей кровоточили, но журналист продолжал впиваться ими в камни. Когда сознание готово было окончательно покинуть умирающего, чьи-то руки подхватили его и понесли.

Фарух с Хасаном вытащили репортера на поверхность. Разведчик осмотрел рану на ключице Дэвида и впился в нее ртом. Затем сплюнул яд, смешанный с кровью на землю, прополоскал род водой из фляжки и вновь повторил всю процедуру.

— Где Элиз? — прошептал Дэвид.

— Сбежала. Как только прозвучал взрыв, пустилась наутек. Теперь уже не догнать. Мы пришли на помощь, как только смогли развязать руки. Что с сокровищами?

— Там был порох, — Дэвид неожиданно почувствовал себя легче, — просто порох. И рецепт его приготовления. Эгиби каким-то образом узнал его на полторы тысячи лет раньше, чем европейцы.

— Порох? — удивился Хасан, — получается что все эта гонка была за порохом?

— За веществом, перевернувшим мир, — еле слышно произнес Дэвид, — за веществом бесценным для того времени, но само время, прошедшие столетия, обесценили этот дар Эгиби его сыну.

Разведчик выглядел обескураженным, но запах дыма, поднимавшегося на поверхность из глубины пещеры, не оставлял никаких сомнений в правоте журналиста.

— Судя по симптомам тебя отравили каким-то ядом, возможно, змеиным, — произнес Хасан, вспомнив, что по первой профессии он врач, и надо позаботиться о пострадавшем.

— Это яд скорпиона.

Хасан надавил пальцами на ранку. Из нее вновь пошла кровь. Он вытащил бинт и стал перевязывать плечо журналиста.

— Откуда такая уверенность?

— Мушрушу, — прошептал Дэвид.

— Что?

— Кельц спятил. С самого начала. Он воображал себя мифическим животным, способным превращаться в хищную птицу, единорога, змею, льва и скорпиона. Так он совершал свои убийства. Змея уже была. Министра культуры Кельц раздавил. Остался скорпион.

— Если так, то дело плохо. Тебя надо срочно доставить в больницу. Главное продолжай дышать.

— Мне лучше.

— Это ненадолго.

И действительно Дэвид вдруг почувствовал жгучую пульсирующую боль в месте укола. Мышцы лица стали непроизвольно подергиваться.

На востоке, где занималась заря, показалась пара вертолетов.

— Пои его водой, — сказал Хасан Фаруху, — вот фляга. Как можно больше жидкости. И пусть не двигается. Мне надо уходить. Прощай, Дункан, теперь уж вряд ли где свидимся.

Бывший шеф разведки поднялся и быстрым шагом, по-прежнему немного подволакивая ногу, направился к огибавшей долину дороге. Дэвид с Фарухом остались одни. Последнее, что запомнил журналист, были десантники, выпрыгивающие на землю. Один из них нес носилки. Когда журналиста положили на них, он потерял сознание.

Глава LVII. Завещание Дарвиша

Могила красотой пестрела небывалой:

Тюльпан и мак сплетались с розой алой…

Ибн Аль-Мутазз, пер. Е. Винокурова

Высокий холм над Тигром весь был покрыт желтой выжженной травой. У двух вырытых на нем рядом могил стаяло несколько человек — рабочие, нанятые на расположенном неподалеку кладбище, брат Латифа Аюб и Фарух, который взял на себя все заботы по организации похорон.

Чуть в стороне от этой группы и друг от друга держались еще два человека — мулла и священнослужитель из езидов. Дэвид краем уха слышал, как помощник назвал последнего факиром.

Журналист поглядывал то на них, то на пару блестевших на солнце стареньких черных катафалков. После падения Анисы с минарета семья отказалась хоронить Латифа, и теперь казалось, что посмертному соединению любивших друг друга людей ничто не мешало.

Но и тут вышла заминка. Мулла требовал, чтобы для девушки могилу вырыли глубиной по грудь, а для юноши по пояс. В противном случае, он отказывался проводить обряд. Факир в свою очередь заявил, что не тронется с места, пока мусульманский священнослужитель не уберется отсюда. Фарух ходил от одного к другому и пытался договариваться.

Дэвида только сегодня выпустили из больницы, где он провалялся три дня. Врач сказал, что последствия отправления ядом будут еще сказываться какое-то время, возможно возвращение тошноты и головокружений, но в целом ему очень повезло. Тот, кто оказал первую помощь, действовал профессионально.

Из редакции прислали письмо с сообщением о том, что Дэвида отзывают из Ирака. Вскоре на его место должен прилететь опытный сотрудник, тот самый, который сломал ногу незадолго до своей запланированной командировки. Журналист к новости о предстоящем отъезде отнесся безразлично. Почти все время он думал об Элиз и о том, как глуп был. Чувства, обуревавшие его, требовали осмысления. Но ни времени, ни сил на это не было.

