Стивен Хантер

Честь снайпера

Посвящается Кэти Лайли, открывшей меня дважды: в 1981-м как кинокритика, в 2013-м — как украинского партизана.

«Я пришёл за тобой сквозь время, Сара.»

Риз (Майкл Бьен), «Терминатор» 1984 г.

Пролог

Восточный фронт

1942 год

Приятный ноябрьский день в Сталинграде: 14 градусов ниже нуля, двенадцать футов снега и практически начавшийся буран, обещающий вскоре принести ещё двенадцать футов, а назавтра должно было похолодать.

Перекрёсток Таувинской и Самаркандской улиц возле бензиновых цистерн недалеко от фабрики «Баррикады» был пуст: не было ни пешеходов, ни движущегося транспорта. Там и здесь из-под белого снега, устилавшего улицы, торчали руки и ноги — как обутые, так и разутые, в перчатках и без, а кое-где торчали и головы. Мёртвая собака, мёртвая старуха… надо всем этим низко нависало угрожающе серое небо. В нескольких милях отсюда, над северным пригородом Спартаковска в небо поднимались столбы дыма, отмечая места яростных схваток. Разбитый «Ханомаг» Sd.Kfz 251 в морозно-сером камуфляже лежал на боку — единственная видимая гусеница была разорвана, а катки разлетелись по всей улице. Его экипаж либо скрылся, либо пошёл на корм бродячим собакам и крысам. Чуть дальше ржавел Т-34 без башни — ещё с тёплых месяцев.

Здания по обеим сторонам каждой из улиц были низведены уничтожением до запутанного лабиринта из раскрошенного кирпича, перекрученной стали, почерневших стен и уничтоженных транспортных средств. В этом лабиринте небольшие группы людей охотились друг за другом, и то там, то здесь попадали в засаду, вспыхивавшую винтовочным огнём или извергавшуюся пулемётной очередью, а то и взрывом русской или немецкой гранат. Иногда в воздухе взрёвывал самолёт — штурмовик или «Штука», словно хищник, высматривавший себе добычу.

Но прямо сейчас перекрёсток был спокоен. Его засыпало хлопьями снега, подхватываемыми кружащимся ветром, покрывающими кровавые пятна, человеческие внутренности, кучи дерьма, заглушавшими крики людей, которым оторвало ноги или яйца — весь паноптикум тотальной, отчаянной войны практически врукопашную, затягиваемый усиливающимся морозом.

Однако, одному человеку было вполне тепло и комфортно. Он занимал позицию лёжа, расположившись в месте, которое раньше было квартирой 32 в доме 27 по Самаркандской улице — типовом здании для советских рабочих, которому теперь недоставало стен и крыши. Он лежал на животе на трёх одеялах и был накрыт тремя одеялами. Всё его лицо было покрыто слоем цинковой мази для защиты от обморожения, а на руках было по две пары перчаток. Белый капюшон покрывал голову, нос и рот замотаны шарфом, так что оставались видны только глаза за тёмными снежными очками. Каждые полчаса к нему пробирался, проскальзывая вверх по лестнице, рядовой, подкладывавший под одеяла бутылку с горячей водой, добываемой в котелке, кипевшем двумя пролётами ниже.

Лежавшего человека звали Гюнтер Рамке — фельдфебель, сержант, 3-й батальон второго полка 44-й пехотной дивизии XI корпуса Шестой армии Паулюса, противостоявшей 13-й стрелковой гвардейской дивизии 62-й армии Жукова в тяжёлых боях в ходе операции «Уран», гремевших неподалёку. Жуков отчаянно пытался окружить Паулюса, тем самым предзнаменовав последующее уничтожение как его, так и трёхсот тысяч его коллег.

Однако, фельдфебеля Рамке это нисколько не заботило. Он не думал ни о чём, кроме того, что видел в свой «Хенсольдт-Диалитан» — 4-хкратный оптический прицел, стоявший в кронштейне на его Маузере K98k.

Он был снайпером и охотился на другого снайпера, только и всего.

Русский появился несколько недель назад — исключительно талантливый следопыт и стрелок, он уже уничтожил семерых и среди них двух офицеров СС. Предполагалось, что раньше он же работал в районе фабрики «Баррикады» и, скорее всего, на Мамаевом кургане. Ему нравилось убивать ССовцев. Рамке вовсе не чувствовал какой-то особенной приверженности к СС (будучи уроженцем фермы, он считал, что чёрные костюмы хороши лишь для сцены или кино, да и о политике он ничего не знал за исключением того, что Фатерлянд в 18-м году был покорён и ввержен в голод Версальскими соглашениями — он просто был хорошим солдатом, отличным стрелком (29 убитых) и у него было задание, которое он собирался выполнить. Это порадовало бы его капитана, а для всей роты жизнь стала бы лучше — как происходило во всех когда бы то ни было существовавших армиях всего мира, если капитан был доволен.

Он знал, что сейчас играет в измерении, в которое не попадал раньше. Обычно ты ищешь, проникаешь, выглядываешь или смотришь снизу, и рано или поздно видишь парня с Мосин-Наганом или красным томмиганом. Ты принимаешь позицию, задерживаешь дыхание, упираешь оружие в кость (а не в мышцы!), наводишь перекрестье в центр тела и выживаешь спуск. Парень вздрогнет и упадёт, или просто упадёт — но упадёт обязательно. Шлёп — об землю, подняв облачко пыли или снега и придя в спокойствие, свойственное только мёртвым.

Но тип на другой стороне улицы был слишком хорош. Так что новым правилом стало — ни в коем случае не шевелиться. Нужно было изображать убитого, не осматриваясь и не поднимая головы. Полем боя было поле зрения — порядка 30 футов в ширину на 250 метров вдаль. Дисциплина и ещё раз дисциплина. Винтовка была взведена и снята с предохранителя, так что не было нужды в ритуале передёргивания затвора с двигающейся головой и летящим локтём, который убил бы тебя. Игра эта звалась терпением. Оппонент сам придёт, нужно только дождаться.

Гюнтер идеально подходил для такой работы: практически неграмотный, не мыслящий себя где-либо в другом времени и месте, не размышляющий ни о чём, чего не было здесь и сейчас, он не нуждался в предположениях и размышлениях, не был любопытен и не фантазировал.

Расположился он так, чтобы контролировать пятый и шестой этажи сильно пострадавшего здания на другой стороне улицы и пятачок на пересечении улиц, на котором стояли на пьедестале отломанные до колен ноги кого-то некогда важного для русских. Появись вражеский снайпер в этой тесно очерченной вселенной — Гюнтер его подстрелит. Однако, будь он этажом выше или ниже, окном левее или правее — они так и не встретятся друг с другом. Рискованное дело. Ждать, ждать, ждать.

Наконец-то его мучения окончились. Он пришёл к выводу, что в темноте внутреннего помещения здания, лежавшего в его поле зрения, оформился более плотный и чётко оформленный участок, нежели темнота во все предшествующие часы. Он убедился, что видел движение. Полной уверенности не было, но если выстрелить и не попасть — позиция будет провалена и завтра придётся начинать всё сначала.

Он не хотел всматриваться сквозь стёкла слишком пристально. Напряжение глаз и зрительная усталость вели к галлюцинациям, и позволь он себе — он увидел бы Иосифа Сталина, сидящего там с банкой сардин и вытирающего жирные руки об крестьянский кафтан. Осознав опасность такой ловушки, он каждые несколько секунд закрывал глаза, давая им отдых и снижая напряжение. Однако, каждый раз открывая глаза снова, он осознавал, что новая форма тени не исчезает. Это мог быть самовар на полу или остов стула, проигравшего бой с миномётной миной, а может быть и тело жильца, но это также мог быть лежащий человек, точно так же, как и он, приникнувший к оружию и смотрящий сквозь прицел.

Разобраться в увиденном было нелегко ещё и потому, что случайные солнечные лучи прорывающиеся сквозь облака, иной раз освещали пространство точно над предполагаемым врагом. Это нарушало концентрацию Гюнтера и сбивало настроенное зрение, так что ему приходилось промаргиваться и смотреть в сторону до тех пор, пока освещение не возвращалось в прежнее состояние.

Но Гюнтер чувствовал себя в безопасности. Снайперы Ивана использовали 3,5-кратную оптику ПУ, что означало — наведись враг на него прямо сейчас, картинка будет настолько смазанная, что прицелиться будет невозможно. Не на 250 метров — практически предельное расстояние для Мосин-Нагана с такой оптикой. Так что он чувствовал себя неуязвимым, даже немного богом — его более высокая кратность увеличения давала ему достаточно преимуществ.

Он подождёт подольше. Скоро низкое солнце окончательно зайдёт и наступит полная темнота. Оба противника (если там был противник) дождутся этого времени и начнут отступать, чтобы вернуться к противостоянию завтра. Но Гюнтер решил стрелять. Он занимал свою позицию уже неделю и теперь убедил себя, что увидел нечто новое, появившееся около трёх часов дня и это мог быть только…

Закрыв глаза, он досчитал до шестидесяти.

— Гюнтер, недолго осталось — донёсся голос его сослуживца, выглянувшего из лестничного пролёта позади Гюнтера. — Ещё горячей воды?

— Шшшш — прогнал его Гюнтер.

— Стреляй, может быть, пораньше закончим!

На этом боец исчез, понимая, что дальнейшее отвлечение не послужит ничему хорошему. Гюнтер же приготовился выстрелить, аккуратно собрав себя в позицию за винтовкой, методично настроившись от пальцев ног до головы, напрягая суставы, отыскивая правильные углы расположения конечностей, находя тонкие нюансы, подбирая прочный упор для семифунтовой винтовки калибра 7,92 мм, покоящейся на мешке с песком, снимая предохранитель и просовывая указательный палец сквозь заранее сделанные прорези в каждой из двух перчаток. Почувствовав прикосновение, он ощутил холод спускового крючка, ощутил движение назад с лёгкими изменениями усилия, пока наконец не довёл спуск до тончайшей грани между выстрелом и не-выстрелом. Теперь он полностью существовал в поле зрения, предоставляемом «Хенсольдт-Диалитаном», вчетверо большем, нежели в жизни и успокоил перекрестье прицела. Выдохнув наполовину, он приложил усилие к спуску, ощутив его готовность к срыву и тут увидел вспышку.

Пуля ударила его под слегка нисходящим углом в середину правого плеча, поломав целую тучу костей, но не задев никаких главных артерий или кровоснабжающих органов. Ранение не было смертельным. На самом деле оно спасло его жизнь: плечо настолько пострадало, что этой же ночью его эвакуировали из Сталинграда на одном из последних самолётов, покинувших Котёл (как его позже назвали) — полный несчастных людей Паулюса. Гюнтер дожил до восьмидесяти девяти лет и умер в процветании и уходе в окружении внуков на своей ферме в Баварии.

Но в тот момент он чувствовал, что пот нему пришёлся удар десятикилограммовой кувалды, приподнявший, перевернувший и уничтоживший его. В неосознанной реакции на ранение он тоже выстрелил, но осознавал, что такой рваный и спастический выстрел не имеет шансов поразить цель.

Оглушённый шоком, он тем не менее быстро собрался и попытался взвести винтовку, но, естественно, ощутил, что рука больше ему не повинуется, поскольку плечо практически уничтожено. Всё же он инстинктивно вернулся щекой к прикладу и всмотрелся сквозь прицел. Выстреливший оппонент в тот же момент поднялся, собираясь покинуть позицию, а блуждающий солнечный луч осветил пространство комнаты. С головы повернувшейся фигуры слетел капюшон, и Гюнтер увидел волну светлых волос, сверкнувшую на солнце словно золото. Затем снайпер исчез.

К нему подбежали люди, немедленно наложив повязки и шину, но Гюнтер лишь повторял всякому, кто его слышал:

— Die weisse Hexe!

Белая ведьма!

Глава 1

Недалеко от Каскейда

Поместье

Наше время

В бытность стариком-трезвенником Суэггеру только и оставалось, что сидеть в кресле-качалке у себя на крыльце. Отстранённый, жёсткий, стоический — он ни на что не отвлекался и безразлично наблюдал за сменами солнца и луны, облаками, птичьими стаями, луговыми собачками вдалеке и случайными антилопами на горизонте. Над прерией дул ветер, вдалеке виднелись горы — но всё это ничего не значило.

Каждое утро он пил кофе, что приносила его жена, погружался в лэптоп, пока не становилось скучно, смотрел на игру ветра с травой, пока и она не наскучивала, сидел в кресле, раскачивался… ему было одиноко.

Джен отсутствовала почти весь день. Одна из дочерей была телекорреспондентом в Вашингтоне DC, другая на лето уехала на курс верховой езды в Массачусетс, где пыталась соединить западную стать с восточным стилем. Сын занимал пост ассистента директора школы снайперов ФБР в Квантико, Вирджиния. Суэггеру же осталось только кресло и общество призраков и воспоминаний.

Погибшие друзья, забытые места, призывы — слишком близкие, чтобы приблизиться, дальние выстрелы, тонны удачи, потерянная жена, найденный сын, убитый отец, учинённое в паре мест правосудие — всё это оставило ему немыслимое количество шрамов и никогда не уходящее ощущение запаха огня и порохового дыма. Одиссеей это не назовёшь: скорее, одна передряга за другой.

— У тебя депрессия — как-то сказала ему жена.

— С чего бы это? У меня есть всё, что я хотел. Друзья, отличная жена, чудесные дети. Я выжил в нескольких войнах.

— С того, что тебя это всё никогда не заботило. Это всё досталось случайно и не имеет смысла. Тебя заботит нечто другое: например, репутация в глазах твоего чёртового отца, потому что он умер раньше тебя и его смерть тебя никогда не покидала. Вот почему ты в депрессии: в последнее время ты не можешь его порадовать и никогда не мог порадовать его как следует. У тебя дела, тебе нужно с кем-то повидаться.

— У меня всё в порядке. Я езжу на лошади каждый день, не ем слишком много и до сих пор могу вложить пулю в любое место, которое могу разглядеть. Так с чего бы мне впадать в депрессию?

— Тебе нужна цель, миссия. Или молодая женщина — чтобы влюбиться, но так и не притронуться. Я заметила, что такие вещи часто ходят вместе. Тебе нужна война, нужен кто-то, кто будет стрелять в тебя, а ты будешь отстреливаться. Тебе нужно это всё — а всё, что у тебя есть, всё, чего может хотеть человек — насколько прекрасным оно бы ни было — тебя не устраивает. Для большинства — наверное, но не для Боба Ли Суэггера, шерифа пересохших ущелий и долгих полудней.

Вскоре Бобу пришло электронное письмо за авторством настоящего человека: Дж. Ф. Гутри, бывшего британского оружейника, сделавшего карьеру в написании книг о снайперском мастерстве на протяжении XX и XXI веков и просившего Боба рассказать его историю. Боб вежливо отшил его, не имея никакого желания ворошить старые схватки, поскольку и без того каждую ночь становился их участником. Однако, Гутри был настолько очарователен, что интернет-переписка завязалась в зацвётшую дружбу.

«Дорогой Суэггер!

— писал «Джимми» Гутри, —

я подумал: почему бы не пригласить тебя на ежегодный снайперский матч Второй Мировой Войны, который проводится Британским стрелковым клубом и в этом году состоится в октябре на старом стрелковом полигоне возле Бисли. Ты прекрасно проведёшь время. Почитатели и фанаты будут знать достаточно, чтобы держать дистанцию, а ты встретишь немало добрых коллег-британцев — хорошее место, чтобы поговорить о мастерстве. Тут это любят.

Я сам буду стрелять из моего драгоценного Энфилд-4(Т), конечно же, а тебе буду рад уступить либо Гаранд М1, либо Спрингфилд с оптикой «Юнертл» из своей коллекции. А если хочешь поплясать со старыми переделками — привози свою М40.

Определённо, тебе понравится, а толковые парни будут рады потереться возле самого Гвоздильщика. Пиши, если заинтересуешься. Соглашайся.

Джимми».

Это было бы забавно. Это цель, что-то, ради чего стоит организоваться и приготовиться. Это снова вернёт его в мир и докажет, что в свои шестьдесят восемь у него хватает ещё топлива в баках.

Но: эта вылазка также ввяжет его в контакт с людьми, которых привлекают убийцы. Он знал и понимал это. Некоторые люди, пусть даже и никогда не признавая этого, мечтают об убийствах и бывают привлечены мастерами этого дела, одним из которых Суэггер, несомненно, был. Их влёк не секс, не мудрость, не фантазия и на самом деле даже не дружба. Их аура питалась путём, близким к вампиризму. Возможно, что и сам Джимми был таким человеком — и если так, то он скрывал этот факт лучше других.

От подобных взаимодействий Суэггер всегда чувствовал себя несколько растерянным: не то чтобы в них самих было что-то плохое, но они оставляли плохое чувство. Тут было слишком много от убийства, словно само убийство было целью. На самом же деле убийства никого не могли удержать в профессии надолго: требовалось верить в нечто большее и служить этому: долгу, стране, чести, парню в соседнем окопе, воле выжить, победе, чему-то всегда неясному и не до конца понимаемому — назовём это Большой Картинкой — можно было превозмочь всё и преуспеть. Чем бы оно ни было, делиться этим оказывалось нелегко, особенно с тех пор, как он совершил ошибку, слишком много прочитав по этой теме и постигнув избыточный объём знаний, ввергнувший его в ужас самопознания.

На приглашение Джимми он ответил типично: «Я подумаю об этом».

О, привет: ещё одно письмо. Приятное и длинное, от его дочери Мико из конного лагеря в Беркшире. Она поехала туда потому, что все говорили: было бы неправильно не дать ей шанса учиться в восточной школе и открыть для неё новую жизнь. Также говорили, что в её верховой езде присутствовал восточный стиль, тянувшийся из её происхождения, который сделает обучение легче и даст ей основу культуры, к которой она принадлежит.

Боб обстоятельно и с удовольствием ответил ей, но после всё же обнаружил себя на крыльце с продолжающим болеть бедром (оно всегда болело), ветер всё так же дул над прерией и настало время для очередной чашки кофе.

Вернувшись с кофе, Боб попытался представить, куда он поедет на лошади днём, обдумывая, не стоит ли завтра встать пораньше и попасть на завтрак к Рику в Каскейде — этим ритуалом он всегда наслаждался, слушая разговоры о чемпионате штата по футболу или морской пехоте. Ничего большего там обычно не происходило.

Иногда всё случается очень быстро. Новое сообщение от Кэти Рейли из Москвы, где она работала корреспондентом «Вашингтон Пост». Несколько лет назад у них в Москве было приключение, они нашли друг друга симпатичными и с тех пор поддерживали связь. У неё было то же колючее и провокативное чувство юмора, что и у Боба, ей доставало ума, так что им нравилось подкалывать друг друга.

«Суэггер, что такое «Мосин-Наган 91»? Я знаю, что это какое-то оружие, но Гугл смущает меня всякий раз, как я туда лезу.»

Что за чёрт? В сотнях электронных писем тема оружия никогда не всплывала, возможно поэтому Кэти и нравилась ему. Какое-то время он думал что это шутка, но нет — она не шутила о Мосине.

Боб ответил прямо — или настолько прямо, насколько он мог быть прямым с Рейли.

«Это винтовка, используемая русскими войсками с 1891 по примерно 1947-й. Длинная, неуклюжая штука, похожа на ружьё стражников из «Волшебника страны Оз», но надёжная и точная. Болтовый затвор (поймёт ли Рейли, что такое «болтовый затвор»?) «Рукоять», которую нужно поднять, потянуть назад, толкнуть вперёд и снова опустить для выстрела. Я бы рассказал тебе, зачем это всё, но ты забудешь через три минуты, так что просто поверь мне. Калибр 7,62, стреляет патроном, который ошибочно называется «Мосин-Наган 7,62», некоторые ещё добавляют «*54» — это длина патрона в миллиметрах, армейский патрон примерно тридцатого калибра. Эквивалент нашего 30–06 (как будто бы Рейли знала, что такое 30–06) — это наш патрон обеих мировых войн».

Чего ради на земле Рейли понадобилась такая информация? Она собралась на оленью охоту? Они вкусные, как слышал Боб — особенно красноносые.

Он подождал, но ясности не прибавилось. Наставало время отправляться на лошади, так что Боб поднялся, направился на конюшню, оседлал новую лошадь по кличке Лошадь — всех своих лошадей он звал Лошадями — и поехал на юг, затем на запад, затем на север — пока не прошло три часа. Было здорово чувствовать под собой Лошадь, вокруг себя — луга, а на горизонте с трёх сторон видеть марево над пурпурными горами.

На лошади жалеть себя не приходится, а не то быстро упадёшь. Жара и солнце всегда приводили Боба в хорошее настроение, и оказалось несложно сконцентрироваться на Мосин-Нагане и вспомнить всё, что он знал об этой винтовке — всё, что (как он думал и как предполагал) он помнил.

Например, он знал, что бывал подстрелен из неё. Первый тур, заместитель командира взвода, Вьетнам, 64–65 — более поздний поток китайских АК ещё не начался, так что ВьетКонг использовал всё, до чего мог дотянуться и мосинки из Китая были ближе всего. Однако, Они быстро поняли, что старая рабочая лошадь с пятизарядным магазином и медленным болтовым затвором не тянет ни против карабинов М1, используемых южными вьетнамцами, ни против его собственного М14. Постепенно стали появляться АК и СВД, и американцы стали испытывать на себе новые навыки партизанской войны, ставшие возможными благодаря современному оружию. Хорошие новости для них — и плохие для нас.

Вернувшись назад, он поставил Лошадь в стойло, принял душ и направился в мастерскую. Текущий проект: патрон 6,5 Кридмур от Хорнади, сверхточный. Возможно, снайперский патрон будущего? Это заполняло его разум, как и всегда, спасая от себя самого, давая нечто, что можно было планировать и обдумывать. Он снарядил полторы сотни патронов, используя пять разных навесок пороха с разницей в одну десятую грана, а затем отстрелял группы (чтобы найти лучшую) через кастомный ствол 6.5, сделанный специально для него оружейником в Редфилде, штат Вашингтон. Затем он ещё раз сходил в душ, поприветствовал прибывшую Джен и они вместе поужинали. До заката солнца Боб не возвращался к электронной почте.

Снова Рейли.

«Отлично, это винтовка. А какая связь с ПУ 3,5? Что это такое? Что это за место, где мы?»

Боб узнал строки из «Травы» Карла Сэндберга, части его труда о Первой Мировой Войне:

«Я трава, я всё покрою —

Кучи трупов высотою

Как Аустерлиц и Ватерлоо,

Но два года, десять лет —

И прохожий человек

Спросит: что здесь? Где мы?»

Она не знала, насколько подходящи были эти слова и как они были далеки от шутки.

«Место — снайперленд, Россия. Могу даже время назвать: 1939–1945 годы. Это советский оптический прицел, который они ставили на Мосин-Наганы, превращая их в весьма неплохие на мой взгляд снайперские винтовки. Русские действительно верили в снайперов как стратегическую концепцию и посылали их тысячами против нацистов. Прицел (3,5 означает кратность увеличения) был прочным, надёжным и примитивным — ничего похожего на компьютерные штуки, которыми мы сейчас пользуемся. Дальность ограничивалась примерно полутысячей метров, а ещё вернее — поближе. В любом случае, если ты увидишь Мосин-Наган 91 в соединении с ПУ 3.5, да ещё и годы будут с 39-го по 45-й — ты точно в снайперской вселенной.

Теперь у меня вопрос: а что Рейли делает в снайперской вселенной? Это не твоё обычное соседство».

Ответ не заставил себя долго ждать — примерно пять минут.

«Очень помог, благодарю! Начинает срастаться. Что же касается того, почему — ну, это длинная история, связанная с работой. У меня дедлайн, завтра вернусь с подробными объяснениями.»

Прошёл ещё день до очередной вести от Рейли.

«Извиняюсь, это обычная скучища. Ничего, чем можно было бы восторгаться — просто вероятность. Читателю интересны женщины — герои: знаешь, либеральная пресса мыслит антимужскими профеминистскими мемами и всё такое. Я раскопала одну вещь, которая их заинтересовала и отвлекла меня от этого *&^%$))&! сибирского трубопровода.

Я была на московском блошином рынке пару недель назад и купила кучу старых журналов, рассчитывая найти в них идею для истории. Один из них — «Красная звезда» 1943 года — военный, пропитан сталинским агитпропом до чертей. На обложке там были четыре женщины — они держались за руки, а униформа у всех увешана медалями.

Три из них выглядели как доярки-лесбиянки из пенсильванской Голландии, но четвёртая — ты от меня этого не слышал — была просто сногсшибательной куколкой, затмевая остальных. Я прочитала статью, и оказалось, что все они была русскими снайпершами. Много смерти — как ты сказал бы — в Ленинграде, затем две из них воевали в Сталинграде, одна — в Одессе, а потом шло всякое про Мосин-Наган и ПУ 3,5. Их имена там тоже были. Красотку звали Людмила Петрова, она отличилась в Сталинграде. Это было для меня новостью. Я погуглила на предмет «русские женщины-снайперы» и чего только не нашла: четыре тысячи снайперов убили двадцать тысяч немцев, имена и всякое разное, но ни упоминания о Людмиле Петровой. Я искала дальше и дальше, и обнаружила, что остальные три из них удачно выжили и были прославлены коммунизмом, отойдя от дел — о Петровой не было абсолютно ничего.

Согласно статье 43 года её звали не «Люда», как обычно зовутся Людмилы, а «Милли». Основываясь на этом, я копала глубже и глубже, и верно — где-то в середине 44-го Милли исчезает. Не как личность, а как персонаж. Её просто стирают. Я нашла несколько других копий фотографии из «Красной звезды», но там она была ретуширована или замазана. Люди Сталина стёрли её — тогда такое практиковалось. Оруэлл, помнишь: «Тот, кто контролирует прошлое — контролирует будущее. Тот, кто контролирует настоящее, контролирует прошлое».

Это меня очень заинтересовало и я продолжила поиски. Что же случилось с Милли? Что она сделала такого, что могло бы разгневать красных боссов и заставить их стереть её из истории? Пока мне не очень везло, но я продолжу искать — в своём скучном огайском стиле. Возможно, у меня появятся новые вопросы к тебе касательно снайперов, хорошо? Да, и посмотри вложение — я прислала скан той самой обложки, чтобы ты мог на неё посмотреть.»

Боб сделал, как было сказано и внимательно всмотрелся в женщину на фото.

Затем позвонил жене.

— Я еду в Москву как только улажу бумаги, — сказал он ей, затем зашёл на Амазон и купил книг о Восточном Фронте на шестьсот долларов.

Глава 2

Москва

По пути к Красной площади

Июль, 1944 год

— Я знаю, в это трудно поверить, глядя на меня, но я эксперт по женской красоте, — сказал майор.

ЗиЛовский лимузин 1936 года катился по залитым солнцем широким проспектам нетронутого разрушением города. Кругом были аккуратность, спокойствие, порядок и люди, спешившие по своим делам. Продуктов было в избытке, листва деревьев шелестела на ветру, небо было ясным и ярким.

Для неё же было привычнее видеть города ландшафтами развалин, населённых главным образом трупами, крысами и оборванными людьми, копошащимися в грязи. Круглые сутки подразделения были заняты выживанием. Столица же была контрастно нетронутой, хотя несколько бомб и упали на неё в далёком 1941-м. Немцы не дошли восемнадцати миль, как подоспела зима, а вместе с ней — пятнадцатая гвардейская армия. Сталинграду, в котором она провела в битвах полгода, так не повезло, и ей было трудно воздержаться от ненависти к Москве. Она ненавидела все города, где располагались штабы. Их нетронутость была вызывающей, и поделать тут ничего было нельзя. Но такова война: кто-то выживает, кто-то нет: как солдаты, так и города.

— Что удивительно, — продолжал майор, — так это банальность большого количества красоты. Да, восхищение, конечно…но всё же ладно скроенная деревенская девушка была бы неприятно разочарована, узнай она о своей обыденности. Когда я бывал на Мосфильме — не по делам профессии, а у меня там было околоофициальные дела, я знал там многих важных людей — так вот, когда я бывал там — каждый день был Голливудом: красивые девушки отовсюду, и все стараются себя показать. Они считали, что их лица были их билетом к славе и возможностью покинуть родину-матушку. Многие, однако, заканчивали как проститутки или содержанки. Ты знаешь, почему?

Даже если он ожидал ответа — Милли не удостоила его. Звезда на его плече указывала на звание майора, а голубые околыш и козырёк говорили о принадлежности к секретной полиции, ночным визитам, исчезновениям и НКВД, но лицо его выражало всё то же, что и лица столь многих мужчин: я хочу тебя, ты нужна мне, я жажду тебя, мечтаю о тебе, надеюсь и строю планы. Знакомое послание, слышанное ею много раз в самых разных формах. Но в иерархии женщин и мужчин она была на тысячу званий выше него, пусть даже и носила всего лишь сержантские лычки. По законам более древним, нежели политика, ей не было нужды отвечать.

Вместо ответа она задумалась о сути дела. Это всё насчёт Курска? Он знает? НКВД знает?

— Потому что камера говорит правду, — безнадёжно продолжал майор. — Или, вернее, слишком много правды. Камере не нравится обыденность — ей не будет позволено продлиться дальше. Она находит открытость вызывающей и враждебной. Ей нужно быть дразнимой, соблазняемой, обманываемой. Не знаю, почему так, но даже среди красоток только одно лицо на десять тысяч имеет особенности, которые привлекут камеру. Такая красота весьма редка.

Машина поравнялась с Лубянкой, где этот дурак, видимо, трудился. Здание не было ничем большим кроме огромного куска бетона сырного цвета в девять этажей высотой. Но Милли его не замечала. Она видела Курск. Горящие люди, горящие танки, библейских масштабов поле разрушений, заполненное вездесущей смертью во всех её проявлениях.

Там, под Курском она совершила дурной поступок. Но, как бы она ни пыталась убедить себя в этом, ощущение своей правоты в тот момент всё равно оставалось.

И сейчас дело в Курске?

— Видишь ли, я говорю об этом потому, — продолжал идиот, — что я чувствую в тебе эту самую особенную красоту. Твои глаза, большие и глубокие, с острым и ясным взглядом, всё же замутнены. Они не выдают впечатлений сразу же, но выражают неторопливую вдумчивость, осторожность суждений и рассудочность. Да и твоё дело говорит об избытке рассудительности. Сержант Петрова — определённо не глупая женщина.

Ещё миля вокруг обнесённого стеной периметра — и, наконец, лимузин свернул влево, в средневековые ворота и въехал на околокремлёвскую територию, покатив по брусчатке Красной площади. Хоть Москве никто всерьёз не угрожал, но через каждые сто метров широченной площади стояли зенитки, целящиеся в небо из своих гнёзд, сложенных из мешков с песком, а над головой болтался флот аэростатов заграждения, примотанных на километровые верёвки, разбрасывая по земле хаотично пляшущие тени. Со стен зданий смотрели лица героев Родины, нарисованные на ярких баннерах, заслонявших собой архитектуру и напоминавших, что люди важнее домов. Однако, надо всем господствовали мудрость и благодушие товарища Сталина, скрытые за усами размером с танк и в глазах с тяжёлый бомбардировщик. Однако, её это не впечатляло, поскольку Сталин убил её отца.

Иногда над головой ревел истребитель Як-3, пролетавший на скорости в триста миль в час с какой-то тренировочной миссией, поскольку война теперь была очень далеко. Самолёт напоминал ей о том человеке, чьё лицо не выражало похоти, а лишь доброту — её муже Дмитрии, разбившемся и сгоревшем где-то в Белоруссии.

Она моргнула, не будучи способной думать о Дмитрии — так же, как о папе или маме, о братьях — Григории и Павле. Или о Курске.

Машина подъехала ко входу, охраняемому не только зенитным расчётом, но и четырьмя бойцами в мундирах, увешанных медалями, чьё непринуждённое обращение с пистолетами-пулемётами свидетельствовало о немалом опыте.

— Итак, моя дорогая, я хочу оставить решение за тобой. Если позволишь, я могу сделать ради тебя несколько звонков, назначить встречи. Война не продлится дольше, чем до 1946 года. А с твоим послужным списком и при том, что стальные на твоём фоне смотрятся как крестьянские лошади, да при правильной тренировке — у тебя определённо есть будущее, отличное будущее! Путешествия, роскошь, будущее, о котором не может мечтать ни одна советская женщина! И всё это может быть тебе доступно с моей помощью, тебе нужно только…

— Я снайпер, — ответила она. — Я хочу быть одна.

Глава 3

Москва

Наше время

Это был тот же город, что он запомнил пару лет назад: капитализм, пыль, грохочущий ритм, везде стройки, Порше и бумеры на всех свободных от стройки местах, новые горизонты, спешащие люди… Остановился Боб в «Метрополе», поскольку эта гостиница была ему знакома, выбрав приятный номер неподалёку от реконструированной и позолоченной ресторанной залы и лифта, похожего на птичью клетку.

Душ, постель, опять душ — и он встретил Рейли в ресторане, специализировавшемся на мясе, где были мясные закуски, мясные основные блюда и — нет, не мясные десерты, но нечто вроде вишнёвых пирожных, чей красный крем походил на блестящее мясо.

Та же старая Рейли. Умная, дружелюбная и забавная, она внимательно слушала и тщательно обдумывала ответы безо всякой спешки наполнить воздух ненужным шумом, наконец, выбирая лучший. Её ясные голубые глаза следователя так и склоняли к откровению, но всё же в них скрывалось некое тонкое озорство. Взгляд её проникал насквозь.

От спиртного Боб воздержался, и наконец, после разговора о детях и их возможностях, шуток о политике, газет и безумства северных корейцев они перешли к делу.

— Зачем ты приехал?

— Это сложно объяснить.

— Всегда так, не так ли?

— Я увидел в её лице что-то, что мне понравилось.

— Она была красавицей, без сомнения.

— Да, точно. Но это не всё. Рейли, мне нужно знать о ней больше. Действительно нужно.

— Я привыкла думать, что герои — всегда иллюзия, PR-трюк. Но ты доказал мне, что это не так, так что — может быть, она тоже не иллюзия. Разве не мило окажется? Давай попробуем. Попытаемся узнать, что с ней сделали и почему.

«И кто?» — подумал Суэггер, но не сказал этого.

— Вот новости на сегодня, — продолжила Рейли. — Я нашла женщину-снайпера. Она очень старая, как ты понимаешь. Она поговорила со мной, но она уже не в себе. Мне тяжело поддерживать разговор с ней — я не знаю, как её заинтересовать. Может быть, если ты попробуешь, я представлю тебя как знаменитого снайпера, товарища по оружию, а ты спросишь её о технических деталях — это её соберёт. Что думаешь?

— Я не мог бы придумать лучшей идеи, — ответил Боб.

* * *

В десять часов Суэггер и Рейли встретились с Екатериной Слюсской в тени неприметного здания неопознаваемого архитектурного стиля, построенного инженерами, а не архитекторами — как и многое иное из сталинского наследия, здание было создано лишь для объединения людских масс.

Слюсская на середине девятого десятка жила в отдельной палате дома ветеранов в дальнем Подмосковье. Сейчас она сидела в кресле-каталке в тени берёзы, укрывавшей её от солнца, а двое американцев сидели напротив. У всех был налит чай.

В руках Слюсская держала фотографию. Когда Кэти сказала ей, что её гость, Суэггер — американский снайпер-герой, она с гордостью протянула ему фото.

Боб вгляделся. Определённо, это и была она — в военные годы, лучащаяся гордостью. На чёрно-белом фото цветов было не разобрать, но ясно виднелся её высокий воротник и идущий вниз ряд бронзовых пуговиц, подобно деталям синей формы корпуса морской пехоты.

— Обрати внимание на её медали, — сказала Рейли. — Она очень гордится ими.

На фото было видно, что целое созвездие висело на левой стороне её груди под её угловатым, искренним и лучащимся готовностью исполнять свой долг до смерти лицом.

— Есть чем гордиться, — ответил Суэггер.

— У этого человека тоже есть награды, — продолжила Рейли по-русски.

Угадав смысл, Суэгер попросил Рейли добавить:

— Не так много. А вот вы, должно быть, настоящая героиня. Мне же просто везло.

Ещё он попросил Рейли узнать у старушки, что это за медали?

Рейли перевела:

— Медаль «Герой Советского Союза», орден Ленина, орден Красного Знамени, медаль «За оборону Кавказа», два ордена Красной Звезды и орден Отечественной Войны.

— Немало она боёв повидала, — заметил Боб.

— Она говорит, что повторила бы всё снова, но не ради Сталина, которого она презирает и понимает, каким чудовищем он был, а ради России и миллионов её добрых и честных людей.

— Я отдаю ей честь.

Старушка улыбнулась, потянулась вперёд и коснулась его руки.

— Ладно, попробуем поговорить о деле. Скажи ей, что во Вьетнаме я работал главным образом с наблюдателем. Но расстояния были больше, так что искать цели было куда как труднее. Я хотел бы знать — был ли необходим наводчик в городских перестрелках?

Слюсская обдумала вопрос и затем ответила.

— Она говорит, что наводчик не только мешал, но и был бесполезен. Мы, девушки, были пронырливыми мелкими крысами — просачивались в любую дыру, куда не пробрался бы ни один мужчина и скрючивались в таких позициях, которые мужчина никогда не сумел бы занять. В таких обстоятельствах наводчик был бы помехой. Она также полагает, что женщины куда как более терпеливы. Однажды она ждала три с половиной дня, чтобы выстрелить в германского полковника.

— И она его подстрелила?

Слюсская вместо ответа постучала себя по лбу, указывая, куда она попала.

— Мосин 91 — находит ли она эту винтовку подходящей?

— Она любила свою мосинку. Позднее, в ходе войны мосинку пытались заменить. Ей выдали автоматическую винтовку СВТ-40 с оптическим прицелом, но СВТ ей не понравилась. СВТ плевалась струями пуль, но что в этом толку для снайпера?

— Согласен, — ответил Боб. — У меня тоже была болтовка.

— Она говорит, что её счёт составил пятьдесят девять целей. А у тебя?

— Пятьдесят восемь.

Старушка рассмеялась.

— Она говорит, что даже если ты соврал из вежливости — это очень хороший ответ.

— Скажи ей, что я бы никогда не солгал такой остроглазой леди. Да я и не выстоял бы против неё. Она меня до трусов видит.

Слюсская снова рассмеялась в ответ.

— Она сказала, что ты напоминаешь ей её первого боевого командира. Он был чудесным человеком — очень забавным и очень смелым. Он погиб в операции «Багратион». Огромная потеря.

Суэггер знал, что «Багратион» был русской наступательной операцией против группы армий «Центр» летом 1944 года, развернувшейся к северу от болот Припяти и выбившей немцев из Белоруссии.

— Я тоже многих потерял, — ответил он. — Тому, кто никого не терял, не понять, как долго и как далеко может тянуться и длиться боль.

Екатерина кивнула, коснувшись его руки.

— В той войне, — продолжал он, — женщины были очень храбры.

— Мы дрались за выживание. Все должны были сражаться. Даже красивые девушки, которые в обычной жизни вышли бы замуж за комиссара или врача, должны были воевать.

— Я уверен, что все девушки-снайперы были прекрасны.

— О, тут есть о чём поговорить. Я была самой обычной, так что меня не ждало ни ожиданий, ни разочарований. Я вышла замуж за такого же обычного человека и наши дети были такими же обычными, так что всё прошло гладко. А красота может обернуться проклятьем. На красивых падает слишком много света и слишком многие на них смотрят. Это и было проклятьем белойведьмы.

Тут она начала бормотать что-то об этой белойведьме и Рейли потеряла нить.

— Боб, переходи к Петровой, — сказала она по-английски.

— Мэ-эм, мы хотели бы вспомнить этих храбрых девушек, а в особенности одну из них. Моя знакомая хотела бы написать о ней историю. Это Людмила «Милли» Петрова. Вы слышали о ней?

Старушка, качаясь, помотала головой в замешательстве.

— Имена… они приходят и уходят. Нет, ни Милли, ни Петровой. Я помню Людмилу, — и отсюда она пустилась в длинную историю другой Людмилы, не Милли, в то время как Рейли пыталась уследить за рассказом. Потерпев поражение, она тихонько шепнула Бобу по-английски, что не улавливает смысла.

— Я думала, что мы были в Белоруссии, а теперь уже на Балтике.

Так прошла пара часов, в которые Суэггер и Рейли следили за взглядом старушки и пытались понять, когда смеяться по тону её голоса или паузах в нём. Мелькали имена, истории смешивались одна с другой, снова гремели битвы. Рейли добросовестно пыталась следить за повествованием, но раз за разом терялась. Однако, раз за разом ей слышалась «белаяведьма», появлявшаяся ниоткуда.

Она исчезла после того, как была отправлена в Москву — следовало из рассказа, который был пересказом из третьих или четвёртых рук — Слюсская никогда не видела белуюведьму лично.

— Если она и в самом деле была так красива, как мне рассказывали, — излагала старушка, — то такая обычная девушка, как я, запомнила бы её на всю жизнь. Но нет, она исчезла ещё до того, как я начала воевать.

— Вы помните год? — спросила Рейли.

— Они все смешались. Моя память — теперь словно мне пуля в голову попала, а не тому германскому полковнику. Я не могу даже… — она запнулась так, как будто её грызла какая-то старая мысль. — Я не знаю, почему. Откуда-то я слышала, что они отправили белуюведьму на Украину, и оттуда она не вернулась.

— Вы говорите — «они»…

— Начальники. Начальники всё проваливают. Мы бы и без них прекрасно справились.

Она рассказала длинную историю и том, как она пряталась в деревьях, в то время как тысячи молодых пехотинцев шли через поле под германским огнём, косившим их подобно колосьям. Начальники посылали их ряд за рядом за рядом. Под конец дня всё поле было завалено телами молодых людей, уничтоженных начальниками, стремившимися впечатлить своих начальников.

Наконец, Екатерина встряхнула головой:

— Я очень устала, друзья. Слюсской следует поспать. Вы не виноваты, но я забыла всех тех молодых людей — а сейчас снова вспомнила. Мне следует заснуть.

Стоявшая рядом санитарка укатила Слюсскую, но перед этим старушка поцеловала каждого из своих гостей и сжала их руки своими маленькими, плотными ладонями.

Они посмотрели, как кресло-каталка уезжает по пандусу и исчезает за дверями этого блёклого заведения.

* * *

До Рейли дошло не сразу — такие вещи не происходят по расписанию. Однако, в тумане, заполнявшем голову Рейли, наконец открылся просвет и осветил то, что до сих пор было ясным не до конца. Они с Бобом уже сидели в «Шевроле» «Вашингтон Пост», возвращаясь обратно от старой снайперши, пытаясь избегать столкновений с чёрными «Феррари» богачей, когда её осенило.

— Белаяведьма! Господи, я такая идиотка! Я забыла, что в русском языке нет артиклей, так что у них нет слова-замены Die, как в германском прозвище Милли — «Die Weisse Hexe»! «белаяведьма» — это «Белая Ведьма», два слова! Два слова по-английски: White Witch! Вот о ком она говорила!

— Отлично, — ответил Суэггер, также воодушевившийся находкой.

— Это случилось до времени Слюсской, — продолжала Рейли, плотно оседлав своё озарение, — но всё-таки осталось в коллективной памяти женщин-снайперов Советского Союза 44–45 годов. Женщины рассказывают и передают истории, которые не записывались официально, друг другу. Настоящая история никогда не попадает в книги или газеты полностью.

— Итак, у нас есть намёк на место, куда они её отправили. Хрупкий, из памяти, ничем иным не подтверждённый, но всё же это место, где нужно поискать.

— Конечно, мы проверим на Украине. Но сначала надо подумать, у кого было достаточно власти, чтобы оторвать её от выполнения долга — где бы она ни была в России — дать ей специальное задание и послать её выполнять — на это должен был работать целый аппарат?

У кого было достаточно власти для этого?

Глава 4

Москва. Кремль

Начало июля 1944 года

Клацанье её ботинок по плиткам мраморного пола огромного, пустого, похожего на музей помещения отдавалось эхом под восемнадцатифутовыми потолками. Должно быть, пол здесь полировался еженощно, и так же часто сметалась пыль с картин и статуй давно забытых богов. Помещение всё ещё напоминало о царях и герцогах, а не комиссарах. Наконец, они дошли до комнаты для собраний, в которой она обнаружила трёх высокопоставленных офицеров НКВД, сидящих в позе неловкой готовности услужить сидящему рядом человеку в штатском, держащемуся со скованностью герцога среди говночистов.

— Крулов, — сказал он, встав и кивнув, не протянув, впрочем, руки и не сделав никакого иного приветственного жеста.

Имя Крулова доставляло достаточно сведений о нём. Его звали правой рукой вождя, а в некоторых кругах — стальным кулаком вождя. Где бы ни возникла проблема — с ней разбирался Крулов, с острым взглядом и приятными манерами, стальной волей и и брутальным шармом. Он справлялся со всем — будь то задержка в поставке пулемётов или непокорность какого-нибудь важного офицера на Балтике. ОН был человеком, которому хорошо известны методики ведения таких дел.

Но она подумала: почему такая большая шишка интересуется Курском?

— Товарищ снайпер, — сказал Крулов, — из отчётов я знаю, что ваша нога зажила. Я вижу, что вы верно служите в разведывательном подразделении под командованием генерала Жукова вот уже несколько месяцев после выздоровления, а он рассказывает невероятные вещи о вашей героической службе в этой сталинградской заднице. Ещё он запросил вам повышение до лейтенанта.

— Генерал хорошо относится ко мне, — сказала Петрова.

— Так и должно быть. Вы всё же убили несколько дюжин врагов для него. Вы знаете точное количество, товарищ снайпер?

— Нет. Я никогда не считала.

— Рапорты говорят, что ваш счёт перевалил за сотню. Я ожидал, что соревнующийся спортсмен, как вы (тысячу лет назад она была чемпионкой по теннису) захочет отметить себя среди остальных.

— Это смерть, — ответила она. — Мне это не нравится. Я Убиваю во благо нации, потому, что это помогает нашему лидеру и главным образом потому, что когда немец попадает ко мне в прицел, я знаю, что он не убьёт того мальчика, которого я видела в столовой сегодня утром.

— Что ж, это верно и хорошо изложено. В конце концов, ради этого мальчика мы и сражаемся.

Три офицера глубокомысленно кивнули. Форма у всех была оторочена по краям синим цветом НКВД. Двое были полковниками, один — генерал-лейтенант. У их униформы, погон и фуражек, лежавших на столе, были синие края — не заметить было невозможно. Но на тот случай, если бы вы не заметили, у них было более мощное средство: НКВДшные лица. Она видела такие же в заградительных батальонах НКВД, стоявших позади атакующих войск — тупые, замкнутые, мелкоглазые и малословные. Никому не хотелось вглядываться в них: будучи профессиональной секретной полицией, они не любили внимания к себе. В нынешних же обстоятельствах их единственной задачей было выражать горячую приверженность Крулову: как-никак, он мог вынудить их исчезнуть в мгновение ока — и все в этой комнате от самого Крулова до сержанта-снайпера знали об этом.

Крулов раскурил махорочную сигарету из красно-желтой пачки, растягивая время выражением идеи, что не он ждёт чего-то, а весь мир — его. Затянувшись и выдохнув огромный клуб дыма, он уставился прямо на Милли. Его кряжистая фигура была затянута в темный гражданский костюм с неброским галстуком безо всякого дизайна. Ничто ему не шло, поскольку тут нечему было идти.

— Людмила Петрова, у меня сложный вопрос. Я задам его прямо и откровенно из уважения к вашим заслуживающим внимания достижениям.

Ну, вот, наконец, и Курск.

Но нет.

— Касательно вашего отца. Я должен знать, держите ли вы зло и если да — может ли оно туманить ваш рассудок?

Петрова не поднимала глаз, уклоняясь от прямого взгляда. Тот, первый идиот был прав: это настоящий дар — её глаза приобретали выражение лишь тогда, когда она сама хотела этого. Другие выдавали эмоции всему миру — невнимательно и безрассудно, Петрова же ничего не выказывала.

— Государство сделало то, что считало нужным, — ответила она, заставив себя подавить память о приезде «чёрной Машки» в 1939 году, забравшей — навсегда, как оказалось — её отца, профессора биологии Ленинградского университета. — Я считаю, что оно действовало из лучших побуждений и в интересах людей. Когда пришла война, я стремилась полностью отдаться служению людям. Позволив себе полюбить буквально за неделю, я вышла замуж. Мой муж ушёл на фронт и вскоре был убит в бою, я же буду служить до тех пор, пока буду способна. Моя смерть ничего не значит — лишь выживание нашего народа имеет значение.

— Отличный ответ, — отозвался комиссар, с чем кивком согласились его аколиты.[1] — Полностью придуманный, как я полагаю, но выраженный с сердечной, хоть и мошеннической искренностью. Вы хорошо врёте, и я уважаю предпринятые усилия. Любой комиссар знает, что это нелегко. Я уверен, что мнение вашего отца об урожаях пшеницы несёт в себе собственную логику: он искренне верил в то, что говорил. Как бы он ни считал — это не должно было привести вашего отца к постигшей его судьбе. Предупреждение в личное дело, задержка с повышением, возможно, но смерть? Очень жалко. Режим наделал немало ошибок, даже сам вождь будет первым, кто признает это. Но он надеется — да и я тоже — что после войны, когда мы расставим всё по местам, будет проведена чистка. В то же время, хоть рана ваша ещё саднит, патриотизм ваш неоспорим. У моих коллег из разведотдела есть какие-либо вопросы к товарищу снайперу?