В больницу к нему приходили военные — подчиненные Рона Забровски. Они хотели выяснить все обстоятельства гибели своего начальника. Дэвид рассказал им ровно столько, сколько счел нужным. Про сводного брата Хуссейна он умолчал, также, как не стал ничего рассказывать о роли Элиз во всей этой истории. Ответы репортера военную полицию вполне устроили.

В день похорон Анисы и Латифа должен был открыться гражданский аэропорт Багдада. К вечеру там ожидали прибытия первых рейсов. Но Дэвиду не хотелось оставаться в месте, где все напоминало ему об Элиз. Чтобы поскорее убраться отсюда он договорился с людьми Забровски, и те пообещали, что журналиста пустят на военный борт, который сегодня же вылетал в Доху. К обеду он уже будет в международном аэропорту Катара.

Фарух, проявив чудеса дипломатии, вероятно, щедро сдобренные пачками динаров, все-таки сумел договориться со священниками. Сначала молитву прочитал мулла. Закончив, он удалился, заявив, что не желает присутствовать при языческом обряде погребения. К могилам подошел тот, кого помощник называл факиром. Он достал из мешка деревянный бубен со множеством медных колец и натянутой на него тонкой кожей. Вся церемония, прошедшая под незамысловатые звуки древнего инструмента, заняла немногим более двадцати минут. Под конец семь небольших круглых лепешек разломили на куски и раздали всем присутствующими. Каждый бросил по горсти земли. На могиле Анисы разожгли сверху костер.

Когда репортер сел к помощнику в машину, на заднем сидении лежала картонная коробка с проделанными в боках отверстиями.

— Черепаха Дарвиша, — пояснил Фарух, — ездил к нему: тело увезли в морг, а ее оставили. Она несколько дней просидела одна в своем аквариуме. Пришлось забрать. Будет жить теперь у меня.

— Ты обо всем позаботился, — кивнул журналист.

Помощник довез Дэвида до ворот базы Аль-Рашид. Настроение у обоих было самое, что ни на есть, отвратительное, поэтому попрощались довольно сухо. У открытого чрева военно-транспортного C-130 стоял почетный караул. Шесть одетых в парадную форму пехотинцев вынесли из катафалка покрытый звездно-полосатым флагом гроб и после торжественной церемонии прощания погрузили его в самолет.

Когда идущий на взлет «Геркулес» делал вираж, Дэвид разглядел в иллюминаторе цветочную ферму на берегу Диялы, а за ней — желтую ленту Тигра, рассекающую пополам древний город. Рев винтов после набора высоты сменился монотонным гулом.

Репортер смотрел на плывущую под ним землю и думал о том, как много всего она пережила. Колыбель цивилизации. Эта земля видела больше конфликтов и войн, чем любая другая. Десятки царств рождались здесь и погибали. Сотни завоевателей проходили через Месопотамию. Перед затуманенным взором журналиста проносились цари Ассирии и Шумера, Элама и Вавилона, персы и эллины, арабы и монголы, османы и британцы. Боль, слезы, страдания. И одновременно сколь много прекрасного дала эта земля человечеству. Как много самых разных, непохожих друг на друга людей обрели здесь свое счастье.

Они были столь же разными и непохожими, как и полоски обработанной земли самых разных цветов и оттенков, идущие друг за другом в богатом влагой междуречье. Светло-зеленые пастбища соседствовали с ярко желтыми пшеничными полями.

Другой цвет — вдруг молнией пронеслось в его сознании. Пастбища того самого фермера, что подвозил их от развалин Вавилона к кафе «У платана»: они должны быть другого цвета! Дэвид был уверен в этом.

В аэропорту Дохи он прямиком направился в интернет-кафе, нашел сайт компании, продающей снимки со спутника, и тут же купил нужный ему. Сомнений никаких не осталось. На фото ясно была видна ферма к востоку от того места, где они нашли ларец с порохом, и окружающие ее поля. Один из участков был окрашен в более тусклые цвета, чем соседние с ним. Крестьянину действительно не повезло с землей. Она была малоплодородной. Дэвид знал почему.

Первый рейс, вылетавший в Багдад после долгого перерыва, связанного с военными действиями, был заполнен лишь наполовину. Расшифровав послание Эгиби, репортер совершил очень важную ошибку. Впрочем, любой на его месте не избежал бы ее. Виной всему — суматоха последних дней. А затем, когда все уже закончилось, понять, где был допущен промах, помешал шок от предательства любимой им женщины.

Теперь-то все ясно: прецессия! Прецессия земли, медленное круговое движение в пространстве ее земной оси. Они пошли строго на север от платана, так как должны были идти в сторону Полярной звезды. Но две тысячи триста лет назад, когда Эгиби прятал свои сокровища, она не указывала на север, а была смещена в сторону от него. Причем смещение это было столь значительным, что прошагав двенадцать стадиев, они оказались совсем в другом месте.

Впрочем, догадайся он об этом с самого начала, все повернулось бы совсем иначе, и его тело сейчас в лучшем случае везли бы из Багдада в Лондон, а в худшем оно бы лежало глубоко под землей в пещере, рядом с тем местом, где столетия пролежали богатства Эгиби.

Ведь, почему трава на пастбищах… как же его звали-то… ах, да — Саида не была такой уж сочной? Да потому, что плиты, соединенные битумом и асфальтом, за столетия пропитались этой вязкой смесью. Тяжелые нефтяные фракции медленно проникли в окружающую почву и привели к тому, что ее плодородность понизилась. Ферма Саида находилась как раз над тем местом, где рабочие Эгиби под землей, в старых выработках построили целый лабиринт. На снимках со спутника его контуры были отчетливо видны.

Но если они промахнулись мимо того места, куда на самом деле должны были попасть, то откуда там взялось замурованное помещение с сундуком. И эта надпись по-гречески со списком компонентов пороха? Не мог же Эгиби знать то, что за его сокровищами искатели древних кладов придут спустя сотни лет. Не мог рассчитать, где тогда будет находиться Киносура, и не мог, конечно, именно в этом месте поместить тайник с ларцом. Кто же тогда это сделал?

Когда лайнер начал снижение, у Дэвида уже был единственно возможный ответ на этот вопрос.

Мирная жизнь в Ираке постепенно налаживалась. В аэропорту уже работал прокат машин. Дэвиду достался серный пикап с механической коробкой. Он проехал по той самой «дороге смерти», по которой всего лишь несколько дней назад его везли во дворец Аль-Фав. Пруд вокруг него уже полностью обнесли колючей проволокой. На подъезде выставили дополнительные бетонные заграждения.

В Багдад, с которым у Дэвида теперь было связано столько печальных воспоминаний, он въезжать не стал и сразу повернул на юг. Через полтора часа автомобиль остановился на стоянке под платаном. Вокруг не было ни души. От сгоревшей техники остались лишь черные следы на бетоне.

Репортер не стал искать троп, а выбрав направление, пошел напрямик через степь. Колючки мелкого кустарника цеплялись за брюки. Попутный теплый ветер трепал шевелюру. Какие-то мелкие грызуны, сурки или суслики, Дэвид никогда не разбирался в них, то и дело выныривали из своих нор, разглядывая странного двуногого, вторгшегося в их тихий мирок. Несколько раз он сверялся со спутниковым снимком. Вход в пещеру, найденный им, мало чем отличался от того, возле которого разыгралась трагедия: такой же уходящий под небольшим уклоном тоннель с гладкими стенами, тысячелетия назад обработанными древними копателями.

Яркий фонарь освещал спуск. Нужное ему место репортер едва не прошел. Человек, попавший сюда случайно, наверняка не обратил бы на него внимания: дверь была искусно замаскирована. Между ней и окружающей скальной породой почти не было зазора. Дэвид открыл ее. Внутри, как он и ожидал, стены, пол и потолок были выложены плитами. Пройдя по узкому коридору, репортер оказался в зале, большая часть которого была занята полками и нишами с папирусами и массой всевозможных старинных вещей, в предназначении которых сразу разобраться было невозможно. В центре стоял стол. На нем — керосиновая лампа. Рядом, на расстоянии вытянутой руки лежал запас свечей.

Еще один тоннель, также выложенный плитами, уходил из зала куда-то вдаль. Ясно было, что там — целый лабиринт. Дэвид посветил настолько далеко, насколько хватало луча его фонаря. Повсюду стояли сундуки, амфоры, старинные предметы интерьера, которые покрывал тонкий слой пыли.

Журналист вернулся в зал, сел за стол, зажег керосиновую лампу и осмотрелся. Выдвинул ящик. В нем, помимо современных письменных принадлежностей и канцелярских мелочей, лежал конверт. Внутри — исписанный ровным почерком лист бумаги.

«Кто бы вы ни были, читатели этих строк, но раз вы вошли сюда, значит, разгадали загадку завещания Эгиби, подобно тому, как разгадал ее и я, — прочитал журналист. — Мне очень хочется надеяться, что в сердцах ваших добрые намерения. Сам же я благодарен судьбе за время, проведенное здесь. Приезжать сюда и работать в этих стенах — было самым настоящим наслаждением для меня.