Всё-таки Курск, наконец. А потом — в Сибирь.

Однако, вопросов было немного, и вполне безобидных. Петрова легко справлялась с ними. Родилась в Ленинграде в 1919-м, была счастлива, спортсменка, дочь профессора, затем его арест, затем война — в первые два года Дмитрий и два её брата, её бедная мать погибла во время осады Ленинграда от случайного снаряда, а её собственное состояние — теперь, после того, как зажили два ранения от шрапнели — гораздо лучше.

Ничего о Курске или её назначении в отряд спецназначения.

Её глаза не выдали её.

Наконец, Крулов почувствовал удовлетворение. Глянув на часы, он дал знак, что время двигаться дальше: для него продолжался обычный восемнадцатичасовой день с дюжиной неотложных дел.

— Товарищ снайпер, откройте папку перед вами.

Глава 5

Московский офис «Вашингтон пост»

Наше время

— Вот так я нашла этого парня, — рассказывала Рейли, сидя перед компьютером в своём офисе, присоединённом к её квартире — всё это принадлежало «Вашингтон пост». — Я гуглила «Гарри Хопкинс Сталина», и первым в выдаче был Василий Крулов. Я стала проверять… из сталинского ближнего круга он выглядит единственным, кому доставало власти назначать подобные задания. Он был сталинским решателем проблем, подобно как Хопкинс для ФДР.

Из собственных давнишних погружений в события, которые привела его отца на Иводзиму в феврале 1945 года, Суэггер знал о Хопкинсе, одном из могучих людей, который — из лучших помыслов, как он надеялся — принимал решения, оставлявшие безусых юнцов мёртвыми в песках и тёплых водах по всему Тихому океану.

— В этом есть смысл, — ответил Суэггер. — Тебе нужен парень, у которого достаёт власти рвать все служебные вертикали и сводить вместе людей, которые обычным путём никогда не увидели бы друг друга в трясине ресурсов войны. Этому власти хватало и он мог творить события. Но его наличие рушит весь замысел.

— Что ты имеешь в виду?

— Они так не работали.

При всём своём шпионском опыте и при всех успешных операциях русские не проводили тайных операций в их классическом понимании, помещая своего тренированного исполнителя за линию фронта. Им это не было нужно — всё же вплоть до 1944 го года война шла на их территории, испещрённой дюжинами партизанских отрядов, подразделений, исполнителей — одиночек, уже находившихся там, так что в любой местности у них и так были люди и надёжная связь с ними. Так что им никогда не приходилось сколачивать команду или даже брать одного человека и перемещать его (или её) за тысячу миль для внедрения. Однако, рассудил Суэггер единственное правило состоит в том, что нет никаких правил. Раз уж они послали Милли на Украину, это шло настолько вразрез с обычными процедурами, настолько странно, что не могло не встретить сопротивления со стороны всех задействованных лиц, что требовался настоящий парень с яйцами, чтобы всё это произошло — и таким-то парнем и был сталинский Гарри Хопкинс.

Он подвёл итог для Рейли, которая кивнула и продолжила излагать для него прошлое Крулова: советский чиновник во втором поколении. Родился в 1913-м.

Его отец был советским торговым представителем в Германии в 20-х и в начале 30-х.

— Шпион? — допытывался Боб.

— Конечно. Так что Крулов вырос в Мюнхене и посещал там школу до прихода Гитлера к власти. Его отец тем временем пытался налаживать торговые связи, однако его реальным делом — скорее всего — было координирование деятельности профсоюзов и весьма весомой в этом регионе коммунистической партии, пока его не вышвырнули нацисты, начавшие очищение от немецких коммунистов. Крулов был гениальным студентом, имел талант к организации, чему в значительной мере помогали связи его отца. Стал членом Политбюро в 36-м, а уже в 38-м привлёк внимание Сталина. Во время войны он был незаменим, путешествовал по приказу Вождя от одного генерала к другому по всем фронтам, а после войны пользовался заслуженным успехом. Он мог бы даже стать генеральным секретарём после Сталина, поскольку Хрущёв тоже его любил, но предпочёл уйти из поля зрения, потеряв власть и… как это ни назови… интересы. Скрылся из виду. Можно сказать что он исчез.

— Я думаю, он многим наступал на ноги, будучи сталинским порученцем, так что когда Сталина не стало, владельцы ног наступили на него в ответ. Так что давай вернёмся к Крулову и проследим до конца тропы.

— Итак, — сказала Рейли, — у тебя есть идеи по поводу того, зачем он послал Милли на Украину?

— Конечно. Кого-то потребовалось прикончить самым крутым способом.

— Но Украина, — напомнила Рейли, — хоть и была практически освобождена от немцев к июлю 44-го, на протяжении трёх лет была полем адских битв. Немцы убили там миллионы. Так что кто мог бы быть убийцей номер один среди миллионов убийц?

— Кроме того, у красных были партизаны в Карпатах, на Украине и вообще везде, так? Зачем при этом посылать девчонку из Сталинграда или где она там была после Сталинграда, когда они могли просто приказать партизанам атаковать и убить кого нужно?

— Он был хорошо защищён? — спросила в ответ Рейли?

— Точно. Любая прямая атака была обречена на провал. Но она — снайпер, один из лучших. Она убивает людей издалека, из высокой травы. Она сможет пригвоздить его с расстояния, скажем, пятисот метров, а это единственный путь его достать.

— Это делает его большой нацистской шишкой, не так ли?

— Верно.

— Хммм…

Рейли погрузилась в Гугл и напечатала: «Украина нацистские власти 1944».

Щёлк.

Они смотрели на мерцающий экран с меняющимися изображениями, выдавший, наконец, первые двадцать пять результатов из шестнадцати тысяч пятиста девяноста двух. Одно и то же имя фигурировало двадцать пять раз из двадцати пяти.

— Грёдль, — прочитал, наконец, Суэггер. — Что это за Грёдль, чёрт бы его побрал?

Глава 6

Ратуша города Станислава

Июль 1944 года

Откровенно говоря, он был излишне жирным. На его лице было слишком много плоти, свисавшей с черепа. Его веки висели, его щёки висели, его набрякшие губы висели, его усы висели. Он носил очки в стальной оправе, настолько толстые, что они увеличивали глаза, бледные и выцветшие, но сейчас покрасневшие от бессонных ночей.

Он был недоверчив, что прекрасно сочеталось с его нездоровым лицом и телом. Хоть он и находился в ранге обергруппенфюрера СС, что в жуткой орфографии этой организации значило «старший лидер группы СС» и давало ему право носить гламурный чёрный мундир с двойными серебряными молниями и ещё множеством вычурных украшений, эмблем и цацек «Вооружённой гвардии», вместо всего этого он носил бесформенный тёмный костюм и замызганные чёрные туфли. Похож он был на профессора экономики, которым и являлся.

Тут не было никакого протеста против элитарности. Он вовсе не говорил миру: «Я не играю в игрушки с формой, моя власть и без того настолько велика, что никто меня в этом не упрекнёт». Просто его ум работал именно так, видя только самое необходимое. Спросите его, был ли Вождь при их последней встрече одет в униформу или костюм (это зависело от настроения Вождя) — он не знал бы. Спросили бы вы его через пять секунд после окончания встречи — он всё равно не знал бы. Однако, поинтересуйтесь вы тем, что сказал Вождь по поводу размещения войск в Венгрии в поддержку северного крыла украинской группы армий «Север» в белорусском регионе в июле, он рассказал бы всё в мельчайших подробностях, поскольку имел экстраординарную память. Он не забывал никаких данных — ничего из того, что фигурировало в его решениях, до последней песчинки сведений, до каждого рапорта, присланного ему, каждого дела, по которому он давал консультацию, каждого слова, которое он писал. Вселенная была записана на бумаге — в расчётах и оценках. Жизнь же во плоти, оформленная в человеческих телах, не стоила доверия и игнорировалась за единственным исключением его возлюбленной жены Хельги, удачно вернувшейся в Берлин и его любимицы таксы Мици, сопровождавшей Хельгу.

В результате этого его разум очистился для сражения с вопросом железных дорог.

Похоже было, что русские бомбардировщики не бомбили их с той же регулярностью. Они знали, что Западная Украина скоро снова вернётся к ним, так что им придётся восстанавливать всё, что они сейчас разбомбят. Поэтому они отказались от пулемётных и ракетных обстрелов немецких военных поездов, если поезда шли на запад, полные раненых. Кроме того, с тех пор как фронт был прорван и в любой момент мог рухнуть, они не трогали даже поезда, идущие на восток, поскольку прибытие новых войск лишь наполняло красным котёл, который вскоре захлопнется.

Дело было не в том, что они сочувствовали раненым. Им просто нужен был путь, по которому они будут перебрасывать свои войска на запад, через Карпаты и дальше в Венгрию в гонке ближайших месяцев, призом в которой был Будапешт.

— Необходимо, — диктовал он секретарше директиву № 559, — чтобы мы полностью использовали эту возможность и ускорили достижение конкретных целей.

Это был вопрос расстановки приоритетов. Грамотный управленец — долго изучавший ситуацию с гонкой железнодорожных перевозок в интересах Рейха — столкнувшись с текущей стратегической ситуацией и бюджетными требованиями, транспортными сложностями и объёмом перевозок понимал, что не всё может быть достигнуто. Не хватало локомотивов, угля, самих рельсовых путей, так что небольшое окно в динамизме войны следовало использовать точнейшим образом с тем, чтобы выжать из него максимум.

Он вернулся к своему арифмометру и снова прорвался сквозь цифры и вычисления, сверяя итог.

— Доктор Грёдль? — обратилась к нему секретарша, полноватая женщина по имени Берта.

— Я хочу ещё раз свериться, — ответил он, не обращая на неё внимание и не замечая её полноты. Так же он не обращал внимания на современные детали этой новомодной комнаты, построенной поляками в 1936 году под влиянием Баухауза в качестве выражения будущего, которое, по их мнению, ждало их впереди. Увы, в 1939-м они поняли, что ошибались, когда Советский Союз захватил Северную Украину и поняли это ещё раз после германского наступления в 1941-м. Грёдль не замечал даже гладкости и аэродинамической обтекаемости ультрасовременного стола, за которым он работал — ещё одного примера неудачно расположенного польского оптимизма. Не обращал он внимания и на наспех развешанные там и тут нацистские баннеры и валявшиеся повсюду стопки папок, разрозненных листов бумаги, книжные тома, записи, бухгалтерские книги и дневники. Беспорядок временного переезда не касался его. Он видел лишь цифры.

Грёдль вычислял. Полковнику Хауфстрау из медицинской службы нужен был поезд из восемнадцати (как минимум) вагонов, чтобы вывезти тысячу раненых из прифронтовой Триноковы в Венгрию. Восемнадцать вагонов требовали одного локомотива и восемь тонн угля, ночного интервала от Триноковы до Станислава и затем дальше из опасной зоны через Карпаты, где пути не были и не будут взорваны Иванами, после чего следующим днём до Будапешта. Нужна будет остановка на крупной станции в Ужгороде для того, чтобы пропустить состав с боеприпасами, идущий на фронт, а медицинский состав в это время перезаправится углём, взяв ещё шесть тонн.

Итоговые четырнадцать тонн уменьшат имеющийся резерв на девять процентов, в то время как среднее дневное падение резерва составляло шесть процентов. Такое падение добавляло шесть дней к сроку в конце июля, когда, по предположению разведывательного отдела группы армий «Северная Украина», фронт окончательно рухнет и придётся перегруппировываться с новым установлением линий обороны. Танковые ямы и минные поля уже были подготовлены к западу от Станислава как укрепления карпатских перевалов.

Перевалы следует удержать, чтобы позволить группе армий «Северная Украина» и всему составу Рейхскомиссариата СС отступить до того, как красные захватят всё.

С другой стороны, поезд небольшой, но важной группы чиновников безопасности СС, департамента IV-В4, имел тот же приоритет. Полагалось, что он возьмёт последний груз из Лемберга перед тем, как Лемберг будет сдан, а по пути следования добавит ещё несколько вагонов на станциях в качестве финального сбора трофеев. Сейчас он ждал угля здесь, на станции Станислава, распространяя деморализующие миазмы среди рядом находившихся людей — не только украинских железнодорожных рабочих, но и персонала Рейхскомиссариата.

Данные: груз IV-B4 был куда как легче, чем тысяча раненых солдат. По понятным причинам он не требовал затрат времени и ресурсов на своё поддержание, в то время как медицинский поезд постоянно нуждался в лекарствах, воде и продуктах для поддержания жизни своих пассажиров — несчастных раненых мальчишек. Это усложняло решение и добавляло административной ответственности, требуя тончайшей организации. С точки зрения логистики не было никаких сомнений, что состав IV-B4 требовал меньшего сосредоточения ресурсов, но в дело вовлекались неизбежные духовные элементы.

Доктор Грёдль презирал такие суждения. Что такое «духовный»? Что такое «моральный»? Что такое «этичный»? Это невозможно посчитать и выразить цифрами. Нужно иметь чувствительность к некоторым вещам, которой ему хватало разве что на Хельгу.

— Я ненавижу это, — говорил он. — Это пустое. Это не оценишь, этому не придашь форму, не взвесишь. Что это? Почему мы придаём такое значение подобным вещам?

— Я уверена, что ты справишься, мой дорогой, — отвечала Хельга, поглаживая ладонью гладкую голову Мици, сидевшей у неё на коленях. — Ты всегда справляешься, мой гений.

Вот и теперь он боролся со стоявшим перед ним вопросом, жаждая подсказки и всё же понимая, что необходимость совета будет расценена как слабость. Даже в такой момент Рейхскомиссариат был сточной канавой, населённой стремящимися амбициозными шлюхами, политиканами и заговорщиками, и все они только и ждали его ошибки, чтобы нашептать пакостей в нужные уши и вышибить стул у него из-под ног, чтобы самим влезть наверх. Врагов у него хватало. Знал бы только Генрих или сам Вождь, сколько вреда совершено из глупых амбиций! А он был слишком прост для политического мира. Он жил только ради долга, а не ради дурацких медалей, пустых титулов или повышений.

— Доктор Грёдль?

— Да, да, Берта. Я просто хотел быть понятным.

— Это нелегко, сэр, я понимаю.

— Надо двигаться дальше.

Он поморщился, почесал спинку носа, жалея, что у него нет под рукой чашки чая и продолжил:

— На чём мы остановились?

— …ускорили достижение конкретных целей.

— Да, да. Продолжай. «Этим определяются приоритеты с данного момента. Поезд 56 под протекцией департамента IV-B4 будет приоритетно снабжён углём и свободным проездом до точки назначения. Все властные структуры обязаны оказывать максимальное содействие этому составу. В дальнейшем последуют новые указания, вытекающие из логистической необходимости. Состав 118 медицинской службы Вермахта будет ждать минимум 24 часа в зависимости от пополнения запасов угля на станции Станислава. Ему будет позволено отбыть при пополнении запасов на девять процентов сверх операционной нормы.» Подпиши «Грёдль», остальное и так знаешь. Берта, отправь как можно быстрее.

— Вы понимаете, что полковник, доктор Хауфстрау, пойдёт к командованию Вермахта опротестовывать ваше решение, доктор Грёдль?

— Понимаю. Ничего не поделаешь. Что бы я ни делал, я наживаю врагов. Берлин отплатит мне, я полагаю. Рейхсфюрер Гиммлер имеет более чем весомое влияние. Если дело дойдёт до Вождя, он прикроет меня. Я всегда рассчитывал на свои особые отношения с Вождём. Будет скандал, но я всё равно должен поступать правильно.

— Вы настоящий идеалист, сэр. Вы мой герой.

Он мягко улыбнулся, но немедленно вернулся в прежнее состояние подозрительности, смешанной с раздражением, поскольку прямые комплименты и выражения чувств вызывали у него дискомфорт.

— Я помечу поезд 56 IV-B4, — продолжила она, — как следующий зелёным коридором как можно быстрее до Аушвица-Биркенау.

Москва

— Грёдль, Ханс, — сказал Крулов вслед выпущенному клубу сигаретного дыма, поднимавшемуся под потолок кремлёвского кабинета. — Одно из их мерзейших чудовищ. Как и многие из истинных злодеев, он сверхинтеллигентен и очень образован. Предпочитает быть известным как доктор Грёдль — в противоположность обергруппенфюреру СС Грёдлю.

Это было странно. Обычно у целей нет лиц. Это просто неизвестные люди в фельдграу или камуфляже — если СС-овцы. Они просто двигаются туда или сюда до тех пор, пока не попадут в перекрестье прицела ПУ, и тогда воля её пальца пристрелит их. Большой боли это им не доставляло — чему она была рада (но признаться в этом она могла только самой себе и никому более). Обычно они просто обмякали либо падали назад. Она никогда не пыталась стрелять в голову — по доктринальному утверждению голова была гораздо более сложной целью с технической точки зрения: небольшой, более подвижной и непредсказуемой. Также тут был психологический момент: простреленная голова вызывала тревогу, привлекая внимание к разбитому, разлетевшемуся на части черепу, разорванному лицу, отлетевшей челюсти — и сопровождавшему всё это обилию крови. Иногда случалось, что причудливые пятна разлетевшейся на снегу вслед за пулей крови выдавали позицию стрелка. Нет, выстрел в грудь был лучшим вариантом.

Однако, сейчас перед ней было именно лицо. Обвисшее, невыразительное, невзрачное — абсолютно незначительное. Это мог бы быть уборщик или стареющий заводской рабочий. Однако, это лицо принадлежало важному человеку, а не рядовой фигуре.

— Он не солдат, а профессор — как ваш отец, — сказал Крулов. — Вы и не обратили бы на него внимания. Давайте-ка посмотрим… родился в 1890-м в Линце, получил образование в университете Линца, преподавал в высшей школе, служил в пехоте во время Первой Мировой Войны, Германию никогда не покидал. Получил известность своими экстраординарными математическими и организаторскими талантами. Числа, числа и числа. После войны защитил докторскую степень по экономике в университете Гейдельберга, женился, преподавал в Мюнхенском университете. Презирал экономическую политику Веймарской республики и тем самым сблизился с нацистами, получив партбилет за номером 133. Встречался с Гитлером, преподнеся свои идеи и получив взамен возможности, войдя в круг фаворитов. Это всё, что есть в его деле.

Петрова быстро пробежала глазами бумаги, отмечая важнейшее. Были там и фото — Грёдль с мрачной женщиной, Грёдль рядом с двумя пожилыми людьми — родителями? — но на каждой он был запечатлён с тем же формальным видом, тусклым взглядом и в неуклюжей, где-то даже нелепой одежде. Наконец, на одном из фото Грёдль оказался в униформе СС, что выглядело полной несуразицей. Он пытался салютовать, как и остальные — прямая рука под углом в 45 градусов вперёд и выкрик «Хайль»! как она видела в кино, но никогда — на поле боя. Результат был комичен. Что за гротескный дурак? Реальность была к нему жестока: даже когда он пытался выразить себя в столь примитивном деле, как нацистский салют, то и здесь приобретал клоунский вид.

— Почему он должен быть убит, товарищ комиссар? Я имею в виду — все они должны быть убиты, конечно же. Так и случается, когда они появляются в наших прицелах. Но этот чем-то отличается. Меня никогда раньше не назначали на заранее запланированное убийство.

— Видимо, в вас протестует нечто от женщины, — с елеем в голосе ответил Крулов. — Это весьма предсказуемо. То, что вы делаете на поле боя — против вооружённых людей, которые убили бы вас или, что более важно с точки зрения такого героя, как вы, кого-то из ваших товарищей. И вы можете представить себе кошмарные последствия для нашей нации, если эти ублюдки победят. Но мы делаем шаг вперёд: выделяем одного человека, который на всём фоне выглядит абсолютно непримечательным, и убиваем его. Почему? Здравый вопрос. Полковник Диносович, вы эксперт по Грёдлю. Объясните сержанту снайперу, почему.

— Да, сэр, — ответил молодой офицер НКВД, не смотря ему в глаза. — Он был назначен в Рейхскомиссариат, управляющий, как говорят немцы, «колониями» на востоке. Его специальностью изначально была Украина. Он помогал организовывать эйнзатцгруппы D — мобильные команды смерти СС на Украине. Глупые хохлы думали, что немцы были их освободителями, но за всё их беспокойство эйнзатцгруппы сгоняли их в кучу и расстреливали. Евреев, интеллектуалов, политиков, всех с военным опытом, всех, кто мог бы выступить против.

Доказано, что Грёдль составлял списки лиц, которые подлежали уничтожению — при содействии оперативников разведки СС. Он был очень хорош в этом, а при горячей поддержке своего наставника, доктора Олендорфа — руководителя групп Д, он быстро получил повышение до управляющего киевским районом Украины, как только нацисты его зачистили. Его первым приоритетом было полное уничтожение евреев и диссидентов, равно как и восстановление экономического порядка и организация снабжения Вермахта. Эти ублюдки не выстояли бы так долго в Сталинграде и под Курском, не убили бы столь много наших людей, если бы организаторские таланты Грёдля не оказались столь чертовски хороши.

Теперь он зовётся «старшим лидером группы» — в СС это генерал — майор, хотя обычно он избегает всяческих военных параллелей в своей работе. Это забавное фото в форме СС от 1942 года — единственное его фото в форме, что у нас есть. Повышенный до рейхскомиссара после отставки Коха, он правит Украиной последние полгода. За это время он отправил порядка пятидесяти тысяч людей в лагерь смерти Аушвиц-Биркенау. Он содержит движение по железнодорожным путям в полном соответствии с расписанием несмотря на сильные бомбёжки и обстрелы нашими героическими лётчиками. Хоть сам он никогда не воевал в поле, но сумел организовать одно из самых эффективных антипартизанских движений, что только существуют у немцев. Его усилиями более шести тысяч партизан были захвачены в плен или убиты. Чтобы запугать крестьян, он казнил порядка тысячи из них. Для толстячка в дорогом костюме он прорезал слишком кровавую дыру в родине-матушке.

— Ещё вопросы, Петрова? — спросил Крулов.

— Нет, товарищ.

— Очередное прекрасное враньё, — отозвался Крулов. — Хорошо прикидываетесь бездумным автоматом партии — как говорят чехи, роботом. Ничего кроме послушания. Даже ваши глаза скрывают вопросы. Но, конечно же, у вас есть вопросы. Вы не задаёте их, поскольку для нас, больших шишек, вопросы равны сомнениям, а если вы сомневаетесь — то и мы сомневаемся, а последствия этого будут неприятны.

Повисла тишина. Крулов дал себе волю, выразив истинное положение дел и использовав таким образом привилегию своего ранга. Даже один из дураков-НКВДшников выглядел теперь слегка растерянным от такого поворота дел.

— Ладно, — продолжил Крулов, — я сам задам вопросы, которые вы мудро решили пропустить.

— Как скажете, товарищ комиссар.

— Во-первых, почему он? Таких много, мы всех их выследим и прикончим после войны. Почему именно эта мелкая сошка в их огромной машине? Отличный вопрос, Петрова. Есть два ответа: первый вам позволено знать, а второй — нет. И если любая из этих трёх обезьян из НКВД сдаст меня, я закончу в камере их крепости со стволом пистолета за ухом. Правильно, джентльмены?

Три обезьяны неловко заулыбались.

— Ладно, полковник Диносович, уйми своё ржание и поясни.

— Да, товарищ комиссар. Дело в доступности. Ранее мы брали в плен их высокопоставленных офицеров, среди них даже был фельдмаршал. Однако, гражданские администраторы, которые наводят порядок и затем уходят в тень, сложнее обнаружимы, а если их и выявить, то точно засечь их всё равно очень нелегко. Этот Грёдль действует из Рейхскомиссариата «Украина» — РКУ — в Ривне, в котором находится большой военный комплекс. Он мощно укреплён и обороняется не только пехотными частями СС, но и эскадрильей перехватчиков. Бомбардировщики не могут прорваться, партизаны не подойдут достаточно близко для удара, так что этот бюрократ три года делает своё дело, живя как и любой другой чиновник — с женой и собакой в приятном особнячке, складывая цифры и принимая решения, словно бы и не прикасаясь к смертям и гибели.

Однако, всё изменилось в феврале, когда после кровопролитного сражения Красная Армия наконец освободила Ривне. Как и подобает крысе, он сбежал и исчез. НКВД охотилось за ним, и иной раз мы получали радиоперехваты, из которых узнали, что он обосновал временное убежище в городской мэрии Станислава, откуда и продолжает править остатками всё уменьшающейся империи, но с той же безжалостной эффективностью. Станислав находится примерно в двадцати милях от линии фронта. Однако, если в Ривне у него было собственное укрепление со многими кольцами укреплений, то в Станиславе — наспех обустроенная импровизация. Безопасность сляпана наспех, и между ним и нами нет дивизии СС. Это, как мы полагаем, делает его уязвимым для снайпера. Он живёт в отеле «Берлин». Каждым утром в знак того, как он выдрессировал город, он проходит пешком четыре квартала от отеля «Берлин» до городской мэрии, пересекая Гитлерштрассе и проходя через небольшой парк. С ним идут четыре телохранителя из Гестапо. Мы считаем, что для такого отменного стрелка, как вы, товарищ Петрова, это будет несложный выстрел — а выстрелить можно из любого здания по дороге. Кроме того, Станислав находится у подножия украинских Карпат, где у нас есть партизаны. Они обеспечат поддержку, транспорт и безопасность вашей задачи. Сам того не зная, Грёдль поместил себя туда, где мы можем его достать. А если мы можем — мы достанем. Мы обязаны это сделать ради наших партизан, ради солдат Красной Армии, даже ради убитых им евреев.

— Наступление, Диносович. Ты можешь рассказать ей о наступлении. Ей нужно об этом знать, да и немцы наверняка знают уже.

— Да, товарищ комиссар. Сержант снайпер, через десять дней армии Второго Украинского фронта начнут крупное наступление, нацеленное на вытеснение немцев с Украины и открытие дальнейшего наступления на Будапешт. В этом районе разразятся хаос и беспорядок, и когда это случится — Грёдля отзовут в Берлин. Наша возможность уничтожить его исчезнет. Так что, сержант снайпер, мы крайне стеснены во времени. Срок ограничен. Его нужно уничтожить до того, как он ускользнёт, а он непременно ускользнёт с началом наступления. Часы тикают.

— Отменно подытожено, — закончил Крулов. — Бесполезно, но отменно. Юная леди, я поведаю вам истину, о которой подполковник предпочёл бы не знать. На войне стратегическое почти всегда отступает на второй план перед личным. И настоящая причина здесь именно личная. Похоже, что этот Грёдль — особенный любимчик Гитлера. Они вместе ещё издавна — Грёдль был одним из первых приверженцев его теории и одним из первых, кто получил высокие посты. Вождь осознаёт, что потеря Грёдля будет особенно болезненной для Гитлера, словно потеря отца либо дяди. И это делает задание личным, поскольку в этом задании вы выражаете волю нашего лидера против воли их лидера.

Поэтому-то мы и искали идеального кандидата.

— Женщину?

— Красивую женщину. Разве вы не видите? Это идеальное прикрытие. Немцы не дураки, но даже при всей своей эффективности они не станут подозревать такую красавицу. Мужчины ради любви и красоты делают такие вещи, на которые никогда не пойдут под страхом боли или даже смерти. Они подчиняются, предают, избегают, увиливают и уклоняются ради красоты, а вот противодействуя силе — героически встают во весь рост. Мы понимаем это и поэтому выбрали именно вас.

— Когда я приступаю? — спросила Петрова.

Комиссар глянул на свои часы.

— Через десять минут.

Глава 7

Москва

Наше время

Его полностью металлический рост составлял восемнадцать футов. Его девятифутовый томиган весил пару тонн как минимум. На нём была рабочая шляпа триста пятьдесят восьмого размера, а на лице — ни единой черты сомнения или страха, но лишь героическое упорство, с которым он вёл свой воображаемый отряд гигантов вперёд поднятой к небу рукой с трёхтонным пистолетом Токарева в ней.

«ПАРТИЗАН», гласила бронзовая табличка на статуе. Как и все статуи, эта привлекала безразличных птиц, оставлявших знаки завоеваний там, где даже Вермахт не справился. Миллионы занятых москвичей не обращали на них внимания — только Суэггер и Рейли, сидящие на лавочке перед статуей.

— Вроде бы у меня что-то есть, — сказала она, резюмируя итоги дня, проведённого в архивах Красной Армии.

— Я слушаю.

— Украина, 1944-й. Это определённо случилось до двадцать шестого июля, поскольку в этот день немцы покинули Станислав, потому что началось крупное наступление русских. Записей об убийстве Грёдля нет.

— Таким образом, Грёдль убежал. Добрые погибают молодыми, злые продолжают жить.

— Был замечен в Рио, Афинах, Сан-Паулу, Шанхае после войны. Израильтяне гонялись за ним, прилагая огромные усилия. В ту же сеть они поймали Эйхманна, но Грёдль был куда как умнее. Профессор экономики, ты же помнишь? Похоже, что у него было много людей, веривших в него и стремившихся помочь ему. Эйхманн был же простым невзрачным клерком. Банальное зло и всё в этом духе. Ну, какие мысли о противостоянии Петровой и Грёдля на Западной Украине в 1944-м?

— Определённо, ей не удалось задание. Возможно, что в наказание Сталин её уничтожил. Во время войны он казнил двести тридцать восемь генералов — явно не тот парень, которого ты захотела бы разочаровать.

Боб провёл весь день, знакомясь с военной ситуацией на Украине в период 1944-го года.

— К июлю немцы были практически выброшены из Украины, но продолжали цепляться за ту небольшую часть, где располагается Станислав и начинаются Карпаты. Однако, они понимали, что красные скоро дойдут и сюда, чтобы вышибить их дальше. Двадцать шестого русские начинают обстрел, и немцы уходят. Русские же занимают Станислав двадцать седьмого.

— Вот тут становится интересно, — прервала его Рейли. — Последняя волна немецких злодеяний во время и после двадцать шестого, когда немцы уходили. Горная деревня под названием Яремче была сожжена, а почти сотня жителей уничтожена.

— Понимаю, к чему ты ведёшь, — ответил Боб, прокручивая мысль в голове. — Русские идут, русские всё ближе… и перед лицом всего этого немцы совершают массовое убийство, хотя у них по горло дел с отступлением.

— Совершенно точно.

— Так что же их так взбесило?

— В том-то и состоит вопрос.

— Я вспомнил, что когда Гейдрих был убит чешской разведкой в 42-м, они просто сошли с ума. Лидице, город, где прятались убийцы, был просто сметён с лица земли. Массовые казни, ужасные допросы… это один из принципов их действий — безумствовать, когда случается убийство. Или хотя бы покушение.

Тут Боб прервался, увидев нечто новое в старых сведениях.

— Может быть, она его ранила. А может, и промахнулась, но они всё равно сорвались с цепи. Возможно, что как в Праге, кто-то сдал её, так что её поймали и убили, избавив Сталина от беспокойства.

— Не может быть совпадением, что именно в августе 1944-го Милли стёрли из истории. Я провела немало времени, просматривая все записи о женщинах — снайперах, и после августа 44-го — ни одной записи. Так что если Слюсская права, у нас есть Милли на Украине, необычная жестокость в отношении Яремче и исчезновение Милли, и всё это в августе 1944-го в небольшом районе.

— Боже, не хотелось бы думать, что эта молодая девушка там погибла. Она просто-таки принцесса, красивая как кинозвезда. Но выгляди она хоть как рукоять сохи — она всё-таки чёртова снайперша, бывшая совсем одна там, где красота ни чёрта не стоит. Возможно, она подобралась вплотную к тому, чтобы пригвоздить этого ублюдка — а это всё, чего можно требовать от снайпера — но поймала германскую 8-миллиметровую пулю в горло и умерла в одиночестве нелёгкой смертью. Как я и говорил — хорошие люди умирают молодыми, а ублюдки живут вечно — прости мой французский.

— Ничего, — ответила Рейли. — Посочувствуй этой героине.

— Мы поедем туда, в Яремче. На Южную Украину. Если я увижу ту землю и её геометрию, я смогу понять, что случилось.

Глава 8

Карпаты. Яремче

Июль 1944-го

Самолёту и его экипажу не стоило уделять большого внимания. Зачем, в конце концов? Знание, как зовут пилота и что это за самолёт, не имело значения. Доставит её туда самолёт или нет — зависело от тысячи разных факторов, которые она никак не контролировала. Собьют ли его немцы? Захватили ли они уже место посадки? Найдёт ли пилот аэродром? От неё ничего не зависело. Нельзя было хоть с какими-либо эмоциями относиться к полёту на этом нелепом воздушном змее сквозь ночь к горному аэродрому на вершине плато, окружённому пиками и освещённому лишь ручными фонариками. Она не могла сконцентрироваться на мягкости посадки, игре ветра, расстоянии, на котором слышен шум двигателей или рвении немецких патрулей в горах. Ей оставалось только сидеть и ощущать, как вибрация моторов пронзает её сквозь раму машины до самых костей.

Пилоты — практически дети — весёлые юнцы, полные бравады. Её спутник из НКВД, подполковник Диносович, напротив был отнюдь не говорлив и не общителен, сидя молча и не выказывая ей никакой поддержки — совсем как статуя в новом советском стиле. Было известно, что он выражает личную волю Вождя, так что все двери распахивались, люди вскакивали с мест, подавалась лучшая еда и являлось поклонение, что он очень ценил.

Наконец, ЯК-6 в воздухе. Это был двухмоторный транспортный самолёт, наспех сотворённый для поддержки армии лёгкой авиацией в военное время. Удобству здесь места не было. Полотняно-деревянный, он смотрелся практически игрушечным по сравнению с тяжёлым истребителем, на котором летал её несчастный муж — всегда весёлый, никогда не унывающий Дмитрий.

Иной раз самолёт проваливался в случайно найденную воздушную яму на несколько дюжин футов, оставляя её желудок на прежней высоте. При потере гравитации она в головокружительном ужасе хваталась за каркас фюзеляжа, хоть и понимала, насколько нелепо при этом выглядит. Фюзеляж при падении всё равно раскололся бы, словно разбитая ваза, а потом всё загорится — так что ей стоило бы молиться о смерти при ударе, а не от огня. Ей в избытке пришлось повидать горящих людей и понять, что такого конца не стоило себе выбирать. Смерть от огня ужасна.

Падение, страх, холод неотапливаемой кабины — всё это скручивало желудок. Нестерпимо хотелось блевать, но это вывело бы из себя и без того взведённого Диносовича, а этого ей не хотелось. Чем его меньше — тем лучше. Он сидел напротив, смотря на неё с выражением таранной прямоты и честности на плоском, безэмоциональном лице, давая понять, что он является носителем власти Вождя во всей полноте и намерен вынести эту ответственность с достоинством. Улыбка не касалась его губ, а в глазах не было нисколько тепла. Таковы были все люди Вождя, а в особенности те, кто арестовывал её отца.

Рёв двигателей не давал разговаривать, а фюзеляж наполняла топливная вонь, от которой текло из носа. За заляпанным перспексовым окном было слишком темно, чтобы хоть что-то разглядеть кроме случайной вспышки взрыва, в котором что-то уничтожалось, кто-то погибал, здания превращались в кратеры, а города — в развалины. Война этой ночью была голодной, и аппетит к разрушению господствовал над местами, где они пролетали. Самолёт же держался в воздухе неуверенно, словно поскальзываясь, машину носило и мотало, едва контролируя.

Дверь в кабину — скорее, просто люк — открылась, и, нагнувшись, вошёл один из пилотов в кожаном шлеме. Его глаза казались особенно небольшими в сравнении с гигантскими линзами очков, напоминавшими глаза насекомого, поднятыми на шлем надо лбом и державшимися на широкой лямке.

— Мы установили радиоконтакт, видим аэродром, заходим на посадку, — проорал он сквозь двигатели. — Наверное, тряхнёт как следует при посадке, но всё будет в порядке. Мы сбросим ящики, вы присоединяйтесь к своим друзьям и всё на этом.

Петрова кивнула.

При ней был «дядя Фёдор», как она звала свою винтовку. Это был Мосин-Наган 91 в ярд длиной калибра 7,62*54 с прицелом ПУ, посаженном в стальной кронштейн над ресивером. Царские войска потерпели с ней поражение от Японии в 1905-м, затем от немцев в 1917-м и, наконец, от финнов в 39-м. Похоже, что сейчас намечалась первая победа, но всё ещё оставалось кого подстрелить. На этой винтовке, сделанной в 1940-м году, было уже достаточно крови — раньше ею владели Татьяна Морова и Люда Борова. Обе были отличными девчонками, ныне мёртвыми, но винтовка выделялась необычной точностью, в особенности с тульским патроном 443-А, которыми запаслась Петрова. Милли использовала её сотни раз: в снегу и летом, в грязи и пыли, в развалинах и особняках, при свете дня и во мраке, на пшеничных полях среди танков, в Сталинграде и Курске. Винтовка никогда не подводила её, и, возвращаясь от отдачи после выстрела, всегда показывала, что на изображении в чётко нанёсённых линиях прицела — три остроконечные линии: две горизонтальных, одна вертикальная, обозначавшие зону поражения — никто не шевелится. Винтовка была обёрнута в ткань и лежала вдоль её ноги. Сама она была одета в камуфляжный снайперский костюм, сделанный из одного куска ткани, накинутый поверх просторного крестьянского платья и исподнего из грубого хлопка, типичного для сельского пролетариата. На ногах были обычные русские ботинки.

В голове всплыло воспоминание, как её подразнивал муж:

— Если бы люди могли видеть сквозь чепуховую красоту, — говорил он, — они бы понимали, какая ты искренняя личность. Я так рад, что я это вижу! Это было нелегко, но я как-то справился.

Она подумала: видел бы он меня сейчас, замотанную, как старая бабка. Веселья не обобрался бы! И тут вспомнила: Дмитрия больше нет.

— Держитесь! — снова крикнул один из пилотов сквозь проход, и тут же она ощутила, что самолёт скользнул вниз, быстро теряя высоту.

Снаружи по мере снижения темнота менялась, став просто темнотой без глубины и наполнения. Она поняла, что это значило: самолёт был не над горами, а ниже них, в извилистой долине, ограниченной хребтами с пиками выше их полёта. Напротив она видела лицо подполковника, менявшегося от бледно-белого до смертельно-белого, а челюсти его сжались так, что она испугалась за его коренные зубы. Затем самолёт как следует треснулся — или грохнулся, будет вернее сказать — с такой силой, что у неё в голове вспыхнул свет от вспышки вибрации, затем подпрыгнул, снова ударился и наконец-то полностью доверил себя земле, покатившись и считая каждую кочку, передаваемую от шасси сквозь раму её телу.

Снизив скорость, он полностью остановился. Дверь рывком открылась, и сквозь волну прохладного воздуха и запаха сосен к ней потянулись руки, чтобы помочь ей выйти, и только сейчас подполковник начал выходить из транса. Поскольку ему полагалось вести её, он схватил её за руку и яростно зашептал ей на ухо:

— Не облажайся, Петрова! Не как в Курске!

Курск! Они знали…

Выйдя из самолёта, она оказалась в другом веке. Бородатые люди, чьи огромные тела были опоясаны крест-накрест пулемётными лентами, с томмиганами поперёк груди толпились вокруг них. Гранаты, похожие на толкушки для картофельного пюре, торчали из каждого ботинка и кармана, а кобуры оттопыривались от веса орудия — от древних револьверов до Маузеров и Люгеров, не считая избытка обычных Токаревых, и всё это великолепие бряцало, лязгало и блестело в лучах фонарей. Кроме того: штыки, кинжалы, охотничьи и боевые ножи, некоторые — практически мечи, подвешенные на лямках, висели повсюду. Каждый мужчина и каждая женщина — их было несколько — имели как минимум по три оружия. Все были счастливы: они жили на самой грани жестокости, каждый из них — часть её культуры, наследник её ценностей и любимчик её прихотей.

Пока она стояла на подкашивающихся ногах, ощутив твёрдую землю, к ней тянулись руки, чтобы прикоснуться — но безо всякого сексуального подтекста, а как бы в изумлении.

— Die Weisse Hexe, — прокатился шёпот, и вся толпа приблизилась, чтобы разглядеть знаменитого сталинградского снайпера, известного как своей красотой, так и мастерством. Её волосы рассыпались из-под снятой шляпы. Милли встряхнула ими — как поскольку голове было жарко и она чесалась, так и потому, что это был жест скопированный из кино. Раскинувшись водопадом, они засверкали в свете фонарей — шёлковые, светлейшие и густейшие. Сузив глаза, она повернулась к ним в три четверти, и оружие красоты ударило главным калибром: толпа шагнула назад. Однако, из толпы выступил один человек.

— Меня зовут Бак, — сказал он. — Добро пожаловать, Петрова. Мы здесь для того, чтобы служить тебе во всём.

Бак был украинским солдатом, который стал партизанским командиром благодаря доблести в сражениях и организаторским способностям. Он был создан для лесных засад и медленных ночных вылазок. Это был человек генеральской должности, но Москва ему не доверяла, присматриваясь к нему и опасаясь его.

Обычное дело: после великой победы куда он двинет свои силы? За Сталина или против? Он националист или коммунист? Став прошлым, он легко мог бы заслужить девять граммов свинца из пистолета агента НКВД вместо медали героя, и осознавая это, Бак вёл себя с обречённой статью. Вертикальные морщины его лица, подумала она, так и говорили: это добром не кончится.

— Я почтена, генерал.

— Зови меня Бак. Этого достаточно. «Генерал» — это дерьмо.

Он обернулся и крикнул:

— Поворачивайте эту штуку, чтобы он мог улететь вместе с этим хреном из НКВД, пусть он валит обратно к себе в ванну!

Люди столпились у хвоста лёгкого самолёта и крутанули его вокруг шасси, выставив напротив ветра, остерегаясь двух вращающихся пропеллеров. Петрова видела бледные лица двух молодых пилотов, сидящих за приборной панелью, согнувшись за штурвалами и ожидавших смены положения самолёта. Когда дело было сделано, они кивнули, и партизаны отступили. Рёв двигателей возрос до пика, когда пилот нажал на газ, разбрасывая вокруг клочья травы и куски грязи вместе с выхлопной вонью, и самолёт покатился вперёд. Став легче на вес женщины, он подпрыгнул, поднялся и вскоре исчез.

— Петрова, пойдём. У нас есть телега.

— Я в порядке. Я могу идти.

— Здесь не ходят. Мы поедем. Умеешь ездить верхом?

— Господи, нет, — вырвалось у неё. — Я городская девочка, и до смерти боюсь лошадей.

— Белая ведьма чего-то боится? Теперь я вижу, чувства юмора у тебя хватает и ты мне нравишься. Ладно, пошли в телегу.

— Так откровенно лучше.

— Да, и сбереги силы для своей работы. Отдыхай, расслабься. Впереди долгий путь. Водки?

— Отлично, — согласилась она, и хлебнула из протянутой фляжки. Один глоток как следует сшиб её.

— Теперь давай в телегу и спи, если сможешь. До лагеря через лес четыре часа, а нам надо добраться до утра — чтобы немцы нас не выследили. У них тут постоянно ходят патрули — по приказу ублюдка Грёдля, которого, как я надеюсь, ты упокоишь.

Сжимая свою винтовку, она ответила:

— Выведи меня на выстрел, товарищ Бак, и я не промахнусь.

Глава 9

Наше время

Поезд на юг

Поезд, следующий из Москвы, словно вынырнул из старого детективного романа — «Восточный экспресс» без востока в направлении и экспресса в скорости движения. Старый и грязный, он весь был поделен на отделения с деревянными сиденьями, над которыми нависали такие же деревянные кровати. Весь вагон представлял собою сборище таких отделений, затянутых в выцветше-красное покрытие и снабжённых занавесками этого же цвета. Он полз вперёд на скорости не больше сорока миль, и сами рельсы в своей неровности казались какими-то ненастоящими. От всего этого у Боба разболелась голова, чему способствовал не работающий толком кондиционер. Водки бы. О, нет, не надо водки. Чёртов вагон и чёртов поезд…

Усилием воли принудив себя к трезвости, он перечитал единственный источник сведений о боях в Западной Украине в июле 1944 года, имевшийся на английском — переведённый с немецкого профессиональный исторический труд под названием «Вплоть до горького исхода: последние сражения группы армий «Северная Украина», «А», и «Центр» на Восточном фронте в 1944 году». Это был отнюдь не героический роман, а лишь сухое описание манёвров батальонного уровня, отстранённое и рациональное — насколько это возможно для такого импровизационного процесса, как война. Тут не было ничего от настроя «И какого хрена нам теперь делать?», хорошо известного Бобу.

Его очень интересовали ответы на вопросы. Кто знал? Кто мог знать что-то о востоке? Он провёл несколько недель, читая каждую чёртову книгу на Амазоне по этой теме, и большинство из них заявляли, что нащупали настоящую «поворотную точку». Но единственной поворотной тоской было двадцать первое июня 1941 года, когда Гитлер послал своих людей на безумное задание. Это было всё равно что захватывать космос: бесконечные, катящиеся просторы, тысячи миль и миллионы людей. Там не было ничего, кроме «там». Кто бы смог хотя бы приблизиться к пониманию этого?

Факты, конечно же, имели место быть: Сталинград, Ленинград, Харьков, Курск — каждый с точной датой, всё указано на карте со стрелочками туда и противостоящими им стрелочками обратно, и вся картина расшита россыпью непроизносимых названий типа «Днипропетровс`к», «Метчубековка» или «Сапарошше», взывающих то тут, то там к бескрайней пустоте безо всяких названий, а лишь с полями или лесами.

Но было и нечто большее. Забытые великие битвы — как в Нормандии, где схлёстывались целые танковые флоты, а люди тысячами гибли в пламени и разрывах снарядов. Или, что ещё хуже — ежедневная мясорубка боевой обстановки, в которой люди охотились друг за другом каждый чёртов день в году, круглые сутки без выходных весь год, миллионы перестрелок, миллиарды снарядов, триллионы патронов… снова и снова, год за годом за годом, смерть собирала свою жатву. Те битвы уже слишком потускнели, чтобы сохранить имена, и это было очень грустно. Люди должны об этом помнить, людей должны волновать самопожертвование, боль, смерть, которые потрясали мир, но всё же этот огромный пласт был незаметен Западу настолько, что его никто толком не знал.

«Что здесь, где мы? Я трава, я всё покрою…»

Эти раздумья не привели Суэггера ни к чему хорошему, разве что усилили потребность в водке, и он попытался сменить стратегию, удалиться от большой картины в детали. Вернись к Милли — скомандовал он себе. Думай только о Милли.

Милли в Карпатах с заданием уничтожить немецкого администратора, убившего росчерком пера и своими приказами тысячи и десятки тысяч. Что случилось с ней? ОН попытался представить, но ничего не вышло. Его главный дар был бесполезен в поезде, где он не видел ландшафта, который нужно было понять. Дар взгляда на местность и её прочтения. Если бы он видел местность в движении, то вынес бы из этого понимание: где бы разместился снайпер (или снайперша) для выстрела? Это решение приходило из нескольких факторов: чистый угол до цели, затем — маскировка, если возможно — укрытие (ей пришлось бы грамотно завесить позицию, дойди до этого), затем — чувство ветра, поскольку даже на пятистах метрах (предельной дистанции Мосин-Нагана 91, с оптикой или без) ветер может сорвать выстрел, так что ей лучше всего было бы стрелять ранним утром, когда ветра ещё нет, а также факторами выбора были жара и влажность — хоть и одними из последних.

И, наконец, путь отхода. Однако, об этом он пока думать не мог, поскольку ландшафта ещё не видел и не мог искать в нём такой возможности.

Его разум онемел. Возле него тихо дремала Рейли. Где я? Да, точно… отход Милли. Если у неё был путь отхода. Ему пришло в голову, что во время такой войны с её потерями, невыразимыми жертвами, видя массу случаев, когда командиры слали ряды за рядами молодых парней на смерть от пулемётного и артиллерийского огня, нигилизм мог настолько поразить Милли, что она отказалась уходить. Возможно, что она выстрелила, увидела, что промахнулась, завидела бойцов СС, бегущих к ней, достала свой «Токарев» и выстрелила себе в голову. А поскольку её прикрывали жители деревни — или так полагали эсэсовцы — они спалили всю деревню вместе с людьми. Так они обычно работали.

Но почему её удалили из русских архивов? Почему она исчезла? Гораздо вероятнее было бы, что в силу своей известности её жертва стала бы платформой для построения мученической кампании. И её красота помогла бы делу. Пропагандисты так и работают, как знал Боб — в смерти одной красивой девушки можно найти больше мощных эмоций, нежели в погибших в один день четырёх тысячах русских танкистов в одном из тех мест, про которые никто не слыхал — Прохоровке.

Но они не использовали эту возможность.

Почему?

Рейли вздрогнула, потянулась, зевнула и, наконец, проснулась, потирая глаза.

— Когда будем в Оушен-сити?

— Ещё долго. Выспалась? Что снилось?

— Ничего.

Динь-динь-дон!! — раздалось из телефона Рейли, который она спешно выуживала из сумочки.

— Почта пришла.

Боб терпеливо ждал.

— Ага… вот оно. Это от Уилла.

Уилл, терпеливый и смиренный муж Рейли, её со-корреспондент вашингтонской газеты, тот, о котором она часто упоминала как о репортёре, которому честная и здравая подача материала всегда была интереснее газетной шумихи. Однако, Суэггер так ни разу с ним и не встретился.

— Он в Германии, — поведала Рейли. — Я попросила его проверить дивизионный архив Двенадцатой танковой дивизии СС за тот период времени. Немцы, как оказалось (да и неудивительно), очень чётко всё фиксировали в операционном отчёте. Уилл что-то накопал.

Рейли протянула айфон Бобу.

«Привет, дорогая,

— писал Уилл. —

Аахен — настоящий гадюшник. Но я нашёл архивы 12-й танковой дивизии СС и кое-что в них накопал. Во-первых, нет никаких упоминаний о партизанской активности или попытках убийств между пятнадцатым и двадцать шестым июля. Как ты можешь понять, как раз двадцать шестого у них вдруг прибавилось забот, поскольку началось русское наступление и они покинули Станислав без единого выстрела. Кроме того, с двадцатого по двадцать третье есть несколько неясных записей под общим названием «операции безопасности». Я не знаю, что это значит, разве что я могу сказать — это не контрпартизанская активность, поскольку для неё они постоянно используют отдельную категорию — «антибандитские операции».

И вот — новая запись пятнадцатого числа. Если я правильно прочитал по-немецки, «антибандитская операция в Карпатах, отряд Цеппелина докладывает о большом уроне, причинённом предположительно украинским бандитам, скорее всего связанным с первой партизанской бригадой Бака. Тридцать пять убитых».

Они даже приводят список изъятого оружия: «37 винтовок модели 91 года, одна модель 91 года с оптическим прицелом, пять пистолетов-пулемётов ППШ, 28 гранат, 35 штыков, 12 пистолетов Токарева, 9 пистолетов Люгера, 32 разных клинка».

— Мосин-Наган с оптикой. Это Милли. Они перехватили Милли. Но что это за отряд Цеппелина? — удивился Боб и в следующую секунду нашёл ответ.

Отряд Цеппелина был подразделением, направленным по запросу старшего лидера группы Грёдля из 13-й горной дивизии СС, располагавшейся в Сербии, единственной исламской дивизии во всей немецкой армии. Я видел в записях, что они прибыли всего несколькими днями ранее. Но это не просто рядовые бойцы. Это спецназ, карательный батальон.

Глава 10

Карпаты

17 июля 1944 года

С самого начала это была операция карательного батальона, а капитан Салид отлично управлялся со своими людьми. За годы, проведённые среди немцев, он очень многому научился.

Опыта его людям хватало. Они были откомандированы из 13-й горной дивизии СС «Скимитар», действовавшей в Сербии, где они боролись с партизанами — официально «бандитами» — почти три года, и с гордостью носили нашивку со скимитаром на левой стороне воротника своих камуфляжных курток — наравне и в противоположность гордо располагавшимся справа сдвоенным молниям СС. Свои фески они оставили на базе, и сейчас на головах у них были камуфлированные стальные каски СС — как и у их командира.

На Балканах карательный батальон главным образом выносил тяжесть патрульной и штурмовой работы. В массе своей сербские мусульмане, они все были горцами, познавшими аркану войны в горах из жизни на больших высотах. Они бесшумно ползали, прекрасно маскировались и превосходно стреляли, а их работа клинками — ножи были частью их культуры — была великолепна. Лучше всего они проявляли себя в антиеврейских акциях, где их страсть расцветала ярчайшим образом. Они воистину презирали и ненавидели бандитов, и это была не древняя вражда, а нынешняя, современная: они потеряли многих в схватках с ними, но многих и забрали. Это были дисциплинированные, высококлассные военные, опытные и выносливые, привыкшие к выжиданию. Им несвойственна была горячка арабских пиратов и жажда крови ради крови, хотя среди них и имелось несколько арабов: кроме капитана Салида — ещё два унтер-офицера, капрал и рядовой.

Салид использовал классическое построение засады в форме буквы L, предоставляющее два угла обстрела без опасения поражения одной группы огнём другой и использовавшееся многими поколениями его предков против захватчиков — римлян, иудеев, крестоносцев, других племён, ненавистных англичан, турок — и снова иудеев. Его семья была занята войной уже на протяжении пятнадцати поколений, и хотя ему было всего лишь тридцать два, он знал пару вещей о войне.

Юсеф эль-Альмени бин Абу Салид приходился двоюродным братом великого муфтия Иерусалима. Увы — британцы убрали августейшую персону вместе с массой иных людей с их позиций, и теперь он прохлаждался в Берлине, откуда вёл еженедельные радиопрограммы для арабского мира, сделавшие его ещё более знаменитым и влиятельным. Его двоюродный брат Салид вырос в Иерусалиме, находившемся под британским влиянием, с детства впитав, что британцы были всего лишь суррогатами истинного врага их народа — международного еврейства, предоставившего власть над палестинскими землями еврейским недочеловекам посредством декларации Бальфура 1919 года. Сам же муфтий, почитатель всего немецкого, с ранних пор проявлял энтузиазм в отношении Третьего Рейха. Один из немецких дипломатов, сблизившийся с ним, предложил взять нескольких талантливых арабских мальчиков в Германию для обучения, так что Юсеф Салид с восьми лет воспитывался по немецкому обычаю, среди немцев, чей язык он быстро перенял — сперва в Реалшуле, затем в кадетской школе, потом на офицерских курсах в Бад-Тёльце, затем в пехотном училище и, наконец, на нескольких специальных курсах подготовки СС. Он выделялся не только своей тёмной кожей и смоляными волосами, но и элегантностью манер, эрудированностью и любовью к немецкой литературе, а его способности к военным дисциплинам вскоре сделали его известными во всех кругах. Его способность сохранять дух в сложных ситуациях, спокойствие под обстрелом, а особенно познания в вине — которое, будучи мусульманином, он никогда не пробовал, но ради эффекта, который это производило, выучил многие этикетки и свойства винтажей — создали ему репутацию героя в обществе остальных офицеров СС. Назначение в Эйнзатцгруппу Д вскоре после вторжения 22 июля и его упорный труд на ниве достижения целей подразделения приносили ему похвалу за похвалой — как официальные, так и неформальные.

Когда стратегия отстрела и закапывания евреев Украины была признана нереальной в силу их несметного множества, а часть была введена в состав Ваффен-СС для исполнения обычных военных обязанностей, то именно Грёдль оказался тем, кто потянул за нужные нити и совершил необходимые для участия в жизни молодого офицера звонки. На этот талант Грёдль определённо положил глаз. Его подопечные были раскиданы по всему фронту великого крестового похода, а Салида он определил в 13-ю горную дивизию СС — единственную чисто мусульманскую дивизию Ваффен-СС, где таланты молодого человека по вынюхиванию евреев пришлись бы к месту.

Салид неизбежно понадобился Грёдлю, когда тому потребовалась группа специалистов для деликатных миссий. В результате долгих ожесточённых споров Грёдль получил в своё распоряжение карательный батальон, под командованием Салида в сербских горах получивший свою броскую нашивку и теперь переведённый в 12-ю танковую дивизию СС — головное подразделение всех частей СС на Западной Украине — в район Станислава, хотя связь с дивизией существовала только на бумаге, в то время как 13-й карательный батальон «Скимитар» был подконтролен и работал лишь на старшего лидера группы СС Грёдля.

По оценке Салида колонна бандитов состояла из полусотни людей, мужчин и женщин — тяжеловооружённых, опытных, некоторые на коротконогих и сильных карпатских пони — единственном транспорте, делавшим возможными операции в карпатских горах. У него самого было лишь двадцать пять людей — лучших бойцов антипартизанской войны в горах, отобранных из широкого круга карательного батальона. Он понимал, что более крупное формирование, да ещё на лошадях не сможет передвигаться по поросшим лесом горам скрытно и неизбежно будет выдавать своё присутствие и создавать беспокойство, а следовать было нужно с величайшей осторожностью. Также Салид дал указание взять двойной запас боеприпасов и убедился в том, что каждый из его бойцов вооружился не медленным болтовым карабином KAR-98k, а пистолетом-пулемётом МР-40 и пистолетом П38 или «Люгером». У каждого было вдобавок по три гранаты М24 — «толкушки» на солдатском языке. Смысл был в том, чтобы обрушить максимальную огневую мощь на колонну, вошедшую в зону поражения. Следовало нанести один-единственный ошеломляющий удар, поскольку цели были волевыми и склонными не паниковать, а нанести ответный удар, сманеврировать, обнаружить источник удара и переформироваться для отхода. Пони придавали им мобильности, но скрывшихся не должно было быть. Убить нужно было всех — без пленных, без жалости и без сожаления.

Гауптштурмфюрер — то есть капитан — Салид установил первый пулемёт МГ-42 на треногую турель в тридцати метрах от линии, где должны были оказаться цели, что давало пулемёту угол для обстрела колонны по всей её длине. Второй пулемёт он установил ниже — единственное оружие на левой стороне засады, также на турели. Ему следовало поразить заднюю часть колонны, и там имелась ограничивающая сектор обстрела точка, которая не позволила бы полоснуть очередью по сербам на другой стороне тропы. Бойцы с гранатами и пистолетами-пулемётами располагались в углу L — опустошив первые магазины, им следовало выбирать любые доступные цели.

Ключевым фактором была группа отчаянных храбрецов, которые располагались вдоль линии следования колонны. Им нужно было выждать пару минут, после чего обнаружить себя рядом с колонной и приступить к отстрелу раненых. Крайне важно было исполнить все части атаки из засады — стартовый обстрел, подавляющий огонь и индивидуальный отстрел — быстро и без малейших сомнений. Всё должно было произойти так быстро, что на отдачу указаний не будет времени — всё случится сообразно ранее выданным инструкциям и натуре бойцов.

Часть была в поле уже третий день. Двигались они своим ходом и исключительно по ночам. Никаких костров, никаких сортирных ям, никаких стоянок для сна — с наступлением дня они растворялись среди деревьев и лежали весь день. С собой у них были скудные рационы и вода. Все старались не оставлять ни малейшего следа — недостижимый идеал, к которому следовало стремиться.

После удачной засады им следовало порядка часа подождать, пока бронетранспортёры Sd Kfz 251 доберутся до них, перемалывая лесную растительность мощными гусеницами, лишь слегка подруливаемыми парой передних колёс. С каждого борта у них было установлено по пулемёту МГ-42, так что по приезду БТРов огневой мощи хватило бы для сдерживания армии. Однако, до этого момента было самое напряжённое время: кто знает, какие ещё части Бака были в тот момент в близлежащем лесу? Вдруг одна из них окажется ближе, чем они предполагали и, будучи привлечённой звуками перестрелки, застанет карательный батальон с пустыми магазинами и уставшим от перенесённых испытаний? Этот риск следовало принимать.

Заскрипел сверчок. Этим сверчком был сербский разведчик, сидевший в сотне метров от засады. Сигнал значил, что партизаны — простите, простите, бандиты! — приближались, спускаясь по тропе. Салид пригнулся, нацелил свой МП — его подача начинала всё дело — и снова всмотрелся в ночь, не увидев ничего, кроме шумящей на ветру поросли и ничего не услышав кроме тишины ночной тропы. Слегка слева от него ворочалась, устраиваясь, пулемётная команда за своим мощным оружием с бесконечной лентой патронов 7,92 мм. Никаких щелчков не было — всё оружие было заранее взведено и снято с предохранителей. Его опытные, тренированные бойцы носили оружие взведённым и готовым к применению, чтобы не терять драгоценных долей секунды именно тогда, когда они больше всего будут нужны.

* * *

Был ли это сон или фантазия? Фантазия, скорее всего. Сны следуют своим безумным курсом, восходящим из сюрреалистических глубин — гротескные, искорежённые образы, странные цвета и нелепые углы. Её сны были кошмарами, происходившими в разрушенных городах, населённых мёртвыми детьми. Нет, это определённо была фантазия — облегчение, замеченное самым краешком сознания и всё же отличимое от реальности рациональным рассудком.

Это всегда был луг — где-то в идеальной России. Всегда поздняя весна, лёгкий ветерок, яркие цветы со сладким ароматом. Вся потерянная семья Петровой собиралась здесь — все вместе.

Отец тоже был здесь. Достойнейший человек — полный благородства, достоинства и интеллектуальной целостности. На нём всегда был твидовый костюм английского стиля и круглые чёрные очки, скорее всего французские. Он вечно курил трубку. Ей ужасно не хватало навечно запечатлённого ощущения мягкости его природы, его откровенных глаз и высоких скул.

Он сидел на льняном покрывале, прихлёбывая чай и беседуя с ней.

— Нет, Милли, — возражал он. — Я бы продолжил занятия на корте. У тебя определённо есть талант, а такой интеллектуальной девочке, как ты, следует иметь отдушину для физической активности. Хоть ты и права в том, что это не лучшее приложение твоей силы и гибкости, но всё же теннис сжигает твою избыточную энергию. Поверь мне — я видал достаточно интеллектуально одарённых женщин, по поступлении в университет разрушивших себя табаком, водкой и мужчинами — просто потому, что их энергия требовала выхода и реализации. Теннис тебя спасёт.

Она улыбнулась — папа был таким искренним…

— Папа, может быть, мне начать трубку курить — как ты? Ты так с ней возишься: нарезаешь табак, набиваешь, приминаешь, раскуриваешь, затягиваешься… Так ты реализуешь свою энергию?

— Милли с трубкой! — рассмеялся её младший брат Григорий. — Вот уж что будет парней привлекать! С трубкой можно выйти замуж за инженера или доктора.

— Мили, Мили, Мили! — кричал самый младший, Павел, изображая Мили, раскуривавшую воображаемую трубку Шерлока Холмса — сделанную из сепиолита, кривую, пятнадцати фунтов весом. Он так затягивался, что надувал щёки и пучил глаза.

На помощь, как обычно, пришёл Дмитрий.

— Эй, сорванцы, не наседайте на свою старшую сестру. Вам очень повезло, что она у вас такая красавица.

— Тебе, Дмитрий, больше повезло! — крикнул Григорий, и все они упали на тёплую землю в приступе бурного веселья, даже до сих пор спокойная мама.

Всего этого больше нет. Её отец сгинул в ГУЛАГе, поскольку, будучи генетиком — менделистом, не согласился с нынешними сталинскими жополизами, звавшими себя учёными. Григорий сгорел в Т-34 где-то на Кавказе. Павел не перенёс пневмонии морозной зимой в госпитале, куда он попал с многочисленными ранениями ног. Её мать погибла в Ленинграде от случайного снаряда на втором году блокады. И, наконец, Дмитрий — сгоревший в пламени, объявшем падающий «ЯК» — ещё не бывший асом, но уже одним из лучших. Всё же и его удача кончилась.

«Утрата, утрата, утрата… Почему же меня пощадило?» — удивлялась она. «Видимо, я должна жить ради воспоминаний, которые храню. Если я погибну — кто будет помнить папу, маму, Григория, Павла и дорогого Диму?»

Всё началось так весело, но теперь скорбь скрутила её, дав понять, что это не сон, всё слишком жестоко, чтобы быть сном.

Тут воздух взорвался светом, молниеносным жарким, ревущим водоворотом раскалённых лезвий и сама вселенная задрожала от наполнившей её злобной энергии пулемётных очередей, рвущих деревянные стенки фургона, разбрасывающих в местах попадания щепки и пыль на сверхзвуковой скорости. Кошмар ночи в середине лета во всей жестокости середины индустриального двадцатого века.

Первое, что она чётко увидела — это вздыбившаяся лошадь, машущая передними ногами в воздухе. Лошадь была смертельно ранена и теперь, умирая, падала, клонясь в сторону. Её вес потянул за собой фургон, и тот, скатившись на обочину, опрокинулся набок вместе с Милли, выпрыгнувшей из фургона и вжавшейся в землю, опасаясь огня с нескольких направлений, наполнявшего воздух смертельными посланцами битвы. Лошади дико ржали, пытаясь пятиться назад, некоторые бились в панике, а другие мешковато оседали, когда их прошивало пулей. Всё вокруг было хаосом и смертью.

Сама она отползала назад, подальше от тропы, в кусты, видя, как пулемёты поливают тропу огнём — поднимая пыль, словно гигантская щётка, подметавшая тропу. Где-то, в некомфортной близости, но достаточно далеко, чтобы быть опасной, разорвалась граната. По своему опыту Милли узнала «Штильгранате 24» — немецкую «толкушку». Короткий, плотный удар взрыва грохнул в ушах и подбросил её на дюйм — два от земли.

Полгода пеших боёв в Сталинграде преподнёс ей хорошие уроки: она хорошо узнавала спастический, отрывистый звук немецких пулемётов, более высокий, медленный звук очередей их пистолетов-пулемётов и рвущиеся вспышки света, удары взрывных волн и звука от гранат М24 в конце их полёта от руки гранатомётчика до цели. Немцы хорошо расположились, были тяжело вооружены и беречь боеприпасы у них не было необходимости. Засада была призвана заведомо уничтожить всех, безо всякой деликатности — вплоть до лошадей и собак.

Винтовки у неё не было, равно как и другого оружия. Но поскольку она спала одетой, сейчас на ней оставался снайперский камуфляжный балахон. Оставалось только скрываться — подальше, прочь, пятясь в лес. Что она и сделала — но тут на неё свалился человек.

Напавший обхватил её ногами — не как насильник, но как убийца. Милли разглядела лицо незнакомца, охваченное чистейшей яростью, пёстрый камуфляж боевой куртки СС — странно, но такие детали запоминаются. Он запутался в ремне своего пистолета-пулемёта, сковывавшем теперь его движения, но это не имело значения, поскольку он был гораздо сильнее. Предплечьем одной руки он прижал Милли к земле, а другая, выпутавшись из оружейного ремня, дотянулась до бедра и вернулась с восьмидюймовым стальным клинком. Во время этой возни с нападавшего слетел шлем. Он занёс руку для удара, и в этот момент пуля ударила его в лицо, вырвав нос и левый глаз и разом превратив в мёртвую тушу, кулём упавшую назад. Милли так и не поняла, откуда прилетела спасительная пуля — от выжившего партизана либо это был заблудившийся выстрел атакующих СС, а может и рикошет — поскольку рикошет не следует никаким законам, а лишь своей сумасшедшей прихоти.

Освободившись наконец, она снова поползла дальше, извиваясь и отталкиваясь ногами. Теперь были слышны более высокого тона очереди партизанских томмиганов — кто-то пережил нападение и теперь отстреливался. Снова ржали лошади — лишённые всадников, они получали трассирующие пули в бока и падали по краям тропы, вздымая всё новые клубы пули бьющимися в конвульсиях копытами. Снова грохнули взрывы: ублюдки — эсэсовцы закидывали тропу гранатами, и пара пулемётов снова и снова поливала колонну, менее плотным огнём, но столь же настойчиво. Пулемётчики продолжали высекать крошки и клочья земли из поверхности, а бойцы с пистолетами — пулемётами также поливали уже поражённые цели.

Вдруг молчание, более громкое, чем стрельба и взрывы, окутало место засады. Милли увидела, как вдоль тропы поднялись люди — настолько близко, что напугали её. Она вдруг поняла, что наткнулась на одного из сидевших у тропы, натолкнувшись на его боевой пост и вынудив его поймать шальную пулю. Однако, оставшиеся соратники погибшего быстро двинулись в сторону остатков колонны, намереваясь закончить столкновение короткими очередями своих пистолетов — пулемётов в упор.

Милли не стала наблюдать за этим, предпочтя не тратить время на страх, а вместо этого по-снайперски тихо и быстро устремиться в направлении, обещавшем выживание — подальше от места атаки. Вскоре она заслышала голоса — не немецкие, а звучавшие на каком-то славянском языке, возможно, сербском — и замерла. Недалеко от неё показались двое мужчин, приближавшиеся к месту засады.

Как полагается снайперу, которым она была, она владела снайперским даром исчезновения, сейчас применив его во всей полноте — чего ей не приходилось делать никогда раньше за все долгие месяцы сражений.

* * *

Согнувшись над полевой радиостанцией Feldfu.B2, закреплённой на спине связиста, Салид связался с подразделением 12-й танковой дивизии СС и теперь говорил в микрофон.

— Алло, алло, это Цеппелин, вызывает Антона, отвечайте.

— Алло, алло, Цеппелин, Антон слушает, слышу чётко и ясно.

— Антон, запрашиваю БТРы сюда и побыстрее. Не знаю, есть ли кто-то ещё рядом. Людей мало, есть потери, а нам ещё нужно погрузить добычу и уйти до прибытия бандитов.

— Цеппелин, принял. БТРы выехали и будут у вас в течение часа. Результат задания, Цеппелин?

— Принял, Антон. Результат задания: много убитых, точное число позже.

Немцы! — думал Салид. Им всегда нужны числа обо всём. Волоски на жопе дьявола — и те посчитай.

— Цеппелин, передам дальше. Конец передачи.

— Конец передачи, — подтвердил капитан.

Его люди тем временем наводили порядок. Он передал микрофон связисту, разогнулся и присоединился к бойцам, войдя в ранее обстреливаемую зону. Салид слышал, как кряхтели пулемётчики, снимая своё оружие с треног и разбирая для транспортировки. Над тропой всё ещё висел едкий пороховой дым. Везде валялись тела партизан — скорченных или расслабленных в зависимости от того, как их застигла смерть. Пара лошадей ещё дышали и бились, но их быстро упокоили последними выстрелами.

Он быстро распорядился:

— Второму взводу установить периметр в ста метрах. Остальным продолжать. Где Аков? Чёрт его дери, его никогда нет рядом когда..

— Капитан, — отозвался сержант Аков, — я здесь.

Аков был жестоким человеком — в прошлом сержантом полиции, и теперь отлично справлялся с солдатскими задачами. Его лицо было закопчено пороховыми газами ручного оружия — он только что прибежал с дальнего конца линии обстрела.

— У меня есть количество, сэр.

— Докладывайте, сержант, — ответил Салид.

— Тридцать пять бандитов убито. Как минимум девять из них — женщины, но некоторые слишком изуродованы, чтобы определить точно. Кровяных следов нет. Сложно представить, что под обстрелом кто-то выжил, но всё может быть. Когда рассветёт, мы поищем следы.

— Когда рассветёт, нас здесь уже давно не должно быть. Что с нашими потерями?

— Двое погибло, семеро ранено, один тяжёлый и не доживёт до полпути обратно.

Вверх и вниз по тропе щёлкали одиночные выстрелы, разносясь в плотном воздухе летней ночи. Бойцы карательного батальона знали, что не стоит проверять тела, подходя близко. Переверни вы тело — а он ещё жив, у него пистолет или нож и он хочет забрать вас с собой. А может, истекая кровью, он скрутил колпачок с гранаты и намотал вытяжной шнур на запястье, так что когда тело будет потревожено, сработает запал и граната взорвётся. Поэтому каратели подходили осторожно, подсвечивая фонарями, сохраняя дистанцию и всаживая короткую очередь в каждое тело. Так было безопаснее, а безопасность стоила перевода патронов. Только когда колонна трупов была убита по второму разу, бойцы повесили оружие на ремни и растащили тела, сложив их в порядке — пусть и неподвижном — для более пристального изучения.

— Вы узнаете? — спросил Аков у капитана-араба, медленно шедшего вдоль мёртвых тел и пристально изучавшего каждое из них.

Салид всматривался в каждое мёртвое тело. Он ничего не ощущал, кроме глубокого чувства долга и ответственности перед командованием. Амбиции ничего не значили — лишь одна Истинная Вера. Маски смерти ничего не значили для него — он видел подобное тысячи раз, а за время службы в Эйнзацгруппе Д понял, что смерть успокаивает любое лицо.

Наконец, он вытащил карточку из кармана своей куртки и сверился с ней.

— Не уверен насчёт женщины, — сказал он. — Нам нужно будет отмыть их, чтобы уточнить личность. Что же о Баке — я надеялся пригвоздить его этой ночью. Была бы хорошая добыча, да ещё и принесла бы мне неделю в Берлине. Однако, если он — не один из тех, кому лицо разнесло, я его не вижу. Может быть, его вообще здесь нет.

«Неделя в Берлине» была чистейшим театром для постоянно озабоченных сербов, которые любили насиловать так же, как и убивать. Собственные же вкусы Салида были эстетскими: неделю отпуска он посвятил бы молитвенным ритуалам — роскоши, от которой его быстро отучил Восточный фронт. Молиться пять раз в день и вспоминать суровую красоту его его любимой Палестины — финиковые и оливковые рощи, выбеленные палящим солнцем песчаниковые холмы, жару, яркое солнце и нуждающихся людей.

— Разведка предсказывала, что Бак будет здесь — сказал Аков.

— Предсказание — слишком учёное слово, сержант. Они просто догадывались, как и остальные из нас. В нормальных условиях я назвал бы эту операцию самой успешной. Трупов столько, что панцергренадёры фон Бинка и за год не соберут. Но наша операция была особенной, так что я всё ещё не уверен, что мы добились цели и не знаю, что мы будем докладывать обергруппенфюреру Грёдлю.

— Капитан! — раздался крик от бежавшего к ним взволнованного человека. В руках он держал винтовку, которую и вручил Акову, а тот в свою очередь передал добычу Салиду.

Это был Мосин-Наган 91 с прицелом ПУ и сложным ремнём, цеплявшим винтовку к телу в трёх точках.

— Она была здесь, — сказал Аков. — Без сомнений…

* * *

Удача снайпера: найти пещеру, да ещё и без медведя, волка или барсука, готовых драться с ней за свою собственность.

Также удача: поток, по которому она бежала несколько миль, не оставляя следов. А когда она вышла из русла, то прошла по камням и достигла каменной тропой твёрдой почвы, снова не оставив следов.

Милли забилась в пещеру и теперь смотрела, как восходящее солнце пробивается сквозь карпатский лес. Вокруг была тишина. Природа была роскошной, имей вы время для того, чтобы подмечать такие вещи: строго вертикальные прямые семидесятифутовые светлые стволы сосен, их строго горизонтальные могучие ветви — полная гармония зелёного и коричневого, покрывавшая уходящую вдаль землю, укутанную в такой же зелёный подлесок, освещённый косыми лучами солнца, проникающими сквозь сосновые кроны. В воздухе был разлит сладкий аромат сосен. Картина была настолько безмятежной, что Милли пришлось вырвать себя из неё, напомнив себе о том, что тех мира и безопасности, что сулил лес, на самом деле определённо нет.

Немцы за ней не шли, хоть видимость с её позиции и была ограничена. Партизаны её также не искали. У неё не было ни винтовки, ни карты, ни понятия, где она находится. Всё случилось так быстро, как обычно бывает в современном мире: сейчас ты в одной вселенной, на краю сна, в котором тебе снятся твои любимые, а в следующий миг ты уже в другой вселенной, в которой все и каждый пытаются убить тебя со всей возможной жестокостью.

Каждая её часть нещадно чесалась. Чем дольше она лежала, тем больше сигналов боли приходило со всего тела, понимающего, что теперь не нужно работать со всей возможной эффективностью и настала пора покоя, в которую полагается заявить о своём дискомфорте. Ей приходилось падать, ушибаться и обдирать колени. Сосновые иголки искололи её лицо и руки, поскольку она продиралась сквозь заросли, раздвигая ветви. Судя по всему, она ещё и потянула мышцу вдоль ребра на одном боку, и растяжение настойчиво заявляло о себе. Была ещё и меньшая проблема в виде подвёрнутой лодыжки, сейчас отекшей и обещающей на следующий день не на шутку разболеться. Сотня порезов, ударов, ссадин, царапин и уколов требовали внимания, а кроме того, она была отчаянно голодна. Чем доведётся питаться?

Жить в лесу ей не приходилось — она была городской девчонкой. Её жизнь до войны протекала в кинотеатрах и кофейнях Петербурга (как и многие другие питерцы из старых питерских фамилий, она не могла заставить себя звать город Ленинградом). Белый город, прекрасный в своём бледном северном свете, с роскошными соборами и дворцами, изобилием водных каналов и мостов — город Достоевского, литературы, самый европейский город России. Ничто в нём не приготовило её к происходящему сейчас.

Она понимала, что нужен какой-то план. Её отец, мудрый и волевой, уже это понял, и сейчас она слышала его голос: жди ещё одну ночь в пещере, а завтра в полдень спускайся вниз. Повезёт тебе или нет? Встретишь ли крестьян, которые тебе помогут либо немцев, которые тебя убьют? Но нельзя просто лежать здесь и ждать смерти.

Теперь действуй. Используй мозг. Папа говорил, что ты умная, и все учителя тоже так говорили. Осознай это.

Анализируй, анализируй, анализируй. Чтобы решить проблему — нужно понять её суть. Это работает как в физике, так и в войне, политике, медицине — в любой продвинутой области человеческой деятельности. Нужно определить, что на самом деле является истиной и отделить это от вещей, чьей истинности вы желаете.

В этом была вся истинная вера папы, которая его и сгубила.

Её папа был биологом-агрономом, в чью задачу — как и всех других людей этой специальности — входило увеличение урожайности пшеницы. Родина-матушка существовала благодаря пшенице: из зерна рождался хлеб, а из хлеба — жизнь. Кто-то однажды сказал, что хлеб — это материал жизни. Её отец смеялся над этим: нет, говорил он. Материал ни при чём. Хлеб — это и есть жизнь.

Его образование строилось на твёрдой вере в генетику отца Менделя. Увы, на Украине крестьянский гений Трофим Лысенко верил в гибридную генетику. Его услышал Сталин и вскоре наделил властью, что побудило его развивать свои теории: сперва статьями в журналах, затем предостерегающими беседами с деканами факультетов и, наконец, визитами секретной полиции.

Но её отец не подчинился. Невозможно изменить пшеничный колос в лаборатории и ожидать, что изменения закрепятся в последующих поколениях. Отец Мендель уяснил это сто лет назад. Эту истину невозможно опровергать. И если построить советскую сельскохозяйственную политику на зыбких теориях гибридизации — это будет равносильно гарантированному провалу и ввержению миллионов людей в смертельный голод.

Это вовсе не значило, что Фёдор Петров был героем. Вовсе нет. Он был мягким, спокойным человеком, искренним во всём, любящим мужем и отцом троих детей. Но он был обречён говорить правду, и говорил вплоть до своего исчезновения. За пшеницу.

Теперь она падала в другую яму: горечь. Она пыталась стереть из памяти ночь, когда она узнала, что отца арестовали, долгие месяцы без единой вести и наконец неофициальную, но абсолютно не случайную встречу её матери с одним из университетских коллег отца, который также неформально сообщил, что отец умер от туберкулёза в сибирской тюрьме.

Вот так. Эту боль нельзя было выразить словами, равно как и последующую: по матери, по братьям, по мужу. Даже великий Достоевский со всеми своими призрачными, мятущимися бормотаниями не смог бы подобрать слов, чтобы выразить её.

Выживи и попытайся забыть.

Снова папа: собери свой снайперский мозг. Соберись, сконцентрируйся, увидь, пойми. Не показывайся, спрячь свои прекрасные глаза и тело — стань землёй, ветром, деревьями. Стань снайпером и отплати им, отплати им всем!

Анализируй, думай, пойми. Господь дал тебе мозг, так что используй его.

Что ты знаешь?

«— Я знаю, что мы попали в немецкую засаду. Большинство наших погибло. Я убежала…»

Нет, нет. Не трать времени на себя. Кого волнует, как убежал снайпер? Она убежала, впереди ещё всякое будет. Охарактеризуй германскую атаку.

«— Весьма тренированные. Лучшие мастера войны в мире. Они напали на нас, и каждый из них рутинно убил пятерых наших, как и в любом другом противостоянии. У них лучшее снаряжение, более толковые офицеры более креативные солдаты. Мы побеждаем их только в силу численности. Если они убивают пятерых из нас и теряют одного, то от нас приходит шестой и затем десятый, и, наконец, мы победим их количеством пролитой крови. Мы превзойдём их в самопожертвовании. Мы перестрадаем их. Мы очищаем минные поля, маршируя по ним.

И даже при всех этих истинах результат ночи был ошеломляющ. Он превосходил всё, виденное ею за полгода в Сталинграде и в тот убийственный день под Курском.

Особенно учитывая, что немцев было совсем немного — а так и было, поскольку большому отряду сложно было бы маневрировать и размещаться настолько скрытно, они давали бы о себе знать. Партизаны Бака были хозяевами леса, так что как можно было одурачить их, если не будучи ещё более опытными хозяевами?

Небольшая, тихая элитная группа. Несколько человек. «Несколько» — это сколько?

Два тяжёлых ствола. Она узнавала более мощные выстрелы патронов 7,92 мм, посылающих пули с немыслимой скоростью. Остальные — пистолеты-пулемёты, они звучали легче и более отрывисто, располагаясь напротив тяжёлых стволов. Автоматическая природа этого оружия заставляла думать, что атакуют тысячи, в то время как там могло быть всего несколько бойцов. Маузеров К98 она вообще не слышала — у всех было автоматическое оружие. У всех. Это было редкостью. Если у всех были пистолеты-пулемёты, это значит, что их особенно готовили. Это, должно быть, какая-то команда, специальный отряд, а не просто взвод, блуждающий в Карпатах в поисках, кого бы подстрелить.

Она думала об этом снова и снова. Двадцать, может быть двадцать пять человек. Четверо с МГ-42, остальные с пистолетами-пулемётами и гранатами. Сначала — пулемётный огонь, затем — пистолеты-пулемёты и гранаты, но не более четырёх. Затем — по сигналу, как отрепетировано — все стрелки прекращают огонь, а гораздо ближе (очень близко!) встают палачи, бегут к раненым и добивают всех прячущихся и умирающих короткими очередями.

Думай об этих людях. Они лежат тихо, не издавая ни звука, пока их товарищи стреляют у них над головами. Обе команды чётко знают свою роль, палачи полностью уверены в стрелках и вступают в дело в тот самый момент, когда пулемётчики прекращают огонь. Ни секунды задержки.

Выжившие? Каприз удачи, может быть — несколько из пятидесяти. Она сама среди счастливчиков. Всё же — роскошное уничтожение, наверное, тщательно разученное, раз уж столько людей знают свои места и ходы. Непохоже, что это случайная удача. Эти люди знали, они были уверены. У них превосходная разведка. Они беззвучно двигались через лес, контролируемый партизанами, точно знали тропы, они всё продумали и красиво исполнили. Это калибр Ваффен-СС, а то и больше. Они представляли собою — если она верно понимала ситуацию здесь, в Карпатах, как патовую — ввод в дело новой энергии, появление на поле боя специального отряда.

Что бы это значило?

Тут её вывело из сосредоточенности замеченное движение. Всмотревшись, она поделила поле зрения на сектора, изучаемые по очереди сверху вниз так же методично, как машинистка печатает интервью.

Тут Милли и заметила их.

Глава 11

Львов

Наше время

— Немцы точно знали, где будет отряд Бака и когда он прибудет туда. Они идеально всё исполнили, — сказал Суэггер. — Но дело не в том, что они сделали всё быстро. Это «быстро» означает предательство.

— Кто-то сдал их. Можем ли мы понять, кто это был?

Они сидели на площади старого Львова возле уличного кафе, называвшегося «Кентавр». Сам город воплощал стиль австро-венгерской империи, напоминая Прагу или Вену. Суэггеру так и казалось, что сейчас на улице появится процессия стучащих по брусчатке гусар с мечами и в бронзовых нагрудниках поверх красных жилетов, следующая во главе следования какого-нибудь императора. Здесь было сложно думать о предательстве — на ум шли мысли о волшебстве и принцессах.

— Рассмотрим возможности, — ответил Суэггер. — Во-первых, тактическое предательство. Такое случается исходя из самой природы боевых операций. К примеру, немецкий разведывательный самолёт «Шторьх» заметил русский самолёт, на котором прилетела Милли. Этого хватило, чтобы углядеть движение колонны. Экипаж «Шторьха» передал по радио место, время и направление, а по случайности рядом оказалась контрпартизанская команда карательного батальона, успевшая организовать засаду, в которую и угодили бандиты.

— Это вряд ли можно назвать предательством, — возразила Рейли. — Это просто случайность.

— Справедливо. О'кей, местное предательство. Один из крестьян — немецкий агент. А может, майор СС взял его дочь в заложники, и он вынужден сдать своих людей, выдав сведения ещё до того, как партизаны пошли встречать Милли. Это даёт немцам массу времени на ввод в игру карательного батальона.

— Так это просто совпадение по времени, произошедшее как раз тогда, когда прилетела Милли? С трудом верится.

— Попробуй так. Сам Бак — агент нацистов. Они вели его от победы к победе с тем, чтобы он стал героем и отправился в Москву, в штаб-квартиру НКВД, откуда он смог бы выдать нацистам настоящие драгоценности.

— Так ведь они его и убили. Из истории он исчезает.

— Это случайность. Ночные засады — ужасная вещь. Никто не понимает, что происходит. Он пытается реализовать задачу по поимке русского снайпера, тем самым защищая обергруппенфюрера Грёдля, идёт по той тропе, но тут ограничитель сектора на треноге МГ-42 срывается, пулемёт доворачивает лишний дюйм и — прощай, Бак.

— Но разве его смерть не была бы записана в операционном отчёте 12-й танковой дивизии? Как и винтовки, он был частью добычи.

— Она и была записана, — согласился Суэггер.

— Ладно, — ответила Рейли, — интересная возможность. Это всё чепуха, но интересная. Завтра я скажу тебе, кто их предал.

Глава 12

Где-то в Карпатах

Середина июля 1944 года

Двое. Не немцы, определённо. Партизаны, выжившие из колонны Бака, как и она? Сложно сказать.

Здоровый и мелкий. В здоровяке она узнала стать и флегматичность вечного крестьянина. В нём не было никаких партизанских признаков: ни бабушкиной шляпы, ни патронных лент крест-накрест, ни гранат-толкушек за поясом, ни красного томмигана. Надета на нём была типичная бесформенная чёрная крестьянская куртка и такие же мешковатые штаны. Его большие ботинки были типично сельскими: такие носились крестьянами много веков. Движения его были настолько обдуманными, что при первом взгляде на него становилось понятно: терпение никогда не было для него проблемой. Дойди до этого — он и бога с чёртом переждёт, а в качестве хобби он смотрит на то, как сохнут кирпичи. Это был один из тех людей, которые знают гораздо больше, чем вы думаете, а если он отдаст вам свою лояльность — он отдаст вам всё.

Всё в нём было большим: ступни, ноги, руки, ладони. Он мог бы тысячу часов провести за плугом. Он был человеком, который посадит и вырастит пшеницу, сбережённую для него его отцом. Такие кормят массы народу и сами являются этой массой.

Другой был тощим и быстрым. Скользкий человечек с козлиной бородкой и в очках, с преждевременной сединой, подтянутый и стройный. Он также выглядел весьма далёким от войны — настолько далёким, насколько вообще возможно быть. Одет он был в поношенную чёрную кожаную куртку, синеватую рубашку и поношенные брюки.

Милли наблюдала, как они пробираются по склону в полсотне футов ниже — крестьянин впереди, тощий — она пока не определила, как его классифицировать и не спешила совершать ошибки, олицетворяя его как-либо второпях — следовал за ним. Крестьянин поднял руку и оба остановились, упали на колени и нервно заозирались. Спустя время, убедившись, что вокруг не видно эсэсовцев, они снова поднялись.

— Привет! — крикнула она.

Они оба в ужасе попятились назад на грани паники. Милли вылезла из пещеры, поднялась и побежала вниз по склону к ним.

— Здравствуйте, товарищи!

Крестьянин залопотал по украински.

— Она снайпер! — сказал худой, немедленно высчитав что-то в уме.

— Белая ведьма! — подхватил крестьянин, добавив пару слов.

— Он сказал, что ты просто принцесса, — пояснил худой.

— В наши дни принцесс больше нет, — ответила Петрова.

— Он говорит, что твоя красота — божий дар.

— Надеюсь, что бог занят, раздавая другие дары — такие, как милосердие и долголетие. Ему не следовало тратить время на питерскую девчонку. За вами гонятся? — спросила она.

— Нет, мадам. Как и вы, мы — случайные выжившие ужасной прошлой ночи, — пояснил худой.

— Вы были с Баком? Почему у вас нет оружия?

— Я своё оружие выбросил — ответил он. — Практичное решение. Будь у меня винтовка, меня сразу же пристрелили бы. А если поймали бы — то стали бы пытать ради информации, а потом убили. Не будь у меня никаких сведений — они просто ради развлечения забили бы меня, выбросив потом в кусты. На этого здоровяка я наткнулся на заре, мы до смерти испугали друг друга. Сейчас мы просто пытаемся не попасться к ним в лапы.

— Я не думаю, что немцев здесь много, — сказала Милли. — Хоть стрельбы было много, но команда была небольшая. Поэтому они и двигались по лесу столь эффективно. У них было много автоматического оружия — необычно для немецких частей. Бак убежал?

— Я исповедую трусость, — ответил худой. — Я не знаю, а пока вы не упомянули — я даже не думал об этом. Я думал только о собственной жалкой шкуре.

— Еда есть у вас? Я до смерти голодна.

— Ни крошки.

— Аа, чёрт… — она села на землю. — Пара жалких псов.

Представление было закончено, имена быстро забылись. Крестьянин был украинским фермером, который провёл среди партизан год. Его стоическое лицо скрывало в себе всякого рода трагедии, но он не давал им воли. Его тощий собрат был явно моложе, чем казался из-за седины, и в прошлом был школьным учителем. Среди партизан он провёл несколько месяцев.

— Я совсем не боец, — говорил он. — Но поскольку я хорошо пишу, генерал Бак использовал меня в качестве клерка. Я хранил записи и делал отчёты.

— Если СС будут тебя пытать — тебе будет что рассказать.

— Разве что расскажу про то, что еды не хватает, патронов нет, связь с командованием непостоянная и все недовольны. Они и так всё это знают, но будут с удовольствием бить меня до тех пор, пока я сам всё это не расскажу. А затем подарят мне девять грамм свинца.

— Девять грамм ждут всех нас, если мы не примем верного решения.

— Говори, что делать.

— Сперва расскажите мне всё. Я об этом месте ничего не знаю. Меня сюда привезли на самолёте.

Крестьянин понял суть её вопроса.

— Примерно в восьми километрах от нас есть деревня Яремче, — излагал он, а Учитель переводил. — Она построена на берегу промоины, созданной водопадами на реке Прут. Если доберёмся туда, местные могут спрятать нас или хотя бы дать нам еды.

— Что ещё?

— Главный лагерь Бака сильно дальше, — сказал Учитель. — До него семьдесят пять километров по лесу, в котором непонятно чья власть. Там могут и немецкие патрули быть, а могут и партизаны встретиться. Будет беда, если встретимся с первыми, а если повезёт — со вторыми.

— Следующий вопрос: еда. Как нам прокормиться?

— Он знает всякие грибы, — ответил Учитель. — Украинцы живут грибами. Грибы — секретное богатство жителей Карпат.

— Значит, грибы. После грибного рая мы вернёмся к месту засады. Поищем оружие, продовольствие и всё, что могли оставить немцы. Не собирается ли дождя?

— К полудню — да, я полагаю, — перевёл Учитель ответ Крестьянина.

— Тогда нам лучше добраться туда пораньше и поглядеть, что нам скажут следы. Как только найдём, что сможем — снова присоединимся к войне. Наши каникулы закончились.

Глава 13

Трасса Е50 в южную сторону

Наше время

К востоку раскинулись сплошные пшеничные поля — классический украинский ландшафт. Так и казалось, что сейчас раздастся хор Красной Армии, тянущий патриотические песни, запечатлённые оком камер нового советского кино. К западу виднелись Карпаты — украинские горы, тянущиеся вдоль выступа Украины в территорию, бывшую когда-то Польшей, Венгрией или Румынией и теперь определяющие границу полуострова украинской территории в море Восточной Европы. Древние горы полутысячефутовой высоты утопали в лесной поросли и лугах, подступавших к их склонам. Плотный лес мог скрыть (и много раз скрывал) в себе целые армии, а также служил убежищем для вампиров.

Было приятно разглядывать обе стороны дороги, однако ярчайшим впечатлением была неровность асфальта. Каждые две мили прерывались двухсотпятидесятиярдовым участком уничтоженной дороги. Вождение было больше похоже на слалом, поскольку водители метались в разные стороны, чтобы избежать множества ям, оставленных не заделанными с тех пор, как запуск Спутника-1 сожрал весь украинский инфраструктурный бюджет. Поначалу это казалось изысканным штрихом провинциальности, а теперь вызывало головную боль.

Рейли всё же исполняла свой долг.

— Мы не обдумали тот факт, что вся операция Милли Петровой не просто пропала из русских архивов. Это как раз вполне понятно. Она также пропала из германских архивов. Ты спросишь — почему? И кто её стёр? Почему немцев волновало произошедшее с Милли? Вся её затея — начиная, как мы полагаем, с ночной засады и её исчезновения, выживания в горах, появления с другой винтовкой, неудачного выстрела по Грёдлю и последовавшей смерти либо попаданию в плен, после чего её увезли допрашивать — ничего этого не записано. Но почему всё это было столь приметным для офицеров 12-й танковой дивизии СС, ведущих дневники операции? Почему они ничего не зафиксировали?

— Ну, — протянул Суэггер, обгоняя бензовоз, безмятежно рыгавший чёрным выхлопом и до скрипа сжав зубы от тряски по ямам и колдобинам, из которых поднимались клубы пыли, — возможно, дело было в атаке. В десять утра двадцать шестого числа ударила русская артиллерия, и немцы побежали. Русские вошли в Станислав на следующий день и отбросили немцев до самых Карпат, фактически освободив Украину за исключением небольшого куска с Ужгородом с другой стороны гор. Достаточно нелегко вести записи в таких условиях.

— У них после было время.

— Пожалуй, — согласился Суэггер.

— Так что здесь мы имеем необычные обстоятельства, при которых и русские, и немцы стёрли информацию независимо друг от друга. Кто-то приказал это сделать. Кто бы это ни был — сил ему хватало. И власти. У него было влияние, его позиция была весьма важной. Если он был немецким кротом в сталинском ближнем круге — он был высокопоставленным человеком, комиссаром, сталинским назначенцем — тем, кто мог приказать удалить Петрову из русских записей. Однако, ему не нравилось, что её история всё-таки останется в другом месте — в записях немцев. Он знал, что после войны её смогут прочесть и это его выдаст. Так что он пояснил своему контакту в Абвере или СС или какая там контора его вела, что эти сведения выдают его самого и хранить их нельзя.

Однако, этот большой парень в силу своего величия не понял, что стирая свои следы, он не оставляет за собой пустоту — он оставляет стёртые следы, которые можно прочитать так же, как и сами следы.

— Василий Крулов, сталинский Гарри Хопкинс. Единственный известный тебе большой человек, и поэтому ты считаешь, что это он. Это слишком смелое допущение.

— Это единственное, что имеет смысл — если присмотреться.

— Имеет ли? Каков его мотив? Этот парень — правая рука Сталина, один из могущественнейших людей в той стране. По окончании войны он станет ещё могущественнее. У него есть всё: власть, любовь, роскошные хоромы — и чего ради ему подставлять своих же людей нацистам?

— Помнишь — он был в Мюнхене. Возможно, у нацистов была картинка с ним, где он сосал то, что не следует сосать в общественном туалете.

— Возможно. Но… ты забываешь. Он очень умный, поэтому и забрался так быстро и так высоко. Такой не попал бы в подобную ловушку. А если и попал — то ему достанет ума выбраться. Так что кто бы ни был предателем — он действительно хотел быть предателем. Он находился во всемирном центре паранойи — сталинском Кремле, где тысячи, если не десятки и сотни тысяч уничтожались по малейшему подозрению.

— Мотив всё разрушает, — ответила Рейли. — Почему это не кино? В кино забыли о мотивах лет тридцать назад…

Глава 14

Карпаты. Место засады

Июль 1944 года

Да, тут нашлись винтовки — порядка тридцати. Но ни единого затвора, так что они были бесполезны. Её снайперская винтовка с отличным прицелом также пропала, став немецким трофеем — вместо её головы. Также не нашлось ни одного ППШ, поскольку немцы подбирали эти неприхотливые крестьянские машинки при первой возможности. В своей традиционной методичности и тщательности немцы не оставили ни гранат, ни штыков или ножей, ни пистолетов. Тела — двадцать четыре трупа — лежали двумя рядами вдоль тропы, куда их оттащили волоком. Большинство несло на себе печать жестокости современного ручного оружия — кто-то был ужасно изуродован, кого-то пощадило. Для чего-то их присыпали известью — словно для того, чтобы защитить лес от них, а не их от леса. Однако, это работало — за прошедшие день и ночь падальщики так и не притронулись к мясу, добытому двуногими хищниками.

— Бака здесь нет, — сказал Учитель.

— Это хорошо.

— Он скрылся. Похоже, что доброму десятку людей удалось уйти.

— Нет, — ответил Крестьянин, переведённый Учителем. — Ты обсчитался, товарищ. Тел немного потому, что тут нет женщин.