Эта история началась в день, когда в мои руки попала золотая табличка с зашифрованным на ней посланием. На разгадку этой тайны я потратил долгие месяцы и в итоге нашел это место. Здесь, в пещере, переоборудованной в огромное подземное хранилище, хранятся поистине несметные богатства. И когда я пишу об этом, я имею в виду вовсе не золото, серебро и изумруды, накопленные древним торговым домом, хотя вы обнаружите их тут в огромном количестве, а совсем другое. Семейство Эгиби сумело собрать лучшую библиотеку своего времени.

Сколько могут стоить четыре трагедии Агатона, одного из величайших трагиков древности, считавшиеся навсегда утраченными? Или философские трактаты Анаксагора, первым выдвинувшим версию, что Солнце — это шар? В какую сумму можем оценить мы, жители двадцать первого столетия, текст речи Теодекта, произнесенный им над могилой Мавзола или трактат учителя Пифагора Ферекида, впервые выдвинувшего идею о переселении душ? Найдется ли человек, который возьмет на себя смелость назвать эквивалент в долларах, фунтах или динарах книги Пифея «Об океане», рассказывающей о путешествии в четвертом веке до нашей эры к берегам Северной Европы? А сколько денег дадут ценители за все сорок комедий Аристофана, из которых дошедшими до наших дней считались лишь одиннадцать, или за трактат по элементарной теории музыки Евклида? И это ведь лишь немногое из того, что считалось потерянным в глубине веков и сохранилось в архивах Эгиби. В ней же и огромная коллекция текстов из Древнего Египта, Шумера, Вавилона, Персии…

Можно ли вообще говорить в данном случае о деньгах или личной выгоде? Поистине бесценные документы лежат здесь, под землей. В сухом климате они прекрасно сохранились. И они — в этом я убежден — достояние всего человечества. Незначительную часть из хранящегося в пещере я успел перевести на современные нам языки. Эти тексты вы легко найдете. Также мной составлен подробный каталог всех артефактов.

Конечно, у меня и в мыслях не было присвоить что-либо из находящегося здесь. Почему же, спросите вы, я не передал все это властям, не сообщил им о своей находке? Ответ на него прост. Отдать все это правящей в Ираке верхушке, означало бы фактически оказать прямую помощь бесчеловечному режиму. Как распорядился бы он всем этим? Я не знаю, но почти уверен, что не во благо человечеству. Муки совести, конечно, преследовали меня. Правильно ли скрывать все это? Не знаю, но поступить иначе я не мог. Возможно, когда настанет время, придут другие люди, изменятся обстоятельства, изменится сама страна…

В пещере к юго-востоку от этого места вы, вероятно, уже обнаружили кипарисовый сундук с порохом. Это я поместил его там, чтобы сбить с толку возможных кладоискателей. Любой, расшифровавший текст, сначала совершил бы ровно ту же ошибку, которую совершил я и нашел бы вовсе не ту пещеру, о которой писал Эгиби. Если вы читаете сейчас эти строки, значит, уловка не сработала. Остается, повторюсь, надеяться, что вы — достойные люди. До истины всегда докапываются достойные.

На идею с подменой меня натолкнули записи самого Офира Эгиби. Он был не только финансистом, но и человеком, который интересовался всевозможными научными разработками своего времени. Он тоже пытливо старался вникнуть в загадки. Одна из них — разрушение плотины в год, когда произошла решающая битва Александра Великого с Дарием III. Эгиби пришел к выводу, что дамбу взорвали. Было уничтожено огромное водохранилище, и страна оказалась на грани бедствия.

Эгиби полагал, что это была самая настоящая диверсия, а устроили ее агенты Александра. Судя по описанию самого банкира, был применен именно бездымный порох. Казалось бы, откуда взяться пороху в то время? Но торговый поддерживал обширные торговые дом связи, в том числе и со странами востока. Его хозяин на основе сведений, полученных от купцов, предпринял собственные изыскания и фактически открыл формулу этого первого в истории человечества взрывчатого вещества. Он пишет о смеси селитры, древесного угля и серы. Как мы знаем, рецепт этот затем был утерян на многие столетия.

Порох как нельзя лучше подходил под описание того, что спрятал Эгиби. Только ли богатство может стать средством для покорения мира? Конечно, нет.

Я знал, что за табличкой в последние годы шла самая настоящая охота. Поисками активно занимался один очень страшный человек. Он знал, что табличка побывала в моих руках, и угроза, исходящая от него, заставила меня действовать крайне осторожно.