— Женские тела забрали? — спросила Петрова.

— Судя по всему — да.

— Чего ради? — спросила она. — Непохоже, что нацисты вдруг зауважали женщин. Обычно они насилуют перед убийством.

Природа вокруг вернулась к своему прежнему состоянию: светлые сосны высились столь же величаво, толстая подстилка из сосновых иголок, устилавшая землю, скрылась под опавшими зелёными листьями. Однако, в воздухе всё ещё ощущалась пороховая гарь, которой грозил собиравшийся дождь. Везде валялись стреляные гильзы — скорострельное германское оружие жрало патроны в невероятных количествах. Небольшое лиственное деревце, росшее неподалёку от места взрыва М24, потеряло во взрыве свою сердцевину, и сейчас его листья уже пожухли. Лежащий на боку фургон был изодран осколками так, словно его комично погрызли термиты: прикоснись — и развалится. Рядом валялась несчастная лошадь с выпущенными кишками и изломанной под неестественным углом шеей. Она умерла, крича и брыкаясь. Вокруг беспорядочно лежали ещё сильнее пострадавшие и даже разорванные натрое трупы лошадей.

— Осмотрите всё, подумайте и возвращайтесь — оба, и расскажите.

— Рассказать о чём?

— О том, что тут случилось. Почему, как? Дайте мне какие-либо полезные пояснения. Теперь — быстрее, у нас немного времени до дождя, а Крестьянину ещё грибов надо набрать.

— Да, товарищ.

Оба мужчины сделали так, как им было велено, со всем тщанием — дойдя до зоны поражения и вернувшись обратно. Спустя назначенное время они встретились — Милли сидела под деревом недалеко от разбитого фургона в том самом месте, где боец с ножом чуть не убил её, после чего ему вышибли мозги.

— Очень грамотная засада, — сказал Крестьянин. — Эти солдаты знали своё дело. Поэтому-то мы ничего не слышали до того, как стало слишком поздно. Я заметил платок, привязанный к дереву на полпути на другой стороне тропы. Это заметка для заднего пулемёта, чтобы не скосить своих же людей.

— Отлично, — сказала она. — Теперь — Учитель, интеллектуал. Расскажи мне что-нибудь.

— Следы. Немцы пригнали сюда полугусеничные…

— Откуда ты знаешь, что у них были БТРы?

— Я видел следы покрышек, раздавленные гусеницами. Именно гусеницы давили следы колёс, а не наоборот — это значит, что гусеницы были сзади. Это панцервагены — полугусеничные БТРы.

— Двести пятьдесят первые Sd Kfz, — сказала она. — Огромные бронированные монстры. Очень сложно подбить, у них обычно на крыше ставится пулемёт МГ-42. Я их под Сталинградом видела. Сколько их?

— Я не знаю.

— Три.

— Уверен, что ты права. Как бы там ни было, это странно, не так ли? Зачем тащить сюда такие штуки, ломиться сквозь лес для того, чтобы забрать группу, которая и так отлично передвигается по лесу?

— Дело не в группе, а в чём-то ещё. Что бы это могло быть?

— Я не знаю.

— Трупы женщин.

— Точно, — согласился учитель. — Да. Так и есть.

— Они знали, что тут будут женщины. В горячке боя они не разбирали целей. Сложно разбирать, куда стреляешь из ревущего МГ-42, сжирающего ленту со скоростью в тысячу выстрелов в минуту. Итак, они забрали тела женщин. Зачем?

Она уже знала ответ.

Тела были повреждены взрывами, огнём и пулями. Различия смазались и были неясны. Им нужно было тщательно изучить тела, научным путём. Она поняла: «Они не просто знали обо мне. Они искали меня.»

Глава 15

Яремче

Наше время

— Это неправильно, — сказал Суэггер.

Всё выглядело каким-то поддельным. Все строения в типично украинском горном стиле — главным образом деревянные, с высоко задранными крышами для предотвращения скапливания снега, сами дома из крепко сбитых брёвен, украшенные яркими орнаментами ради самовыражения и указания на причастность к клану, заборы, чётко разделявшие соседей и ухоженные дворы. Эта культура звалась гуцульской, а вокруг присутствовал гуцульский дух в его чистейшем виде. Цветов было в изобилии — они лезли отовсюду: из ящиков за окнами, с клумб вдоль дорожек, карабкались по решёткам — но всё это казалось построенным неделю назад.

— Мы — что, в Висконсин Деллс? — спросила Рейли.

Перед ними высился ещё один железный человек на мраморном пьедестале — не такой большой, как другие, которых они видели, но в такой же помятой серой шинели, героический, поднявший коммунистический томмиган над головой и махавший своим невидимым железным спутникам, призывая их идти вперёд. Звался памятник просто: «Бак». И чуть ниже: «1905–1944».

— Нет, — сказал Суэггер. — Это всё новодел. Это не то Яремче, которое нам нужно увидеть.

— Откуда ты знаешь? — спросила Рейли.

— Ну, мы знаем, что немцы всё сожгли. Так что когда это место вновь отстроили, то строить начали гораздо ниже вдоль главной дороги. Люди, которые сюда вернулись, не были местными — всех местных убили. Так что новое Яремче строилось для удобства тех, кто не помнит, а не тех, кто помнит. Старому Яремче было порядка тысячи лет. В те дни люди строились возле рек (а реки тут нет), возле леса или холмов, чтобы было куда скрыться или убежать при нападении, а также видеть приближающегося по долине врага. Так что то Яремче, которое мы ищем, находилось примерно в миле отсюда дальше по долине, за горами.

Боб осмотрелся по сторонам.

— Дело не только в этом. Дело ещё и в самом ландшафте. Долина здесь очень широкая, а ей нужно было расположиться в пределах пятисот метров. Тут же до ближайших гребней холмов — от полумили до мили.

И верно, город располагался в нескольких долинах, идущих вдоль Прута. В этой точке долина расширялась.

— Мы не знаем, случилось ли всё здесь. Мы даже не знаем, случилось ли вообще что-нибудь.

— Она была снайпером. Если дело ей удалось, то Милли подстрелила Грёдля дальним выстрелом. Его, наверное, охраняли, так что подойти так, чтобы использовать томмиган или гранату, было невозможно. Двадцать восьмого тут произошло массовое убийство — что-то его вызвало, в этом районе был снайпер, случилась засада… всё это связано. Разве что место не то.

— А факт, что немцы захватили её снайперскую винтовку — так что винтовки у Милли не было — делает случившееся ещё более сложным для понимания.

— Знаю, знаю. Однако, я могу думать только об одной вещи одновременно. Сейчас я думаю о месте, где случился выстрел. Может быть, завтра я соображу, где она взяла винтовку.

— Ладно, а как насчёт моих глупых вопросов? Настолько глупых, что могут заставить тебя свихнуться. Может, так ты набредёшь на другую мысль.

— Валяй.

— Если бы это был твой выстрел — как бы ты выстрелил?

— Я бы засел в деревьях и присмотрелся. Подошёл бы лесом поближе, нашёл бы прогал в листве, позволяющий смотреть вниз, считал ветер, устроил позицию напротив ствола дерева, выстрелил и отошёл бы под прикрытием тех же деревьев. Транспорт Гансов не проехал бы вверх по лесистому склону, так что меня давно не было бы, доберись они до склона с поисковыми собаками.

— Значит, всё случилось где-то в другом месте. Там, где в пределах пятисот метров есть высокие холмы, поросшие лесом.

— Точно.

— Отлично, пошли за мной.

Рейли повела Боба в сувенирную лавку с текстилём, керамическими фигурками, фотоальбомами, яркими носками, где заговорила со старой бабкой за прилавком.

Поговорив с ней, Рейли снова обратилась к Суэггеру:

— Ты был прав. Деревня была выше по дороге, за мостом через водопад. Пока немцы её не сожгли.

* * *

Они стояли на мосту. В пятидесяти ярдах от них река Прут падала с двенадцатифутового уступа, поднимая мокрый туман и издавая пульсирующий, влажный рёв. Белая пена дыбилась вокруг сырых камней, а от поверхности воды Прута разлетался вокруг несмолкаемый гул.

Украинцы в белье, шортах и купальниках сидели на скалах, наслаждаясь прохладными каплями. На другой стороне от этого живописного места вдоль высокого берега завлекатели туристов выстроили целую фальшивую деревню, состоявшую из деревянных будок, торговавших обычной ерундой — теми же керамическими фигурками, тряпьём, цветастыми носками и фотоальбомами — соревновавшихся друг с другом в ценах.

Это смотрелось как богохульство, поскольку здесь находилось место массового кровопролития. Однако, бизнес есть бизнес, а украинцы были особенно твердолобы в отделении того, что было раньше от того, что происходило сейчас. Было бы много правильнее, будь это место пышным лугом, где высокая трава колышется от лёгкого ветра, редкие деревья шелестели бы обильной листвой, блистающей на солнце и имелась бы небольшая табличка, увековечивающая былые события. Однако, местные предпочли не разменивать это место на вкрапления грусти и торговали здесь всяким барахлом. Барахло, барахло, барахло… универсальное барахло.

Практически отвесный склон холма, поросший высокими соснами, высился в одном из направлений, представляя собой единственное возвышение внутри пятисотярдового радиуса выстрела — разве что ещё в тысяче ярдов высился край горной гряды, также поросший соснами. Но он был слишком далеко.

Боб постоял, поглядев вверх и вниз, по сторонам, перед собою и сзади.

— Она стреляла отсюда, — указал он на склон холма. — Он был здесь, внизу, может быть — даже на этом мосту. Мост мешал его охранникам оказаться рядом с ним. Расстояние не более четырёхсот ярдов.

Снова замолчав, Боб долго разглядывал деревья на склоне.

— Ага, я что-то заметил…

— Я не вижу ничего, кроме деревьев.

— Да, деревья… но посмотри на их цвет. Видишь?

— Гм… зелёный, опять зелёный и снова зелёный. Всё верно?

— Разные оттенки зелёного.

Рейли замолчала. Спустя минуту она ответила:

— Да. Это похоже…

— Давай дальше.

— Я вижу, что зелень сосен, растущих на ближнем склоне холма, отличается от других сосен. Там линия: с одной стороны яркий цвет, с другой блёклый.

— Так и есть. Я заметил, что деревья на половине склона светлее. Они не такие тёмные, как остальной лес. У их цвета меньше плотности, там больше света — они светлее.

— Точно. Это что-то значит. Моложе, старее… не знаю. Ближе к воде, возможно? Больше солнца? Больше тени?

Они завершили поход по мосту, затем спустились по деревянным ступенькам к самой воде, поближе к украинцам, сидящим у воды и в воде, чьи дети бегали сломя голову, забываясь в играх.

— Тебе не страшно?

— Думать о том, что здесь случилось, что учинили нацисты — да, — ответила Рейли. — А с другой стороны — нет. Это просто место. Никаких признаков, ничего. Скрыто, отгремело, стёрто. Однако, твои инстинкты куда как тоньше моих. Возможно, ты что-то чувствуешь?

— Давай не будем опираться на чувства. Давай смотреть. Трогать, щупать — не знаю… набраться опыта этого места.

Суэггер нагнулся и запустил пальцы в грунт, пытаясь что-то нащупать и не найдя ничего. Рейли повторила упражнение с тем же успехом. Так они ковырялись порядка получаса.

— Ну, может я и неправ… — сказал Боб. — Может быть…

Тут мимо них пробежал ребёнок, поднимая брызги воды. Одна его рука была триумфально вскинута.

— Парень что-то нашёл.

Они увидели, как мальчик побежал к скучающим под солнцем, лёжа на расстеленном одеяле, отцу и матери. Рейли направилась к ним и поговорила, обнаружив, что мать сносно говорит по-русски.

Вернувшись к Бобу, Рейли протянула ему небольшую штучку, найденную мальчиком.

— Мать сказала, что дети их тут постоянно находят.

Чёрный предмет, практически полностью заржавевший — или, вернее, скорродировавший. Оставшаяся толщина его стенок была равной папиросной бумаге, он был готов развалиться в руках. Но один конец с круглой проточкой, где жёлтый металл был гораздо толще, сохранился нетронутым, и Боб повернул его к свету, чтобы прочитать написанное.

— Я вижу «5», «17», «S97» и «D». Символы идут кольцом вокруг центра, разделённые сегментными линиями.

— Что это значит?

— Вода частенько выносит эти штуки на поверхность. Это германские производственные коды. Узнай я больше, я бы мог назвать год производства и завод. Это гильза от патрона калибра 7,92 мм. Пулемётного патрона.

Боб на секунду задумался.

— Здесь кто-то от души пострелял.

Глава 16

Карпаты. Яремче

Июль 1944 года

Салид был человеком морали. Он ценил преданность, дисциплину, покорность Всевышнему, чистоту, упорный труд. Ислам, высшее благо и Палестина не были для него пустым звуком. Все эти вещи служили ему путеводными знаками.

Однако, всё это он прятал за панцирем безразличия и долга, и действия его казались лишёнными всякой упорядоченности. Это был театр с участием труппы СС, разыгранный с целью произвести впечатление хаотичной жестокости, вселить страз и тем самым склонить к сотрудничеству. Так что теперь он прохаживался вдоль рядов собранных вместе жителей деревни, изображая высшего судью и пристально вглядываясь в их различия. Его интересовали специфические признаки.

Во-первых, структура носа. Широкий ли он, длинный ли, утолщён ли к ноздрям? Определяет ли он лицо? Нет ли в нём орлиного профиля, так хорошо известного по афишам к фильму Ханса Швейцера «Вечный жид»? Велик ли подбородок, выдаётся ли он? Толстые ли губы? Что насчёт кожи? Землистая ли она, желтоватая, а может быть — вообще азиатская? А волосы — не блестят ли, зачёсанные назад, дополняя столь хорошо известный образ хищника?

Поскольку эти люди принадлежали к гуцульской этничности, жили в деревянных домах, крытых соломой и стоявших на грязных улицах, принадлежа к примитивной православной церкви, маловероятно, что среди них можно было встретить евреев. Однако, некоторые несли генетическую линию. Она могла быть привнесена в любое время начиная со Средневековья, поскольку Балканы, Украина и Центральная Европа были генетической сточной ямой, столь испорченной межэтническими связями, что всякая чистота была уничтожена. Семитские гены могли проявиться вдруг и внезапно в любое время. Капитан Салид был многоопытен в обнаружении подобных признаков, наметав глаз в реализации одного из главных моральных принципов, которыми руководствовался «Скимитар» в своих операциях.

— Этот, — сказал он сержанту Акову, — и ещё парень.

У «этого» был увеличенный нос. Зачем рисковать? «Парень» смотрел слишком живо — излишне живо для такого скучнейшего места, как Яремче. В глазах ясно читались ум, вызов и проницательность — определяющие характеристики еврея. Они должны быть вычищены с лица земли.

Наконец, он остановился на десяти. У каждого был хотя бы один яркий еврейский признак. Салид был весьма доволен: он продвинулся в достижении двух целей — краткосрочной тактической и долгосрочной геополитической. Хороший итог дня. И это было только началом.

Всех десятерых отвели на берег реки, под подвесной мост. Водопад продолжал реветь и плескать. Сверху, с плато, где скучились деревенские халупы Яремче, на них смотрели крестьяне. Один из БТРов тяжело проехал к берегу и остановился, словно обозревая выстроенных людей.

Салид ощущал, что они понимают, чем кончится дело. Это ничего не значило. Никогда не случалось, чтобы евреям, оказавшимся в итоге в ямах Эйнзатцгруппы Д, кто-то объяснял, зачем это всё делается. Однако, Салид хотел сохранить некую гражданскую стать среди всей жестокости и кровопролития войны. Это поможет привести мысли в порядок и возможно, что ему это нужно больше, нежели им.

Салид обратился к ним, не обратив внимания на то, что они говорили по-украински, а не по-русски.

— Я знаю, что вы невиновны — в узком значении слова «невиновны». Я знаю, что вы проклинаете свою удачу, что вам очень горько, что вы не видите картины в целом. Я знаю, что вы напуганы. Более того, я не считаю вас недочеловеками. Вы — воистину люди, и не только в биологическом смысле, поскольку имеете способность создавать других людей. Именно поэтому вы столь опасны, что вас следует подвергнуть обработке научной машиной Рейха. Я знаю, что вы не можете видеть этого и не понимаете этого, но так должно быть. Ваша смерть — это жертва ради высшего блага человечества.

— Я ничего не сделал, сэр, о господи… пожалуйста, пощадите! — завопил мужчина средних лет из глубины строя. Немедленно к нему рванулись двое карателей с чётким намерением вколотить его в землю за его высокомерие, но Салид, не понявший слов, но уловивший смысл, остановил их жестом.

— Я объясню. В горах выше деревни скрываются крайне опасные бандиты. Они должны быть уничтожены. Прошлой ночью мы отменно, отлично начали. Но не идеально. Некоторые скрылись. Возможно, что они покинут свои убежища и придут к вам за помощью и содействием. Вы не должны допускать даже мысли об этом, поскольку этим вы обречёте свою деревню. Это факт, который я должен ясно выразить для вас, поскольку многие из вас медлительны, глупы и неспособны понять такого простого урока. Поэтому я выбрал такой путь для донесения. Ваша жертва поможет выжить тем, кто не был выбран мною. Как только они увидят партизана, они откажутся помочь ему и сообщат первому же увиденному солдату или полицаю. Таким образом они обеспечат выживание Яремче и всем его жителям. Вы служите человечности, сэр. Вы служите своей деревне. Вы служите Рейху. Вы должны быть горды тем, какому делу оказываете содействие.

Он шагнул назад.

Сержант Аков, сидя в бронированном корпусе Sd Kfz 251, нажал на спуск МГ-42, уже наведённого на строй. Он стрелял порядка двадцати секунд, расстреляв порядка четырёх сотен тяжёлых патронов калибра 7,92 мм. Струя стреляных гильз водопадом летела из пулемёта, а сам пулемёт, будучи прикованным к опоре, яростно бился в противоборстве отдачи и возврата — омерзительное, но в то же время совершенное произведение инженерии, выбрасывающее дым, искры, пламя и жар.

Ливень огня прошибал себе путь сквозь строй заложников, практически утонувших в поднятой пыли и рёве. Высокоскоростные пули с огромной энергией на небольшой дистанции рвались сквозь тела навылет и по нисходящей траектории вонзались в землю, поднимая при столкновении гейзеры мелких ошмётков, сливавшихся в один огромный воющий циклон.

Все заложники — шесть мужчин, две женщины и двое подростков — лежали на земле. Сержант был отличным стрелком и направлял поток пуль ниже уровня шеи, так что пули приходили в грудь. Обильно хлещущая кровь быстро впитывалась почвой.

— Ещё лекарства, Аков, — скомандовал Салид.

Аков снова нажал на спуск, ещё раз вызвав к жизни пыльный циклон и высадив очередные двести пятьдесят патронов по лежащим телам, и без того изуродованным пулями.

— Отлично, — сказал капитан, обернувшись. — Люди Яремче! Вынесите урок из увиденного. Вы не должны содействовать бандитам. Наказанием будет смерть — не только для вас, но и для ваших жён и детей. Вы будете полностью уничтожены, если не подчинитесь. Вы ведь не хотите быть забытыми, как люди в Лидице? Ради вашего же собственного блага вы должны подчиняться.

Он подал знак, и каратели принялись разворачивать БТРы, чтобы уезжать. Салид чувствовал, что он завершил превосходную работу. Подождав, пока водители развернут БТРы, он поднялся в первый БТР. Аков был там с картой.

— Герр капитан, в пяти километрах дальше по дороге, за перевалом Наташино Нутро находится Ворохта.

— Значит, на Ворохту, — согласился Салид, поморщившись, поскольку начал капать дождь.

В четырёх тысячах футов выше Яремче.

Они залезли настолько высоко, что находились выше дождевых облаков. Мир ниже них тонул в море ватного тумана, пронзаемого лишь следующими в горной цепи пиками, казавшимися островами архипелага. Они чувствовали себя в безопасности, хотя и не были до конца уверены — так ли это. Найдя устье пещеры — в горах их было в избытке — они протиснулись внутрь. От места засады до пещеры было несколько миль, а до тянущейся от места засады тропы — всего пара сотен метров.

Пещера была больше предыдущей и позволяла трём людям разместиться, не теснясь. Мужчины постарались избавиться от паутины и плесени, превратив пещеру в место, условно пригодное для размещения. Двое горожан к этому моменту совсем выбились из сил, Крестьянин же, не успев усесться, покинул их, отправившись на охоту за грибами.

Спустя несколько часов он вернулся, принеся пригоршню сухих мертвенно-белых грибов, несколько гроздей каких-то красных украинских ягод — маленьких и сладких — и мёртвого кролика.

— Отличная работа, — отозвалась Милли.

Это порадовало Крестьянина, уловившего тёплый тон и отозвавшегося по-украински, что и перевёл Учитель унылым тоном.

— Он говорит, что поставил десять силков. Завтра утром первым делом он их проверит. Кролик и завтра будет, он уверен.

— Патрулируют ли немцы так высоко?

— Нет, сюда не забираются, — ответил Учитель. — Пойдём, я покажу тебе.

Он вывел Милли наружу. От устья пещера она увидела настоящие Карпаты: океан зелени, пронзённый вздымающимися и тонущими замысловатыми горными пиками — их были дюжины, высотой в три-пять тысяч футов, поросшие лесом. Они были случайны, как волны в море и казались бесконечными. Всё те же высокие белые сосны ловили солнечный свет своими мягкими, короткими иголками, так что вся зелёная масса казалась живой, когда по ней пробегало шевелящее дуновение ветра.

— Огромное место, — сказал Учитель. — Теперь ты понимаешь, почему немцам не нужно его завоёвывать. Им достаточно контролировать долины.

Он указал рукой, и верно — следуя указанному направлению, она увидела разрез в дальних долинах.

— Дорога?

— Да, единственная дорога от Яремче в другую, меньшую деревню — Ворохту и дальше — Ясинью, Рахив и Ужгород. Другого пути через горы на юг, ко Львову нет. Если Красная Армия атакует и прорвёт фронт, немцы из Станислава пойдут здесь через горы к следующей линии обороны. Поэтому они постоянно патрулируют дорогу — они хотят быть уверены, что без проблем пройдут по ней, когда настанет время. Но так далеко они не заходят, если только не имеют точной разведывательной информации. Мы в безопасности.

— Ешьте грибы, товарищи, — сказала Милли. — Нам нужно выдвинуться до того, как Красная Армия перейдёт в наступление, иначе добыча может ускользнуть. Убить эсэсовского ублюдка будет платой, которую я обязана получить за то, что сплю в норе, питаясь грибами и кроликами.

Интерлюдия в Тель-Авиве I

Тель-Авив. Моссад

Наше время

Он охотился за ними в джунглях сырья, деривативов, денежных переводов, махинаций с наличностью, нефтяных и свиных (свиных!) фьючерсов, кровавых алмазов и всего, что можно обменять на что-либо ещё.

Гершон Гольд знал правила игры, но вы никогда не признали бы в нём охотника на первый взгляд. За шестьдесят лет, склонный к полноте, первоклассный коммерсант из высшей лиги Израиля, бизнесмен, финансовый прогнозист, ритейлер — что ещё? Он носил слаксы и рубашки с расстёгнутым воротником, некоторые броские, а другие — наоборот, незаметные, очки из чёрного пластика в угловатой оправе, часы — подделку под «Ролекс» (зачем тратить деньги?), а начавшие седеть волосы зачёсывал назад и влево, хотя в последнее время изменил этой привычке и зачёсывал просто назад — немедленно получив кучу подколок от жены и друзей в том, что стал похож на Меера Лански. В обуви он предпочитал чёрные лоуферы с перфорацией на носах. В нём не было ничего от гламурной, статной показухи — в отличие от молодых и быстрых оперативников Моссада, работавших в камуфляже, с зачернёнными лицами, с «Таворами», снабжёнными глушителями, наготове. Не был он похож и на израильских пилотов F-16 — остроглазых, затянутых в костюмы из Номекса хищников, стерегущих небо и способных сбить любой МиГ или вложить ракету в яблочко с бреющего полёта, настолько низкого, что реактивная струя двигателей поднимала пыль с земли.

— Гершон, следи за калориями, — каждое утро напоминала ему жена перед тем, как он покидал свой укромный особняк в Герцлии — северном пригороде Тель-Авива, чтобы отправиться в четырёхминутную поездку до места, которое для него было Институтом, а для всего остального мира — Моссадом, также находившимся в Герцлии. Институт располагался в комплексе зданий, в котором доминировал девятиэтажный чёрный стеклянный куб. Внутри было полно таких же кубических офисов. Гершоновский располагался на третьем этаже, из его окна открывался вид на море в нескольких милях от здания. Понятно, что вид с верхних этажей был бы лучше, но Гершону не грозило его увидеть.

Третий этаж был занят отделом антитеррора и его подразделением — экономической разведкой. Другими словами, здесь теория сочеталась с практикой.

Восемь, десять, а то и двенадцать часов в день он методически искал материалы, и это делало его бойцом, равным спецназовцам или пилотам истребителей. Он рыскал по закоулкам тысяч рынков, которые можно было отследить через киберпространство. Цена кофе в Джакарте, падение юаня в Китае, прогнозы урожая персиков в Азербайджане, успех нового велосипедного сиденья — «комфо-бот-М» от Швинна, предсказанный неоднозначным решением заинтересовать целевой рынок стареющего поколения бэби-бумеров, цена РПГ-7 на рынках зоны племён Северного Пакистана — вот такие материалы его интересовали. Дыни, теннисные мячи, гранаты, инфракрасные прицелы, тарелочки «Фрисби» (возвращение? Было похоже, но сегодняшние отчёты депрессивны), посудомоечные машины «Мэйтаг» в Кувейте, американские марочные вина в Южной Франции (всё равно, что уголь в Ньюкасл возить), йо-йо «Данкан» в Южной Корее, чёрный рынок йо-йо «Данкан» в Северной Корее…

Ничего предосудительного в его интересе не было. Международный терроризм питается материалами. Международный терроризм питается материалами. Независимо от идеологических уклонов, обострений и личности преступников, ему постоянно нужен приток средств, чтобы двигаться дальше: деньги на тренировки, деньги на подкупы, деньги на путешествия, деньги на экспертизы, деньги на еду и жильё. Всё имеет цену, и, подобно Дженерал Моторс, вся эта активность сплеталась в конгломерат Международного Терроризма — он звал его ИнтерТер — сейчас страдающий от рецессии и активно ищущий нового спонсора.

Когда бы не случилось отклонение, выглядящее случайным и выходящее за рамки установленных параметров — оно было индикатором того, что кто-то перемещал некий продукт куда-то, на иной рынок, что могло быть конвертировано в валюту, на которую можно приобрести пластиковую взрывчатку, патроны 5,45*39, РПГ или ещё какие-либо замысловатые и утончённые инструменты, электронику, ракеты, дальнобойные рации, артиллерию, атомное оружие — всё, может понадобиться для уничтожения людей. Это отклонение нужно было рассмотреть, анализировать, сравнить и оценить. Практически всегда никакой опасности не оказывалось, но никто не мог быть уверен, что так будет всегда и поэтому игра шла в режиме круглых суток без выходных по всему миру.

Разведывательные агентства, противостоящие войнам, давно занимались этим, и израильская экономическая разведка не была исключением изо всех остальных подобных структур по всему миру, разве что с маленькой оговоркой: у израильтян было секретное оружие. Оно называлось Гершон Гольд.

Сегодня, в день, похожий на все остальные, был выбран COMEX. Гершон выбирал рынки случайно, по воле написанной им простой программы, которая словно вытаскивала их названия из большой шляпы. Здесь следовало быть случайности: никакой шаблон тут не был применим, поскольку шаблон можно засечь, и любой толковый программист, противостоящий ему, смог бы его понять. Никаких признаков подобного противостоящего ему программиста, сидящего где-либо на земном шаре, не было, но Гершону следовало быть тщательным, усердным и терпеливым. В долгосрочном плане это приведёт к победе.

СОМЕХ — это международная сырьевая биржа, существующая под крышей Нью-Йоркской торговой биржи. Это всеохватывающая вселенная всего, чего угодно. Гершон напал на неё.

Он отмониторил показатели каждого сырья за неделю, быстро переведя числовые параметры в графики. Получились линии в пространстве, где время (неделя) шло по горизонтальной оси, а процентное изменение цен — по вертикальной. В норме линиям следовало быть похожими, поскольку они отражали мудрость рынка, демонстрируя цену на период времени, находящийся под влиянием тех же внешних и психологических факторов. То есть, при обычном течении дел рост цены на золото вызывал удорожание жести, лимонов, фьючерсов на свинину и магния. Хоть линии и отражали цену на разные товары, но менялись практически одинаково. Такая ситуация была определена как нормальная, в особенности после того, как Гершон подтвердил это применением своих собственных алгоритмов, учитывающих такие неочевидные факторы, как погоду и некоторые другие.

Было достаточно несложно написать программу, механически следящую за определёнными параметрами, которая информировала бы людей о чём-то необычном, но здесь нужен был человеческий присмотр, живая мысль, работа инстинкта для вынесения конечных суждений. Здесь-то и вступал в дело Гершон.

Следуя шаг за шагом, он не встречал ничего ненормального. Дальше и дальше, до конца — всё было в порядке, и наконец настало время закрыть COMEX и перейти к другому рынку для столь же скрупулёзного изучения.

Разве что…

Он что-то заметил — незначительное, практически ничтожное. Небольшой участок графика времени\цены. Гершон вернулся к нему и рассмотрел пристальнее. Ничего особенного.

Но…

Один пик выбивался из диапазона остальных, пляшущих вверх и вниз. Хмм…

Здесь что-то есть? Это серьёзно?

Наведя мышь на этот участок, он скрыл все остальные. Теперь одинокая линия выскакивала за предел. Проверив список сокращений, Гершон увидел — PL. Что это за чертовня? Пик, выходящий за лимиты, означал, что кто-то купил больше PL, нежели в среднем по рынку. Герон прошёлся по прошлым итерациям за год, сверяя неделю с неделей — нигде столь большого объёма не встретилось.

Что произошло с PL? Следовало покопаться в других местах.

PL означало платину.

Глава 17

Ратуша Ивано-Франковска

Наше время

Поляки как никакой другой народ умеют строить уродливые здания. В 1936 году они соорудили безобразную ратушу Станислава, как если бы преклоняясь перед научно-фантастической идеей будущего, сложив здание из стоящих друг на друге детских кубиков, увенчанных вытянутой и угловатой башней, оказавшейся весьма кстати для выражения национальной принадлежности посредством ярких флагов. Кроваво-красный флаг со свастикой развевался на башне с 41 по 44 год.

— В 43-м они убили здесь двенадцать тысяч евреев. Всех расстреляли. Ужасно… — поведала Рейли.

Суэггер промолчал. Говорить было нечего.

— Затем, в 44-м, когда русские выбросили нацистов из Украины, здесь у наци было последнее гнездо перед окончательным отступлением. Здесь находился штаб рейхскомиссариата Грёдля.

Дело было практически ночью. Они вернулись из Яремче в Ивано-Франковск, заселились в отель «Надя» и вышли побродить по округе, осматриваясь и пытаясь представить себе это место с нацистскими баннерами, кюбельвагенами и Хорхами, разноранговыми, но одинаково пугающими чёрными эсэсовцами, затрапезными гражданскими, обслуживающими Рейхскомиссариат, администрирующий жизненное пространство — в целом, весь театр истории.

— Хочешь зайти внутрь?

— Не вижу смысла, — ответил Суэггер.

— Понимаю. Я тоже не хочу.

— Нам нужно вернуться в Яремче. Ещё раз пройтись там, добраться до горных троп. У тебя есть туристические ботинки?

— Да, но ты так и не рассказал мне, откуда у неё взялась другая винтовка.

— Как только узнаю — тебе первой изложу. Поужинаем?

— Конечно.

Они прошли несколько кварталов по улице, которая теперь звалась улицей Независимости, а ранее в разные времена бывшей Сталинским бульваром, Гитлершртассе, Варшавским авеню и Будапешт-утканев, пока не нашли придорожное кафе — одно из многих, создававших приятный уют на ныне пешеходном бульваре. Заказав мяса, они в молчании приступили к ужину.

— Знаешь что? — прервал молчание Суэггер. — У меня есть некоторые идеи.

— Давай поиграем в игру «знаем\догадываемся», о'кей? То есть, определим, что нам известно, а что мы только предполагаем.

— Отлично. Итак, мы знаем, что Милли исчезла в июле 1944 года. Допускаем, что она была отправлена на Украину со специальной миссией — это нам известно со слов другого снайпера, Слюсской. Допускаем, что человек, отправивший её — Василий Крулов, сталинский Гарри Хопкинс, поскольку власти для таких решений ему хватало. Знаем: ничего. Всё лишь предположительно. Знаем: в Карпатах, чуть выше Яремче партизаны попали в засаду нацистов. Многих убили, собрали много оружия. Допускаем: партизанский отряд был предан, что базируется на моей интерпретации полевого дневника 12-й танковой дивизии СС. Слишком многое задокументировано для случайной встречи. Допускаем: Крулов её предал. Он один мог предать её, будучи самой крупной фигурой в игре. Кроме того, он один был способен стереть сведения о ней в России Также записи о ней были стёрты и в Германии независимо от советской стороны — по неясным пока мотивам. Следующее допущение: она скрылась, когда — непонятно. Мы знаем, что двадцать шестого июля 1944 года грянуло крупное русское наступление. Также знаем, что в Яремче состоялась резня, в которой погибло сто тридцать пять человек. Допускаем, что это была расплата за неудавшуюся попытку убийства Грёдля. Предполагаем, что Милли убита или попала в плен и была убита позднее. Знаем, что сразу же после этого немцы, Грёдль и ублюдки из карательного батальона спешно отступили. Вот в этом всём я что-то нащупал.

— И что же?

— Крулов. Кто он такой? Что с ним случилось? Каковы могли быть его мотивы? Может быть, здесь-то нам и стоит порыться. Уилл сможет что-то добыть?

— Полагаю, это стоит проверки. Разве что если я поручу Уиллу поработать над Круловым, он со мной развёдется. У него своей, настоящей работы хватает.

— Он профессионал. Это ему будет развлечение.

— Я напишу ему электронку сегодня же ночью.

Они расплатились, поднялись и направились вниз по улице к «Наде». В темноте, освещаемой сочными шарами фонарей над пешеходной улице, красивый город имел розоватый оттенок, напоминая Джорджию. В кафе по сторонам было многолюдно. Боб подумал о пиве — не лучшая идея… и продолжил погружение в размышления.

Углядел ли он рябь в накатывавшейся темноте, заслышал ли звук ускорения — но так или иначе уловил опасность периферическим зрением, одной рукой подтолкнул Рейли в спину и поворотом отбросил её в сторону — всё это в долю секунды, с ускорением, с которым он не двигался уже несколько лет.

Затем его ударила машина.

Глава 18

Ратуша Станислава

Июль 1944 года

— Мне это неинтересно, — сказал доктор Грёдль. — Оружие никогда не разжигало моего воображения. Однако, я полагаю, дело в том, что она теперь безоружна. Ей понадобится найти другую винтовку, и это может быть использовано против неё. Верно?

— Да, сэр, — подтвердил капитан Салид.

Обергруппенфюрер СС держал винтовку Мосина модели 91 с прицелом ПУ, закреплённым посредством мощной стальной рамы, удерживающей трубку прицела на оси ствола.

— Мне представляется, что наши винтовки более изящны и современны. Верно ли я понимаю, что это оружие создано порядка пятидесяти лет назад?

— Да, сэр. Винтовка принята ими на вооружение в 1891 году.

— Значит, в русско-японскую войну ей уже было четырнадцать лет, — сказал Грёдль. — Объясни мне, посему мы проигрываем людям, которые настолько отстают технически?

— Их слишком много, сэр. В этом всё дело.

— Хорошо. Но у нас лучшие в мире пулемёты. И мы всё равно не можем убивать их достаточно быстро?

Как часто случалось, Салид не был уверен в том, нужно ли отвечать. Этикета таких моментов он не знал вследствие своей экзотичности в среде рациональных, хладнокровных арийцев.

— Ладно, — переключился доктор, потеряв интерес к винтовке. — Данные. Количества. Пожалуйста, будь точен во всём, как я и говорил тебе ранее.

— Да, доктор Грёдль. В засаде погибло двадцать четыре мужчины и одиннадцать женщин. Затем, в шести деревнях мы собрали десять заложников. Все деревни лежали на дороге, которая ведёт сквозь горы к Яремче от нашего места засады. Мы полагаем, что есть несколько выживших, которые постараются прикинуться крестьянами и найти у них убежище. Далее, мы полагаем, что прибыли раньше, нежели выжившие и преподали хороший урок, который научит крестьян не помогать им.

Капитан Салид нервничал. Он был абсолютно уверен в успешности своей засады, но боялся, что потеря Белой Ведьмы сработает против него, а никакой его вины в её упущении не было. Не было даже до конца ясно, была ли на вообще в колонне, а свидетелей, могущих пролить ясность, не осталось. Увы, ни один из женских трупов особой красотой не выделялся.

Доктор экономических наук записал данные Салида в книжечку и сконцентрировался над чем-то. Спустя некоторое время он отвернулся от стола, катнулся на кресле с колёсиками правее и повернулся к счётной машине на столе. Согнувшись над ней, он постучал по клавишам и дёрнул за рычаг, породив ползущую со щёлкающим звуком длинную полосу бумаги с синими цифрами. Оторвав её, Грёдль внимательно изучил итог. Данные, данные…

— Ты словно лев, питающийся отпрысками стада, — сказал он. — Пока лев не истребляет жертв сверх определённого уровня, гарантирующего возобновление, его атаки фундаментально бессмысленны и стадо его едва замечает. Однако, на каком-то — инстинктивном, я полагаю — уровне каждая общественная единица, человек либо животное не хотят и боятся своего исчезновения. Все боятся достичь уровня, при котором количества самок не хватит для достижения предсказуемого уровня возобновления за год. И в этот момент племя, народ, рой, стадо или взвод концептуально перестают существовать. Это ведёт к духовному распаду, к анархии, к рассеянию, оставлению устоев, отказу от природных побуждений. Аномалия.

Салид кивнул.

— Маленькая деревня, Ясинья, не заботит нас, — продолжал Грёдль. — Нас заботят остальные пять, особенно Яремче. Они теоретически достаточно велики, чтобы скрывать втайне сочувствующих бандитам. Ты следишь за мной, капитан Салид?

— Да, сэр. Но вот чего я не понимаю — так это того, довольны ли вы моей операцией или полагаете, что я провалился. Мне следует это знать, чтобы донести до своих людей и понимать, довольны ли вы.

— Что значит «доволен»? Кто может определить, что есть довольно, а что нет? Как можно определить ту грань, которая отделяет довольное от недостаточного? Я не представляю. Поэтому я предпочитаю иметь дело с данными. Они чисты и ясны.

— Да, — согласился капитан.

— Это всё наука, математика. Она даёт научный базис нашей философии очищения расы, которая является моральной — опять же потому, что базируется на математике, а следовательно, на науке. Мы делаем то, что нам велят делать сведения. Видишь?

Салид не видел, хотя и покаянно улыбался, пытаясь войти в личностный, человеческий контакт с маленьким суммирующим аппаратом, скрытым в теле толстого человека, сидящего напротив него в кабинете городской ратуши под аляповатыми баннерами Рейха.

— Теперь, — продолжил Грёдль, — я хочу, чтобы ты вернулся в расположение и как следует отдохнул.

— Сэр, наше расположение не…

— Я знаю, я знаю. Но это изменится. Тебе и твоим людям нужно больше места, больше удобства как знак вашей важности в конечных целях нашей политики. Вам предоставлен дворец Андриевских.

Это было аристократическое обиталище, построенное порядка шести веков назад — просторный, зубчатый замок, обнесённый стеной, имевший целью противостоять не столько войне, сколько зависти, в определённых моментах столь же разрушительной, как и война. Здесь проживала династия польских герцогов, контролировавшая всю Южную Украину. Некоторые дожили здесь, обездоленные революцией — жалкие обломки прошлого государства, пока Хозяин не вывез их всех в лагеря после начала оккупации в 1939 году и до 41 года, тем самым закончив шестисотлетнюю историю Андриевских фигурами девяностотрёхфунтовых зэков. Однако, власть русских над дворцом не продлилась так долго, чтобы они успели уничтожить его роскошь, так что дворец остался гордостью Станислава.

— Я знаю, — продолжал Грёдль, — что Андриевский дворец сейчас занят десантниками. Специальной частью, входящей в состав Второй десантной дивизии. Сейчас дивизия находится в Нормандии и зовётся двадцать первым полком. Однако, она больше не существует. Оставшиеся в живых, находящиеся здесь, известны как «боевая группа фон Дрелле». У них своя, особенная униформа и шлемы. Это не Ваффен-СС и не армия. Скорее всего, Люфтваффе. Заноза в моей заднице. Их очень ценит этот чёртов фон Бинк. Эти парни сейчас на каком-то задании, но когда они вернутся, я прикажу фон Бинку переместить их в полевом лагере Четырнадцатой панцергренадёрской. Пусть сами себе выкапывают сортиры, ставят палатки и тянут колючку. Полагаю, это пойдёт им на пользу. Тем временем карательный батальон разместится в дворце герцога Андриевского и насладится комфортом, который тот предлагает. Им нужно отдохнуть как следует.

— Отличные новости, доктор Грёдль.

Нельзя было отрицать, что в личности Грёдля присутствовало нечто впечатляющее. Макс Вебер называл это «харизмой» — некоей аурой, которую ощущали и влиянию которой поддавались все, контактировавшие с ним. Её создавала его высочайшая серьёзность, его абсолютная вера, его пугающая способность запоминать колоссальные объёмы данных. Когда он говорил, то слушающий ощущал себя словно приглашённым в элитный круг знающих куда как больше, нежели остальные. Говорили, что когда он преподавал экономику в Мюнхене в двадцатых годах, молодой художник по фамилии Шикельгрубер приходил послушать его лекции, которыми весьма вдохновлялся. Позже тот самый молодой человек вознаградил профессора постом в правительстве и возможностью начать его крестовый поход.

— Завтра я даю приём в своих апартаментах в отеле. Семь вечера. У тебя есть мундир? — спросил он Салида.

— Конечно.

— Семь вечера, помытый, побритый, в мундире. Встретимся с генералами и начальниками отделов, которые контролируют остатки германской Украины. Если впечатлишь их — они дадут тебе всё и будут ставить тебя в начало каждой строки. Завтра я представлю тебя офицеру, и если ты очаруешь его — эти три БТРа будут отданы в распоряжение карательного батальона. Безо всяких ожиданий и объяснений, не надо ничего объяснять диспетчеру — они просто твои, с избытком топлива и боеприпасов, так что действуй без помех.

— Отлично, сэр.

— А на следующий день настанет время расширить радиус действий. Я хочу, чтобы ты проехался по этим пяти деревням вдоль дороги в Яремче и в каждой расстрелял по двадцать заложников. Это привлечёт их внимание и склонит к покорности. Их гены воспитают их, поскольку в их крови — покорность и страх. Так что мы просто соблюдём природные принципы.

Четыре тысячи футов над Яремче.

Она заставила его повторить, а Учитель переводил с украинского.

— Я пойду вниз по склону горы и, дождавшись темноты, войду в деревню Яремче. Не торопясь, разведаю всё — потрачу около трёх ночей. Буду избегать любого контакта и двигаться тихо. Я попытаюсь добыть винтовку.

— Какую винтовку? — требовательно спросила Петрова.

— С оптическим прицелом.

— Теперь информация. Занимают ли немцы деревню или просто патрулируют — если да, то как часто и какими силами? Какой у них настрой? Наготове ли они или же расслаблены, передвигаются ли без тяжёлой техники?

Учитель переводил.

— Я знаю, что у тебя всё получится, — сказала она.

Довольный Крестьянин выполз из пещеры и ускользнул.

— Шансов на то, что он найдёт винтовку с оптикой, практически нет, — сказал Учитель. — Ты это знаешь.

— Ему нужна цель, только и всего.

— Только немцы имеют такие винтовки, и я уверен, что лишь специальные части. А они не склонны оставлять свои игрушки без присмотра.

— Если он добудет пристойную, не совсем убитую мосинку или даже немецкий Маузер, я со ста ярдов попаду и с открытого прицела. Всё то же самое: найти позицию, сконцентрироваться, контролировать дыхание, следить за спускающим пальцем…

— Оптический прицел даст тебе ещё двести ярдов дистанции. А то и двести пятьдесят. Это уже шанс на спасение. Поверь мне, тебе не захочется быть пойманной эсэсовцами после того, как ты убьёшь одного из их лидеров.

— Я всё равно погибну. Это война. Здесь постоянно так происходит.

— Выстрел палача за ухо будет наибольшим, на что ты сможешь надеяться. Это будет счастливый исход. И мне думается, что немцы вряд ли будут столь благосклонны — реальность окажется гораздо менее приятной.

— Незачем впадать в пессимизм, — сказала она. — Даже сближаясь с «Тиграми» под Курском мы не думали о плохом. Мы думали лишь о долге.

— Завидую твоей стойкости. Не пора ли отдохнуть?

— Спасибо. И верно, отдохну.

Учитель взял её за руку, чтобы помочь — и в следующий миг в голове его вспыхнули искры, а своим горлом он ощутил нажим клинка точно напротив того места, где менее чем под четвертью дюйма плоти пульсировала артерия.

Обернув его вес против него же, Милли уронила его на землю, придавив коленом, упёртым в спину. Её рука с небольшим ножом, обхватив голову спереди, угрожала незащищённому горлу.

— Для учителя ты слишком много знаешь, — прошептала она. — Ты чертовски быстро нашёл меня для учителя. Теперь, сэр, скажи мне, кто ты есть на самом деле, или я перережу тебе артерию и ты истечёшь кровью досуха за семь секунд.

Глава 19

Улица Ивано-Франковска

Они хотели забрать его в госпиталь, но Боб не видел в этом смысла.

— Скажи ему, — говорил он Рейли, чтобы та перевела полицейскому, — что он не ударил меня. Удара как такового не было. Машина прошла вскользь, я потерял равновесие и упал.

Приехала «Скорая помощь», вокруг собрались свидетели. Рейли усердно объясняла произошедшее ивано-франковскому полицейскому — к счастью, понимавшему русский.

— Он хочет, чтобы ты ещё раз рассказал.

— Это был неаккуратный водитель. Он подумал, что сможет опередить меня и нажал на газ.

Суэггер подождал, пока Рейли схватится за его мысль, и продолжил:

— Я углядел его боковым зрением и успел шагнуть назад. Машина меня не ударила, а только толкнула, отчего меня крутануло, я потерял равновесие и упал. Он, наверное, даже не заметил, что что-то случилось.

Так прошли несколько минут. Нет, они не заметили цвета машины. Нет, номер тоже не помнят. Никто из свидетелей также ничем не помог — их главным образом интересовало, как полицейский закончит дело с двумя американцами.

Наконец, он протянул Бобу картонку с приколотым к ней протоколом, написанным под копирку на украинском. Это было что-то вроде отчёта о случившемся, который Боб взял, поблагодарив полицейского и теперь наблюдая, как тот удаляется. Небольшое сборище вокруг также растаяло в ночи, видимо в поисках иных привлекательных драм.

Они вернулись в отель — разноцветное здание, напротив которого располагался плакат «Коммунизм: лихие годы».

— Ты уверен, что ты в порядке? Он ударил тебя сильнее, чем ты копу сказал.

— Всё в порядке, — ответил Суэггер. — Разве что завтра двигаться тяжело будет.

— Никаких тебе гор.

— Думаю, да.

— Так что? Кто-то пытался нас убить?

— Ну… тут самая грань между несчастным случаем и убийством.

— Но почему кто-то будет волноваться о чём-то, что случилось на Украине семьдесят лет назад, причём в живых нет уже ни участников, ни очевидцев?

— Как они вообще узнали, что мы что-то ищем?

— Ну, я и не скрывалась. Вообще об этом не думала. Я делала всё, что делаю обычно: звонила разным источникам, проверяла веб-архивы разных русских министерств, разговаривала с людьми, посещала всякие места…

Боб задумался.

— Что ж, — сказал он наконец, — похоже, что мы разлили чью-то водку. Я позвоню Стронскому.

Стронский был бывшим снайпером Спецназа, братом по высокой траве и длинным колосьям. В Афганистане и Чечне он повидал всякого. Они немедленно сдружились, сведённые вместе американским оружейным журналистом, когда Суэггер в прошлый раз был в Москве. Стронский добывал себе пропитание крайне сомнительными действиями, но как теперь сказал Суэггер — «бандит на нашей стороне не помешает».

Они сели внизу, за столиком отельного бара. Рейли выудила свою записную книжку, нашла номер и набрала его, протянув телефон Суэггеру.

— Да.

— Суэггеру нужен Стронский. Он меня знает.

Телефон замолчал, но через две минуты снова зазвонил.

— Сукин сын! Суэггер, ты что творишь? Старый ты ублюдок, когда я видел тебя последний раз — измайловские стреляли в нас в саду Сталиных.

— Забавно было, да — согласился Суэггер, сразу же перейдя к быстрому рассказу о том, зачем он здесь и почему сейчас позвонил.

— Я буду там завтра, — сообщил Стронский. — Будь где ты есть, не ходи никуда. Не дай подонкам другого шанса.

— Нет, это не стоит твоего времени. Мы даже не уверены, что кто-то играет с нами. Вот что мне нужно: наведи справки. Если кто-то и пытается прихлопнуть меня на Украине, он оставил следы. Звонки, попытки найти связи и всё такое. Кто-то искал исполнителя. Если что-то нароешь — дай мне знать.

— Если что-то найду — этот номер?

— Точно.

— Но я всё равно подготовлю кое-что. Не помешает иметь возможность быстро вытащить тебя.

— Мы просто интересуемся тем, что случилось семьдесят лет назад.

— Дружище, посмотри на кладбища. Цветы там свежие. Кто-то помнит. А в этой части леса прошлое никогда не уходит. Это навсегда.

Глава 20

Пещера над Яремче

Июль 1944 года

— Пожалуйста, не режь меня, — взмолился пойманный человек.

— Объясни, или кровь выпущу, — потребовала Петрова.

— Я покажу, насколько я могу быть полезен, — он изогнулся, и рука его высунулась из-под тела и отбросила что-то в сторону. Это был маленький пистолет.

— Заряжен и на взводе. Я бы мог тебя застрелить. Но я даю пистолет тебе.

Сильнее прижав нож к синей пульсирующей вене на шее, она дотянулась до пистолета, завладев миниатюрной венгерской штучкой. Прижав его к ноге, она одной рукой взвела скобу настолько, чтобы увидеть бронзовый блеск патрона в патроннике.

— Попробуй, выстрели. Увидишь.

Она шагнула назад, отпуская его.

— Руки за голову. Опустишь руки — я стреляю. Ноги скрести. Разведёшь — стреляю.

— Понял. Теперь я…

— Заткнись, учитель. Хватит уже. Ты нашёл меня там, где немцы не смогли. Ты нашёл следы на земле и понял, что их оставил полугусеничный БТР. Это уровень грамотного разведчика, а не школьного учителя. Кто ты? Или лучше — на кого ты работаешь?

— На себя. Я не агент, я ни с кем не связан. Это не значит, что у меня нет секретов… наоборот, есть смертельно важный секрет. Когда-нибудь он меня погубит — где бы я ни находился.

— И что это за секрет? Или рассказывай, или умрёшь сейчас, а не когда-нибудь. Я не могу позволить себе ошибиться — на меня слишком многое поставлено.

— Я еврей в центре самого большого погрома в истории.

— Еврей?

— Да, абсолютный. Мои документы не говорят об этом, потому что они не мои. Имя тоже не еврейское — оно ненастоящее. Никто не знает, кроме тебя. Даже Бак не знал.

— Продолжай.

— Я из Львова, где немцы устроили резню. Моя семья, родственники, мать, отец — все погибли. Мне удалось убежать. Я знал одного человека в городе, преподавателя русского православия. Случилось так, что мы сблизились — два невзрачных человечка с неважным зрением, без особых физических отличий, а бороды делали нас ещё более похожими. Пока шла вся эта бойня, я пробрался в его дом, словно крыса — по канализации, сперва срезав свою жёлтую звезду. Сам он и его семья куда-то ушли, чтобы не слышать выстрелов расправы, так что я вломился к нему, обыскал шкафы и нашёл паспорт. С этим призом я и скрылся. Тут мне пришлось пожить своим умом и податься на запад, к Карпатам, где я услышал о Баке и его армии. Мне удалось — после нескольких неудач и череды приключений — присоединиться к нему под именем, прописанным в документе. Проверить мой документ он не мог — война, знаешь ли.

— Итак, добравшись до безопасного места, ты продолжил свой обман.

— Нигде в этом мире еврею теперь не рады. Эти украинцы — в основном сельский пролетариат, составлявший костяк отряда Бака — также отнюдь не друзья евреев. Некоторые из них вступали в легионы нацистов и становились жесточайшими палачами евреев — благословлёнными нацистами, но действовавшими из своей собственной жестокой натуры. Я не собирался раскрываться перед ними. Храбрые люди, да — как ты можешь видеть по нашему другу Крестьянину, который не знает и даже не подозревает. Он и не представляет, что я обрезанный. Нелёгкий обман, следует сказать.

Мысленно согласившись, она сказала:

— Я не до конца уверена. Ты знаешь слишком много, слишком ловкий, быстрый, наблюдательный — словно тренированный разведчик. Я эти штуки знаю, я была в их кругу.

— Ты подметила то, что является моим величайшим даром и вместе с тем проклятьем. Да, вышло так, что я одарён. Поскольку я был сообразителен, но слаб — откровенно не воин — Бак назначил меня помощником своего офицера разведки. Он был классный профессионал из НКВД, и я многому у него научился. В то же время у меня было то, что зовётся «чутьём» к работе. Я происхожу из семьи торговцев мехом. Мы не ставили ловушек и не продавали, мы были посредниками, играя обеими сторонами и не позволяя им встретиться. Это бизнес, построенный на блефе и обмане, быстрых реакциях, моментальном считывании ситуации — время, время и ещё раз время. Идеальная тренировка для разведки, так что я быстро всему научился. Случилось так, что этот офицер был убит во время налёта на мост, так что Бак доверил мне его дело и я стал новым офицером его разведки. Это вещи ты и разглядела во мне — а не признаки службы в НКВД или ГРУ. Я всего лишь перепуганный еврей.

— Полагаю, что в эту историю я смогу поверить, — ответила она. — Она достаточно безумна, чтобы быть реальной. Никто не посмел бы такую чушь сочинить.

— Я пытаюсь быть полезным, только и всего. Делаю что могу.

Она бросила пистолет, но Учитель не поднял его.

— Ладно, — завершила она, — задействуй свой дар, о владении которым ты поведал. Впечатли меня своим видением ситуации.

— Из последних радиосообщений разведки Красной Армии я узнал, что часть, в засаду которой мы попали — это карательный батальон 13-й горнострелковой дивизии СС, более известной как «Скимитар». Это специалисты в контрпартизанской борьбе, особенно в лесных и горных районах. Ими руководит чудовище, не меньше — араб по имени Салид. Своё мастерство он отточил, уничтожая евреев по указанию Эйнзацгруппы Д. Мы раздумывали над имеющимися деталями, и теперь я понимаю: засада не была совпадением. Они прибыли сюда неделю назад специально для того, чтобы изловить тебя. Это значит, что немцы раньше Бака знали о твоём прибытии.

— Они даже раньше меня знали.

— Да. И как они могли узнать, если ни один человек здесь, включая Бака и меня, не знал, когда ты прибудешь? Они также знали, что для засады понадобится часть со специальными навыками. Местным они не доверяли.

Ответ был ей понятен, но озвучить его она не решалась. Учитель произнёс за неё.

— Тебя предали в Москве.

— Я понимаю.

— И это значит, что кто-то на высочайшем уровне — один из нас — работает на них. Кто бы это ни был — он также знал, что Грёдль — этот монстр — является фаворитом Гитлера, а иррациональность Гитлера потребует, чтобы Грёдль был сбережён любой ценой. Всё это привело к тому, что была организована засада — но не на Бака, который только по совпадению в неё попал, а на тебя.

— Я подозревала нечто подобное, — согласилась она.

— Наверное, подозревала. Однако, согласись, что твоё спасение стало главной угрозой для предателя — кем бы он ни был. Ты — живое доказательство того, что он существует, и он сидит в очень мелком пруду. Это значит, что немцы предпримут все меры к концентрации сил для твоей поимки. Ты нужна им живой — они переправят тебя в Берлин и будут работать над тем, чтобы узнать — что тебе известно и с кем ты успела поделиться своими подозрениями. Ты — враг Рейха номер один. Но всё ещё хуже: ты также враг номер один для предателя. Он использует все возможности для того, чтобы уничтожить тебя с другого конца — посредством русских, руками ГРУ, НКВД и СМЕРШ.

— Господи… — прошептала она.

— Теперь ты видишь — обе стороны пытаются убить тебя. В столь юном возрасте ты уже удостоилась настолько весомых комплиментов.

— О чём ты говоришь?

— Ты — самая разыскиваемая женщина на планете. Ты сподобилась вынудить два самых жестоких режима в человеческой истории отбросить государственные дела и предпринимать меры к твоему уничтожению.

Для этого нужен талант.

Глава 21

Ивано-Франковск

Наше время

На следующее утро нога не посинела, но тем не менее потребовала выходного. Она нещадно болела от щиколотки к колену и выше, до стального шара в бедре, который болеть не мог — но болело всё вокруг него. Боб принял шесть таблеток ибупрофена, отчего его ещё и затошнило. Однако, лазить по горам сегодня не пришлось. Он встретил Рейли в лобби отеля с первым, самым спешным вопросом.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я довёз тебя до станции и отправил обратно в Москву? — спросил он. — Мы можем быть в опасности.

— Нет, абсолютно. Это моя история. Я в неё влезла и я доведу её до конца. Теперь стало ещё интереснее. С чем она может быть связана — если спустя семьдесят лет это всё ещё важно?

Они прошли в ресторан, где был накрыт стол для завтрака и навалились на йогурты, фрукты, сок и кофе. Оттуда они проследовали на укромную обеденную секцию на открытом воздухе, где и разместились в окружении великолепной листвы.

Суэггер сел так, чтобы наблюдать за входом, заранее приметив выходы. Он изучал всех официантов, чтобы убедиться в одинаковости униформы и заодно подмечал всех, кто входил. Ему крайне не хватало пистолета, без которого он чувствовал себя крайне уязвимым.

— В горы сегодня не пойдём, — заявила Рейли. — Недалеко, в тридцати километрах к югу есть город — Коломыя. Там находится знаменитый музей пасхальных яиц.

— Отличная идея, — согласился Боб.

— Что ещё интересно — там также есть музей Великой Отечественной Войны. Роскошная коллекция, как говорит путеводитель, всякого военного добра — они не забывают, эта память никогда не уйдёт. Стронский говорил, что цветы на кладбище всегда свежие, помнишь? Может быть, там найдётся что-либо, на что стоит посмотреть.

— Да, отлично. Это мне нравится. Кроме того, на шоссе мы сможем увидеть, что делается и не пасёт ли нас кто-нибудь.

* * *

Музей представлял собой галерею, полную меланхолии, самопожертвования и отваги. Партизанское движение против германского вторжения было относительно успешным, но чертовски дорогим. То была война без пленных, милосердия, жалости — но лишь с обыденной жестокостью с обоих сторон. Немцы не чествовали своих оппонентов «партизанами», официально называя их бандитами и тем самым специально подчёркивая, что правила войны не распространяются на бандитов. Это позволяло им применять контрпартизанские силы в любом месте, где требовалось учинить очередную кровавую резню.

Пройтись по галерее было всё равно что заглянуть во временной туннель, в конце которого располагались затянутые сепией изображения виселиц и расстрельных ям, во множестве задействованных немцами в их расправах.

— Это просто ужасно, — сказала Рейли после экспозиции, демонстрировавшей разорённую деревню, всё население которой было убито. — Это тысячекратное Яремче. Настолько огромное, что Яремче просто не видно. Восемь сотен, шесть сотен, пять сотен в день… Жалкие сто тридцать пять человек в Яремче — просто ничто.

Один из залов был посвящён немцам и демонстрировал униформу, оружие, радиооборудование и обувь — всё за небьющимися стёклами витрин. Суэггер разглядывал чучело эсэсовца в пятнисто-леопардовой раскраске куртки поздневоенного камуфляжа, тяжёлых ботинках с берцами, держащего в руках МП-40 и увешанного снаряжением: сухарной сумкой, сапёрной лопаткой, Люгером в кобуре, жутким штыком в фут длиной, вещмешком. На нём была надета моментально узнаваемая каска, блестящая средневековой сталью и прикрывающая уши и заднюю часть шеи. Она делала любого германского солдата похожим на тевтонского рыцаря, сокрушающего низшие расы. Рядом с двойными молниями на воротнике куртки был изображён кривой меч.

Боб поглядел на поясняющую табличку на трёх языках, прочитав английский текст.

«Боец контрпартизанского карательного батальона 13-й горнострелковой дивизии, действовавшего в Закарпатье летом 1944 года. Эти люди совершили множество злодеяний и вызывали крайний ужас и ненависть у украинского населения».

— Вот наш парень, — сказал Суэггер. — Они сожгли Яремче и искали Милли.

— Страшный, — подтвердила Рейли.

— Милли знала, как с ними справляться. Ей приходилось делать трудную работу. Роскошная чертовка. Одинокая снайперша под огнём… но, тем не менее, она стреляет в центр массы — и он никого больше не напугает. Я бы вложил ему пулю между глаз, — ответил Боб.

— Это загадка — даже спустя годы. Все эти люди, их приключения до самой смерти… Что вело их? Как можно было свести столь многих с ума?

Верно. Это была не просто партизанская война, которая заставляла хороших людей делать плохие вещи. Он знал это и видел подобное. Боб думал о том, что и сам был на плохой стороне в партизанской войне. Пока сам не попробуешь — не узнаешь, что такое ярость, раздражение и злоба на противника, который нападает ночью, сливается с джунглями и улыбается тебе на следующий день, продавая Кока-Колу, а твои товарищи обнаруживаются с отрезанными носами и членами. Это проклятый гадюшник, наполненный жуками, пиявками, крысами и опарышами, и он не может произвести ничего, кроме кровавых злодеяний.

Но было и нечто большее. Это не просто расстройство от жертв партизанских атак. Это нечто более мрачное, беспокоящее — массовое сползание в признание своего превосходства над этими недоделанными землями, которое давало им моральное право на жестокие убийства. У них был мандат мясников. Их сделали самой смертью. После того, сколько крови они увидели, сама кровь перестала иметь значимость — был превзойден некий предел, за которым других пределов не было и им оставалось лишь убивать, убивать и убивать. Из расстрельных ям через уничтоженные деревни до лагерей смерти звучал один и тот же мрачный мотив.

Наконец, он сказал:

— Я бы хотел думать, что не все они были такими. Ведь не все выстраивали людей для расстрела и убивали, не так ли?

— Полагаю, что среди них были и хорошие люди.

— Нам не помешал бы хороший парень в этой истории. Бедная девочка потерялась в стране чудовищ. Когда же появится герой?

Глава 22

Чорткив. За линией русского фронта

Июль 1944 года

«Тётка Ю» поднялась с аэродрома Люфтваффе в Ужгороде, на небольшой высоте пролетела на север и взяла к востоку, к карпатскому перевалу в районе Тернополя. Пилоты вели самолёт на небольшой высоте над украинскими просторами, приближаясь к Чорткиву в десяти километрах за линией фронта с красными. Достигнув точки десантирования, «Тётка» забралась на пятьсот метров, откуда можно было выпустить парней делать их работу. Проблем не должно было возникнуть — так далеко на юг от Москвы советских радаров не было, красные ВВС редко летали по ночам, а зенитчики в преддверии крупного наступления, о котором все знали, предпочитали лишний раз выспаться.

Всё, что осталось от боевой группы фон Дрелле, помещалось в одном самолёте — бойцы, сидевшие колено к колену в два ряда лицом друг к другу в тесном фюзеляже из ржавой жести. Все они носили каски десантников — без знаменитой тевтонской закраины, отсутствие которой придавало каске вид, похожий на кожаную шапочку, одеваемую дураками-американцами перед игрой, которая, как они настаивали, называлась «футбол». На всех были выцветшие камуфляжные куртки с лесным рисунком, которые бойцы между собой звали «сумки с костями», наколенники и зашнурованные ботинки — обязательное требование, если вы не хотите, чтобы ботинки слетели при открытии парашюта. У всех были боевые обвесы, а поперёк груди висели ФГ-42 либо Штурмгеверы-44. Каждый имел запас магазинов, размещённый горизонтально справа и слева на груди в чём-то вроде хомута, держащегося на плечах, а в каждом магазине было по двадцать патронов 7,92 либо тридцать 7,92 «курц». У каждого был парашют RZ-20 — более чем неудобный, но соберись вы прыгать из самолёта — с этим неудобством вы смирились бы. Все они носили парашютно-десантные эмблемы — стилизованных пикирующих орлов из золота поверх серебряного венка и у каждого был значок за семьдесят пять боёв. У каждого на ремне висела сухарная сумка, нагруженная гранатами М24. Со всем этим обвесом каждый весил тонну.

Кто-то курил, кто-то отрешённо смотрел в пространство. Сложно было увидеть какое-либо выражение а раскрашенных жжёной пробкой лицах, что придавало им вид актёров плохой постановки «Старика — реки».

Группой в военном значении этого слова — соединением дивизий, полков и батальонов — они уже не были и теперь назывались так лишь по соображениям удобства администрирования. Скорее, взвод — один офицер, один унтер и тринадцать бойцов. Но ведь не скажешь «боевой взвод» — это звучит глупо, а десантники весьма заботились о своём достоинстве.

Все они были молоды, но лица их жестоки и неподвижны, словно у мумий. Многие четыре года назад десантировались на Крит вместе с фон Дрелле. Многие служили с ним в Италии около года. Многие провели следующие два года вместе с ним в России. Большинство бывало ранено и снова вернулось, почти все убили дюжины, если не сотни вражеских солдат, взрывали всё, что только можно вообразить, уничтожали танки и другую бронетехнику, могли вслепую привести свою ФГ-42 в боевое положение за семь секунд, забросить гранату в открытую дверь движущегося железнодорожного вагона в сорока ярдах, перерезать горло человеку одним движением складного десантного ножа и спасти диктатора из заточения на вершине горы. Они были очень, очень хороши: просто лучшие, и они представляли собой всё, что осталось от Двадцать первого парашютного батальона Второй десантной дивизии, одной из самых заслуженных десантных частей Рейха.

Они до смерти устали от всего этого дерьма. Да и кто не устал бы от трёх с половиной лет войны? Один из них был ранен шесть раз, большинство — четыре-пять. Сам фон Дрелле попадал в госпитали четыре раза — один раз на Крите, один в Италии и дважды — в России.

Он даже не был уверен, кто он — капитан или майор? Повышения ему обещались, но бумаги могли потеряться — хоть это и не имело для него значения. «Зелёные дьяволы» обычно звали друг друга по именам, но всё равно все знали, кто здесь начальник. У него была масса медалей — он даже не мог сказать, какая за что. Как-то ему довелось сделаться образом для всеобщего идеала, и его фотографии были во всех газетах, сделав его немецким подобием Эррола Флинна с крайне привлекательной внешностью — мазком пшеничных усов и светлыми, вьющимися волосами. Скулы и нос были словно вымерены логарифмической линейкой, и сделать с него плохой кадр было просто невозможно. Очень красивый, он тем не менее был весьма опасен.

Фон Дрелле привык к славе, любви и почитанию. Перед войной он был гонщиком команды «Мерседеса» и финишировал третьим в Гран-При Монако 1938 года на своём W54 «Серебряная стрела» — обтекаемом, ревущем автомобиле. Ему тогда был двадцать один год. Щекотка скорости нравилась ему — здесь находили идеальное применение его превосходная координация, сверхскоростной интеллект, смертельно быстрые рефлексы, острейшее зрение и бешеная смелость. Сражения он любил по тем же причинам — по крайней мере, их первые три года.

— Карл, сколько ещё, как думаешь? — спросил его оберфельдфебель — то есть, старший сержант — Вилли Бобер.

Фон Дрелле вывернул запястье, чтобы взглянуть на итальянские часы человека-лягушки, которые он носил, рассчитывая, что раз они служат в воде — послужат и в бою.

— На моих час пятнадцать. Фон Бинк разве не сказал, что прыгать будем в половину второго?

— Не помню, — сказал Вилли. — Я не слушал.

— Я тоже. Это мост или железнодорожная станция?

— Хммм… — протянул Бобер. — Лучше спросить у этих парней.

Оба рассмеялись. Это была игра между ними — кто сможет выразить наибольшую небрежность относительно задания. Иногда старшие офицеры слышали их и понимали по-своему, в результате чего фон Дрелле как-то пришлось дойти до генерала, чтобы снять с Бобера взыскание.

Конечно, они знали. В Чорткиве трёхарочный каменный мост через реку Сереть служил средством переброски советских сил к линии фронта для наступления вот уже неделю, хотя и с типичной русской медлительностью. Люфтваффе здесь не было — за исключением ушатанных в хлам транспортом наподобие их «Тётки Ю», так что бомбить было нечем, а артиллерия не доставала. Теперь в этот район направлялась Вторая Украинская Гвардейская армия, и было известно, что в ней шесть танковых дивизионов и порядка шести сотен танков Т-34 и истребителей танков наготове. На этом берегу фон Бинк с Четырнадцатой панцергренадёрской дивизией и Мюнц с Двенадцатой танковой дивизией СС могли остановить четыре сотни танков, но не тысячу. Таким образом, кому-то следовало взорвать мост.

Бобер отстегнул свою флягу для воды и открутил крышку.

— Шнапс. Отличный. От одной девчонки из последней увольнительной — тысячу лет назад. Как-то сумел протащить, — сказал он, предлагая флягу фон Дрелле.

— А, бухло? То, что надо. Ты отличный солдат, Вилли.

Он принял флягу и сделал добрый глоток, ударивший его словно молотом, облегчив нервы, слегка затуманив неяркий свет с потолка фюзеляжа и смягчив вибрацию трёх двигателей «Тётки Ю».

— Когда закончим с этим делом — раздавим целую бутыль.

Открылась дверь в кабину пилотов, и второй пилот сквозь шум двигателей прокричал:

— Карл, мы долетели. Будем на нужной высоте через три минуты.

— Понял, — ответил Карл. Повернувшись к Вилли, он сообщил ему:

— Пора.

Вилли кивнул.

— Скажу парням.

Вилли был мудрым старейшиной боевой группы фон Дрелле. Он был в группе с самого начала, все переделал, всё повидал и всё пережил. В свои двадцать четыре года он был одним из двух, раненых шесть раз. Сейчас он стоял, сопротивляясь раскачиванию и тряске, вцепившись одной рукой в поручень, идущий под потолком фюзеляжа.

Этого сигнала было достаточно. Остальные молодчики достали изо рта сигареты, некоторые перекрестились или просто подняли головы, словно бы Всемогущего могла интересовать судьба нескольких последних десантников в Южной России, поднялись на ноги, превозмогая тяжесть бренчащего снаряжения, которым были увешаны и ухватились за тот же поручень по центру, прицепив к нему карабины.

Шум и вибрация не давали фон Дрелле произнести какую-либо речь, даже если бы у него хватало на это бодрости. Но, проходя в начало цепочки, он похлопывал каждого бойца по плечу, подмигивал или награждал дружеским тычком. Вроде бы им это нравилось — но кто бы мог сказать наверняка, глядя на их тёмные, замасленные лица?

Наконец, он добрался до люка для прыжков в дальнем конце фюзеляжа, где член экипажа уже приготовился открыть его по зелёному сигналу. Этому мальчонке было около тринадцати. Господи, они — что, теперь по детским садам их собирают? По крайней мере, хотя бы один из них получил сравнительно непыльную работу в Люфтваффе, а не был сослан в штрафной батальон 88-мм пушек, ожидающих прибытия нескольких сотен танков Т-34 в сопровождении целой армии пьяных крестьян со штыками.

Зацепив свой шнур за поручень, фон Дрелле обернулся и увидел четырнадцать пар глаз безо всяких различий, четырнадцать силуэтов касок и четырнадцать кулаков, сжимавших поручень. Также он увидел трубу Панцершрека — немецкого варианта американской базуки, очень полезного для вскрытия красных сардинных банок, но в переноске бывшего настоящей занозой в заднице. Он весил целую тонну, а какой-то бедолага должен был с ним прыгать. Кто в этот раз? Сейчас была очередь Гюбнера.

— Зелёные дьяволы, сам одноглазый Вотан зигует вам! — проорал он, приложив кулак к нагрудной эмблеме пикирующего орла и вскинув его в салюте — такова была традиция, и хоть никто не мог его слышать, они прокричали в унисон то же приветствие — которое он также не расслышал.

Самолёт последним усилием пилотов за несколько секунд вышел на нужную высоту. Загорелся зелёный свет, мальчонка изо всех сил потянул створку люка и распахнул её, сопротивляясь тяге ветра.

Фон Дрелле шагнул в холодный воздух, раскинулся, подобно парящему орлу, от удара ветра, почувствовал ускорение падения, когда гравитация приняла его в свои объятья и подарила ему несколько щекочущих секунд невесомости — это момент продолжал будоражить его — и хлёсткий напор воздуха в лицо. Пристёгнутый в самолёте шнур вытянул купол RZ-20 из рюкзака, и спустя секунду Карла резко дёрнуло, поскольку купол набрался полным воздуха. Под ним, тихая и тёмная, лежала Россия…

* * *

Один из парней потерялся. Он так и не присоединился к основной группе в зоне высадки — пастбище в семи километрах сельского ландшафта от самого моста. Фон Дрелле ненавидел терять людей. Он так многих потерял, что искренне ненавидел это. Какая-то часть его хотела бросить дело сейчас же, выслать поисковиков, найти солдата и отправиться прямо назад, к линии фронта. Но поступить так он не мог.

— Может, он нас найдёт, — сказал Вилли Бобер.

Все понимали, что это было маловероятно. Дитер Шенкер, младший капрал, ветеран Италии и России, три ранения, два Железных Креста — практически со стопроцентной вероятностью висел на дереве головою вниз со сломанной шеей или спиной. Если он оставался в сознании, то мог раскрыть складной нож десантника и порезать себе запястья, чтобы истечь кровью в тихом комфорте. Найди его русские — то поупражнялись бы в штыковой атаке перед тем, как прикончить его. Такова война.

Следующее, что пошло не так — это карта. Она вела их в обход двух деревень, что привело из в опасную близость к полевым лагерям, где Иван расположил около шести миллиардов солдат, отдыхавших перед дневным переходом ближе к линии фронта, где готовилось шоу.

Боевая группа фон Дрелле обошла эти два обхода, что стоило ещё времени. Задача состояла в том, чтобы добраться до моста задолго до зари, уничтожить часовых, заложить взрывчатку, оставить временной детонатор и быть в нескольких километрах оттуда, когда сработает фейерверк. Эта фантазия испарилась практически мгновенно, как в старом гоночном афоризме — «никакой план не доживает до конца первого круга» — они не сумели добраться до моста до появления первых лучей солнца над горизонтом. Итак, работа должна была состояться днём.

К счастью, на берегу реки хватало листвы, а Иван не принимал всерьёз возможности налёта с подрывом моста настолько далеко за линией фронта. Со своими миллиардами бойцов, миллионами танков и тысячами блестящих американских грузовиков он был слишком самоуверен, чтобы уделить мосту несколько пар сапогов, и это было большой ошибкой. Десантники, скрытно продвигаясь через заросли вдоль берега, добрались практически до самого моста. Теперь, скучившись в своём убежище, они осматривали мешки с песком, наваленные и натянутые безалаберным Иваном скорее в качестве элемента церемонии, нежели как тактическую необходимость.

Карл после короткого осмотра увидел то, что и ожидал: за рекой располагался город Чорткив — пыльные улицы, уставленные ветхими домами, пустой ранним утром, хотя то там, то тут стояли грузовики Красной армии, а их обитатели, скорее всего, находили убежище в домах. Город был недвижен. На этой же стороне реки располагалась другая часть Чорткива — его «выселки», назовём это так: пара домишек сельскохозяйственного предназначения и несколько типичных украинских хат с высокими крышами, крытыми соломой. Как и на той стороне, всё было тихо, а в нескольких местах стояли армейские грузовики.

А что выше, на самом мосту? Вряд ли в гнёздах из песочных мешков, сложенных Иваном в качестве постов для часовых, много охраны — это скорее места для спокойного сна тихой ночью подальше от зоны сражения. Так что в теории понадобится всего несколько секунд, чтобы броском достичь часовых и снять их без шума.

До сих пор всё общение шло жестами. Никакого разговора — все парни понимали язык жестов.

— Четверо — просигналил Карл — избавляются от часовых. Он сам и — Карл указал по очереди на трёх толковых бойцов. Однако, и все остальные были не менее толковыми, нежели те, кого назначили в головорезы. Затем из этой четвёрки он выбрал двоих, которым поручил пробраться под мостом на другую сторону и справиться с тем, что они там встретят. Всей четвёрке следовало затем обосноваться на дальнем конце моста, который вроде бы не имел часовых на той стороне и залечь с ФГ-42 либо Штурмгеверами. Они должны были стать первой линией обороны в случае атаки с того направления.

Ещё четверо были обозначены как подрывники во главе с гениальным минёром Денекером. Ничего хитрого — никто не собирался спускаться на верёвке с карабином с моста, чтобы заложить циклонит под арку. Вместо этого четвёрка Денекера собиралась сапёрным инструментом выдолбить поверхность моста настолько глубоко, насколько это будет возможно. Затем они должны были зарядить полость циклонитом, который в форме, готовой к подрыву, выглядел как куски пластичного теста, лежащие в двух пятифунтовых полотняных сумках, вложить туда детонатор № 8, подключенный к детонационному шнуру. Шнур, сделав несколько витков вокруг заряда, потянется вдоль моста в безопасное место, где будет обжат в ещё один детонатор № 8.

В нужное время Денекер подожжёт запал, находящийся в детонаторе, который хлопнет, как петарда и воспламенит детонационный шнур — верёвку, покрытую слоем пентаэритриттетранитрата — вещества, сгорающего со скоростью в двадцать одну тысячу футов в секунду. В одну микросекунду шнур заставит сдетонировать № 8 на другом конце, что вызовет подрыв циклонитового заряда, который и испарит мост. Всё отлично работало в Италии и России, так что сработает и здесь. Десяти фунтов вполне хватит.

Однако, следующая часть обещала быть посложнее. Четырнадцать десантников — Шенкера всё ещё не было — не могли отступать прямо по дороге, поскольку их перехватит пехота, которая может ударить с флангов. Даже при всей глупости русских они догадаются, что команда будет отступать вдоль берега реки и могут организовать перехват по другому берегу, откуда и откроют огонь. Единственным толковым выходом было захватить один из грузовиков, вывести из строя остальные, гнать так, словно за ними черти гонятся подальше от места взрыва, бросить грузовик в неприметном месте и под покровом ночи пробираться через линию фронта на немецкую сторону. Похоже на план. Фон Дрелле понимал, что затея ненадёжная, но больше ничего поделать он не мог — разве что вообще отказаться от дела, но в таком случае его расстреляют. Возможно, что его сам фон Бинк расстреляет.

Солнце уже слишком яркое — хотя ещё даже край его не показался над пшеничным горизонтом и светило лишь заявляло о себе полусветом.

Он кивнул, и по этому сигналу его трое коллег-убийц и он сам избавились от винтовок и сняли и положили на землю каски. Каждый вынул из кармана складной нож десантника и, отжав кнопку и коротко взмахнув кистью, выпустил лезвие в четыре дюйма лучшей золингенской стали-нержавейки, как было написано на клинке, в холодный утренний воздух.

Все они ненавидели работать ножами. Это было ужасно. Убивать ножом — значит вступать в контакт и пачкаться, нож оставлял за собой сожаление, подавленность и презрение к самому себе. Этим не стоило заниматься ради свихнувшегося австрийского мазилы. Такие вещи делались из чувства долга перед тем, что определялось словами от «Фатерлянда» до «Великой Германии», а в действительности лишь для того, чтобы остальные парни из отряда остались в живых.

Карл кивнул каждому в последний раз перед началом дела, затем повернулся к двоим, направленным под мост и поднял обе руки, на каждой из которых показал три пальца. Два из них были сложены в кольцо — это значило шестьдесят секунд. Кивнул и им тоже, после чего они ускользнули.

«Один-тысяча, два-тысяча…» — считал он про себя в ожидании и ощущая прохладу утреннего воздуха, мягкость ветра, видя усиливавшийся дневной свет и облизывая пересохшие губы. Так было всегда в момент перед падением флажка: сухость в горле вкупе с чувством трепета и предвосхищения, и затем…

«Пятьдесят девять-тысяча, шестьдесят-тысяча»… он рванулся вверх по склону. Конечности наполнились энергией приближения к цели. Вокруг стены, в сооружение из сложенных мешков с песком, где его рывок привлёк внимание человека, успевшего лишь повернуть голову к смерти, несущейся по его душу. Пожилой, с трубкой и с висящими на поясе подсумками, в пилотке цвета хаки, надетой набекрень, с чёрным пехотным кантом и красной звездой, в гимнастёрке такого же цвета хаки. Невинный взгляд крестьянина — была ли у него вообще винтовка? Его рот открылся в изумлении от увиденного зрелища: чёрное лицо, светлые волосы и сверкающая сталь летящего к нему клинка. Трубка выпала у него изо рта перед тем, как Карл вонзил клинок ему в горло.

Карл расслышал ужасный звук хлюпающей крови, заполнившей гортань и заливавшей рвущийся крик. В этот момент он уже добрался до противника вплотную, прижав его к мешкам с песком и нанося удары ножом снова и снова в горло и шею, другой рукой для верности зажав ему рот. Рвануть нож наружу, ударить снова, ещё и ещё, рухнув в лихорадку убийства — умри! Умри! Умри, чёрт тебя возьми! — чувствуя, как нож то беспрепятственно тонет, то случайно вспарывает внутренние хрящи, то перерезает нечто мягкое, пока сопротивление не превратилось в судороги, а судороги — в дрожь, а дрожь — в ничто. Очень близко, вполне близко для того, чтобы разглядеть лицо бедняги и видеть потоки горячей крови, иногда бьющие фонтаном из конвульсирующей артерии. Без русской крови повсюду ничего не получится, а кроме того, в таких случаях несчастные всегда визжат, мочатся и гадят в штаны перед смертью.

Карл отшагнул назад, позволив телу упасть и обернулся к своему напарнику, приканчивавшему первого часового, устроившему такое же месиво и залившему себя кровью во всю грудь и руки вплоть до запястий. На стене из мешков располагался лёгкий пулемёт Дегтярёва, а рядом было выложено — скорее напоказ, как подумал Карл — несколько русских гранат, похожих на ананасы. Пулемёт вполне может пригодиться.

К этому времени остальные также добрались до него, и кто-то протянул ему ФГ-42 и каску. Не сказав ни слова, он махнул рукой, велев следовать за ним — безо всякого лишнего драматизма — и побежал через мост, ощущая, что трое соратников бегут за ним.

Вокруг стояло полное безмолвие. С высоты пролёта моста он видел, что над рекой всё ещё стоял туман, вода рябилась вокруг нескольких камышей, а ниже по течению были привязаны и теперь болтались на верёвке несколько лодок Ивана, выглядевших доисторическими изделиями, вырубленными из бревна каменными орудиями. Десантная каска Карла съехала набок, удерживаемая ремнём, гранаты в рюкзаке дребезжали, обвес с магазинами трясся, пистолет — бельгийский Браунинг 9-мм — подпрыгивал в кобуре, тяжёлые ботинки зарывались в мягкое покрытие дороги. Наконец, он добрался до другого конца моста и скользнул в гнездо из мешков с песком, прижатое к каменной стене, нашёл стрелковую позицию и упёр приклад ФГ-42 в плечо.

Никаких целей нет. Ничего. В Чорткиве всё тихо. Теперь если парни выроют яму и заложат дерьмо, можно ставить детонатор, угонять грузовик и валить к чертям…

Откуда прилетела первая пуля? Он не понял и так и не узнал. Пуля ударила в дорожное покрытие, подняв гейзер песка. Затем воздух наполнился светом: красные били трассерами, судя по звуку — из своих томмиганов. Пространство вокруг сменилось раскалённой решёткой траекторий — а вернее, превратилось в неё: где бы ни пролетали и куда бы ни попадали пули, своим вращением они затуманивали воздух и мощно впивались в цель.

— Б..дь, — выругалс Карл. — Стреляйте, если видите цели, — прокричал он, хоть и впустую.

На дальнем конце улицы храбрый Иван попытался добежать до грузовика, и два зеленых дьявола выстрелили одновременно, подкосив его. В ответку обрушился шквал огня. По наставлению, и ФГ-42 и Штурмгеверы стреляли лишь в полуавтоматическом режиме — если только не при столкновении в упор либо в уличных боях. Однако, это не значило, что оружие десантников не могло вести огонь быстро и точно — такая стрельба была специальностью десантников.

Эта небольшая перестрелка показала преимущества и недостатки баллистики обеих сторон. Используя основной армейский винтовочный патрон, 7,92 мм Маузер, десантники имели преимущество в расстоянии и силе, а также в скорости. Если они могли видеть цель — они могли и попасть в неё. Новые Штурмгеверы, используемые вследствие сложностей со снабжением ФГ-42, использовали укороченный патрон 7,92 мм, подаваемый из изогнутого магазина и при необходимости могли становиться настоящими поливалками. Однако, при полуавтоматическом огне они проигрывали в точности и сильно уступали в энергетике. Кроме того, они были чертовски велики и тяжелы. С другой стороны, у Ивана были уймы томмиганов, из которых он выдавал море огня, но их патроны были пистолетными — не годящимися ни по мощности, ни по точности. Шуму хватало, равно как и пыли, заполнившей весь воздух, но никто не был поражён — разве что кому-то повезёт. Так что Карлу и его товарищам оставалось лишь сохранить спокойствие и точно стрелять. Никаких очередей — лишь точно выверенный одиночный огонь с прицелом на вспышки и тени, укладывающий противника одного за одним и делающий невыгодной с точки зрения соотношения смысла и риска идею сближения.

И ФГ-42, и Штурмгеверы на сотню лет обгоняли своё время. Для создателей ФГ было сложнейшей задачей обуздать яростную отдачу мощнейшего патрона в таком легковесном оружии, но его прямолинейная конструкция, разработанный специально для ФГ пружинящий приклад и дульный тормоз весьма помогали делу. Особенностью ФГ был непривычно большой угол завала пистолетной рукояти — почти шестьдесят градусов к ресиверу. Косметическая черта, ставшая вечной классикой — разработчики говорили, что сделали так ради возможности стрельбы во время снижения под куполом парашюта. Смотрелась ФГ до невозможности круто, словно из комиксов о Баке Роджерсе, но в стиле арт-деко — дьявольски продуманный дизайн складных прицельных приспособлений, складной игольчатый штык, встроенные сошки и горизонтальный магазин, для точной сбалансированности расположенный точно над пистолетной рукоятью. Кто-то как-то назвал винтовку семифунтовым МГ-42. При ведении огня в автоматическом режиме контролировать её было всё равно, что удерживать рвущегося зверя, но десантники в основном применяли режим полуавтомата, в котором можно было использовать каждый выстрел с максимальной точностью и стрелять быстро. Зелёные дьяволы применяли свои винтовки больше года и искренне их любили.

Те же, кому не повезло получить Штурмгевер, всеми силами пытались выторговать себе ФГ, чьи владельцы, однако, не жаждали такого обмена и берегли свои винтовки, как следует заботясь о своём оружии тщательно его смазывая.

И всё же Штурмгеверы были отменным оружием, разве что ужасным на взгляд перфекционистов — штампованый метал, грубая финишная обработка и агрессивный эргономический дизайн делали их чем-то вроде уродливой и прекрасной одновременно конструкции, очаровывающей в общем и целом. Их проблемой была затруднённая стрельба из положения лёжа, поскольку мешался длинный, выступающий магазин, а также соблазн автоматического огня, который превращал Штурмеверы в пожирающих боеприпасы монстров, оставляющих десантника без патронов за одну минуту — особенно если он не практиковался как следует в стрелковой дисциплине.

Тем временем все десантники пересекли реку и приступили к стрельбе аккуратными одиночными выстрелами, избегая автоматических очередей. Тут у кого-то хватило ума на то, чтобы привлечь к делу «Дегтярёва», прокручивая диск за диском и расстреливая патроны 7,62*54 по наступающим, вдоль зданий и по окнам. Он мог позволить себе переводить боеприпас, поскольку не собирался тащить с собой эту чёртову штуку.

— Торопитесь, чёрт дери вас! — орал Карл, хоть и не мог всерьёз пожаловаться на неторопливость подрывников, роющих нору на простреливаемом пространстве, взмахивая лопатами с отчаянной скоростью, в то время пули шлёпались вокруг них и отскакивали от стен либо покрытия моста, порождая огромное количество осколков и пыли. Им было что делать, кроме как прислушиваться к Карлу.

Патроны закончились. Он аккуратно пристроил пустой магазин на его место в подсумке, строго по протоколу — поскольку запасные магазины было крайне сложно добыть, и собирался уже воткнуть новую двадцатку, как увидел выкатывающийся из-за угла основной советский танк Т-34.

— Какого хера этот парень здесь делает?

Глава 23

Музей в Коломне

Наше время

Последний зал был светлее остальных, словно бы свет проникал сюда через прозрачный потолок. Суэггер быстро понял — почему. Это была выставка картин, весьма реалистичных, отражавших различные моменты из столкновений партизан с немцами. Подойдя к первой, звавшейся «Наши бойцы на мосту через Равококов», Боб принялся внимательно изучать её.

Картина выглядела словно кадр из очень дорогого фильма. Всё было в идеальном фокусе — неважно, в десяти ли футах от художника либо в тысяче. В центре был мост, разносимый надвое яростным взрывом, поднявшим в воздух немецкий локомотив и несколько броневагонов. Орущие немецкие солдаты вываливались из них, уверенные в том, что погибнут, упав на камни. На переднем плане ликующий партизан смотрел на дело своих рук, поскольку только что он нажал рукоять детонатора. Вокруг него стояли красивые, радостные люди с томмиганами — они улыбались и веселились, празднуя уничтожение поезда.

— Это зовётся соцреализмом, — сказала Рейли. — Расцвело при Сталине. Искусство имело целью прославление и продвижение государственных идей. Многие великие моменты запечатлены искусством.

— Парню хватало аккуратности, — ответил Суэггер. — На кожухе ППШ четыре вентиляционных отверстия, и будь я проклят, если он не нарисовал их все. Затвор нарисован отведённым назад — именно так они и носили ППШ для того, чтобы иметь возможность быстро выстрелить. При таком положении затвора открыто окно эжектора для выброса гильз. Так вот, у него и затвор отведён, и эжектор открыт! Он, наверное, сам был автоматчиком.

— Я полагаю, что министерство подъёма морали и культуры снабдило его ППШ, чтобы нарисовать. Они, наверное, и мост с локомотивом взорвали, чтобы он правильно нарисовал.

Суэггер пошёл дальше, изучая дюжины идеально изображённых моментов войны, созданных художниками того времени, спонсируемыми государством. Каждая картина хвасталась той же безупречностью — абсолютной идеальностью в снаряжении. Везде присутствовали Т-34R, а не Т34С, которые были бы более уместны, и счастливые, красивые экипажи, празднующие разнообразные победы над немецким зверем. Художники — картины смотрелись так, словно их нарисовал один и тот же крайне плодовитый автор, но на самом деле авторов была как минимум дюжина — проявляли одни и те же добродетели: отличное техническое ощущение механизмов, оружия, авиации, строений и транспорта, свойственное чертёжникам, а также отменное чувство погоды. Небо было затянуто штормовыми облаками, а снег сыпался на землю по горизонтали, так что вы так и чувствовали заряды снега, колющие ваше лицо. Ветер казался жестоким и пронзительным.

Иллюзия слегка нарушалась на людях, которые изображались практически в одной и той же позе и с одинаковым выражением лица. Чётко прорисованные руки, особенно когда они сжимали оружие, тела слегка неуклюжи, словно им было неудобно контролировать движения, ноги словно бы путались.

Здесь не было страха, оборванности, изнурения, грязи, пота, отчаяния — всего того, чем наполнялся опыт войны Суэггера. Снег — где он был изображен — всегда был девственно чист, а поскольку Россия была зимним вариантом ада, снег был везде. Ни собаки, ни люди его не обоссали, не было там и вечного смрада войны — миазма сгоревшего пороха, крови, дерьма, пота и всевозможных вариантов гнили и тлена. Не было нигде ни крови, ни разорванных взрывом тел, ни ужасных ранений лица или головы, конечностей или живота.

— Я полагаю, для тебя это всё выглядит фальшивкой, — сказала Рейли.

— Да, но я вот что понял. Они не хотели говорить людям, как оно было, а говорили так, как люди хотели бы это видеть. Может быть, что парень получил штыком в живот, отчего его внутренности вывалились, а умирал он три часа. Но ты не хочешь говорить об этом его родным. Ты скажешь им, что он получил пулю между глаз, когда вёл отряд на штурм вверх по склону холма. Парню уже всё равно, а вот родителям это важно — чтобы облегчить их боль. В долгосрочной перспективе это работает.

— Очень жаль, что здесь нет картины с Милли. «Белая Ведьма убивает оберштурмбанфюрера фон Тотенкопфа на главной площади Сталинграда» — как-то так.

— Снайперов вообще нет, — ответил Боб. — Они непопулярны.

Тут он снова погрузился в раздумья, подбирая слова.

— Дело в том, что после войны снайперы беспокоили людей. В отличие от берущих высоты либо подрывающих танки, снайпер работает хладнокровно. Это убийство. Да, я никогда не сказал бы так двадцать лет назад и никогда не позволял себе думать подобным образом, поскольку подобные сомнения на войне приведут к тому, что я буду убит. Но всё же, в итоге я понимаю, что творил настоящее хладнокровное убийство.

Рейли как-то хмуро кивнула.

— Ладно, — подытожил Боб, — настроение себе мы подпортили. Поехали домой, поужинаем как следует, а завтра направимся в горы.

— Как скажешь.

Повернувшись, они пошли к выходу. Тут Рейли сказала:

— Знаешь что? Та неприязнь к снайперам, о которой ты упомянул, она более поздняя — не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что после Второй Мировой Войны никто таких ощущений не имел. Это вьетнамская штука.

— Пожалуй, так. После Вьетнама я пятнадцать лет не просыхал, так что точно не помню.

— Здесь подобные вещи случились, я полагаю, после Афганистана. Раньше партизанский снайпер был популярной темой, а когда пришло новое поколение, власти или кто там ещё решили принизить этот жанр.

— И до чего ты додумалась?

— Возможно, что в этом самом музее есть хранилище, в котором полно картин со снайперами.

— Что ж, — согласился Боб, — давай найдём, у кого спросить.

Глава 24

Чорткив. Мост

Июль 1944 года

Танк тяжко ломился всё ближе и ближе, безразличный к звону, цвиканью и шлепкам пуль десантников по своей броне, которые отскакивали, повреждая лишь грязно-зелёную окраску. Т-34 был настоящим чудовищем — тридцатишеститонной совокупностью стальных окружностей, водружённой на гусеницы, способные раздавить всё, через что ему будет угодно проехаться. Всё же и он был уязвим, а при точном попадании вспыхивал пламенем. Но сержанту-танкисту никто этого не рассказывал.

Его машина ползла вперёд, оставляя за собой след разворошённой земли. Корпусной пулемёт, установленный слева от центра плиты лобовой брони, закатывался в тряске, посылая веер высокоскоростного разрушения — хоть и без особой точности. Ещё один недостаток: стрелку не хватало обзора из танка, упакованного в броню. Пусть огромный боевой монстр способен был творить массовое разрушение — в ближнем бою плохой обзор лишал его преимуществ. Он мог уничтожить несколько вражеских танков, но несколько мелких крыс, таких, как «Зелёные Дьяволы», были более сложной задачей.

Танкист понимал это, поэтому приближался к мосту, корректируя угол направления каждые несколько секунд, словно ослепший Циклоп, пытающийся изловить людей Одиссея наощупь, чтобы убить. Приблизившись, он или раздавит их гусеницами, либо расстреляет из пулемёта, если они побегут.

— ПАНЦЕРШРЕК!!! — заорал фон Дрелле.

Бедный Хюбнер. Ему теперь нужно было обнаружить себя из того удобного убежища, где он спрятался, приволочь тяжеленную трубу противотанкового ракетомёта к мосту, не скидывая при этом Штурмгевера, висящего на ремне и пребольно колотящего по телу, после чего пробежать все три пролёта моста к сооружению из мешков с песком, где укрывались от огня фон Дрелле и ещё один боец, Нойхаузен.

Будучи настоящим «Зелёным Дьяволом», он именно так и поступил, стремглав пронёсшись сквозь облака пыли, поднятые вражескими пулями. Добежав, он практически потерял дыхание, не сумев даже устоять на ногах и рухнув как подкошенный и ощутимо ушибившись при падении. Теперь он лежал на спине, глотая воздух, не обращая внимание на грохот стрельбы и пытаясь сберечь остатки выправки, достоинства и собранности.

— Жалко, что медали кончились, Пауль, — сказал Карл. — Ты две или даже три заработал.

— Я бы лучше вместо Железного Креста в отпуск на три дня сходил, — выдавил Хюбнер.

— Я тоже, — поддержал его Нойхаузен. — Кому нужны медали?

— Стрелять можешь? — осведомился Карл. — Не подстрелили тебя?

— Думаю, всё в порядке. Но стрелять я не хочу. Я не умею и никогда не тренировался. Я думал, что моё дело — только носить его.

— Ты умеешь, Нойхаузен?

— Конечно, могу. Но я тоже ни разу не пробовал, так что бог его знает, куда я попаду. А вы, сэр?