В завершении хочу еще раз обратиться к тем, кто сейчас читает этот письмо. Мотивы моего поступка просты: я не хотел отдавать сокровища в руки сумасшедшего диктатора. Он употребил бы их во зло. Пусть лучше, считал я, они лежат там же, где пролежали уже более двух тысяч трехсот лет. Прежде чем, объявить всему миру о своей находке, продумайте, кто в итоге распорядится ей и во благо ли человечеству пойдут эти богатства. И затем действуйте, как подсказывает вам ваша совесть.

Искренне ваш,

Дорон Дарвиш».

Дочитав письмо, Дэвид еще долго бродил по подземным залам и галереям, рассматривая хранящиеся в них артефакты, а затем читал прекрасно структурированные записи, составленные ученым. Еще около получаса он сидел за столом, о чем-то размышляя. Наконец журналист поднялся, потушил лампу, вышел наружу и плотно затворил за собой дверь.

P.S.

Майор военной полиции, старший следователь Рон Забровски был с воинскими почестями похоронен на своей родине в Монтане.

Брат Латифа Аюб вскоре после описываемых событий уехал из Ирака, поступил на инженерный факультет Американского университета в Бейруте и сейчас занимает пост вице-президента в крупной ливанской строительной компании.

Фарух открыл свою транспортную фирму с центральным офисом в Багдаде и разбогател на контрактах по логистическому обслуживанию коалиционных войск.

Дэвид Дункан по-прежнему работает в одной из британских газет и часто ездит в командировки в горячие точки.

Элиз, она же Ритта Холландер, бесследно исчезла. Человек с таким именем никогда не жил в Чехии. Претензии на наследство Рудольфа Кельца так и не были предъявлены.

Сводный брат Саддама Хусейна Хасан Афанди был арестован через два месяца — в июне 2003 года — при попытке пересечь границу с Иорданией. Иракский суд приговорил его к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение в декабре 2005 года. Когда палач выбил опору из-под ног осужденного, его голова оторвалась от тела. Смерть наступила мгновенно.

Спустя год, в 2004-м завершила свою работу сформированная властями США, так называемая Группа исследования Ирака. В итоговом отчете было сказано, что к началу военной операции коалиционных сил режим Саддама Хуссейна не располагал оружием массового поражения. В мае 2008 года президент Джордж Буш признал, что американская разведка ошибалась.

Дорон Дарвиш был похоронен на еврейском кладбище Багдада. Через год по приказу новых иракских властей кладбище было закрыто.

Элай из Тарса был осыпан золотом и почестями. Вскоре он с новым заданием отправился на Восток — в еще не завоеванные греками земли. Дочь шпион и аптекарь так и не простил. Больше он с ней никогда не виделся.

Александр Великий после непродолжительной паузы продолжил свой поход. Его армия дошла до Индии, где впервые столкнулась с боевыми слонами царя Пора и едва не проиграла это сражение. Захватив империю, равной которой по размерам никогда не было прежде, Александр спустя 8 лет вернулся в Вавилон. Он вынашивал планы похода против арабов, а также покорения Восточной Африки. Незадолго до выступления войска царь почувствовал себя плохо. Его агония продолжалась 10 дней. Величайший полководец древности умер во дворце, в тех самых покоях, которые до него занимал Ферзан. Созданная им империя развалилась на несколько частей, во главе которых встали приближенные царя. Они почти сразу начали междоусобные войны. Вавилония досталась Селевку. Недалеко от того места, где находится современный Багдад, он основал новую столицу, назвав ее своим именем. В нее было переселено почти все население Вавилона. Город навсегда пришел в упадок. Дома и стены со временем были занесены многометровыми слоями земли. На сегодняшний день раскопано лишь 10 % его территории.

Ферзан возглавил тайную службу при новом царе Азии и сопровождал его в восточном походе. Он же имел и непосредственное отношение к таинственной гибели своего господина.

Сразу же после смерти Александра Македонского 10 тысяч заключенных по его приказу греко-персидских браков распались. Вражда между эллинами, ставшими элитой в завоеванных землях, и местным населением не прекращалась никогда.

Кайс и Агния совершили два обряда бракосочетания — по персидскому и греческому обычаям. Молодожены купили землю недалеко от Вавилона и построили свой дом. На их долю выпало еще немало приключений. Они прожили долгую и счастливую жизнь.

Тигр и Евфрат столетиями намывали песчаные дюны в своих устьях и много раз меняли русла до тех пор, пока не слились. Море отступило на десятки километров. В наши дни обе реки образуют огромный Шатт-эль-Араб — Арабский поток — и вместе впадают в Персидский залив.