— Офицеры в германской армии не стреляют, — ответил Карл.

— А мы не в Люфтваффе разве? — спросил Нойхаузен.

— Отличный довод, — согласился Карл. — Что ж, похоже, что я избранный. Он заряжен?

— Похоже на то.

— Что значит — похоже на то? Мне не нравится это «похоже».

— Ракета в трубе, а вот провода не соединены. Я подключу их, когда ты возьмёшь трубу на плечо.

— Доверяю полностью.

Фон Дрелле снял ракетомёт с плеча пыхтящего Хюбнера и перенёс его на своё, присев под тяжестью оружия. Оно было не лёгкое — двадцать фунтов вместе с ракетой, чья бронебойная боеголовка содержала семь фунтов циклонита. Вес пошатнул его, и он чуть не упал на боковую стенку из мешков с песком, но в итоге всё же устоял.

За спиной Карл ощущал присутствие Хюбнера.

— Отлично, я справился, — наконец, ответил боец. — Воткнул то, что надо туда, куда нужно — как эти штуки называются?

— Берегись. Ты не захочешь стоять позади этой трубы, когда я выстрелю.

— Нет, сэр.

— Готов?

— Всё готово.

Раздалась универсальная немецкая армейская команда — «быстро, быстро, быстро!» (Хоп! Хоп! Хоп!), и двое бойцов поднялись, заранее переведя ФГ и Штурмгевер на автоматический режим и расстреляли двадцать и тридцать патронов в качестве прикрывающего огня. Как только они опустошили магазины, за ними поднялся Карл, уставившись сквозь щель щитка, отгораживающего лицо ракетчиков от раскалённых стартовых газов, навёл грубый прицел на переднюю бронепанель танка, который был уже чертовски близко и выжал спуск — крючкоподобное устройство в задней части, сделавшее что-то с магнето — никто не знал, что — и замкнувшее электрическую цепь, ведущую к ракетному двигателю, отчего он стартовал.

Двигатель всё ещё работал в момент касания танка 88-мм ракеты, выпущенной из трубы и оставившей за собой едкий шлейф дыма и пламени, теперь с рёвом кружащихся и затруднявших видимость.

Ракета приложила танк как следует, детонировала и вслед за ней взорвалось и что-то внутри танка. Невероятной силы взрыв заставил машину затрястись, и внутреннее давление в один миг распахнуло оба овальных люка тридцатьчетвёрки, что придало башне машины забавное сходство с Микки-Маусом, знаменитым мультяшным грызуном с двумя круглыми ушами. Из открытых торчащими ушами отверстий рвались теперь клубы дыма и пламени. Лучше было и не представлять, что стало с Иванами, бывшими в утробе этого крематория.

— Заложили! — раздался крик сзади.

Карл скинул пустую трубу Панцершрека, не заботясь о том, подберёт ли её Хюбнер, и заорал в ответ:

— Отступаем, отступаем!

Будучи облечённым командирским долгом, он понимал, что должен уйти последним. Так что теперь его люди пятились назад, преодолевая пролёты моста и миновав заложенные под дорожным покрытием заряды, а он встал и высадил ещё три очереди в гущу Иванов, которые, как он теперь видел, бежали по улицам города к мосту. Некоторых он вынудил упасть, а некоторых — выбрать иное решение. Опустошив магазин, он быстро сменил его на новый, извлечённый из наплечного кармана, не прекращая быстро, шаг за шагом отступать назад, опасаясь свистящей кругом смерти, от которой он был защищён лишь мнением, что Господь помогает хорошим мальчикам.

Он почти добрался до другого берега, когда что-то ударило в его фляжку и, передав энергию удара телу, бросило его на землю. Он как следует треснулся головой о покрытие моста, и стальной футбольный шлем тут ничем не помог — удар передался мозгу. Моментально вспыхнувшая головная боль, момент забвения — где я, чёрт побери? — и яркое ощущение сиропа, заливавшего его кровеносную систему и делавшего его медленным и тупым. Карл ощупью нашёл свою ФГ-42, намереваясь потянуть её перед собою и увидел трёх Иванов, добравшихся до моста, разглядевших свой шанс и теперь намеревающихся прикончить его из своих томмиганов.

Карл попытался собраться для перестрелки накоротке, но вялые пальцы так и не смогли применить ФГ, так что он переключился на тринадцатизарядный пистолет Браунинг «Grand Puissance», который носил в кобуре. Но пальцы даже не смогли расстегнуть капан кобуры.

Тут три Ивана внезапно, растянувшись, упали, поражённые сзади быстрым пистолетным огнём. Тот, кому следовало бежать со всей мочи подальше от дыма битвы, возник рядом с Карлом — лицо, перепачканное потом и кровью, с Люгером, у которого затвор остался в крайнем заднем положении, показывая, что патроны кончились. Потерянное дитя бури, Дитер Шенкер добежал до него и теперь поднимал на ноги.

— Дитер, ты что тут делаешь, с этой стороны?

— Я не помнил, с какой стороны моста мы собирались нападать. Наверное, перепутал.

— Напомни выдать тебе ещё две-три медали.

— Давай, Карл, об этом потом. Они разве взрывать не собираются?

— Думаю, да.

Двое бойцов, нагнувшись, пересекли мост, защищаемые дымом горящего Т-34 и огнём парашютистов с другого конца моста. Десантники поливали огнём любое движение, которое могли разглядеть, просто надеясь на удачу, которая на войне благоволила смелым — пусть и не всегда. Эти тридцать секунд показались вечностью, доказывая истинность теории относительности — для Карла прошло тридцать лет, хоть ему и было всего двадцать шесть.

Наконец, практически невредимый — если не считать звона в ушах и множества царапин, ушибов и контузии, он добрался до конца моста и неуклюже рухнул, покатившись налево вместе с держащим его Шенкером. Оба они во всю глотку орали:

— Взрывай! Взрывай!

Денекер запалил односекундный фитиль, которому следовало взорвать № 8, а ему в свою очередь — поджечь детонационный шнур, по которому взрыв доберётся до десяти фунтов циклонита, заложенного в среднем пролёте моста. Затем весь мир содрогнулся во всплеске хаоса и энергии. Харизма взрыва заявила о себе как раз в тот момент, как все залегли, опасаясь титанического извержения энергии в атмосферу — находиться рядом вряд ли было безопасно.

Гриб взрыва поднялся на двести пятьдесят футов в воздух, одновременно взбаламутив поверхность воды в реке Сереть и закачав лодки, до этого покоившиеся в маслянистом безмолвии. Мост был, но уже через секунду его не стало — только зияющий прогал в тридцать футов в центре каменной арки, а растущий купол взрыва поднял куски камня и обломки брёвен, которые, достигнув апогея своего полёта, проваливались внутрь облака взрыва.

— Карл, Карл, ты в порядке? — кто-то кричал ему на ухо. Это был Вилли Бобер.

— Кто ты? — спросил Карл.

— Он контужен, — ответил кто-то.

— Ладно, поволокли его к грузовикам, — скомандовал Вилли. — Остальные — выведите из строя те, что мы не возьмём. Надо туда добраться до того, как Иван сообразит, что к чему.

Двое бойцов потянули оглушённого Карла вперёд. Несмотря на туман в голове, Карл начинал приходить в себя, подмечая вещи, не имевшие отношения к делу: одиноких кур в крестьянских дворах, невозмутимых, несмотря на разворачивающуюся человеческую драму и не заботящихся ни о жизни, ни о смерти, ни о смелости, отваге либо о чём-то ещё, одинокий трактор, когда выкрашенный в красный цвет, полуобработанный мотыгой сад, сарай. Большинство увиденной растительности отчаянно требовало ухода, поскольку в летнюю пору рост был буен. Для десантников всё это не имело значения — они стремились добраться до четырёх грузовиков, беспорядочно разбросанных вдоль дороги. Видимо, их экипажи скрылись где-то в зоне, не затронутой перестрелкой.

Никто не командовал ими, но пара «Зелёных дьяволов» пробежалась мимо трёх грузовиков и выдала каждому по короткой очереди в блок цилиндров и одиночный выстрел по задним колёсам под таким углом, чтобы пуля под влиянием своей высокой скорости добралась до другого колеса, пробив и его тоже.

Кто-то взволок Карла в кабину оставшегося грузовика, где талантливый Вилли Бобер уже разбил пластиковую панель ударом приклада, вытащил пучок проводов и поколдовал в нём, отчего грузовик вздрогнул, затрясся и ожил.

— Все на борту? — гаркнул он, и тут грузовик закачался, поскольку бойцы забирались в кузов. — Помашите на прощание милым русским, — продолжил Вилли, и переключил передачу, ускоряя грузовик, полетевший по пыльной дороге к выезду из Чорткива и дальше через пшеничные поля на скорости сорок пять миль в час. Они были в многих милях за линией фронта, однако истина военных операций состоит в том что далеко не вся территория насыщена войсками. Вместо этого войска подобно амёбам расползаются по ландшафту, занимая позиции, увеличивая плотность по мере приближения к зонам боёв, а поскольку важность военной логистики становится высшим приоритетом, то части снабжения также собираются ближе к боевым частям, так что на огромных пространствах вообще нет войск.

Грузовик нёсся по сельскому пейзажу, минуя рощи и заросли. Однажды они повстречали советский грузовик, чей водитель мирно помахал им рукой. Вилли помахал ему в ответ. Было ясно, что Иван не поднял в воздух самолёты, а эффективность русских линий связи оставляла желать много лучшего.

Однако, немцы понятия не имели, как зовётся дорога, по которой они двигались и не понимали, куда едут, разве что условно приняв направление за западное — вдоль линии из Тернополя на Коломыю и далее, в Румынию, в сторону линии, разделявшей две стоящих друг напротив друга могущественные армии, известную как «фронт». На карте всё было точно, однако карты всегда условны: расположение войск скорее представляло скопление хаотично расположенных амёб, и не в каждый отдельный день операционного планирования направление войны с востока на запад строго соблюдалось. Вне зависимости от своего вовлечения вы могли обнаружить себя посреди местного столкновения или отступления в любом направлении. В этой обширной зоне хаоса десантники были относительно незаметны, хотя они всё же собирались уйти с дороги, спрятать грузовик и найти слабое место в линии фронта, где они и перейдут к своим. Они неоднократно это делали и понимали, как оно будет, хотя весёлого было мало — пуля своего солдата убьёт тебя точно так же.

Ключевым навигационным инструментом был компас, который показывал, что они двигались на запад. Дорога вела их по пустым полевым просторам, постоянно придерживаясь западного направления. Горам всегда следовало быть справа.

Примерно через час поездки Карла покинул туман в голове.

— Ааа… — простонал он со вздохом, — где мы?

— Кто знает, — ответил Вилли. — Иванов нет, так что куда мы ни попади — всё в порядке. Как самочувствие?

— Как с похмелья после вечеринки в 38-м. Словно у меня чужая голова, залитая бетоном.

— Я всегда хотел спросить: ты и правда спал с Джинджер Роджерс?

— Джентльмены никогда не говорят об этом, — ответил Карл. — Всё же скажу, что я выпивал с ней в монакском клубе. Она была превосходна: куда как больше человек во плоти, нежели картинка на экране. Есть аспирин?

— В аптечке. Открой и поройся. Запей шнапсом.

— Отлично, Вилли.

Карл так и поступил, пока грузовик наматывал расстояние во вселенской пустоте летней пшеницы под чистым украинским небом. Пару раз они миновали фермы или, точнее, некие сталинские сельскохозяйственные коллективы: сутулые старухи-крестьянки, завидя их, махали им руками. Было неясно, подозревают ли эти бедные души в них русских или немцев: казалось, что им было всё равно, а махали они лишь из резонного принципа войны, состоявшего в том, что грузовик с вооружёнными людьми следует приветствовать в любом случае.

— Мы держимся на курсе, — прервал молчание Вилли. — Наши стоят у гор, и вот они — горы, верно?

Карл всмотрелся вперёд — и верно, горы были впереди. Отряд фон Дрелле добрался до места, где горизонт перестал быть виден — синева сменилась залитой взошедшим солнцем зеленью, открывшим целое море холмов, отдельных и скученных, покрытых ковром высоких сосен.

Это значило, что они приблизились к своей собственной операционной зоне, где они знали местность и могли перейти линию фронта и вернуться в свой комфортабельный дворец в Станиславе, где как следует нажраться и отдохнуть между заданиями.

— Мы испытываем удачу, оставаясь на колёсах, — привлёк внимание Вилли. — Нам следует избавиться от него и ночью пойти пешком. Завтра отдохнём, и завтрашней же ночью перейдём линию фронта.

— Отличный план, — ответил Карл. — Я рад, что придумал его.

— Это мой план, — не согласился Вилли. — Я же умник, помнишь? Но давай, пользуйся им. Ты всегда так делаешь.

Интерлюдия в Тель-Авиве II

Платина добывалась в основном (но не только) в Южной Африке, где её добыча контролировалась «Англо-американской платиновой компанией», сокращённо — АMPLATS. Платина — плотный, драгоценный металл королей и завоевателей, пусть ему и не хватало сексуального блеска золота и никто не снял фильма, в котором его пыль свела с ума Хэмфри Богарта. Платину добывали к северу от Йоханнесбурга в комплексе Бушвельд-Игниус, затем переправляли в штаб-квартиру AMPLATS в Йоханнесбурге для очистки, обработки и дальнейшего распространения. Ювелирные изделия из неё были, как и многие другие вещи, обожаемые богачами, изысканными и неброскими. Были у платины и другие применения, благодаря которым она так активно продавалась: каталитические конверторы, используемые в американских автомобилях, на что шла большая часть добываемой платины, электроника, турбинные двигатели, кислородные датчики и лечение рака. Также у платины были каталитические функции, полезные в производстве множества компонентов, которые были также полезны в производстве иных компонентов и так далее.

Её преимуществом и одновременно недостатком на мировом рынке была высокая ликвидность, а следовательно и высокая волатильность, что делало её компактной формой хранения богатства для обмена на товары и услуги. Во-вторых, будучи обыденной, платина считалась банальным и непривлекательным средством и не так сильно отслеживалась различными мониторами рынка, включая разведывательные агентства, как золото, кровавые алмазы или наличность.

Гершон быстро заделался экспертом по добыче платины, её маркетингу и использованию, равно как и по её истории, культуре и репутации. Он узнал, что платиновую индустрию, как и мир в целом поразила рецессия, а гигант AMPLATS в настоящее время сокращал рабочие места против воли влиятельных южноафриканских профсоюзов, а впереди проблем ожидало ещё больше. Из положительных моментов — русские (вторые по размеру производители) и южноафриканцы собирались организовать регуляционный комитет и биржу, которые принесли бы дисциплину и стабильность в цене в этот неуправляемый бизнес, сейчас находящийся в нисходящем тренде.

Гершон увидел, что уловленный им пик был и в самом деле необычным для имеющегося экономического климата. В другие недели — возможно, но на этой — неожиданно. Так что он сравнил свою находку со средними значениями других рынков, что подтвердило тезис о приобретении необычно большого количества индустриальной платины в один из дней прошлого месяца. Это сообщил ему рынок. Потребление вызывает рост цены — таков закон вселенной. Однажды кто-то стал охоч до платины — жадная пташка, и в этот день рынок COMEX показал рост цены слегка выше полупроцента. Немного… но достаточно, чтобы вызвать любопытство.

За следующие несколько дней Гершон узнал из «Обозревателя индустрии драгоценных металлов» — дорогого, эксклюзивного агентства новостей, в которое он проник — что организация «Нордайн Gmbh», новичок на рынке драгоценных металлов со штаб-квартирой в Швейцарии, приобрела свыше десяти тысяч тройских унций платины у AMPLATS. Что это за «Нордайн»? Зачем им столько платины?

Оказалось, что до момента приобретения и оплаты (очень быстрой) купленной платины «Нордайн» попросту не существовал. У них был веб-сайт изысканной красоты, который давал ноль информации, а на главной странице висел крайне стильный логотип, напрочь лишённый смысла. Внимательно разглядев его, Гершон заметил две элегантные параллельные линии в правой половине овала. Другая же часть содержала девиз компании, гласивший:

«Нордайн — смотрящий в будущее».

Он изучил линии внимательнее. Линии, как оказалось, образовывали левой частью логотипа два человеческих лица — крайне тщательно (и, как он заметил, весьма удачно) лишённых любых племенных либо этнических отличий. Два человека смотрят в будущее — что может быть более безобидным?

Затем — название. В сухом остатке оно значило «северная сила» — ещё одно бессмысленное постиндустриальное словцо. Типично корпоративное, типично непрозрачное, созданное не для того, чтобы выражать смысл, а чтобы давать простор для толкования, предоставив любому потенциальному клиенту возможность додумать светлое будущее под крылом сильной компании.

Также там были разделы: «Наша философия», «Наши сотрудники», «Наша история» и раздел частых вопросов. Ни одна ссылка не работала. Не было и никаких деловых публикаций, сопровождавших основание «Нордайна» — который, судя по добытым данным, располагался в Лозанне в противоположность Женеве, где квартировало большинство крупных, пронырливых бизнес-акул в виде мультинациональных корпораций. Они не хвалились сотрудниками, не было холёного генерального директора, позирующего на деловой фотографии рядом с толстыми богатеями в костюмах, улыбающихся жёлтыми зубами. Была лишь зарегистрирована торговая марка, но не корпорация, так что их капитал — если он и был — держался в частных руках.

Похоже, что у них не было активов за исключением денег заплаченных через швейцарский банк. Гершон втянул носом воздух, как он делал в случае пробуждения охотничьего инстинкта, и приник поближе к монитору, сфокусировав весь свой мыслительный процесс на тайне платины «Нордайна».

Он думал, думал, думал… Если плохие парни из Хезболлы собирались сделать тактический ядерный заряд, им понадобилось бы собрать множество активов. Сбор золота, алмазов, чеков на предъявителя и иных форм богатства привлёк бы внимание, и рано или поздно (скорее рано, чем поздно) они получили бы на свои задницы «Хеллфайер», запущенный с дрона-беспилотника. А вот используемость платины, её ликвидность и отсутствие гламурного блеска вполне могло сработать — по многим причинам.

Перевези физический объём в хранилище и выдай посреднику легкораспространяемые сертификаты на владельцев. Теперь кто бы ими ни торговал — чеченские повстанцы (серьёзные игроки), коррумпированные или идеологизированные китайские военные, жадные до денег пакистанцы, безумные индусы со сверхнаселённого субконтинента, а может быть и ищущая денег группа отставных южноафриканских военных — все они смогут положить большое яйцо в корзину, которая сделает Тель-Авив радиоактивными развалинами. Этот тезис был очевидным, однако, в нём была масса недостатков. Ядерные боеголовки всеми отслеживались, и было бы крайне сложно перемещать их без того, чтобы каждый спутник в небе не дал бы знать об этом кодированным сообщением на свою базу. Перевозка оружия — доставка, охрана, перемещение, складирование, размещение, подготовка к тактическому применению — были весьма открыты для перехвата в любом месте своего пути, и кроме того, для этого существовали дроны. Ты везёшь куда-нибудь тактическую боеголовку, а к тебе прилетает «Хеллфайер», и температура в эпицентре взрыва поднимается до десяти тысяч градусов.

Может, он будет не американский или не «Хеллфайер», поскольку все игроки в ядерную игру были заинтересованы в недопущении до стола новичков.

Цена десяти тысяч тройских унций на нынешнем рынке составляла сумму порядка пятнадцати миллионов девятисот тысяч долларов. Пусть будет шестнадцать. Эта цифра вполне укладывалась в бюджеты операций ИнтерТера-Хезболлы, Аль Каеды, Талибана, но также ставила крест на мириаде мелких региональных исполнителей типа «Исламского фронта освобождения моро». Однако, большие парни были под плотным присмотром многих структур, так что шестнадцатимиллионная транзакция непременно будет замечена и отработана.

Гершон пришёл к заключению, что это был кто-то новый, а не давно известный, но тем не менее с очень глубокими карманами. На это указывали атрибуты: большие деньги, безопасность по высшему разряду, неприметная, банальная методология ресурсов, закрытость. Всё это в свою очередь указывало на намерение нанести разовый сильнейший удар, который потрясёт мир. Для этого нужны были первоклассные исполнители, которым следовало внезапно исчезнуть, выпасть из активности — поскольку теперь они вовлечены в операцию. Если у вас есть шестнадцать миллионов — у вас наверняка и ещё есть, а это значит, что вы можете найти толковых людей к себе в команду. Талант, как обычно, дорог.

Итак: кто пропал? Кто исчез?

У института была база данных ведущих мировых исполнителей, проиндексированная и постоянно обновляемая. Писатели шпионских романов что-то понимали! Так что он запросил эту золотую жилу, раскрывшуюся перед ним.

Лист А. Операционные руководители и административные эксперты. Пропавшие агенты с 01.01.13 по настоящее время.

Тут немного: Анвар эль-Ваки, ветеран коммандо, много наследивший в Афганистане, Ираке и снова в Афганистане, недавно вышел из игры и удалился в деревню в зоне племён Северного Пакистана, откуда и исчез. Но это был парень АК-74 и гранатомётов, а не тот, кто мог бы играть в тонкие международные финансовые операции. Он бросает гранаты, а не покупает атомные бомбы. Доктор Жасмин Вафи, физик университета Саудовской Аравии, выпускник Оксфордского Королевского колледжа. Кратковременно пропадал, хотя позже и обнаружился на секс-каникулах в Бангкоке, где его страсть к маленьким мальчикам привлекла внимание.

Гершон пробежался по иным категориям.

Учёные-ядерщики?

Химико-биологические инженеры?

Эксперты по электромагнитному оружию?

Техники-ракетчики?

Высокотехнологичные убийцы?

Профессионалы-подрывники?

Ничего не выпало — за исключением мелких картофелин типа Эль-Ваки и доктора Вафи, не представлявших интереса для операции, которая, по мнению Гершона, выстраивалась в настоящее время.

Его следующим шагом было сменить поиск со специальности на страну или регион в поисках пропавших людей или отрядов — чего бы там ни было.

Снова немного.

Но…

Но…

Да, было небольшое «но». В Грозном, столице Чечни, бывший сержант чеченской армии значился как пропавший, хотя его пропажа раскрылась, когда выяснилось, что он сидел в тюрьме. По освобождении его куратор сумел узнать, что он основал ЧОП под названием «Ассоциация противодействия проникновению» и нанял пятнадцать человек из своего клана. Тренировки, согласно спутниковым данным, строились на методике американцев или французов, а может быть, даже на израильском опыте одного из семи перебежчиков. Занимались они безопасностью территории — то есть, защищали что-то от кого-то: где расставить посты, как спланировать пути патрулей, где посадить наблюдателей, как быстро ваши люди доберутся до места атаки. Идея, как понял Гершон, заключалась в том, чтобы наладить производство надёжных профессионалов-безопасников в надежде заманить международные корпорации, которые основали бы производства, фабрики, лаборатории — что угодно — в послевоенной Чечне, экономика которой готова была отдать концы в любой день. У Гершона возник вопрос: откуда он взял деньги для старта? Тренировочная база хоть и не превосходила израильские или западные стандарты, но была организована на удивление затейливо. Откуда деньги? Кто платил?

Рутина манёвров сетевого взлома чеченской компании, в результате которой он завладел бухгалтерскими отчётами, не заняла много времени. Чек на двести пятьдесят тысяч долларов был проведён банком в Лозанне и был выдан «Нордайном».

Глава 25

Коломыя

Запасники музея Великой Отечественной Войны

Сделанное пожертвование придало куратору музея сговорчивости и желания помочь. Он был совсем молодой — бегло говорил по-русски, жаждал пообщаться с приезжими с Запада и пригасил их в пристройку позади здания музея.

— Времена меняются, — сказал он. — Вкусы также меняются. Мы пытаемся поддерживать интерес. Теперь у нас вывешены лучшие полотна, изображающие крупные сражения, но в старой советской империи это была настоящая коттеджная индустрия — в особенности после войны. Если ты мог нарисовать танк — Сталин обеспечивал тебя работой пожизненно.

— Вы рассматриваете эти вещи как историю либо как искусство? — спросила Рейли.

— Как политику, — сказал он откровенно. — Вы видите, что ценят русские, как они обращаются с теми, кто даёт им это и что делают с теми, кто не даёт. Картины технически безупречны, но это единственная истина в них. Это не искусство, не так ли?

Он отпер дверь и провёл их внутрь. Помещение было похоже на хранилище картин, в большинстве своём свёрнутых и торчащих из корзин, занимавших три или четыре комнаты пристройки.

— Хотел бы я вам помочь. Индекса нет, увы. Меня тут не было, когда экспозиция переформировывалась, и прежний куратор решал — что повесить, а что оставить. Дела музей идут достаточно хорошо, так что я не буду пересматривать его решения. Когда-нибудь я зайду сюда и всё переберу. Полагаю, что тут есть картины со снайперами — это логично, но я не могу указать вам на какую-либо конкретную корзину или хотя бы комнату.

— Мы справимся, — заверил его Суэггер.

— И вот ещё что: музей закрывается в шесть. Если нужно — приходите снова завтра. И, как я и говорил, мадам — обзор в «Вашингтон Пост» придётся весьма кстати. Публичность — новое сокровище.

— Не забуду о вас, — ответила Кэти.

Когда он ушёл, они решили начать с разных концов и встретиться посередине.

Шло время, они пропускали сквозь свою оценку всё новые и новые высокостилизованные картины сражений в духе социалистического реализма. Русские особенно ценили машины: Т-34 был одной из любимых, так что на картинах было полно танков — Тигров и Пантер, в большинстве своём пылающих либо разбрасывающихся горящими людьми. Спустя некоторое время Бобу наскучили немецкие монстры, неизбежно находящие свою смерть при любом раскладе (хотя подсчитанные потери говорили об обратном), но танковые бои были неоспоримыми королями послевоенного искусства, описывающего войну. Второе место занимали воздушные бои. Русские — как и все, кто пережил террор по их милости — ненавидели «Штуки» почти так же сильно, как танки «Королевский Тигр», ввиду чего каждое соцреалистическое прочтение войны порождало целые флоты горящих и дымящихся «Штук» с куполообразными фонарями кабин, усеянными галактиками паучьих сетей от пулевых пробоин, чьи крылья, изломанные, как у чайки, пылали и источали дым, а нескладываемые шасси были изломаны. Сами же «Штуки» стремились на последнюю встречу с землёй, а на заднем плане триумфант — Як-3 или ещё какой красный боевой принц — заходился в победном вираже. Художники-авиационщики имели особый талант к облакам: многоэтажные собачьи свалки всегда происходили на фоне нагромождения призрачной архитектуры небесного пара, поддерживающей Вальхаллу и пронзаемой молниями либо кинжалами лучей яркого солнца.

Наземных сражений было куда как меньше — видимо, из-за того, что рисовать человеческие фигуры было сложнее. Лишь немногие художники, призванные послужить на этой ниве, преуспели в изображении людей, прячущихся в укрытиях или бегущих под огнём и ещё меньшему количеству удалось отразить неряшливость военного снаряжения, носимого такими людьми в таких обстоятельствах. В типичном видении войны куртки и штаны были всегда безупречно чисты, отглажены и аккуратны, поскольку никто не хотел связываться с разрывами, складками, замятиями, пятнами и выступающей солью — всем тем, что появляется на ткани в сложных условиях, которая находится на теле, находящемся в столь же сложных условиях. Также нисколько не помятая форма всегда имела место для демонстрации воинского звания и наград — что, видимо, было фетишем как для русских героев, так и для немецких злодеев, из которых многие — если не все — были членами СС. Глядя на картины, можно было прийти к выводу, что СС вторглось в Россию на нескольких грузовиках и автомобилях, а сзади шла немецкая армия. Эту войну Ваффен-СС, безусловно, выиграли — войну за пространство на полотнах. У них была самая крутая униформа, сомнений в этом не было.

Партизаны держали за собой взрывы мостов и железных дорог, несколько атак на конвои, несколько казней мучеников и героических побегов. Бак погибал два или три раза несколькими различными способами — однажды его застрелили, однажды повесили и ещё раз он истёк кровью на руках своих людей.

Были и другие популярные образы самопожертвования. Традиционными были героические доктора и медсёстры, некоторые из них даже оперировали, несмотря на сражение, бушевавшее неподалёку от медицинской палатки и на разрывающиеся рядом снаряды. «Наши Бесстрашные Вожди» также были популярной темой, из которой следовало, что русский генералитет практически не пил добрых четыре года и состоял из людей с такими физическими доблестями, что из них можно было бы составить внутреннюю линию защиты Национальной Футбольной Лиги — включая всегда непревзойдённого Большого Парня.

Тема Командиров практически не уступала Нашим Бесстрашным Вождям по привлекательности, и, как казалось, основным требованием к командиру на Восточном фронте было наличие силы, достаточной для поднятия пистолета высоко вверх — будь то толковый полуавтоматический Токарев либо антикварный револьвер Нагана. Суэггер провёл три срока во Вьетнаме и не помнил, чтобы когда-либо ему приходилось доставать пистолет из кобуры, и ещё реже ему приходилось возглавлять атаку с пистолетом. Совершенно точно, что он никогда не видел подобного и не слышал о таком, однако, русское воображение разжигалось таким зрелищем.

Даже поражения попадали в хронику — к примеру, «Оборона моста в Чорткиве 113-й транспортной бригадой». На ней грузовики обстреливались германскими десантниками, сброшенными для подрыва древнего каменного моста. Боб мог сказать, что это были десантники, по особенностям их шлемов и камуфляжу курток, что они носили, а также их странному оружию: всё это было присуще лишь десантникам, а социалистический реализм глубоко исследовал подобные моменты. Боб разглядел основной посыл художника: водители грузовиков не были солдатами и находились в нескольких милях от линии фронта, а когда коммандос появились практически ниоткуда, водители взялись за оружие и сделали всё, что смогли, хоть они и уступали в классе куда как более толковым спецам-исполнителям, которые захватили мост с дальнего берега реки и причинили немалый ущерб неподготовленным транспортникам. Это был хороший день для германских десантников и плохой — для русских водителей.

И, наконец-то, несколько картин со снайперами. Лучшая изображала партизана на дереве — в полном камуфляже, практически невидимого в скрывавшей его листве, с М91 и прицелом ПУ. Все детали снайперского мастерства были отражены чётко и правильно, хотя Боб за всю свою жизнь никогда не сидел на дереве. Однако, напряжённость тела, плотность мускулатуры и лёгкость касания спуска пальцем — всё было отражено верно. Бронзовая табличка с названием гласила: «Снайпер Викторович несёт смерть врагу», как перевела Рейли. Боб ничуть не усомнился в том, что снайпер Викторович в тот день на самом деле принёс смерть. Боб был бы горд купить эту картину, доведись ей продаваться.

В конце выяснилось, что они не преуспели. Раздобыв всего три картины со снайперами, не считая Викторовича, несущего смерть, они увидели, что всего на одной изображена женщина-снайпер посреди снежного пейзажа, устраивающаяся на позиции и готовящаяся поразить врага.

Молодой куратор вернулся как раз в тот момент, как они расставляли свёрнутые картины обратно по корзинам.

— Знаете, у меня появилась мысль… — начал он.

— Отлично, — ответила Рейли. — Мы как раз закончили перебирать картины.

— Как я и говорил, я вступил в должность в седьмом году. Однако, мой предшественник работал здесь тридцать лет. Он был учеником своего предшественника, который основал музей в сорок шестом году и был до этого членом партизанского отряда Бака. Мне подумалось, что основатель мог хранить или прятать те самые «неодобряемые» картины, что вы ищете — вместо того, чтобы сжечь их, как требовал НКВД. Он всё же был патриотом Украины и не приветствовал русских. Кроме того, русские заклеймили всех, кто состоял в армии Бака и объявили их врагами государства. Это всё было до того, как Украина стала независимым государством, а Бак был реабилитирован. Так или иначе, я позвонил ему и узнал, что у него есть несколько картин, доставшихся от основателя. Он сам их не разглядывал. Я расскажу вам, как доехать.

— Вы так помогли нам, — сказала Рейли. — Может быть, нам повезёт…

* * *

В качестве предосторожности Суэггер не поехал путём, указанным куратором, а проложил свой курс. Прибыв на место, они встретили склочного, седого старого льва, презиравшего своего последователя («Молодой идиот, даже не украинец!»), но у него и в самом деле было несколько картин, свёрнутых в трубки, упакованных и позабытых. Он рассказал долгую историю, во время которой Боб притворялся, что слушает, поскольку старикан считал, что Боб его понимает. Но всему приходит конец, и время настало.

Хозяин развернул старую упаковку на большом столе, отчего поднялось немалое количество пыли, а супруга старого куратора раскудахталась по поводу осквернения её жилища при пущем безразличии мужа. В рулоне было пять полотен: он деликатно развернул каждое по очереди. Было ясно, почему сталинисты считали необходимым уничтожить их: они говорили тоталитарным умам слишком многое и были далеки от славы соцреализма.

Первая грубо воскрешала в памяти расстрел евреев эсэсовцами на окраине либо Коломыи, либо какого-то иного места, именовавшегося тогда Станиславом — хотя особой разницы не было, поскольку подобные акции происходили и там, и тут. Вторая изображала измождённую голодом деревенскую женщину с лицом, убитым скорбью, рядом с медсёстрами, которые собирались позаботиться о ней. Она была определённо слишком слаба и должна была вскоре умереть. На третьей была сожженная деревня с разбросанными повсюду трупами. Яремче? Непохоже, поскольку не было видно гор. Это могло быть любое место на Украине в период с 1941 по 1944 год. На чётвёртой — виселица с пятью партизанами, безо всяких дополнительных деталей. Пятая изображала массовую казнь германских пленных партизанами. Люди молили о пощаде, даже поливаемые очередями.

— Ничего, — ответил Суэггер. — Это всё?

— Вы говорили о картинах, — ответил старик. — Из картин — всё. Однако, есть ещё вещи, на которых изображено разное. Как говорится — народное искусство, оно не считается частью формальной социал-реалистической традиции. Просто крестьяне или солдаты рисуют что-то на чём-то. Ткань, гончарные изделия, ружейные ложи. У меня есть несколько примеров.

— Мы бы хотели увидеть.

Старик вынес старый побитый кожаный чемодан, закрытый на замки. Отщёлкнув их, он распахнул чемодан и извлёк оттуда несколько вещей, разложив рядом на столе. Коллекция оставляла впечатление потрёпанности и заброшенности, грубая, но искренняя, сделанная любителями и чем-то напоминавшая творчество американских индейцев — наподобие рисунков сиу, изображавших Большого Бигорна в детской, неуклюжей манере.

Два вышитых предмета одежды, пахнущих плесенью, на которых были изображены партизаны и немцы, стрелявшие друг в друга. Керамический горшок, на котором был запечатлён горящий немецкий танк. Героический триумвират штурмовиков «Ильюшин», летящий плотным строем — на тарелке, плохо прорисованный. Наконец, ещё одна тарелка.

Боб вгляделся в неё, пытаясь найти смысл в мешанине переплетения линий и понять, как нужно смотреть, чтобы обрести перспективу. Наконец, найдя верный угол, он увидел, что на тарелке изображён стрелок, спрятавшийся между деревьев, напряжённый и сконцентрировавшийся, полностью отдавшийся характерной винтовке. Вдали, на фоне какой-то сетки в пушистых облаках виднелись три фигуры. Локи стреляет в Тора в Вальхалле? Вильгельм Телль, поднявшись до стрелка, поражает Гейслера в Швейцарии? Что бы это могло быть?

— Кто-то стреляет в кого-то, — сказал Боб, не обращаясь ни к кому конкретно и заметив для себя, что здесь не было масштаба, что художник не понимал структуры человеческого тела и что винтовка на рисунке была нисколько не нацелена на мишень, которой — как он теперь разглядел — был некий пешеходный мост.

Звучит знакомо. Почему что-то зазвенело? Его занятый ум обдумывал вопрос с разных углов, поднимая ассоциации и связывая одно с другим.

— Это… — начал он было вопрос, но тут же задумался дальше. Сетка была сплетением верёвок и шнуров на мосту через реку Прут возле водопада, который производил облака тумана — в старом Яремче. Три фигуры были целями на мосту. Боб перевёл взгляд на стрелка и осознал, что яркий нимб вокруг головы был на самом деле светлыми волосами.

— Это Милли, — сказал он. — Господи боже… она всё-таки выстрелила

Глава 26

Отель «Берлин». Станислав

Июль 1944 года

— Верно ли я понимаю, молодой капитан, что хоть вы и славитесь своими познаниями в вине, вы никогда его не пробовали?

— Да, герр генерал, — ответил Салид генерал-лейтенанту Мюнцу, командиру Двенадцатой танковой дивизии СС. — Так и есть. В моей вере употреблять алкоголь запрещено. Это противоречит абсолютной преданности воле Аллаха. Однако, также верно, что для арабов нет более почётной обязанности, нежели быть гостеприимными хозяевами. Как можно объединить эти две противоречащие установки? Мой отец, имевший много власти и влияния в Палестине, решил этот вопрос блестящим образом: он отправил меня научиться всему, что можно узнать о вине и тем самым стать способным приветствовать утончённых европейцев домашним хозяйством в привычном им духе так, чтобы они могли ощутить всю теплоту палестинского гостеприимства. Эту ответственность я воспринял с тщательной заботой. А попав в Германию в пору своей юности для дальнейшего обучения и налаживания связей между двумя нашими народами, я получил возможность развивать свою страсть.

Молодой офицер был в ударе. Даже нацисты были подвластны звёздам, а он сегодня был настоящей звездой. Стройный, красивый, элегантный, в униформе угольно-чёрного цвета с эполетами и сверкающими рунами СС на воротнике кителя напротив эмблемы скимитара Тринадцатой горнострелковой дивизии СС, в сияющей обуви и тщательно наглаженных кавалерийских штанах, в безупречно белых перчатках, с церемониальным кинжалом, отражающим свет свечей в саду отеля «Берлин» — лучшего в Станиславе — он был образцом мужской экзотической красоты. Бесповоротно особенным его делала феска: кроваво-красного цвета, с национальной эмблемой — орлом, сидящим на свастике, наложенным поверх детально прорисованной мёртвой головы СС цвета слоновой кости на лбу, дополненная красным свободно свисающим шнуром — всё вместе создавало ему образ восточного принца, принца-воина из великой белой пустыни. Тот факт, что он убил множество евреев, определённо был плюсом в глазах общества.

— Так для сегодняшнего вечера вина выбирали вы? Это было до или после уничтожения бандитской группы Бака в горах?

— После. Мы вернулись с задания, я добрался до отеля и открыл винный погреб, до сих пор не потревоженный войной. Не могу сказать, что в коллекции было нечто экстраординарное — большой упор на французское красное, немного меньше германского белого, но не без нескольких интересных вещей. Я думаю, что ваш вкус будет поражён.

— Ганс, Ганс! — генерал-лейтенант закричал так, чтобы его услышал доктор Грёдль. — Где ты нашёл этого парня? Он великолепен!

Вся верхушка комиссариата была в сборе, одетая по высшей нацистской моде того времени. Люди власти, административные и военные лорды того, что на тот момент оставалось от украинской империи Рейха. Кроме режущей глаз эсэсовской черноты, на некоторых также были безупречно пошитые вечерние костюмы с белыми рубашками, поскольку лето было в разгаре.

— У этого человека самый образованный нос в Европе, — сказал кто-то, и штурмбанфюрер Салид сдержанно воспринял комплимент.

— Особенно хорошо он вынюхивает евреев, — добавил другой ко всеобщему смеху, дополненному ноткой меланхолии — поскольку все понимали, что дни, когда священную миссию Рейха можно было обсуждать открыто, подходят к концу.

— Лучше, чем вы себе можете представить, — похвалился старший лидер группы СС Грёдль, теперь одевший монокль и державший для пущего эффекта мундштук из слоновой кости. — Он был самым энергичным и агрессивным адвокатом нашей политики в отношении Эйнзацгруппы Д. Его работа была безустанной и полной самопожертвования — он шёл вперёд и только вперёд! Воистину дух Аллаха вёл его с такой энергией.

Раздались аплодисменты, которые молодой человек смиренно воспринял.

Обстановка напоминала последнюю ночь на «Титанике». Все знали, что их судьбой был холодный, чёрный океан. Через день — или неделю — Вторая Украинская гвардейская армия выпустит миллион ракет из «Катюш», воющих, словно банши под пыточным кнутом и за это называемых «сталинским органом», а за ними последует перемалывающая неизбежность в лице тысячи тридцатишеститонных Т-34, против которых несчастный Мюнц и его операционный командир генерал-лейтенант фон Бинк из Четырнадцатой панцергренадёрской дивизии мог выставить лишь четыре сотни Pz-IV и несколько охотников на танки, самоходок «Штуг-III». Остановить русских было невозможно — равно как отвлечь либо отменить. Они были неизбежны. Это чувство предопределённости нависало, словно облако, над тёмным, благоухающим садом, освещённым свечами и убаюкиваемым четырьмя скрипачами, играющими Рахманинова с экстраординарной чувственностью. Собравшиеся здесь понимали, что спустя очень недолгое время они в отчаянии побегут через Карпаты в Венгрию чтобы прожить, сражаясь, ещё один день. Или же умрут на своих постах — смотря как сложатся обстоятельства.

— Итак, капитан, — провозгласил необычно разошедшийся Грёдль, — расскажите нам, что вы спланировали.

— Конечно, доктор Грёдль. Джентльмены, прошу вас начать с услаждающего вкус «Лафруа» 1899 года, разлитого компанией «Макки». Это одно из лучших односолодовых шотландских виски от наших английских врагов. Понятия не имею, откуда оно здесь взялось. Пригубьте его — лучше всего со льдом. Отметьте выраженность болотного торфа, ощущение дыма и тумана и словно коричневую нотку аромата. Используйте его лишь для обострения вкуса, впитайте тончайшие нюансы странности его эффекта. Когда мы победим в войне, моей мечтой будет лишь на одну ночь презреть религиозные запреты и утопиться в его славе в моём собственном замке в Глазго, но пока это время не наступило — мне доступен лишь аромат.

— Не понимаю, о чём он говорит, — сказал Мюнц, — но его настрой мне нравится.

— Затем, к украинскому говяжьему филе пшеничного откорма я предложу роскошный «Шато-Шалон» 1929 года. Отличный год: с холодной зимой и прекрасными весной и летом. Это вино — настоящая королева сегодняшней вечерней подборки, и мне не нравится подавать его столь рано, но шеф сообщил мне, что по древней традиции говядина предшествует рыбе и дичи.

— Это абсолютно неправильно, если дичь подают вперёд говядины, — подтвердил Мюнц. Окружающие восприняли высказывание как остроту и рассмеялись все разом, включая Салида и украинских официанток.

— Затем, с дичью, — продолжал Салид, — я рад предложить «Густав Адольф Шмидт Нирштайнер Хайлигенбаум» 1937 года. Оно не выстоит против прежних двух, но если вы отведаете его охлаждённым в качестве мягкой завершающей ноты, оно вполне приемлемо. Я не имею в виду все великие традиции германского виноделия, а лишь то, что было доступно.

— По крайней мере, он не пытается всучить нам ссанину Ива́нов, — прокомментировал лидер группы Шульц, уже изрядно набравшийся «Лафруа». Лёгкие смешки посыпались по саду.

— Дичь, собственно — венгерские цесарки, зажаренные в собственному соку. Доктор Грёдль нашёл место в самолёте, храни его Господь.

Сопровождаемый аплодисментами, доктор Грёдль откланялся в мерцающем свете канделябр.

— Затем, к рыбному блюду, — продолжил Салид, — которым будет холодный латвийский осётр, также свежий, доставленный милостью генерала Мюнца из Третьей танковой дивизии СС в составе группы армий «Север» — тут снова прозвучали аплодисменты, на этот раз более искренние — «Шато Д`Иквем» 1921 года, янтарный винтаж, столь ценимый в винном происхождении. Я сожалею, что не смогу найти «Луары» 1937 года, широко почитаемого в качестве лучшего года этого непревзойдённого винтажа, но увы — поскольку мы располагаем лишь обнаруженным, я работаю с тем, что имею.

— Он ещё не рассказал вам о десерте, — громко заявил доктор Грёдль.

— Десерт, десерт! — заволновалась небольшая толпа, попавшая в рабство к молодому арабскому аристократу.

— Полагаю, мне следует проследовать дальше и раскрыть суть сюрприза, — продолжил Салид. — Я благодарю того, кто был сомелье отеля «Берлин» ранее — кем бы он ни был, поскольку он припас то, что безо всякого сомнения усладит вас. Возможно, это служило предметом интерьера или чем-то необходимым лишь для привлечения внимания европейских спортсменов-лыжников к Карпатам в пятилетнем польском плане. Этот человек не только добыл сухую «Вдову Клико» 1927 года — не лучший, но всё же отличный год — но и запас её в количествах, которые поразят вас, и я гарантирую, что грядущая ночь станет запоминающейся для всех, кто был достаточно удачлив, чтобы присутствовать здесь сегодня. Джентльмены, представляю вам… «Бальтазар».

«Бальтазар» не был самой большой бутылкой для шампанского, но определённо занимал одну из верхних строк. По команде капитана четверо дюжих сербов из карательного батальона, одетые в свою униформу Тринадцатой горнострелковой и красные фески, появились из тени, неся огромную, зелёную бутылку, содержащую двенадцать литров пузырящегося сока «Вдовы Клико» превосходной очистки, напоминавшую одно из чудовищных осадных орудий, с которыми Манштейн несколькими годами ранее, в лучшие дни Рейха, уничтожал Севастополь.

— Уверяю вас, этот потоп вам понравится, — сказал Салид. Грёдль продолжил:

— Джентльмены, к столу — хоп, хоп, хоп!

* * *

С едой было покончено, свечи догорели. Монокли и пенсне висели на своих привязях. Галстуки ослаблены либо вообще сняты. Сигаретный дым наполнял воздух. Некоторые искатели приключений ускользнули в тень и гладь сада с официантками или сопровождающими, и теперь случайные вздохи обозначали очередные германские победы над красными. Те, кто оставался за столом, собрались во его главе, где благодушно председательствовал Грёдль. Он только что закончил рассказывать очаровательную историю о том, как таинственная болезнь поразила его любимую таксу Мици в 1943 году и о чудесном исцелении от рук еврея-ветеринара, которого Грёдль снабдил подлинными документами о гражданстве от комиссариата, чтобы его не отправили… не нужно было объяснять, куда.

В этот момент наконец-то сорвался вопрос, который был у всех на устах.

— Доктор Грёдль, ваш невероятно талантливый протеже умолчал о своей самой значительной победе. Однако, о ней говорят везде — сверху донизу. Наверное, теперь, когда здесь остались столь немногие и столь скрытные по натуре — он может рассказать нам?

— Да, расскажите нам!

— Мы должны знать! Это прямо-таки сказка…

— Я полагаю, джентльмены, — снова взял слово доктор Грёдль, — вы не имеете в виду ту победу в горах, когда он провёл самую успешную противобандитскую операцию в истории комиссариата?

— Нет, нет, это просто солдатский долг. Другую!

— Ладно. Юзеф, я официально разрешаю тебе говорить. Скажи нам, как ты победил боевую группу фон Дрелле и его убийц — «Зелёных дьяволов» в кампании Андриевского дворца.

Смех был всеобщим. Все испытывали к десантникам неприязнь, доходящую до ненависти из-за их презрения к окружающим, выражаемого открыто, непочтительного поведения, из-за специфических целей комиссариата и из-за их крутых касок и ботинок, которые никому другому носить было нельзя.

— Боюсь разочаровать вас, — спокойно начал Салид, — но как и во многих легендарных сражениях, реальность куда как более прозаична. Как и приказал доктор Грёдль, мы — карательный батальон — заняли Андриевский дворец в качестве места дислокации и операционной базы. Доктор Грёдль понимал, что нам нужна безопасность, комфорт и пространство для оттачивания сплочённости. Для наших молитвенных ритуалов нам необходимо уединение, что могло бы вызвать неприязнь у непросветлённых.

Рабочие уже вынесли снаряжение и личные вещи, а также связное оборудование и боеприпасы, оставленные десантниками. Я возглавлял переезд и был тщателен. Ничего не делалось в спешке или наобум — ничего не потеряли и не повредили. Причин для жалоб не было, а ответственным за постыдный отказ командования группы армий «Северная Украина» проинформировать боевую группу фон Дрелле о переезде в новую дислокацию — вернее, в палатки секции обслуживания Четырнадцатой танковой дивизии — я быть не могу. Это не моя ответственность и за это мне не следует извиняться. Мне не следует вмешиваться в дела армии — так же, как и армии не следует вмешиваться в мои дела.

Итак, в час ночи я просматривал разведывательные отчёты, как вдруг услышал крики и гам у ворот. Я немедленно вышел разобраться и стал свидетелем феноменальной сцены. Эти люди — солдатами я их назвать не могу — скорее индейцами, или — я не знаю — скаутами, ковбоями, Натти Бампо, но определённо не военными — требовали впустить их. У всех были бороды и неухоженные волосы, лица перепачканы чёрной грязью, словно краской, одеты они были в поношенную рвань, напоминавшую камуфляжные куртки, и ещё у них были смешные каски. Затем я определил их офицера, этого фон Дрелле…

— Тот самый! Гонщик! Наверно, он лет пять назад трахнул американскую актрису и возомнил себя богом, — язвительно вставил кто-то.