Примечания

1

Имя Фарух переводится «радостный», «веселый». (Здесь и далее примечания автора)

2

Дарбука — старинный, похожий на барабан ударный музыкальный инструмент. Широко распространен в арабских странах и на Ближнем Востоке.

3

Канун — старинный щипковый музыкальный инструмент. Повсеместно встречается в арабских странах и на Ближнем Востоке.

4

Роберт Кольдевей (1855–1925) — великий немецкий ученый, археолог, открывший руины Вавилона.

5

Гертруда Белл (1868–1926) — великая британская путешественница и шпионка, основательница Багдадского музея.

6

«Симург» — существо из иранской мифологии с головой сокола и женской грудью, иногда с чертами дикой кошки или собаки. Здесь «Симург» — это марка автомобиля, массово выпускавшегося в Иране во второй половине прошлого века.

7

Лахама — в шумерской мифологии демон подводного мира. Возможно, изображался в виде получеловека-полурыбы.

8

Махаут — погонщик слонов в Индии.

9

Бессмертные — элитные воинские части державы Ахеменидов, сражавшиеся как в пешем строю, так и конными. Формировались, как правило, из детей персидской знати. Считалось, что, несмотря на потери, их всегда было ровно десять тысяч. Место погибшего сразу же занимал другой кандидат. Отсюда и название.

10

Считается, что именно древние персы изобрели казнь на столбе. Изначально приговоренных прибивали к дереву. Позднее форма орудия казни менялась. От персов ее переняли греки, а затем римляне. В древнеримской традиции наибольшую известность приобрела казнь на кресте, как частная разновидность казни на столбе.

11

«Недавно девушке исполнилось шестнадцать» — в Древней Греции рано выходили замуж. Шестнадцать лет — возраст, когда уже давно полагалось заводить свою семью.

12

Палестра — спортивная школа в Древней Греции. Как правило, в ней занимались только мальчики с 12 до 16 лет, но были и исключения.

13

Киликия — юго-восточная часть Малой Азии. В настоящий момент территория поделена между Турцией и Сирией.

14

«…принесли на алтарь свои локоны» — здесь означает «расстались с юностью». Обычай, существовавший у древних эллинов.

15

«…распустить ее пояс» — здесь означает «расстаться с девственностью».

16

«…чувство подобное эросу», мания, строге — древние греки разделяли несколько видов любви. Подробнее об этом можно прочитать ниже.

17

Вавилон переводится с аккадского как «Врата бога». Город Бога — один из эпитетов города.

18

Нейт — богиня войны и охоты. В древнегреческой традиции отождествлялась с Афиной.

19

Амамат — дословно — «пожиратель», «пожирательница». Чудовище с головой крокодила, телом льва и бегемота, которое отвечало за поедание сердец и, следовательно, душ грешников на суде Осириса.

20

Великая пустыня — в описываемые времена так называли Сирийскую пустыню, простирающуюся от берегов Евфрата до предгорий Леванта.

21

«…стал похож на симурга, высиживающего яйцо» — у Симурга в древнеиранской мифологии, когда подходил срок, всегда появлялось одно яйцо и затем рождался один птенец — всегда мужского рода.

22

Каниш — древний город, располагался на территории современной Турции.

23

Тутуб — древний город. Располагался не территории современного Ирака, недалеко от Багдада.

24

Асклепий — бог медицины и врачевания в Древней Греции, Панацея — дословно «все излечивающая» — дочь Асклепия.

25

Лернейская гидра — чудовище, побежденное Герклом. Вместо одной отрубленной головы у нее вырастало три.

26

«…впадать в панику» — выражение произошло от Пана — древнегреческого бога скотоводства и пастушества, который с рогами, козлиной бородой и копытами бегал по рощам и лесам и сеял кругом панику.

27

Лаконский замок — замок, изобретенный древними греками. В качестве ключа использовалась ручка с тремя зубцами.

28

Ойкумена — дословно с древнегреческого «заселенная земля».

29

Пелла — город на территории современной Македонии, родина Александра Великого.

30

«…с первым утренним восходом Сириуса» — первый восход звезды на фоне утренней зари. В описываемые времена почти совпадал с летним солнцестоянием — 20–21 июня.

31

Сариса — длинное копье македонской фаланги.

32

Гирканское море — так в древности называли Каспийское море.

33

Парменион — знаменитый полководец времен Александра Македонского. Прославился еще на службе у его отца — Филиппа II.

34

«…от его героического тезки — царя Спарты» — Леон переводится как «лев». Леонид — «подобный льву» — знаменитый царь Спарты, сражавшийся во главе трехсот воинов против персов при Фермопилах. Отличался атлетическим телосложением.

35

Гестия — древнегреческая богиня домашнего очага.

36

Каракурт — очень ядовитый паук.

37

Канфар — древнегреческий сосуд для питья в форме кубка с двумя ручками.

38

Гирканец — житель Гиркании, страны располагавшейся вдоль южного побережья Каспийского моря. Гиркания с древнегреческого переводится как «Страна волков».

39

Архонт — здесь — командующий войсками.

40

Персеполь — дословно — «Город персов». Столица державы Ахеменидов. Располагался на территории современного Ирана.

41

«…как лягушки вдоль границ болота» — «Мы теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота» — эти слова Платон приписывает Сократу.

42

Гея — древнегреческая богиня земли.

43

Бактрия — область, располагавшаяся на территории современных Афганистана, Узбекистана и Таджикистана.

44

Понт — северо-восточная часть Малой Азии, примыкавшая к Черному морю. Располагался на территории современной Турции.

45

Додонский оракул — оракул при храме Зевса в городе Эпире на территории современной Греции. В древние времена соперничал с Дельфийским оракулом. Жрецы строили свои прорицания, интерпретируя шелест листьев священного дуба.

46

Слово «орхидея» произошло от древнегреческого «орхис» — «яичко». Эллины прозвали так цветок из-за формы его корней.

47

Каплун — кастрированный петух.

48

«Царица ночи» — один из эпитетов Иштар.

49

Мардук — верховное божество древних вавилонян.

50

Богиня любви и власти — еще один эпитет Иштар.

51

Сикль — весовая мера серебра, равная описываемую эпоху примерно десяти граммам.

52

Яростная львица — эпитет Иштар.

53

Бактриан — двугорбый верблюд.

54

«…как тогда в Белграде с китайским посольством» — 7 мая 1999 года во время военной операции против Сербии самолет ВВС США «B-2» по ошибке нанес удар по зданию посольства Китая. Погибли три человека. Среди первых, активно обсуждавшихся в прессе версий была ошибка военных. Они якобы использовали старые карты, на которых ранее здание дипмиссии занимала некая сербская правительственная структура. В дальнейшем эта версия была отвергнута.

55

Славный Волк — так дословно с немецкого переводится имя Рудольф.

56

Лупанарий — публичный дом в Древнем Риме.

57

«…на шести официальных языках ООН» — английский, арабский, испанский, китайский, русский, французский.

58

«Алле, король под горой…» — он же «спящий король» — традиционный мотив в сказках и легендах многих европейских народов, суть которого заключается в том, что умерший когда-то герой спит под горой и просыпается только в тот момент, когда его родине угрожает смертельная опасность.

59

Али-Баба — так в военной среде союзников называли любых иракских местных жителей.

60

«…если ботинки останутся: будет, что на могилу поставить» — в американской армейской традиции ботинки погибшего ставят возле могилы.

61

Фархуд — Багдадский погром 1–2 июня 1941 года, в ходе которого были убиты, по разным данным, от 180 до 200 евреев. В результате евреи стали массово покидать Ирак, где до этого жили на протяжении тысячелетий.

62

Пердикка — полководец и друг Александра Великого. После его смерти формально был назначен регентом.

63

Перевод М. Ботвинника и И. Перельмутера.

64

Британская Ост-Индская компания — предприятие, созданное для колонизации Индии. Представляло из себя акционерное общество, долю в котором можно было приобрести.

65

Тир — основанный финикийцами древний город. Располагался на острове недалеко от побережья Средиземного моря на территории современного Ливана.

66

Газа — древний город в Палестине.

67

Сузы — один из древнейших городов мира. Располагался на территории современного Ирана.

68

Талант — древняя единица измерения веса. В описываемые времена один золотой персидский талант весил 25,2 кг.

69

Привет, дружище (фр.)

70

Это грандиозная сенсация (фр.)

71

Это очень серьезная тема. Русская мафия.

72

Современная традиция приписывает обычай поднимать два пальца вверх шотландским лучникам, которые так насмехались над британскими воинами.

73

Анахита — богиня плодородия у древних персов.

74

Смарагдос — древнегреческое название изумруда.

75

Сезам — другое название растения — кунжут.

76

Азибо — древнеегипетское имя, в переводе означающее «земля».

77

Орхестра — в древнегреческих театрах площадка для выступления актеров.

78

Скена — место в древнегреческом театре, которое непосредственно соприкасалось с орхестрой и служило для переодевания актеров.

79

Нория — водяная мельница.

80

«…перед резиденцией хранителя царства» — в переводе с древнеперсидского «сатрап» — «хранитель царства».

81

Музгун — традиционное иракское блюдо из карпа, приготовленного на костре.