— Я пояснил, что мы только что вернулись с операции, крайне успешной — и доктор Грёдль лично одобрил нам занятие Андриевского дворца. Это военная необходимость. Дело дошло до званий, и выяснилось, что парень даже не уверен, майор он или капитан. Представьте себе, насколько он безразличен к военному протоколу! Я спрятал своё недоумение, постарался удержать разговор в спокойном русле и пояснил, что хоть я и ненавижу щеголять связями, столь ненужными в отношениях между офицерами, но могу выйти на доктора Грёдля и не постесняюсь использовать эту связь, так что в его же интересах будет уступить. Также я пояснил ему, что выбора у меня нет — я исполняю волю партии, комиссариата, доктора Грёдля и не несу ответственности за решения по размещению. Тут прибыла фельджандармерия, и после новой вспышки криков пятнадцать десантников наконец отбыли к своему новому лагерю.

Тут молодой офицер в униформе капитана Вермахта резким шагом вошёл в комнату, его взгляд был нацелен строго вперёд. Он подошел к старшему лидеру группы СС и наклонился, чтобы передать сообщение.

— Что это? — спросил Грёдль, принимая его и открывая. Через несколько секунд его глаза осветились, а затем на его флегматичном лице расцвела улыбка.

— Что ж, в первый раз за долгое время — отличные новости с фронта. Кто-то из наших парней взорвал мост где-то, и все танки Ивана застряли на той стороне реки на несколько дней, пока не наведут понтоны, так что наша маленькая застава здесь, на Украине продержится немного дольше.

Джентльмены дружно подняли бокалы. Грёдль провозгласил:

— Долгой жизни нашему вождю, наших смельчакам и нашему походу во имя очищения!

Глава 27

Окраина Коломны

Наше время

Старый куратор позволил им забрать тарелку. Если она принесёт славу партизанам и снова сфокусирует внимание на бригаде Бака — он будет только за. Старик бережно завернул её в салфетку, затем в коричневую бумагу, обмотал скотчем и повязал верёвочкой.

Они пожали руки и обнялись, весьма довольные друг другом. Боб и Кэти уже собирались уезжать, как жена старика потянула его в сторону и что-то залопотала по-украински. Старик, выслушав её, обернулся к ним с мрачным выражением:

— У вас есть враги? — спросил он по-русски.

— Долго рассказывать, — ответила Рейли. — Похоже, что кто-то не хочет, чтобы мы копались в этой истории глубже.

— Моя жена говорит, что машина несколько раз проезжала по дороге, а теперь она миновала дом, съехала на обочину и выключила фары. Никто не вышел. Машина всё ещё стоит. Загадочно, раньше я такого не видел. У нас здесь вообще мало кто ездит, особенно когда темно.

— Спроси его — есть ли у него оружие? — сказал Суэггер.

Пожилая женщина узнала слово, сказанное по-английски и затрясла головой ещё до того, как Рейли перевела.

— Они спрашивают — не вызвать ли полицию?

Боб задумался.

— Я думаю, это лишь осложнит ситуацию. Ладно, поблагодари его. Мы пойдём к машине, я пока буду думать.

Они с видимой беззаботностью пошли к машине сквозь тихую русскую ночь. Множество звёзд заполняло ночное небо, мягкий ветер шелестел листвой, практически нигде не было света. Влажный летний воздух был полон звуками птиц непонятного вида и местоположения.

— Я боюсь, — призналась Рейли. — Может, нам стоило вызвать полицию?

— Смотри, что мы сделаем. Мы тронемся и будем смотреть, поедут ли они за нами. Если да, я прибавлю газу, оторвусь от них и высажу тебя в пригороде. Тарелку ты заберёшь, потом направишься на станцию железной дороги и на первом поезде вернёшься в Ивано-Франковск, где заселишься в другой отель. В «Надю» не возвращайся. Тем временем я покатаюсь и постараюсь встретить их снова. Думаю, это будет нетрудно. Выясню их намерения и поведу их за город. Там я избавлюсь от них, потом я позвоню тебе и мы решим, как поступим дальше — исходя из того, где я на тот момент буду. Эти игры требуют терпения, так что не волнуйся, если я не позвоню прямо сразу же.

— Боб, я не могу позволить тебе так поступить. Это неправильно. Это моя история.

— Кэти, эти игры слишком трудные, чтобы играть в одиночку. Я не могу одновременно заботиться о тебе и предпринимать действия в таких обстоятельствах. Это будет лучшим вариантом, поверь мне. Эту часть леса я знаю.

Они сели в машину, завели двигатель и тронулись.

— Если что-то случится — сползай на пол и свернись. Не знаю, чем всё кончится, но полагаю, что так будет безопаснее всего. Подтяни колени к голове. Лучше тебя так подстрелят, чем в голову.

— Ты раньше попадал в такие ситуации?

— В перестрелке каждый раз — как первый.

— Это обнадёживает…

Они ехали на небольшой скорости от одного пятна света редких уличных фонарей до другого, обруливая самые страшные ямы и игнорируя более обыденные.

— Он идёт за нами. Фары выключены, но он слишком приблизился, так что я вижу его габариты. Неаккуратный, как я и говорил.

Они свернули за угол и встали на светофоре. Впереди было ещё две мили по пригороду Коломыи.

— Если он намеревается что-то сделать, он сделает это сейчас, — сказал Боб.

Сигнал светофора сменился, и через несколько кварталов яркая иллюминация центра города затмила небо.

— Он фары зажёг, — заметил Боб.

— Отлично, — ответила Рейли. — Скажи мне, что ничего не произойдёт.

— К несчастью, произойдёт. Теперь — пожалуйста, сползи вниз. Дело дошло до стрельбы.

Она нырнула вниз как раз в тот момент, как следовавший за ними «Мерседес» сократил разрыв и теперь обходил их с утопленной в пол педалью, чтобы расстрелять слева. Его амортизаторы скрипнули от ускорения, «Мерседес» присел на задние колёса от ускорения и поравнялся с «Шеви» Боба.

С пассажирской стороны показался ствол АК-74.

Москва

Расследование Крулова

Уилл Френч, репортёр

Архив Президиума Российской Федерации — ничего.

Государственны архив Российской Федерации — ничего.

Российский государственный архив литературы и искусства — ничего.

Российский государственный военный архив — ничего.

Центр хранения и изучения документальных коллекций — ничего.

Центральный музей вооружённых сил — ничего.

Ни чёрта нет. Куда он мог скрыться? Где был Василий Крулов?

Сведения о нём были стёрты, это ясно. Уилл Френч из «Вашингтон Пост» знал, что в русских архивах такое случалось постоянно — и иногда по самым банальным причинам. Бюджетные урезания, скандалы с персоналом в архивах, беспорядочная природа советской и позднее — российской бюрократии, хаос чисток и войны, а также послевоенной пост-сталинской эпохи и борьбы за власть… Было вполне возможно, что Василий Крулов исчез по вполне невинным причинам, будучи одним из многих тысяч, а может и десятков или сотен тысяч.

Но Уилл не мог на этом успокоиться. Как и его жена, Рейли, он не был одержим тщеславием, планом, надеждой или местом говорящей головы на вашингтонском телевидении. Им двигало любопытство. Кто, что, где, когда, почему? Эти пять вопросов были ключевыми в его деле. Старая школа или как угодно ещё — но его упорная искренность создала ему роскошную репутацию и принесла Пулитцеровскую премию за документирование невыносимых условий, в которых «демонтировались» корабли на берегу Индийского океана — сотни людей погибали, не доживая до тридцати лет, поскольку дышали асбестом во время распила огромных корабельных корпусов за ничтожные деньги.

Теперь же — не ради «Пост», а ради куда как более грозной силы, нежели любая возможная сила в журналистике — своей жены (также легендарной, но об этом потом) — он искал ответы на те же пять вопросов касательно товарища Крулова, который упоминался во множестве военных историй: всегда героический, но никогда на первом плане, а после войны упоминавшийся лишь случайно и затем вообще исчезнувший — словно огромный корабль, распиленный стаей потных оборванцев в набедренных повязках на множество неотслеживаемых частей.

Он обращался во все архивы, звонил многим старикам — и старым американским корреспондентам, и отставным политикам советской эры — и не узнал ничего стоящего.

«А, этот? Он был весьма весомой силой. Что с ним случилось? Вы знаете?»

Он работал с Интернетом, влезая в некоторые малоизвестные базы данных. ОН обращался к источникам в американских, британских, французских и австралийских разведывательных службах — всех, кто зарекомендовал себя активностью в Холодной войне. Но — нет, это было слишком давно… всё забылось и слишком много всякого иного произошло.

Так что теперь он стоял в начале последнего акта. Это будет ему стоить, на это требовались средства.

«Уилл», — сказал он себе. «Ты сделал достаточно. Не лезь туда. Ты даже не знаешь, что собираешься отыскать. Что ты ей скажешь, если и это не сработает?»

Однако, посмотреть в лицо такой реальности он не смог. Музыка пяти вопросов — этих столпов журналистской чести — звучала в его мозгу: соблазняющая, манящая, неизбежная, восторженная.

Нырнув в ноутбук, он залез в свой кабинет «Банка Америки» и перевёл десять тысяч долларов со своего — то есть, их — накопительного счёта в московский банк.

Всё до пенни, что лежало на образование младшей дочери.

Вполне возможно, что общественный колледж ей понравится.

Глава 28

Карпаты. Над Яремче

Середина июля 1944 года

Патрули подбирались всё ближе. Иногда они проходили выше, иногда — ниже. Некоторые были очень агрессивными: передвигались с шумом и изображали миссию высочайшей важности, а другие, наоборот, двигались и охотились очень тихо, с большим знанием леса. Кто-то ходил кругами, кто-то шёл сверху вниз. Что если патрули тайно оставляли за собой кого-то? Что если они расставляли тихие, скрытые засады? А если они ставят ловушки с заточенными кольями или падающими валунами? И, что хуже всего — не оставляют ли они снайперов?

Боясь уходить далеко, они не могли искать грибы без крайней осмотрительности, что имело свои психологические и пищевые эффекты. Они выживали на грани возможного — так и шли дни.

— Крестьянин вернётся, — настаивала она. — Он принесёт винтовку, ты с ним уйдёшь дальше в горы, где пока безопасно. Красная армия освободит Украину, вы спасётесь.

— А с Петровой что станет?

— Если он добудет винтовку, я спущусь с горы и доберусь до Ивано-Франковска, там найду позицию для выстрела. Если я и не убью Грёдля, то буду убивать немцев, пока они не убьют меня. Я умру смертью снайпера, как и многие до меня.

— Ты заблуждаешься, сержант Петрова. Крестьянин, очевидно, мёртв. Нам повезло, что он под пытками нас не сдал. Он не вернётся. Винтовки нет. А нас найдут сербы, и тот араб будет нас пытать — причём тебя куда как усерднее, нежели меня.

— Крестьянин достаточно пронырлив.

— Надеюсь на это. Но смотри правде в глаза: ему крышка.

И верно, где он? Поймали ли его в Яремче во время поиска винтовки? От него не было никаких сигналов. Может быть, он просто ушёл, использовав свои навыки выживания и скрывания, оставив их? Нет, он бы так не поступил! Крестьянин был сильным мужчиной и не поддался бы малодушным соблазнам. Она не могла поверить, что с ним покончено.

Яремче. Подвал гостиницы

Вопросы того, какое вино подходит к какому блюду, были сейчас далеки от капитана Салида. Он жаждал вернуться к ним — в интереснейший винный погреб, к скрывающимся там сокровищам и к французскому справочнику о винах долины Луары, изданному в 1833 году. Чтобы понимать настоящее и видеть будущее, нужно знать прошлое. Но сейчас у него было другое дело.

— Смотри, друг, — обратился он на хорошем русском к человеку, лежащему на столе. — Так мы никуда не придём. Мы оба знаём, чем всё кончится — вопрос только в том, каким путём мы туда доберёмся. Ты поступил бы со мной так же, поменяйся мы местами, так что мораль тут ни при чём. Это война, вот и всё. Долг. Так почему бы не облегчить себе участь?

«И мне», — подумал он.

Докурив сигарету, Салид раздавил окурок. Подвал гостиницы слабо подходил для пыточной камеры, однако работать приходилось тем, что имелось. Он привык — таков путь солдата. Со своей точки зрения он не был жестоким — он был практичным. Нужно достигать целей.

— Не докучай мне баснями про потерявшегося крестьянина. Крестьяне не шляются где попало в военное время. Они понимают опасность. Ты выполнял задание, делал работу — и мне думается, что я знаю, в чём задание состояло. Так что поведай мне, и всё станет гораздо проще.

Человек был растянут и привязан верёвками. Он был практически голый — разве что грубое тряпьё обеспечивало некое достоинство. Сколько ещё он протянет? Его нос был разбит, зубы поломаны, оба глаза заплыли наполненными кровью подушками с подсохшей коркой сверху. Кровь сочилась из дюжины порезов, беспорядочно разбросанных по конечностям. Всё тело было усеяно синяками, кровоподтёками, порезами и, что страшнее всего, ожогами в тех местах, где его прижигали факелом. Огонь есть первейший страх человека, его самый болезненный палач, злобнейший противник, а у Салида не было предрассудков по поводу его применения к врагам.

— Давай ещё раз. Мы поймали тебя, когда ты лез по склону в горы с тремя ломтями хлеба, пучком морковки, тремя картофелинами и куском солонины. Кто-то в деревне дал тебе еды. Это мы знаем. И вот что я тебе скажу: меня не волнует, кто это был. Это хорошо. Милый героизм какого-то дурацкого крестьянина — нет смысла копаться. Меня не волнует, Гиммлера не волнует и никого не волнует. Это твоя победа, ладно? Ты защитил своих союзников, ты никого не сдал ненавистному карателю-пытателю в глупой красной шапке, ты героический пример идеала нового Человека-Сталиниста. Будь у меня время — я бы тебя расцеловал за храбрость.

Но ты бандит. Конечно, а кто ещё? Ты нёс еду другим бандитам, прячущимся в горах — выжившим в перестрелке несколько дней назад. Возможно, что среди выживших есть женщина-снайпер. Одним из твоих заданий было добыть винтовку, чтобы она могла завершить свою миссию. Ты возвращался, а это значит, что ты знаешь, где они. Вот и всё, о чём я спрашиваю. Скажи нам. Отведи нас. Сдай их нам. Сделай это — и будешь жить. Мы разрежем верёвки, тебе поможет врач, твои люди прибудут сюда через пару недель — а может, и дней, тебя отправят в госпиталь для беженцев и вся деревня скажет: он не сдал нас, он герой, именно он! Ты получишь какой-нибудь красный флажок и, когда всё окончится, вернёшься в свою деревню, весь в наградах и шрамах, герой Великой Отечественной Войны. Каждое двадцать второе июня ты будешь одевать свои награды, чтобы напомнить людям о храбрости в партизанской войне с Гитлером.

Человек ничего не ответил, лишь продолжал угрюмо смотреть на низкий потолок комнаты. Сознание его то ускользало, то возвращалось, а волны боли накатывались — одна сильнее другой. Он вовсе не был героем, а его горизонты ограничивались образованием, которого у него и вовсе не было, культурой, которая требовала полного подчинения и его рабочим местом — землёй, требовавшей шестнадцать часов пахоты в день в обмен на пропитание в том случае, если сталинисты не заберут в этом году слишком много зерна. Лишь одной данной ему характеристике он не соответствовал: он не говорил.

— Думаю, огонь лучше всего с тобой справится, — продолжил Салид. — Крестьяне боятся огня. Он может пожрать урожай, спалить хату, разогнать скот, предупредить казаков — и в одну ночь всё погибло. Так что страх перед огнём глубоко вбит в тебя. Жалко, что мы столько времени потеряли, избивая тебя. Это с моей стороны было глупо. Бить имеет смысл еврея — они не переносят боли, так что в небольших количествах она разжигает их воображение и они готовы продать всю свою семью, своего рабби и всех детей. Поверь мне, уж я-то навидался. Но твоя жизнь так тяжка, что боль ничего не значит. Мы можем бить тебя, пока не выбьемся из сил, а ты спросишь: а что на десерт? Я, дурак, тратил время и усилия моих дорогих сербских коллег.

Двое из них стояли здесь же, одетые лишь в штаны и ботинки. Их мускулистые торсы и массивные руки блестели в свете факелов. В лицах не было видно никакой жалости и ещё меньше интереса. Они были профессиональными истязателями, так что ни одно из испытаний этого человека ничего для них не значило.

— Итак, ещё раз — пожалуйста, скажи. И тогда получишь воды, еды, удобства, морфия, шнапсу или этого вашего ужасного дерьма — водки, как вы любите. Потом отведёшь нас погулять в лес и укажешь, где прячутся бандиты или где вы решили встретиться — какой у вас там был уговор? А после — ещё больше всего, больше, чем ты за всю жизнь имел.

Человек молчал, уставившись сквозь фингалы в потолок.

Салид обернулся.

— Факел. По ожогам, потом по свежему.

Затем он поднялся по ступенькам вверх, вышел наружу и сел на солнышке, чтобы выкурить сигарету, разглядывая облака тумана, плывущие с поверхности Прута. Рёв падающей воды заглушал вопли из подвала.

Он сидел, курил и думал.

Человек скоро сломается. Никто не выстаивает против целенаправленной пытки: на этой операционной ценности сходились как эсэсовцы, так и арабские националисты, активно строящие планы войны с англичанами, чьи ряды Салид возглавит после окончания войны и наконец-то принесёт Палестине очищение. Арабское восстание с тридцать шестого по тридцать восьмой годы покажется пустяком. В следующий раз…

Тут он отвлёкся. Сегодняшний удар был мастерским: вместо того, чтобы гнать три БТРа в деревню, он встал в километре и отправил быстрые, легковооружённые патрули пройтись по флангам и поглядеть, что они найдут. Они нашли этого крестьянина. Теперь это было вопросом времени. Он поведёт своих людей, они поймают девчонку… очередной триумф великого Салида! Что ещё важнее, это вернёт его из адовой дыры, где на них всех готова навалиться исполинская Украинская гвардейская армия, на Балканы — откуда, когда придёт время, отход будет не только проще, но и произойдёт организованно, по плану определённых структур СС. Он снова вернётся в свой собственный мир, теперь уже в качестве легенды — он станет великим оружием той войны, следующей, в которой и завоюет мир, которого он столь ненасытно жаждал.

Всего лишь нужно обломать этого ублюдка! Время поджимало: наступление могло начаться в любой момент, и кто знал, что оно исторгнет? Поэтому было крайне важно иметь три БТРа. С ними он мог поднять своих людей в горы и пройти дорогой от Яремче на Ужгород. А без них он будет очередным дурачком в шестимильном параде несчастных жертв, бредущих на север, ко Львову под разгульными бомбардировками и обстрелами красной авиации.

И ещё резон: Грёдль решился на рискованный план по поимке снайпера. Он подставит себя под угрозу её мастерству, хоть и на очень большой дистанции. Он поставит свою жизнь на то, что она не сможет его подстрелить — как и на то, что она попытается. Грёдль решил посетить милую деревню Яремче. Белая Ведьма попадёт в ловушку, которую он, Салид, захлопнет. Но что если он оплошает? Эта мысль привела его в оцепенение. Аллах не позволит ему оступиться. Но всё же будет гораздо лучше, несли этот дурак расколется и приведёт их к ней…

— Капитан, идите скорее!!! Он…

Это был один из палачей, и по тревоге, написанной на его лице Салид понял, что новости плохие. Он встал и последовал за человеком в гостиницу и далее вниз по ступенькам.

Крестьянин, ещё живой, лежал на столе. Но… оба его глаза были выдавлены и теперь истекали жижей. Он трясся от боли, дёргаясь в верёвках, что растягивали его.

— Чего ради на этом свете вы это сделали? — заорал Салид на палачей. — Господи, зачем он нам нужен в таком состоянии?

— Мы этого не делали, капитан. Он освободил свою правую руку — не знаю, как. Я отвернулся на секунду, чтобы взять новый факел, а он большим пальцем выдавил оба глаза.

Человек протянул сквозь боль:

— Буду рад отвести вас, сэр, — и засмеялся.

— Перережьте ему глотку к х…м, — отозвался Салид.

Глава 29

Коломыя

Настоящее

Ревущий «Мерседес» практически поравнялся с «Шеви», но в этот момент Боб тоже рванул вперёд. «Мерседес» ответил новым ускорением и снова догнал его. В тот момент, как он снова поравнялся с «Шеви», Боб вдавил тормоз в пол, и блестящая чёрная немецкая машина пронеслась мимо — Боб лишь успел разглядеть торчащий из открытого окна ствол.

Приняв влево и встав позади «Бенца», Боб снова набрал скорость и ударил автомобиль атакующего в левый задний фонарь. Скрежет металла по металлу пронизал весь «Шеви», руль едва не вырвался из рук, но Боб снова обрёл контроль над ним и ещё раз таранил оппонента. Более крупная машина завиляла, отражая неудачные попытки своего водителя поймать управление, который в итоге затормозил, сорвался на юз, в облаке пыли унёсся через полосу и обочину в придорожную траву слева, где и остановился.

Суэггер же втопил педаль, и «Шеви», на удивление быстрый, полетел вперёд. Боб свернул направо на первом крупном перекрёстке, затем налево на следующем, после чего вскоре остановился на краю дороги возле ресторанчика, перед которым стояло несколько такси.

— Давай, выходи, — сказал он. — Тут такси. Он тебя довезёт до самого Ивано-Франковска. Наличные нужны?

Рейли выглядела несколько ошарашенной и встряхнула головой, чтобы собраться с мыслями.

— Я в порядке.

Боб залез в поясную сумку с деньгами, скрытую его рубашкой поло и достал пачку американских соток.

— Держи. Жду моего звонка. Сиди тихо, не ходи никуда. Сегодня, может, дольше — не знаю.

— Я думаю, мне следует остаться с тобой.

— Кэти, я видел ствол. Это АК-74, очень мощный. Одна очередь по машине — и мы оба покойники. Это всё по-настоящему и очень серьёзно. Я не могу потерять тебя и не могу волноваться о тебе. Так что выходи, добирайся до города, сиди тихо и жди звонка.

Боб оставил её на обочине и тронулся дальше, въехав в странный город. Хаха, тут был музей пасхальных яиц с огромным украинским яйцом, стоящим перед музеем. Наконец-то он это увидел.

Добравшись до дороги, ведущей из города, Боб без малейшей мысли о конечной точке притопил педаль, несясь так быстро, как было возможно — дорога была практически пустая — и ограничивая скорость лишь вследствие необходимости избегать разнообразных раскопок на дороге, постоянных ремонтов и изредка попадающихся медленных грузовиков.

Он вёл машину и думал, думал, думал… Но не о том, кто пытался убить его — хоть и пытался, но мысли его постоянно стекали в иное русло — нескладность в вопросе выстрела по Грёдлю. Следовало признать, что Людмила промахнулась.

Дело было в расстоянии. Если она целилась по мосту, то наилучшим местом для выстрела (и единственным местом) был тот высокий холм к юго-востоку — тот, поросший более светлой растительностью. Это располагало её в пятистах ярдах. В наше время, имей она весь день и винтовку по своему выбору, возможность пострелять и оценить попадания — она добилась бы цели. Но не в разгаре войны. У неё был только выстрел, что называется, «с холодного ствола». Единственные винтовки, что были ей доступны — да и то он не знал, добралась ли она до них — это Маузер K98k или Мосин 91 без оптики, а с такими аппаратами выстрел с холодного ствола на пятьсот ярдов — чертовски трудное дело.

Боб понял, что произошло. Они заманили Людмилу, зная, что она рискнёт сделать дальний, невозможный выстрел и отдаст жизнь за этот шанс — один на миллион — и выдаст себя. Это был план Грёдля, его игра.

Они использовали честь снайпера против снайпера.

Стоит ли теперь кипятиться об этом? С тех пор семьдесят лет прошло. Так почему же он опять стал прежним Бобом? Почему его вновь обуяла лихорадка убийства?

* * *

Рейли расположилась на задних сиденьях такси, везшего её в Ивано-Франковск. Она, так же, как и Боб, погрузилась в мысли, но приходила лишь к новым и новым вопросам.

Тут в её сумочке зазвонил телефон. Она схватила его и ответила:

— Суэггер?

— Суэггер? Какой, к чертям, Суэггер?

Это был Марти, редактор иностранного раздела «Вашингтон Пост», звонивший из своего офиса на Пятнадцатой улице.

— Прости, Марти, я ожидала звонка от друга.

— Сколько у вас там времени?

— Около трёх ночи.

— Долго не спишь. Тут восемь. Но я рад, что не разбудил. К завтрашней вечерней редактуре нам нужен обзор для сайта.

— Что? — переспросила Рейли, в мыслях имея то же, что и любой иной репортёр в таких ситуациях: «Вот дерьмо-то…»

— Помнишь Стрельникова? Ты брала у него интервью. Путин только что назначил его министром торговли.

Она знала, что Стрельников был крайне правым, националистом, которого боялась и ненавидела так называемая «либеральная» фракция Москвы. Миллиардер, решивший пойти в политику — вроде как русский Майкл Блумберг. Однако, этот пост для него был на удивление ничтожен, так что этого шага никто не понимал.

— Дашь нам всякое про Стрельникова? Кто он, откуда он, что делает и всё такое, что ты знаешь?

— Конечно. Я сейчас в дороге, но скоро приеду и перешлю файл через пару часов.

Она была втайне довольна. Лучшее средство от нервозности — это работа. Теперь она могла похоронить себя в безнадёжно абсурдном Стрельникове — миллиардере, позёре и мошеннике, одном из тех странных, богатых людей, которых все репортёры ненавидели за то, что им позволялось делать реальностью свой нарциссизм силой долларов. Это отвлекло её от исчезновения Боба.

* * *

Суэггер ехал всю ночь до тех пор, пока солнце не показалось над горизонтом, затем набрал номер.

— Да?

— Суэггер Стронскому.

Телефон замолчал. Спустя пять минут он позвонил.

— Что случилось? — спросил Стронский.

Боб объяснил ситуацию.

— Избавься от машины, — сказал Стронский. У них есть номера, машину они ищут. Скинь в деревне и садись на первый автобус из города. Машина — это смерть, но ты будешь в порядке, если отделишься от неё.

— Ты думаешь, что эти парни зарядили полицию, и теперь копы ищут машину?

— Это Украина, друг. Всё возможно.

— Ладно, понял.

— Я организую тебе отход. Тебе нужно убираться оттуда, Суэггер. Как в прошлый раз.

— Но, как и в прошлый раз, мне тут ещё нужно кое-что сделать. Мне нужно вернуться в Яремче и осмотреться. Сможешь подобрать меня там?

— Буду работать над этим. Но не шляйся, как дурак. За тобой серьёзные люди идут.

— Кто же? — спросил Боб, думая. Бандиты? Полиция? Наёмники олигархов?

— Я слышал, что один деятель набрал пять-шесть бойцов для выездной работы. Проверил это дело через полицейские источники, так вот: эта группа отбыла на Украину с большими чемоданами.

— Кто? — спросил Суэггер.

— Тебе это понравится. Я знаю, на кого этот деятель работает. И знаю, кто его контролирует и кто ему платит.

— Кто?

— Американцы.

Глава 30

Новая дислокация боевой группы фон Дрелле

Окраина Станислава

Середина июля 1944 года

— Меня беспокоит не сама война, — сказал Вилли Бобер. — Не перспектива смерти или увечий и не жизнь в русском лагере для военнопленных за полярным кругом. Это всё ерунда. Меня беспокоят сортиры.

— Война, определённо, была бы куда как забавнее без сортиров, — ответил фон Дрелле.

Оба сидели над грубо пропиленными круглыми дырками в грубой доске над ямой не далее чем в ста метрах от их новой империи — также весьма грубой. Она состояла из шести палаток на грязном поле — каждая на четверых. Даже с отстёгнутыми клапанами палатки нисколько не защищали от украинской жары середины лета, так что многие десантники в жаркие ночи предпочитали спать снаружи.

Питались они в столовой Четырнадцатой панцергренадёрской дивизии, к чьей обширной танкоремонтной мастерской они примыкали. Такова была награда героям Чорткива. Ни на минуту тут не смолкал рёв двигателей «Тигров» и «Пантер», которых ремонтники старались вернуть в строй как можно больше, так что машины-монстры заводили свои двигатели регулярно, чтобы разогнать истончённое жарой масло. Это всё было необходимо для войны, но уничтожало любой намёк на удобство и постоянно топило деревню Двадцать первой десантной дивизии в выхлопных газах.

— Я думал, мы герои, — посетовал Вилли. — У тебя как минимум — сколько? Пятнадцать, двадцать Железных Крестов?

— Зрить нужно в корень, — ответил Карл. — Мне не хватает ванных Андриевского дворца. Не хватает простыней, декора, чувства порядка. Мы тут как в гитлеровских молодёжных лагерях в тридцать шестом, скоро «Хорста Весселя» петь будем.

— Вот бы ты пристрелил того арабского гомосека, — отозвался Вилли.

— И сколько тогда бумажной работы будет?

— Что касается бумажной работы — на сегодня я закончил, потому что бумаги тут нет.

Не поворачиваясь, Карл протянул ему последний номер «Сигнала». Вилли быстро пролистал его и остановился на статье «Духовная сущность национал-социализма».

— Это пойдёт, — объявил Вилли и вырвал несколько страниц, применив их по назначению и с особенным удовольствием употребив героическое фото Вождя.

Застегнувшись и сойдя со своего трона, он вышел за занавесь, обеспечивающую укромность.

Плохие новости. В лагерь въехал Кюбельваген под управлением лейтенанта Четырнадцатой панцергренадёрской. Офицер спрашивал о чём-то двух «Зелёных дьяволов», и те указали ему на Карла, как раз вышедшего в этот момент из сортира.

— Майор, — приветствовал его молодой человек, шагнув в сторону от своей машины и безо всякого энтузиазма кинув вялую зигу — словно воробей с подбитым крылом, распушивающийся перед хищником. Карл ответил ему своим обычным образом в стиле пьяного клоуна, приглашающего леди из публики на сцену — обычная нацистская церемония в действующих войсках.

— Так ты всё же майор, — шепнул Вилли.

— Вроде как, — ответил Карл и обратился к офицеру. — Лейтенант, чем могу быть полезен?

— Сэр, генерал требует вашего присутствия. Завтра в 14–00.

— Скажите, — обратился Вилли к молодому офицеру, — у вас нет ли лишних экземпляров «Сигнала»? Нам не хватает для вдохновения.

Глава 31

Автовокзал Львова

Наше время

Ему не хватало дыхания, губы пересохли, ужасно болела голова и кололо в боку. Таковы были последствия автобусного путешествия по Украине. Древнее транспортное средство, отыскавшее, наконец, последние ямы для проверки своих амортизаторов, теперь подъезжало к… ну, «вокзалу», хотя это не было правильным словом. «Вокзал» подразумевает порядок, дисциплину, точность — в целом, систему. Здесь же посадка и высадка происходили в некоем подобии дарвиновской мясорубки, в которой набившиеся автобусы ломились и продавливали себе путь поближе к зданию, пока не достигали точки, в которой уже не могли двигаться дальше. Это приводило к хаосу из автобусов, стоявших под самыми разными углами — дикому и безумному, автобусному вокзалу после конца цивилизации.

Их водитель также впёрся сюда, героически прокладывая себе путь гудком и проклятьями, пока, наконец, и сам не достиг точки невозможности дальнейшего движения. Конец поездки, двигатель заглушен — низковаттный кондиционер издал последний предсмертный вздох — и водитель распахнул двери, чтобы выпустить своих пассажиров в рукопашную схватку.

Прошлой ночью Боб оставил машину в роще за городом, чьего названия он уже не помнил и совершенно точно не мог произнести. Сам он прятался в той же роще до рассвета, а утром проскользнул в город, пытаясь не выделяться — чему способствовали джинсы и серая рубашка-поло. На площади он присоединился к группе людей, ожидавших автобуса, вместе с которыми и уехал. Водитель потребовал плату, поскольку с социализмом было покончено, и Боб, пусть и мерзкий американец, протянул ему несколько купюр, порывшись в которых, водитель собрал свою жатву. Боб так и не понял, был ли он бессовестно ограблен или же получил огромную скидку. Затем начались три часа пытки.

Было отрадно, что концом путешествия оказался Львов — тот приятный, старый город, вечер в котором несколькими днями ранее немедленно вспомнился Бобу. План: найти отель, расплатиться наличными, позвонить Рейли, встретиться в Яремче, позвонить Стронскому, организовать быстрый отход, добраться до Яремче, убраться оттуда. Достаточно просто. Он подождал, пока рассосётся куча-мала на выходе и вышел сам, вдохнув свежего воздуха вперемешку с выхлопом.

Здесь царила толкотня вперемешку с гудками, криками, руганью, спешкой, уклонениями и бегом по пересечённой местности: разнообразная публика с превалированием старух пыталась прокладывать себе путь в лабиринте между автовокзалом и прибывающими и отъезжающими автобусами, пытаясь не быть ими задавленными. Боб не спешил толкаться и ругаться, доверившись толпе и понимая, что одно направление ничем не лучше другого, так что оставалось следовать по пути наименьшего сопротивления.

В этот момент в него выстрелили.

Ему показалось, что кто-то со всей силы ударил его в бок раскалённой кочергой. Но никакого звука не было — даже несмотря на то, что в шкуре автобуса, стоявшего перед ним, возникла круглая дырка от пули.

Боб моментально понял, что кто-то позади него плохо прицелился из пистолета с глушителем, не попав в центр массы. Он метнулся вправо, затем влево, ускорился, свернул влево за следующим автобусом выбрал другой путь, снова метнулся влево и вправо, стараясь двигаться слишком быстро для того, чтобы стрелок мог его выцелить и пытаясь потеряться в хаосе и лабиринте толпы.

Кто-то пытался убить его. Первым выстрелом тот парень промахнулся, поскольку стрелял от бедра. Видимо, он нёс пистолет у ноги, спрятанный под пальто, увидел цель и поторопился выстрелить.

Суэггер понятия не имел, кто это был. Обернувшись, он увидел массу людей — никто из них не выглядел подозрительно: обычные украинские работяги, студенты-оборванцы с рюкзаками, несколько переживших эпоху царизма и несколько детей, почему-то держащих руки в карманах друг друга. Его собственный бок жгло, но кровь практически не текла: хоть и было больно, но он знал, что если боку не достанется удара — мешать ходить он не будет. Ему и раньше приходилось получать пули. Это не самое страшное.

Боб повернулся ещё и ещё, пытаясь устоять на ногах. Впереди толпа пассажиров иссякала, делаясь реже. Он подумал, что может нырнуть в такси и уехать, но тут же решил, что скрываться нельзя: если скрыться, то стрелок — кем бы он ни был — найдёт его так, как нашёл здесь и на этот раз лучше приготовится. Он будет мёртв, а стрелок скроется.

Нужно найти его и уничтожить здесь.

Прежний Боб — может быть, настоящий или даже единственный Боб захватил его разум. Зрение обострилось и углубилось, мышцы наполнились убийственной силой, воля собралась в одной точке. Ему нравились такие моменты: весь мир тогда исчезал. Не было никакой цивилизации, никакого дерьма со званиями и кастами, никаких ожиданий и предсказанных действий. Только он, тот парень и джунгли из автобусов.

Он обернулся и направился назад, в гущу толпы, беспорядочно выбирая путь между автобусами. Внезапно один тронулся и раздался гудок. Мать с коляской обрушила визги на водителя, сдавшего назад. Суэггеру подумалось, что колёса автобусов уничтожат его быстрее, нежели старания убийцы.

Двигаясь дальше, он отчаянно пытался увидеть знаки в каждом проходящем: спрятанные руки, движение под углом, чтобы скрыть пистолет или длинное пальто в жаркий день. Всё это он должен был высматривать, не выходя из дзена, не прилагая никаких видимых усилий, поскольку слишком активный поиск привлечёт внимание стрелка, который увеличит дистанцию и выстрелит издалека.

«Давай, ублюдок» — думал он. «Подходи и бери. Посмотрим, насколько ты хорош».

Его глаза расширились, дыхание сжалось, мышцы напряглись. Он шёл, слегка поднявшись на пальцах ног, поскольку это даст ему преимущество при первом ударе. Полная боевая готовность, зелёный сигнал.

Сюда, туда, туда, сюда…

Смотрел ли охотник под автобусами, высматривая «Нью балансы» Боба? Подходил ли сзади, медленно сближаясь? Боб ещё раз обернулся, но никто не выдал себя быстрым движением или бледным лицом и сухостью губ — признаками охотника в деле.

Боб снова повернулся вперёд, двигаясь внешне бесцельно. Подождав, пока рассосётся очередной узел толпы, он протиснулся вперёд, между двумя автобусами, где три пожилые леди прокладывали себе путь, причём одна из них была с ходунками.

Опустив голову, он неторопливо сблизился с ними, готовый действовать.

Старухи были одеты в просторные, чёрные крестьянские платья. На головах у них были платки, частично скрывавшие тёмные лица, а на плечах — шали, которые старухи удерживали сжатыми на груди кулаками. Они…

Боб хлёстко ударил одну из них — посередине — открытой ладонью в нос, наслаждаясь заслышанным хрустом и отдачей в руку, сообщившей голове, что удар пришёлся чётко в цель. Отлично.

Бабка попятилась назад, и тут показался пистолет — «Макаров» с шестидюймовым глушителем. Однако, Суэггер перехватил запястье левой рукой и выкрутил, нанеся ещё один удар, подобный первому — жёсткий, прямой, открытой ладонью в нос, брызнувший потоком крови. Вокруг послышались крики, а боковым зрением он увидел, как разбегаются люди вокруг. Теперь он подкосил бабку подсечкой, как следует приложив её об землю и продолжая крепко сжимать запястье руки с пистолетом. Шагнув через упавшую бабку и по пути приложив пяткой в лоб, Боб выкрутил ей руку так, что скрученный локтевой сустав отправил острый сигнал высоковольтной боли в рухнувшее тело. Оставалось только взять не успевший выпасть из ослабевшей руки пистолет и приложить ствол к её горлу, ощутив, как оппонент обмяк под нажатием смертельного инструмента.

Было соблазнительно нажать на спуск. Щелчок, как при закрытии двери холодильника — и деятель отбывает к ангелам. Но Боб не стал так делать и оставил спуск в покое. Вместо этого он нагнулся и прошептал по-английски:

— Волосатые костяшки, тупой ты уё…ок, — а затем ещё раз треснул по окровавленному лицу, на этот раз локтем и ощутил, как от удара крошатся зубы.

Распрямившись, он увидел, что с обоих сторон коридора меж двумя автобусами на него глазеют замершие люди, а пассажиры набитых автобусов прижались к окнам.

Он снова нагнулся к «бабке», схватил верх платья и рывком разорвал его, открыв обозрению набитый салфетками лифчик, который также отбросил в сторону, обнажив мощную, волосатую мужскую грудь, испещрённую татуировками. При этом Боб схватил тело за бицепс и развернул так, чтобы зеваки всё видели. Фальшивая «бабка» заходилась в стонах боли, хватаясь за пытаемый бицепс другой рукой.

— Мафия! — сказал Суэггер, зная, что это универсальное слово.

— Аааа, — раздался понимающий вздох толпы, позволивший ему бросить избитого стрелка обратно в пыль, повернуться и уйти сквозь расступающихся людей. Они всё поняли. Кто-то указал ему дорогу, и после пары поворотов Боб увидел такси, которое и занял.

Москва

Расследование Крулова

Не самое респектабельное место.

— Ладно, — сказал Михаил Лыков, СВРовец. — Тебе что-то нужно. Наверное, у тебя и денег много? Я не предатель, но за некоторое количество всякое возможно. Капитализм, понимаешь ли.

— Денег нет, — ответил Уилл. — Но я знаю, что ты дашь мне то, что нужно в обмен на то, что я тебе предложу.

— Что тебе нужно?

Михаил опрокинул ещё один стопарь водки. Хорошая. Ничего особенного, но хотя бы на картошке, в отличие от всякого дерьма современной эпохи.

— Дело. Настолько старое, что оно было начато тогда, когда контора называлась НКВД. Настолько старое, что я не думаю, что какая-то ценность в нём осталась. Поэтому-то я и есть идиот, который даст тебе за него нечто ценное.

Они сидели в низкопошибном московском стрип-клубе, звавшемся «Животное» Множество женщин вели бизнес в тёмных уголках этого заведения под стучащий грохот плохого русского синти-рока. Естественно, что тут было любимое место Лыкова, и многие парни из СВР приходили сюда. Девчонкам они были хорошо известны и никогда не получали скидки.

Михаил помог Уиллу достать несколько интересных историй в прошлом, обычно за недорого — «это для детей», как он выражался. Как минимум трое из детей — блондинка Ева, азиатка Джун и чешка Магда — были здесь этой ночью.

— Что такого важного в этом деле?

— Это забавно, но я не знаю. Возможно, что и ничего. Но я рыскал по архивам три дня и ничего не нашёл, как будто бы всё стёрто. Однако, кто бы ни стирал сведения — я думаю, что из коллективной памяти КГБ сведения не могут быть стёрты.

— У этих парней есть свои стандарты, — отозвался Михаил. Ещё водки… он поймал взглядом Джун. Похоже, она сегодня свободна. Он подмигнул, и Джун подошла и села рядом, лизнув его в ухо и прошептав нечто, что он нашёл крайне интересным. Тут же встав, она качающейся походкой покинула их, оставляя манящий шлейф парфюма и и грешных мыслей.

— Красивая девочка, — оценил Уилл. — Понимаю, почему она тебе нравится.

— Я иной раз жертвую в фонд её образования, — сказал Михаил, найдя собственную шутку забавной. Уилл так не думал, поскольку деньги на образование своей дочери он проматывал в эту ночь, но сделал вид, что ему также смешно.

— Эта папка о том, кого я знаю?

— Сомневаюсь.

— Если это большой человек, сведения о нём должны быть в архивах других мест.

— В этом-то и дело. Я думаю, что кто-то всё стёр.

— В России многое стирается, — согласился Михаил. — Люди делают деньги, затем уничтожают сведения о себе и живут новой жизнью. Такое постоянно случается. Я мог бы тебе рассказать пару историй.

— Мне нужна история одного человека.

— Так в чём же твоё предложение?

Уилл поднял руку. К ним снова подошла Джун, улыбнувшись Михаилу. Михаил заулыбался в ответ и заметил, что рука Уилла всё ещё поднята. Магда, та самая чешка, также присоединилась к ним, также улыбнувшись Михаилу и мягко лизнув ухо Джун, которая пару раз толкнула её бедро своим. Но рука была поднята… Ева втиснулась между подружек, поприветствовав их привычным вылизыванием ушей той и другой. Все три смотрели на Михаила.

— Я посмотрю — ты вечеринку собрал. Присоединишься ко мне? — спросил Михаил.

— О, я думаю, ты и без меня разберёшься, — отказался Уилл, думая, удастся ли ему милостью бога пропихнуть эти расходы через кассу «Пост» или же его младшей дочери придётся пойти в будущем году в общественный колледж принца Джорджа.

— Чьё дело? — спросил Михаил, встав из-за стола.

Уилл уже всё записал: «Василий Крулов, ассистент Сталина с 1942-го по 1954-й, исчез в середине 50-х».

Михаил даже не посмотрел в записанное.

— Послезавтра будет.

Девчонки увели его.

Глава 32

Штаб Четырнадцатой панцергренадёрской дивизии

Окраина Станислава

Середина июля 1944 года.

В честь появления перед командованием Карл и Вилли почистили форму, оттёрли грязь с ботинок, побрились и помылись и даже раздобыли белые летние шапочки, которые они были обязаны носить, являясь частью Люфтваффе. По своему собственному мнению они выглядели весьма щеголевато. Никогда не скажешь заранее, на кого наткнёшься, так что хорошо выглядеть всегда являлось мудрым шагом.

Поскольку Кюбеля к ним приписано не было, их довезли в здание штаба — особняк в тени деревьев, растущих с прошлого века. Любое имеющееся здание быстро занималось войсками, а Четырнадцатой танковой повезло найти красивый старинный дом, окружённый деревьями, стоящий на дальней стороне танкового парка. На самом деле они сначала нашли дом, а потом уже основали возле него танковый парк. Обитель георгианской стати с аристократическим прошлым была в 1939 году превращена красными в подобие картофелеводческого колхоза. Теперь же она была украшена пышными баннерами со свастикой и флагами Четырнадцатой танковой и окружена линиями колючей проволоки и постами с пулемётами МГ-42. Газоны и кусты были размолоты следами гусеничных бронированных чудовищ.

Внутри царила деловая атмосфера: здесь сновавшими повсюду кадрами обслуживались все нужды дивизии — отсюда администрировалась двенадцатитысячная четырёхсоттанковая общность, находящаяся в постоянном контакте с врагом. Комнаты связистов, огромный зал, где располагалась топографическая карта, изучаемая офицерами, в то время как унтеры двигали по ней цветные кирпичики и другие комнаты, превращённые в офисы, где заказывались боеприпасы, отслеживался их расход, делались запасы, оценивались остатки топлива, учитывались остатки, распределялись квартиры, обеспечивался провиант — тут не находилось времени даже для чая.

Но сегодня генерал фон Бинк нашёл время для чая. В белой рубашке с закатанными рукавами, без Рыцарского Креста с дубовыми листьями, сейчас покоящегося где-то в шкафчике, в генеральских штанах с красными полосами, заправленными в полированные сапоги для верховой езды, с ёжиком седых волос — генерал Бинк был одним из стариков-танковых аристократов. Он воевал ещё в Великую войну, затем в Испании и теперь докатил свои машины через равнины Европы до самой Украины. Миллион раз был подстрелен, полдюжины раз тяжело ранен и всё ещё был полон задора и отваги. Он откровенно наслаждался адом войны.

— Мило с вашей стороны, друзья, заглянуть, — обратился Бинк к визитёрам, словно они явили некий жест доброй воли. — Сержант, это у вас шесть нашивок за ранения, верно?

— Да, сэр, — подтвердил Вилли Бобер. — Почти столько же, как у вас.

— Сэр, — вмешался Карл, — я бы хотел отправить его назад, в Германию. Из него выйдет роскошный унтер для учебки. Его мудрость понадобится молодым.

— Отличная идея. Побеждай мы в войне — я бы сказал «да», немедленно. Но, как вы знаете, мы терпим поражение. Ситуация несколько иная. И — да, сержант, у меня тоже шесть нашивок за ранения. Но большинство из них я получил, сидя на месте.

Все рассмеялись. Да, точно — сидя в горящем Pz-IV, вокруг которого свистят ивановские 76-мм снаряды.

Генерал налил каждому десантнику чая. Он был ярым приверженцем этой церемонии.

Кабинет был огромен, а целую его стену занимала операционная карта местности. В этом кабинете могли проходить концерты пианистов, приёмы и прочие изысканные события, описываемые Толстым (но не Достоевским). По сравнению с лихорадочной активностью других этажей этот кабинет был самой безмятежностью. Вся внешняя стена представляла собою огромное окно, из которого была видна терраса, вишнёвые насаждения, танки «Пантера» и горы.

— Итак, вы понимаете, что вы здесь постольку, поскольку для вас есть дело.

— Да, сэр.

Генерал провёл их через стеклянные двери в патио, находившееся за ними. Сегодня было прохладнее, нежели обычно, так что влажность не заливала всё вокруг. Лёгкий ветер сдувал миазмы выхлопов, так что воздух вполне годился для дыхания. Хороший день для остававшихся в живых, тем более что впереди таковых намечалось немного — как «хороших дней», так и «остававшихся в живых».

— Сюда, — позвал генерал и указал протянутой рукой. — Горы.

Не так далеко от них зелёный хребет Карпат высился над западным горизонтом.

— Мы ориентировались на них, когда возвращались к линии фронта с задания насчёт моста, — сказал Карл.

— Отлично, значит, они вам знакомы. Через них проходит дорога на Яремче — крупнейшей деревне на этой дороге. Она слишком узкая и ненадёжная, как говорят инженеры, для танков. БТРы ещё выдержит, но не более того.

— Да, сэр, — согласился Карл.

— Дорога ведёт через горы и далее в Ужгород. В определённой точке, в четырёх тысячах шестистах метрах от Яремче, она поднимается выше и проходит через перевал с высокими каменными стенами по сотне метров с каждой стороны. Перевал называется «Наташино нутро». Никто не знает, что это за Наташа такая, но дело в том, что мы должны удерживать её интимные органы.

— Да, сэр.

— У Ивана в этих горах есть партизаны, целая армия. Он может бросить их в Нутро. Также он может сбросить несколько взводов десанта рядом, а может заслать спецгруппу, коммандос вроде вас, которые пройдут лесами. Если Иван захватит Нутро — мы потеряем то, что я расцениваю как возможность уйти в последний момент, короткую дорогу к новой операционной зоне за новой линией фронта.

Я не могу провести этой дорогой танковую армию или пехотную дивизию. Но здесь есть многие, кому нужна эта дорога и кто способен её использовать для быстрого, надёжного отхода — наш штаб, штабы других дивизий и полков, разведка, связисты и все прочие, кто слишком ценен для медленного, долгого похода к северу от Лемберга для воссоединения с остатками группы армий «Центр», который к тому же будет подвергаться бомбардировкам, артиллерийским обстрелам и налётам. Понятно?