82

Мадинат-ас-Салам — в переводе с арабского «Город мира». Располагался на территории современно Багдада. Был полностью разрушен во время монгольского нашествия.

83

Дом мудрости — учебное заведение в Мадинат-ас-Салам, славившееся своей библиотекой, которая, по некоторым данным, не уступала Александрийской.

84

«…после начала войны с Ираном» — Ирано-иракская война продолжалась с 1980 по 1988 год.

85

Чума, Война, Голод и Смерть — четыре всадника Апокалипсиса.

86

«…в период самых жестких международных санкций» — после вторжения Ирака в Кувейт в августе 1990 года на страну были наложены жесткие международные санкции, в результате чего благосостояние народа резко понизилось, а экономика страны оказалась на грани краха.

87

«…саудитов за их позицию по войне в Кувейте» — Саудовская Аравия в конфликте между Ираком и Кувейтом встала на сторону последнего.

88

Республиканская гвардия — элитные воинские части при режиме Саддама Хуссейна.

89

Абу-Грейб — печально известная тюрьма в тридцати километрах от Багдада. При Саддаме Хуссейне стала местом, где массово казнили заключенных. После вторжения США и их союзников использовалась как место для содержания подозреваемых в связях с террористами.

90

«…честь Ильича» — Ильич Рамирес Санчес — известный международный террорист, родившийся в Венесуэле и взявший себе кличку Карлос-Шакал.

91

«Нет давно уже у старика Саддама никакого химического оружия» — наличие химического оружия, которое якобы скрывал режим Саддама Хуссейна, стало поводом для начала военной операции в 2003 году.

92

Перевод В. Вересаева

93

Армия Махди — шиитское вооруженное формирование. Основатель Муктада ас-Садр. В описываемое время состояла из нескольких тысяч бойцов.

94

Гадес — Бог подземного царства мертвых. Он же Аид.

95

Роксана переводится с древнеперсидского как «сияющая».

96

Миср — самоназвание Древнего Египта.

97

Корифей — в древнегреческом театре руководитель хора.

98

Битва при Саламине — сражение на море между персидским и греческим флотом, произошедшее в 480 году до н. э.

99

«по которым Гаага плачет» — в Гааге традиционно размещаются международные суды, например, Международный суд по бывшей Югославии и т. д.

100

НУРС — неуправляемый ракетный снаряд.

Content

Макс Кратер
Последний еврей Багдада

Предупреждение

О книге

Глава I. Национальный музей Ирака

Глава II. Отель «Палестина»

Глава III. Милый и Ласковая

Глава IV. Психическое заболевание

Глава V. Объект хранения № 1255

Глава VI. Пасть гиены

Глава VII. Ферзан

Глава VIII. Агния

Глава IX. Эгиби

Глава X. Масло из Дамаска

Глава XI. Раб-толстосум

Глава XII. Нищий царедворец

Глава XIII. Площадь живота

Глава XIV. Уши царя

Глава XV. Побег птенца

Глава XVI. Храм Иштар

Глава XVII. Валентинка

Глава XVIII. Представьте

Глава XIX. «Мы никогда не спим»

Глава XX. Аполлон

Глава XXI. Распластанный Аполлон

Глава XXII. Площадь Бесправия

Глава XXIII. Улан 21-го века

Глава XXIV. Дорон Дарвиш

Глава XXV. Трефовый валет

Глава XXVI. Хулиган и карапуз

Глава XXVII. Странный обряд

Глава XXVIII. Элефантиада

Глава XXIX. Вечное блаженство на полях камыша

Глава XXX. Вот и познакомились

Глава XXXI. Розы Сен-Мурха

Глава XXXII. Смоква от смоковницы

Глава XXXIII. Лошадиные сандалии

Глава XXXIV. О пользе джиннов

Глава XXXV. Враг моего врага

Глава XXXVI. Лека и Мадх

Глава XXXVII. Последний оазис

Глава XXXVIII. В гостях у Каффы

Глава XXXIX. Падающая звезда

Глава XL. Долина мира

Глава XLI. Двор признаний

Глава XLII. Табар

Глава XLIII. Панкратион

Глава XLIV. Цвета лжи

Глава XLV. Харем Багоя

Глава XLVI. Саркофаг Сорбона

Глава XLVII. Церемония очищения огня

Глава XLVIII. Шани

Глава XLIX. Последняя песня Сен-Мурха

Глава L. Варвары в клетке и на свободе

Глава LI. Погром

Глава LII. Верблюжий дом

Глава LIII. Гавгамелы

Глава LIV. Царский пир

Глава LV. Вавилон

Глава LVI. У сокровищ

Глава LVII. Завещание Дарвиша

P.S.

Примечания