— И, конечно же, СС, верно?

— Да, верно. И СС тоже.

— Так это нечто вроде секретного пути спасения эсэсовцев, так? — спросил Карл.

— Я чувствую, что ваш тон закис. Почему СС не может отрядить свои войска на защиту своего отхода? Потому, что части Ваффен-СС жёстко потрёпаны и практически небоеспособны. У нас тут есть свежая группа из Тринадцатой горнострелковой дивизии СС «Скимитар», тот карательный батальон, о котором мне говорили, но это специалисты по противобандитским действиям, а не по позиционным боям. Кроме того, у них собственное задание по обеспечению безопасности доктора Грёдля, они подчиняются ему напрямую, так что это не вариант. Это наше дело. В итоге — мне нужен отряд наилучших профессионалов, которые будут держать Наташино нутро до последней секунды, а затем взорвут его так, чтобы никакой русский транспорт не сумел преследовать отходящих, после чего отойдут наилучшим из возможных путём. Понятно, что лучше всего для такого специального задания подходит боевая группа фон Дрелле.

— Да, сэр.

— Не стоит унывать, майор фон Дрелле. Вполне возможно, что Иван не заинтересуется перевалом и не сочтёт его стоящим того, чтобы отправлять войска. Танки туда не поднимутся, а из его невнимания к деталям вполне возможно предположить, что Иван просто проигнорирует перевал. Может стать, что задание станет летними каникулами для ваших парней, а получив сигнал, вы взорвёте Нутро и отойдёте выше в Карпаты, где продолжите отдых.

— Мы также можем столкнуться с отрядом размером в батальон, не так ли, сэр? Все пятнадцать из нас?

— Майор, если так случится — я уверен, что перед отступлением вы нанесёте весомейший ущерб противнику. Ну, а если откровенно — между мной и вами — меня вообще не волнует, вступите вы в бой или нет. Просто взорвите чёртов перевал и валите в Ужгород.

— В итоге, нам нужно дождаться сигнала к подрыву и взорвать перевал?

— Ну, не только. Пока вы будете там, наверху, вы будете содействовать карательному батальону.

— Евреев будем сгонять?

— Полагаю, большинство уже согнали, — ответил генерал. — Это одна из сильных сторон СС, так что дело не в этом. С верхних этажей дошли сведения — одна из наших структур разведки сообщила — что товарищ Сталин лично отправил снайпера, который должен ликвидировать обергруппенфюрера.

— Я бы с радостью винтовку подержал…

— Сержант Бобер, вы играете с огнём как в бою, так и здесь. В соседней комнате масса людей, которые расстреляют вас за подобное. Фон Дрелле, если вы не можете контролировать его — я приглашу пару здоровых сержантов, которые ему рот застегнут.

— Я понял, сэр, — отозвался фон Дрелле.

— Язык-то я придержу, а вот мыслишки куда девать? — задался вопросом Бобер.

— Достаточный компромисс. Итак, было сообщено, что снайпер — не снайпер, а снайперша. Это женщина, которая воевала против нас в Сталинграде и под Курском. Её зовут Петрова, на её счету сотни убийств — весьма опытная. На востоке она получила прозвище: Белая Ведьма.

Фон Бинк вкратце изложил предполагаемые приключения Белой Ведьмы, уцелевшей в засаде и готовящейся убить Грёдля.

— Карательный батальон прочёсывает местность и собирает сведения по деревням до Наташиного Нутра. Я полагаю, что они расстреливают заложников и ведут жесточайшие допросы — обычные действия СС.

— Ими командует какой-то арабский хлыщ, верно, сэр? — спросил фон Дрелле.

— Насколько мне известно, это не просто хлыщ, а племянник важного сторонника Рейха, который сейчас вещает на Средний Восток из Берлина. Этот племянник — весьма целеустремлённый человек. Знаете его?

— Слышали.

— Он добыл информацию о том, где ориентировочно скрывается Белая Ведьма и теперь собирается прочесать территорию с собаками. Если она там, где он думает, то ей останется только уйти Наташиным нутром в район, незатронутый поисками.

— Что собирается делать русская армия, сэр?

— Весьма вероятно, будет атаковать. Да, тут будет весьма многолюдно. Первый Украинский фронт насчитывает порядка миллиона двухсот тысяч бойцов, двадцать две сотни танков и двадцать восемь сотен самолётов. Скоро они пойдут в наступление в нашем направлении. У нас же есть только разрозненная группа армий «Северная Украина» примерно вполовину меньше от их сил — как в людях, так и в технике. А люди — в массе своей венгры, вовсе не намеренные рубиться до последнего. Так что если Иван решит наступать — наступление ему откровенно удастся. В центре этого всего окажется несчастная группа фон Дрелле, охотящаяся за одинокой девчонкой. Ваша работа — поймать её, раз уж она вознамерится уйти Наташиным нутром и передать её в руки карательного батальона. На миллион двести тысяч красных солдат внимания не обращайте.

— Да, сэр.

— Я распорядился о выдаче вам снаряжения и боеприпасов. У вас будет рация — вы понимаете, как тяжело их сейчас добыть. Дивизионная разведка снабдит вас картами. Найдите время для краткого брифинга с разведчиками: они ожидают вас. Транспорт для вас на Яремче отправляется завтра в 6-30, и я хочу, чтобы вы расположились на месте в 12–00. Мне нужен ежедневный рапорт — каратели также будут его давать. Также держите в курсе СС — иначе они создадут нам проблемы. Этот офицер карательного батальона имеет связь с Грёдлем.

— Понял, сэр. Позволю себе один вопрос?

— Давай.

— Если мы вляпаемся в дерьмо и нам придётся держаться против крупных сил, я бы крайне хотел иметь с собой фламменверферы. Иван ненавидит их. Несколько струй пламени — и он быстро передумает наступать.

«Фламменверфер-41» представлял собой огнемёт, который выстреливал поток чистого пламени на двадцать пять метров за полсекунды. Никому в голову не приходило наступать на огнемётчиков: такова была первобытная мощь огня.

— Хорошо, но не прямо сейчас. Похоже, что каратели уже запросили их, и по приказу Комиссариата получили весь запас — что бы ни было тому чёртовой причиной. Я распоряжусь, чтобы они сообщили вам по радио, когда закончат со своей задачей. У вас будет кюбельваген, на котором вы сможете добраться до Яремче и забрать огнемёты.

— Отлично, сэр.

— Видите ли, я знаю, что вам это всё не нравится. Но спустя несколько дней мы все будем в одинаковом дерьме и нам придётся сражаться за очередной отход. Порадуйтесь тому, что вы не защищаете одинокую батарею 88-мм пушек, которой суждено будет столкнуться с тысячами Т-34 Ивана.

— Да, сэр.

— И, Бобер, рот прикрой. Он тебя в могилу сведёт.

Интерлюдия в Тель-Авиве III

Тель-Авив

Его озарило посреди ночи.

— Гершон, ты куда?

— В офис.

— Гершон, до утра оно не подождёт? Ложись спать.

— Я не могу спать.

— В холодильнике йогурт, но вставать и делать тебе кофе я не буду. Сам себе свари, псих.

* * *

ОН ехал по тихим улицам Герцлии — такого же пригорода, как и другие во всём остальном цивилизованном мире. То тут, то там попадались освещённые окна, но в большинстве окон было темно — люди спокойно спали в своих кроватях. Никто не придёт, чтобы арестовать их и отправить в ночной туман, обрекая на горькую судьбу — как вспомнившихся ему деда и бабку, вывезенных в польскую ночь и сгинувших в Шоа, равно как и большинство родни его жены. Его дети — фотограф и спортивный тренер — ничего не знали об этом, разве что слышали упоминания о семейной истории, не укоренявшиеся в эмоциях. Он и сам редко думал об этом — его гениальный механический разум работал иначе, базируясь на математике, памяти и способности видеть шаблоны и единообразие факторов там, никто ничего не видел — в противоположность эмпатическому, собирающему эмоции. Но почему-то сегодня Шоа снова виделся ему, едущему сквозь кварталы спящих евреев, живым и реальным. Тогда их никто не защитил. Кто защитит их сейчас? Ну, есть лучшие в мире авиация, армия и флот.

И Гершон Гольд.

Признаком стабильности в мире был не горящий на верхних этажах Чёрного Куба свет. Гершон миновал удивлённую охрану и добрался до своего отсека, по пути задержавшись в кафетерии, чтобы перехватить дрянного чёрного кофе из машины, после чего приступил к работе.

Его озарило, что платина не была богатством, финансовым инструментом или операционной смазкой. Эта платина была сырьём. Имея физические свойства — вес и размер, она имела требования к безопасной транспортировке и доставке — кому? Ну, или… куда?

Рабочий тезис: свежекупленное сырьё на шестнадцать миллионов долларов требует доставки в означенное место. Они не могут отправить его ФедЭксом. Вес составлял — он быстро прикинул — порядка шестисот восьмидесяти пяти фунтов, но вследствие большой плотности платина занимала размер не больший, нежели крупная обувная коробка. Ей следовало лежать в специальном контейнере, который, в свою очередь, устанавливался на паллет. Где его заберут и куда отвезут? У Гершона не отняло много времени выяснение того факта, что подавляющее большинство платины, добытой AMPLATS, вывозилось по железной дороге из их собственного аффинажного комбината в Йоханнесбурге в Порт-Элизабет, где и отправлялось по конечным адресам на кораблях. Объём добычи был слишком велик, чтобы использовать самолёты.

Однако, с искомым количеством платины дело обстояло иначе. Шестьсот восемьдесят пять фунтов было легко перебросить по воздуху. А учитывая тот факт, что воздушный траффик в двадцать раз более густой, нежели морской, полёт сложнее отследить. Но Гершону эта игра была знакома. Он знал, что все экспортёры Южной Африки, включая AMPLATS, должны регистрироваться в «Южно-Африканской финансовой службе» — ЮАФС. Служба вела единый администрационный реестр с целью облегчить и ускорить таможенную очистку для экспорта, импорта и транзитных грузов. Одной из целей этого реестра было убедиться, что все экспортные грузы должным образом декларировались в ЮАФС. Форма требовала, чтобы экспортёр или его агент указывал зарубежного потребителя, место экспорта, тип перевозки и планируемую дату вывоза. Затем форма передавалась таможне — подразделению ЮАФС.

Итак: как взломать файерволл ЮАФС и прочитать экспортные документы AMPLATS касательно платины на шестнадцать миллионов тонн?

Ответ: «Каин и Авель». Программа, обретённая в Тёмной сети — скрытом, нелегальном уровне Сети, известном большинству профессионалов, но недоступном для чужаков. «Каин и Авель» представлял собой приложение для подбора паролей путём прослушивания интернет-каналов и последующего взлома шифрованных и кодированных паролей с применением словарей, брутфорса и криптоаналитических методов. Кроме этого, Гершон использовал приложение для записи передаваемых через Сеть разговоров и видео, перехвата паролей и отслеживания путей передачи.

Запустив свою копию «Каина и Авеля» он указал на аутентификационный сервер ЮАФС и принялся ждать. Ждать пришлось недолго: в Южной Африке залогинился клерк, забивающий данные. Гершон вошёл в систему как его тень: вся информация открылась его глазам.

Он открыл огромный файл AMPLATS и ограничил выборку последними днями, исходя из того, что «Нордайн» быстро купил, быстро оплатил и теперь хочет быстро вывезти приобретение — и узнал, что среди тонн, отправленных автопроизводителям, граммов для ювелиров и фунтов для онкологов имелась отправка АМ43367, предназначавшаяся «Нордайн керамикс», находившейся в Астрахани — городе на Волге, на северо-восточном берегу Каспийского моря, в России.

Так кто же в России хотел платины на шестнадцать миллионов долларов, в особенности если учесть, что Россия — второй в мире производитель платины? Это было всё равно, что ехать в Тулу со своим самоваром — разве что смыслом покупки было засекретить покупку.

Был и ещё один индикатор, указывающий на это место: Астрахань оказалась мрачным морским портом, живущим на нефти, добываемой в районе Каспия и на осетрах, чья икра звалась «кавьяр». Население этого захудалого русского города составляло менее полумиллиона неудачников. Так вот, «Каин и Авель» перехватил электронное письмо от ЧОП «Ассоциация противодействия проникновению» в головной офис в Грозном с запросом на увеличение расходов. Видимо, шлюхи в России оказались подороже, нежели в Чечне.

Итак, имелась команда безопасников и платина на шестнадцать миллионов долларов в одном российском городе. Но где именно в городе?

Один вариант: хакнуть аэропорт «Нариманово» и посмотреть, какие рейсы приходили в «Нариманово» из Йоханнесбурга, какой импорт был на борту и куда он был направлен. Но это был слишком далёкий перелёт для Боинга-737, зафрахтованного у панамской компании «Ураган карго» — без посадки из Южной Африки в Россию он не долетит, так что ему пришлось где-то сесть для дозаправки, скорее всего, на полпути — в Эритрее. Отсюда возможно, что в документах «Нариманово» точкой прибытия будет указана Эритрея. А такой поиск займёт время, время и ещё раз время.

Вместо этого он решил пробежаться по недавним сделкам с индустриальной недвижимостью в Астрахани и обнаружил, что они находятся в публичном доступе, так что не нужно ничего тайком взламывать. Гершон рассудил, что реши он сделать нечто — что угодно — с семью сотнями фунтов платины и имей он команду боевиков, защищающих вложение, то ему понадобится нечто вроде старой фабрики, которую придётся довести до ума новым забором, камерами наблюдения, сиренами, индикаторами перемещения, датчиками вторжения, реагирующими на нажатие и тому подобным. Понадобится также электричество и вода, а также противопожарная система. Очень вероятно, что будет нужно оборудование, по которому и можно будет понять, что же затеял «Нордайн».

Плохие парни стараются скрыть свои игрушки. Но дядя Гершон разыщет вас.

Он углубился в работу.

Глава 33

Карпаты. Яремче

Наше время

Рваная рана в боку практически не кровила — в отличие от локтя, видимо, порезанного сломанными зубами стрелка. Суэггер промыл рану и перевязал, неприятно удивившись отёку и сопутствовавшей онемелости левой руки, что сделало долгую поездку в горную деревню на прокатной машине «Бамп-а-кар» крайне некомфортной.

Рейли он ничего не сказал, чтобы не тревожить её. Также он умолчал о фразе Стронского касательно американцев — ещё одном кручёном мяче, окончательно всё запутывавшем и ведущем дело куда угодно — или в никуда. Но эта фраза довлела над ним всю поездку. Он снова и снова крутил её в голове, пытаясь углядеть американские интересы либо намерения что-то скрыть в событиях на окраине Украины посреди войны с другой нацией семьдесят лет назад, о которой большинство американцев ничего не знало.

После встречи они заселились в отель, и теперь стояли на мосту через Прут точно напротив места, где вода, низвергавшаяся со скал, с рёвом и плеском распространяла мокрый туман. Мост был абсолютно не похож на грубо изображённый на тарелке, поскольку имел опоры, залитые бетоном поверх прочного металла, и в целом был продуманно сконструирован. Но всё же мост здесь был, и если картинка не врала, то Грёдль был примерно здесь, когда Мили сделала по нему свой обречённый, безнадёжный выстрел.

— Пытаюсь понять, откуда можно было выстрелить, — пояснил он Рейли, оглядываясь и стараясь прочитать местность.

Перед собою он видел дальнейшее течение реки и низкие скалы, а справа, в отдалении — горный склон. На грубой картинке на тарелке офицеры указывали примерно в этом направлении. Но Боб на это не купился, поскольку понимал, что художник не рисовал с натуры, а творил по памяти, услышав устный рассказ. Выстрел не мог произойти оттуда.

— Видишь, как тут далеко? Тысяча ярдов. С любой винтовкой, которая у неё могла быть, оттуда она не попала бы. Ей нужно было быть гораздо ближе.

Боб всмотрелся в более близкую к ним местность. Конечно же, немцы контролировали берега реки. Скорее всего, они согнали жителей деревни туда, на небольшой участок земли под мостом, где Суэггер нашёл пулемётную гильзу.

Он повернулся на сто восемьдесят градусов, оглядев фальшивую украинскую деревню с сувенирными ларьками, где стояла оригинальная, старая деревня и продолжил изучение местности. Снова берег реки, контролируемый немцами, а выше и левее — обширный, двухсотъярдовой высоты склон, поросший белыми соснами, тянущийся на полмили от моста. Примерно половину его занимали сосны, слегка более светлые — как они уже заметили раньше.

— Ей следовало быть там — сказал он. — Но я не понимаю, как они это место контролировали. Она могла подойти достаточно близко, чтобы попасть из любой винтовки. Даже без оптики. Как они отвадили её на такое расстояние, что она промахнулась?

Они вдвоём уставились на высящийся склон.

— Ей следовало быть там, — повторил Боб. — Замечаешь что-нибудь?

— Просто горы.

— Посмотри на деревья. Цвет, помнишь?

Под солнечным цветом линия, разделявшая свётлую и тёмную поросль, была очевидна.

— Я начинаю понимать… какое-то ощущение….чёрт побери, нет. Но может быть…

Он запнулся и задумался. Мысль обрекла твёрдую форму.

— Что ты понял? — поторопила его Рейли.

— Более светлая поросль?

— Да.

— Она более светлая потому, что более молодая. Она выросла после сорок четвёртого.

— Итак, новые деревья…

— Я знаю, что они пытались сделать.

Глава 34

Карпаты. Над Яремче

Середина июля 1944 года

Хоть и редко, но ей всё-таки доводилось как следует выспаться — без сновидений. Такой сон избавлял от усталости, страха и размышлений по поводу трудного положения, что было настоящим блаженством. Глубоко в пещере, под ворохом листьев она наконец-то нашла подпитку во сне. Казалось, что он будет длиться вечно, гладкий и безмятежный, истинное наслаждение глубокого сна, и…

— Что? Что?

— Ты должна это увидеть. Пойдём. Посмотри на это.

Это был Учитель. В его голосе было нечто, с чем она не решилась спорить. Что бы там ни было — ей следовало это увидеть.

До утренней зари оставался час. Ночное небо напоминало её сон — такое же гладкое и безмятежное, без единого просвета. Лишь на востоке виднелся странный отсвет.

— Что это? Что происходит?

— Смотри. Это удивительно.

Она пошла за Учителем по тёмной тропе, ведущей сквозь лес. Деревья колыхались от лёгкого ветерка, и она слышала шелест хвои и скрип толстых ветвей.

— Это наступление? Красная армия идёт?

— Нет, это что-то иное. Я не знаю, что там происходит.

Учитель привёл её на обрыв, с которого был виден просвет между двумя горами. Она узнала ландшафт, карту которого изучала ранее и поняла, что смотрела в сторону Яремче. Однако, дальний склон одной из гор, заслонявших деревню, издавал свечение, поднимавшееся над гребнем горы и наполнявшее небо, и даже на таком расстоянии до них доносился запах едкого дыма. Иногда то там, то здесь темноту разрывал язык пламени, бравший своё начало на дальнем склоне горы.

— Они там что-то жгут, — наконец сказал Учитель.

— Фламменверферы-41. Я их и раньше видела. Они использовали огнемёты против нас в Сталинграде. Сейчас они выжигают склон, который обращён к деревне. Очищают его. Но зачем?

— Это я и хотел у тебя узнать. Чтобы сделать такую большую работу быстро, им следовало собрать все огнемёты в округе. Почему для них это так важно? И почему они занялись этим именно сейчас, когда наша армия готова начать наступление, и огнемёты могли бы пригодиться для отражения атаки по всему фронту? И всё же они собрали огнемёты здесь и творят это безумие. В этом нет никакого смысла, не так ли, сержант Петрова?

— Ты разведчик, Учитель. Ты мне скажи.

— Понятия не имею. Ну, разве что…

— Давай.

— Они боятся тебя.

— Что?

— Они так и не поймали тебя. Это пугает их до безумия. Они не знают, нашла ли ты новую винтовку, поэтому ради безопасности они выжигают покров леса, окружающий город, чтобы лишить Белую Ведьму места для укрытия перед выстрелом. Но почему они ожидают её здесь, в этом городе, в этом месте?

— Я вижу только одну причину.

— И это…

— Зачем-то скоро сюда прибудет Грёдль.

— Как близко тебе нужно подобраться?

— С пехотной винтовкой — на двести ярдов. И нет никаких шансов, что я сумею подобраться с полноразмерной винтовкой на двести ярдов по гладкому, выжженному склону.

— Нет. Они тебя уничтожат.

Людмила попыталась представить, как она будет стрелять с большого расстояния без оптического прицела. Это было… невозможно. На расстоянии свыше трёхсот ярдов он будет мелкой точкой. И, что ещё хуже, ей предстоит нацелиться на него, в результате чего он будет скрыт мушкой и ей на за что будет зацепиться, чтобы определить дистанцию. Свою роль сыграют ветер, влажность и каждая дрожь каждого мускула её тела.

И всё равно ей придётся справиться.

Безумие. Безрассудство. Смерть.

Но она и так была в ловушке. Единственной возможностью доказать НКВД, оберегавшему предателя, что она сама — не предатель, было успешно уничтожить Грёдля. С этого расстояния, из недостаточно точной винтовки, с выжженной немцами земли…

— Я выстрелю с границы выжженной зоны, — наконец сказала она.

— Слишком далеко. Кроме того, это ловушка. Они хотят, чтобы ты там расположилась. Там будут их люди.

— Неважно.

— У тебя нет винтовки.

— Я добуду винтовку. Это будет нашей задачей назавтра.

— Нет, завтра мы будем искать еду. Если у нас не будет еды, то на следующий день нам не хватит сил, чтобы искать винтовку.

* * *

На следующий день они попытались прокормиться. Милли отошла почти на милю от пещеры вглубь лесной чащи, уделяя внимание не столько высоким светлым соснам, сколько ельнику и зарослям можжевельника и калины. Именно в таких местах росли грибы, и следовало смотреть в оба, чтобы углядеть их в тени, наземной поросли или в корнях деревьев подальше от солнечного света. Она внимательно искала бурые штуки с тёмными шляпками и наростами на ножке, которые Учитель звал «опятами» и почитал как съедобные. С собой у неё был образец гриба, и теперь она рылась в подлеске, словно свинья, в поисках мёртвой белой грибной плоти. Но в одну секунду мир изменился.

Моментально растёкшись по земле, она вжалась в неё и как могла осторожно уползла в заросли калины. Сердце бухало, словно молот. Это было… что? Странный звук? Внезапный запах? Нечто увиденное боковым зрением и стукнувшее в подсознании? Она лежала, словно мёртвая.

Нет, медленно появившиеся люди её не заметили. Случайный патруль, отлично умеющий передвигаться в лесу и пробиравшийся среди белых сосен в поисках жертвы.

Она не видела эсэсовцев с самого Курска и теперь неподвижно лежала в кустах, пока сгорбившиеся люди пробирались мимо. Передвигавшиеся в низком приседе и готовые к нападению в любой момент, они носили пёстрый камуфляж летнего леса. Оружие их было чёрным, и они держали его в руках, а не на ремне — ради моментальной боеготовности. Она слышала, как они окликают друг друга — не по-немецки, а по-сербски. Было ясно, что это высокоопытные профессионалы, передвигающиеся тихо и скрытно мастера тайной войны.

Капля пота стекла по её шее, затем ещё и ещё одна. Нельзя было двигаться, чтобы разогнать дискомфорт, так что вместо этого она попыталась сконцентрироваться на неудобстве и разложить его по компонентам: сырость, нестерпимое раздражение, иррациональная потребность размяться и избавиться от него. Затем сотня других нарушителей порядка принялась терзать её тело: боль от ссадин, следующие капли пота, жажда почесаться, сухость носа от сдавленного дыхания, агония пальца, изогнутого под непривычным углом и придавленного рукой, которая в свою очередь была придавлена телом, жужжание мелкой мошкары возле уха, привлечённой запахом пота, щекотка от их лапок, уколы их жал — всё это множилось во времени и создавало дичайшее неудобство, но пошевелиться — значило умереть.

Громкий хруст. Ботинки ломали ветки кустов совсем рядом с её рукой, поднимая пыль, которая доплыла до её сухих ноздрей и забилась внутрь. Снова шаги — теперь перед ней, чёрные, подбитые гвоздями, весьма поношенные, очень удобные для обладателя. Тот остановился, и, размытый во взгляде её приоткрытых глаз — она боялась закрыть их, слишком громко! — полез в подсумок, порылся там и передвинул поудобнее, наконец достав что-то. Раздался звук зажигаемой спички, и потянуло серой, вслед за чем послышалась затяжка и донёсся запах трубочного табака.

Его правая нога была менее чем в футе от неё. Боец как следует затягивался трубкой, наслаждаясь сочным вкусом табака и выдыхая облака дыма, застилавшие её покровом. Эсэсовец отдыхал от своей охоты, используя перерыв для непринуждённого разглядывания всего окружающего и поиска приметных знаков: тропы, сломанного сучка, царапины на стволе и чего угодно ещё, что навело бы их на добычу.

Ботинок был совсем рядом. Она помнила эсэсовские ботинки со времён Курска — там она их много повидала. Воспоминания, против её воли рвавшиеся из забвения, нахлынули на неё внезапной волной из подсознания, где Милли пыталась их запереть.

Их назвали «группой специального назначения» — спешно собранный с южного фронта откуда только было возможно отряд метких стрелков, не только ветеранов Сталинграда, но и Ростова, Севастополя, Харькова, Киева — где бы снайперы ни практиковали своего мастерства. Хотя основа, как и Милли, была из армии, операция велась только НКВД. Такое только они могли придумать.

— Завтра, — сказал комиссар, — двадцатого июля, столкнутся две великие танковые армии. Посмотрите на карту, товарищи — и вы увидите, что это предопределено. Второй танковый корпус СС идёт в составе восьмисот Pz-IV и «Тигров», мы же встретим их полутора тысячами Т-34 Пятой гвардейской танковой армии. Это будет величайшая танковая битва в истории, и ваша привилегия — принять в ней участие.

Они находились в деревне Прохоровка, располагавшейся на юге выступа, который немцы пытались отсечь ударом с двух направлений и затем уничтожить. Расчёт сражения, обещавшего вылиться в кровопролитную мясорубку, был прост: немцы, отрезающие выступ, встречаются, замыкая кольцо окружения и уничтожают сотни тысяч бойцов. Либо у них это не получается, поскольку танкисты Пятой гвардейской армии помешают им.

— Около четырёх часов утра вас распределят по танкам, которые выдвинутся в поля вокруг деревни. На каждый танк придётся пятеро из вас. Вы достигнете места сражения на броне — наши героические танкисты не в первый раз ведут свои машины в бой. В определённый момент после начала дня вы столкнётесь с немецкими танками. Те из вас, кто переживёт движение по участку, простреливаемому немецкой артиллерией, дождутся столкновения танков, покинут машины и постараются организовать стрелковую позицию — за уничтоженной машиной, за деревьями, в зарослях или на краю воронки от разрыва снаряда.

Вы увидите последствия столкновения множества танков, уничтожающих друг друга. Ваше дело особенное: замечать поражённые немецкие танки, вынужденные остановиться. Они могут гореть — или не будут гореть. Это зависит от места попадания и множества других факторов. Если танк не загорелся, его экипаж попытается выбраться через люки и добраться до германских позиций пешком, чтобы взять другую машину и продолжить бой. Ваше дело, снайперы — убивать их, чтобы они не возвращались. Стреляйте их беспощадно. Карайте их за их зверства, их жестокость, за всё зло, что они причинили Родине-матери, за разрушенные города и деревни. Это ваш святой долг.

Также мне следует вас предупредить — как я и сказал, немецкие танки могут и не загореться — смотря куда попадёт снаряд. Но если загорятся — их экипаж либо его часть попытаются выбраться. Они могут быть объяты пламенем. Полагаю, вы уже видели подобные вещи и знаете, что смотреть на такую смерть — нелёгкое дело.

Так вот, ваши сердца должны быть стальными. Не испытывать желания подарить выстрел милосердия пылающему и визжащему человеку, покончив с его агонией — значит не быть человеком самому. Но вам не позволяется — под страхом смерти! — стрелять в горящих. Вы должны сконцентрировать огонь на не пострадавших немцах. Вам не разрешается также тратить время и патроны на наших собственных горящих. Так велит приказ 270, которому мы будем подчиняться на завтрашнем поле боя — ни одной пули из милосердия!

Сталинский приказ 270 гласил, что семьи трусов и дезертиров следует арестовывать в продолжение расплаты за их преступление. Милли усмехнулась про себя: её семья была мертва.

Через несколько часов она уже лезла на броню корпуса Т-34 (командир танка, двадцатилетний блондин, напомнил ей погибшего брата Григория), чей рёв, смешиваясь с рёвом легиона его стальных братьев, разносился далеко за пределами деревни. Всё огромное построение выстраивалось в утренней заре, занимая пространство до горизонта и было готово двинуться через поля и огонь германской артиллерии до столкновения с вражеским танковым формированием. Танки сновали везде, занимая своё место в общем строю на равном расстоянии от соседей, пока, наконец, все не расположились где следовало. Как стадо динозавров, они двинулись вперёд со слегка поднятыми вверх длинными стволами орудий, безжалостно перемалывая холмы, долины, ручьи, деревья и овраги, оставляя за собой грязь и дым. Их движение издалека напоминало колонну жуков с выставленными вперёд подобно рыцарскому копью мандибулами.

Скоро они достигли абсолютно плоской равнины, накрытой куполом небосвода — бесконечной плоскости под кучевыми облаками украинского неба. Битва сузилась до своих необходимых элементов, кроме которых ничто не отвлекало участников — практически абстрактной картины: огромная плоскость поля до горизонта, синий купол неба с облаками и крошечные люди и машины, которых в эту систему мог поместить лишь сумасшедший бог.

Танки продолжали движение.

Её нервную систему поражало многое: ошеломляющая вонь дизельного выхлопа, жестокая тряска от неровностей земли, не поглощаемая подвеской танка, пронзительный вой летящих снарядов, резкие удары их разрывов. Танк по соседству был подбит и в один миг исчез в ярко вспыхнувшем взрыве, за которым последовали дрожь и шрапнелью пролетевшие сквозь воздух обломки, режущие и рвущие всё на своём пути. Она в отчаянии прижалась к нёсшему её чудовищу, но это было нелегко. Другой снайпер, вцепившийся за скобу другого борта, соскользнул с брони, словно утонув в море и больше она его не видела.

Танки неслись сквозь штормящий океан рёва двигателей, разрывов снарядов и треска сучьев под гусеницами. Шум наполнял всё вокруг и бил по чувствам так, что наконец окончательно оглушил.

Наконец, показались они — примерно в миле впереди, маленькие и вроде бы незначительные. Машины Второго танкового корпуса, три дивизии — «Дас Рейх», «Тотенкопф» и «Лейбштандарт Адольф Гитлер». С этого расстояния они казались не более чем тёмными силуэтами на горизонте, увеличивающимися в размерах по мере того, как их собственные танки сокращали дистанцию, пожирая метры ландшафта.

Немцы открыли огонь первыми — с расстояния в милю. Простая стратегия, понятная и ребёнку: немецкая броня была толще, а немецкие орудия мощнее. Дистанция была союзником Германии: если бы дело касалось только стрельбы, то немцы — роскошные танковые снайперы и превосходные знатоки боевого манёвра — уже восторжествовали бы. Танкам Пятой гвардейской предстояло сократить дистанцию и ворваться во вражескую формацию, найдя такие угля обстрела, при которых их более лёгкие орудия калибра 76-мм пробивали бы немецкую броню. Ценой такого достижения были жизни — только шесть из десяти советских танков добрались до цели, остальные четыре сгорали, объятые пламенем, на другом конце траектории 88-мм снарядов. Так будет и сейчас, так и будет после. Цену следовало заплатить, но кто именно её заплатит?

Танки вокруг неё вспыхивали один за другим. Некоторые, поражённые точными попаданиями «ахт-ахт», исчезали в дыму, который, рассеиваясь, являл полное уничтожение. Но для их волны смелости и бравады были и иные варианты смерти: поражённый Т-34 накренялся в сторону, постепенно разгораясь, пока вдруг не начинал пылать весь целиком. А мог и вообще не гореть, а лишь в бессильной ревущей ярости всё глубже и глубже закапываясь катками в землю и разбрасывая ошмётки грязи, поскольку поражённая гусеница разматывалась, парализуя танк.

Тряска была настолько сильна, что Петрова ничего не могла разглядеть чётко. Её глаза были залиты слезами от набившейся в них пыли, а выживание сейчас полностью зависело от силы хватки, с которой она держалась за скобу, чтобы не упасть. Голова наполнялась болью от вибрации и толчков, клубов выхлопа, пороховой гари и смрада горелого мяса. Случайно увиденное проносилось мимо и исчезало, словно в кино, если бы проектор был примотан к бешеной лошади и разбрасывал изображение по стенам и потолку: горящие люди, вспышка взрыва, отдача от выстрела несущего её танка, воздушные волны от выстрелов соседних машин, далёкие вспышки выстрелов «Тигров», дождь из грязи, жалящие удары осколков — словно видение ада глазами Достоевского.

Вдруг всё пропало, поскольку её танк скатился в лощину и вместе с дюжиной партнёров по атаке разом скрылся из вида германских прицелов. Они словно шагнули в небо — окружающая их земля разом стала гладкой и ровной. Танки ломились сквозь пшеничные колосья, и обернувшись назад, она увидела длинные шрамы, которые оставлял за собой каждый танк на теле колышашейся пшеничной поросли, в которую вложил свою жизнь её отец и ради защиты которой он умер.

«Я не подведу тебя, папа, — подумала она. — Я буду такой же смелой. Я защищу пшеницу.»

В этот момент они достигли верха обратного склона, их краткое избавление от боя окончилось и они снова оказались в центре жестокого шторма. Немецкие танки оказались ещё ближе. Она видела их раньше — медленно ползущих по разрушенным улицам Сталинграда, но не так — тут их были целые колонны безжалостной угловатости, неумолимой точности с проникнутыми тевтонским рыцарским духом профилями. Немцы были чужды паники: в них была лишь чистая, спокойная и лишённая всякого волнения боевая наука. Стрелки выбирали и обрабатывали цели по мере приближения советских машин, и даже когда стало очевидно, что выживших в атаке станет достаточно для прорыва в германские ряды и перевода боя практически в рукопашную, германские стрелки попросту снизили траектории с учётом сократившегося расстояния и продолжили своё дело.

Две силы сблизились, и теперь дело дошло до боя танков с танками, которые, словно в морском сражении, маневрировали с тем, чтобы найти позиционное превосходство, выцелить незащищённые места и превзойти врага в точности и скорости огня, при этом разбрасывая вокруг грязь, пыль и землю, нацеливаясь и занимая позицию для выстрела. Бой полнился духом Трафальгара, Ютланда и Великой Армады. Более мелкие русские танки меняли позиции в поисках углов обстрела, рыская и юркая туда и сюда, пытаясь отыскать возможности поразить более крупные и медленные германские машины в борт, а те, в свою очередь, будучи менее манёвренными, но имевшими куда как более качественных стрелков, практически не промахивались.

Милли попала в котёл жары и разрывов, удивляясь, каким образом тут вообще можно найти место для точной стрельбы. Тут её танк резко остановился, отчего её мотнуло вперёд и она услышала механическое жужжание мотора поворота башни, поскольку её вращал сидящий в ней двадцатилетний командир.

В ста метрах впереди, сквозь клубы дыма, застилавшие поле боя, показался «Тигр», выползающий из-за горящего корпуса своего собрата, и её командир выстрелил. Милли ощутила дрожь, с которой танк послал снаряд в цель и увидела, как снаряд попал в борт угловатого профиля впереди и взорвался, породив вращающуюся в воздухе галактику искр. Немца это не остановило: он довернул свою башню ещё на несколько градусов и с свою очередь выстрелил, отчего его дульный срез озарился пламенем. В следующую наносекунду взрыв потряс Петрову, подняв её в воздух и отправив в полёт словно воробьиное перо в небеса.

Грохнувшись о землю с потрясшим её до костей глухим шлепком, она не сразу смогла собраться с мыслями, разлетевшимися наподобие обломков столкнувшихся планет и пляшущих звёзд. Наконец, осознав, что она осталась одна на поле столкновения яростных монстров, Милли попыталась найти убежище за горящим танком, настолько покорёженным, изувеченным и обгорелым, что она даже не смогла определить его принадлежность. Прижавшись к нему, Она оглянулась на свой собственный танк, обнаружив его уничтоженным. Из люков валил дым, танк горел. Никто не выбрался наружу, и никого из снайперов не было видно.

Скинув винтовку с плеча, она заняла стрелковую позицию, высматривая цели. Периферийное зрение уловило лёгкое движение — «Тигр» пробирался через заросли. Получив снаряд, он окутался гейзером пыли, а когда тот рассеялся, Милли увидела, что попадание пришлось в гусеницу. Гусеница слетела, ведомая приводным катком и танк теперь был обездвижен. Люки в башне открылись, и она изготовилась ждать человека, которому следовало появиться на пеньке её прицела. Он появился, и её палец принёс ему смерть. Голова дёрнулась от выстрела, а тело, словно наполнившееся жидкостью, сползло обратно в люк. Неожиданно стык башни и корпуса озарился вспышкой попадания, и в следующую секунду весь танк уже исходил дымом и пламенем, словно кровью, превратившись в ад. Убитый заблокировал остальным путь к спасению.

Она посмотрела поверх прицела, желая скорее стереть из памяти только что увиденное и дала глазам отдых от яркого пламени, осматривая поле боя. Машина за машиной — разбитые, уничтоженные, сочащиеся дымом, поднимающимся в небо и сливающимся из разных столбов в марево низкого, тёмного неба, словно перед концом света. Шум — крики, взрывы, скрежет рвущегося металла — наполнял воздух, а волны жары от разрывов то и дело долетали до её лица, оседая пеплом на коже.

Ещё один танк возник из дымовой завесы, также дымящийся. Кто знал, что за ад он скрывал в себе? Она приложила винтовку к плечу и навелась на башню — недалеко, менее двухсот ярдов — и выжала спуск практически до выстрела. Он показался снаружи, пылающий, и скатился назад, через охлаждающую решётку двигателя, размахивая руками и брыкаясь ногами — не человек, а лишь его агония. Её палец убил и его тоже — одним выстрелом. Очередной горящий танкист возник на башне — и был убит ещё до того, как скатился вниз.

Совершив неискупаемый грех единожды, она уже не останавливалась. Весь план был плохо продуман — убегающие танковые экипажи на задымлённом поле боя были практически незаметны, в отличие от пылающих танкистов, чей огненный танец ярко выделялся даже в дыму и пепле. Она стреляла в каждого.

Был выстрел на пятьсот ярдов — с прицелом на полкорпуса выше, был и на пятьдесят — продырявивший цель, выпрыгнувшую из полугусеничной машины, превращающейся в головешку. Она стреляла не по людям, а по сгусткам пламени — людей за этим огненным одеянием было не разглядеть. Русские, немцы, крестьяне, аристократы — кто разберёт? Их безумные рывки отображали испытываемое страдание, и она не могла позволить себе не успокаивать их.

Действие становилось ритуалом. Опустошив магазин, она вкладывала другую обойму и большим пальцем утапливала пять патронов в приёмное окно магазина, затем отбрасывала пустую обойму и, закрыв затвор, снова приникала к винтовке, натянув ремень. Через круг оптики она видела всё — саму смерть на пике своей индустриализации, но уши её были глухи — так что всё разворачивалось словно в немом кино, те же тридцать футов плёнки снова и снова в бесконечной петле: агонизирующий горящий танкист, судорожно пожираемый энергией огня и затем — прибытие милостивого послания, успокаивавшего на земле его пылающее тело. Перезарядка и новый взгляд в прицел. Наконец, она подстрелила более чем пятьдесят неучтённых целей за день — и только самый первый из них не горел.

Бой стих около пяти часов. Несколько уцелевших танков хромали обратно к своим линиям. Было ясно, что русские, понеся куда как бо́льшие потери, остановили немцев. На самом деле, война технически была закончена. Оставались ещё тысячи миль зачистки, и хотя эта задача будет стоить миллионов жизней, разгром Второго танкового корпуса СС остановил гитлеровское вторжение. Он никогда уже не перейдёт в наступление снова.

Знай она это — её это ничуть не потревожило бы. Она была опустошена и странным образом пристыжена. Славы она не ощущала. Вокруг неё была пустошь, усеянная погибшими машинами — половина из них догорала, испуская бензиново-кровяной смрад, кое-где взрывались снаряды, до которых добирался огонь, но никто больше не стрелял. Все слишком устали для стрельбы. Заходящее солнце с трудом пробивалось через дымное марево и заливало всё вокруг красным светом, так что это поле недалеко от Прохоровки словно символизировало количество пролитой здесь крови. Всё было красное — серые немецкие танки, зелёные русские, золотая пшеница, зелёные деревья, белая плоть… всё стало однообразным кроваво-красным.

Отцепив свою флягу и свернув крышку, она жадно принялась пить. Поток тёплой воды пробился сквозь пепел и пыль, облепившие губы. Откинув капюшон, она встряхнула головой, распустив каскад волос и осмотрелась кругом.

«Запомни это, Петрова», — наказала она сама себе. Бесконечность разрушения. Руины до горизонта и смерть повсюду. Сталинград в пшеничном поле и без городских развалин, в которых мог бы скрыться опытный убийца.

* * *

Свист, громкий и настырный, раздался поблизости, вырвав её из поля смерти Курска обратно к германскому ботинку в нескольких дюймах от её лица. Она слышала, как его обладатель чертыхается. Он прицепил пустую трубку к ресиверу пистолета-пулемёта, и из неё высыпались остатки сгоревшего табака, упавшие рядом с её лицом. Наконец-то ботинки двинулись вперёд. Она услышала несколько выкриков, обмен сербскими проклятиями и грубые смешки. Ботинки исчезли.

Милли подняла голову на дюйм-два и полностью открыла глаза.

Германский патруль исчез в лесу. Кто-то срочно отозвал их. Она выждала ещё полчаса, затем встала на ноги.

Ботинки. Она помнила ботинки. Тысячи обгорелых трупов лежали на равнине под Курском — кто-то слегка затронутый огнём, кто-то сгоревший до неузнаваемости — но практически на всех были ботинки. Горела плоть, но не обувная кожа. Эти ботинки она видала там повсюду.

Глава 35

Карпаты. Новое Яремче

Наше время

В Карпатах после захода солнца делать нечего.

— Постарайся как следует отдохнуть, — сказал Суэггер. — Завтра мы пойдём в холмы. Я постараюсь найти место, откуда она стреляла. Я хочу понять, каким был угол с границы выжженной зоны и понять расстояние.

Он знал, что Милли следовало стрелять с расстояния более пятисот ярдов. Так выходило, поскольку она не могла находиться в выжженной зоне — там она была бы хорошо заметна. Но на отметке в пятьсот ярдов, там, где деревья давали укрытие — там они расставили людей, бойцов в камуфляже и с собаками. Они устроили ловушку и знали, что схватят её, поскольку были уверены, что она попытается выстрелить — он здесь, её цель, и у неё не будет другой возможности выстрелить.

Суэггер знал, как устроен разум снайпера. Ей нужно было выстрелить сверху вниз — при том, что она уже была выше. Как она смогла бы спуститься ниже, в месте, которые кишело немцами? Они устроили толковую ловушку. Грёдль был хитрым куском дерьма.

Но что же это за винтовка, из которой по нему стреляли? Не в том дело, где она её взяла, а в том, как она смогла сделать то, что сделала. Ей не удалось бы попасть из Мосина — даже с оптикой. Не было ни единого факта убийства выстрелом с холодного ствола мосинки на пятьсот ярдов. Выстрели она — и ей конец. Она ставила свою жизнь в зависимость от нулевой вероятности успеха. Это было эффектным самоубийством, жертвой ради своего племени. Но так она и сделала. Выбора у неё не было.

Он крепко задумался по поводу этого места. Мост, туман от водопада, картинка с выстрелом на тарелке неизвестного художника, который, скорее всего, там и не присутствовал. Выжженная зона склона к северо-западу — единственное высокое место для выстрела. Склон выжжен на пятьсот ярдов, и несчастная Петрова там, наверху, так близко, как только возможно — стреляет и тем самым спускает несущихся к ней собак. Может быть, она выстрелила дважды — первый раз по нацисту вдалеке, а второй — вставив дуло себе в рот и нажав на спуск. Никаких допросов и пыток — лишь конец снайпера, всего себя отдавшего долгу. Но тут в голову пришёл образ…

Золотая стена. Что за чёрт? Мысль плавала на границе понимания, дразня его своей чёткостью: золотая стена.

Наконец, мысль добралась до фокуса, в котором стала различима. Он вспомнил, что за холмом, чей склон смотрел на водопад и был выжжен, к юго-западу была видна золотая стена — склон следующего холма, настолько далёкого, что он терялся в дымке.

До него было порядка тысячи ярдов.

Никто не способен поразить человека за тысячу ярдов с Мосин-Нагана. Это можно сделать лишь с…

Боб невольно рассмеялся. Забавно… Петрова каким-то образом добралась до…

Это невозможно. В самом деле невозможно?

Подумав ещё, он взял свой айфон и погрузился в электронную почту.

«Не спишь? Нужно срочно поговорить. Можешь набрать мне на…» — тут он ввёл номер спутникового телефона Рейли. Спустя несколько секунд телефон зазвонил.

— Суэггер.

— Ну, здорово, приятель! Как ты, янки?

Это был его друг Дж. Т. «Джимми» Гутри, историк снайперского дела из Соединённого Королевства.

— Привет, Джимми. Как ты?

— Полагаю, что ты звонишь, поскольку собрался посетить наш снайперский матч в Бисли. Парни так и ждут тебя.

— Нет, нет. Тут другое дело. Мне нужны твои мозги.

— За пенни они твои. Если пенни нет — половина сойдёт.

— Когда мы говорили в последний раз — ты работал над книгой о британской снайперской винтовке Второй Мировой Войны.

— Да, моя любимая. Эннфилд № 4(Т) с прицелом № 32. Классика.

— Всё ещё работаешь над ней?

— Допиливаю понемножку — то одно, то другое.

— Мог бы ты подтвердить поражения из этой винтовки первым выстрелом с холодного ствола на тысячу ярдов?

— Несколько раз. Италия, Северная Франция, а также в самой Германии незадолго до конца войны. 4(Т) была асом среди снайперских винтовок.

— Известны ли тебе другие выстрелы с такой дистанции из иных винтовок?

— В европейских записях я ничего подобного не находил. У 4(Т) была наиполезнейшая баллистическая особенность: на двести пятьдесят ярдов она не демонстрировала ничего особенного. Но британские и канадские снайперы скоро узнали, что в стосемидесятишестиграновой пуле редфордовского арсенала калибра.303 и самой 4(Т) с прицелом, установленным гениями из «Холланд и Холланд» и роскошной оптикой этого прицела — № 32 — пусть и всего лишь 3,5-кратного, но с линзами, обеспечивающими необычную чистоту картинки на дальние расстояния — скрывалось нечто особенное. Каким-то непостижимым образом — даже если пули.303 отклонялись от своей траектории — по причинам, до сегодняшнего дня не понятым, в полёте они исправлялись, подравнивались, я не знаю… «настраивали» себя так, что ложились обратно на изначальную траекторию и держались на ней так, что давали необычно высокую точность на большие дистанции.

— Известно ли тебе, как одна из этих винтовок могла попасть в украинские Карпаты в середине лета 1944 года? Понятно, что вряд ли — поскольку ближайшие британские войска находились в полутысяче миль в Италии — но вдруг?

— Нет, — ответил Джимми. — Не знаю. Что, естественно, не означает отсутствия возможности. У меня есть записи «Холланд и Холланд», есть архивы британской армии, есть даже до сих пор засекреченные материалы о тайных кознях тех, кого называли «Управление специальных операций», чьей задачей было как следует разжечь Европу. Возможно, они и в Украине наследили, пока были там.

— Можешь проверить? Лучше побыстрее.

— Ну, да… у меня всё барахло под рукой, так что прямо сейчас и проверю. Кстати, раз я делаю приятелю одолжение, то он мне тоже что-то сделает.

— Само собой. Я буду на вашем матче. Когда ты говорил… октябрь?

— Точно! Это будет много значить для парней. Ладно, я буду искать.

Москва. «Аквариум»

Расследование Крулова

Уилл сидел на полу архива КГБ на девятом этаже Лубянки. Испытания, предстоящие ему, отвлекали Уилла от мыслей о приключении, в центре которого находилась его жена на Украине и от грядущей тихой, приятной ночи в гостинице. В хирургической маске, тонких латексных перчатках и в свитере — в помещении поддерживалась низкая температура — он перелистывал страницы огромной массы документов касательно Крулова, подсвечивая себе фонариком — мягкий зелёный свет в огромном помещении архива был слишком слаб.

Ему приходилось спешить — Лыков гарантировал ему только шесть часов. Чуть он задержись — и будут проблемы.

Перебирая страницы качественно напечатанных документов и кальки, бегло вчитываясь в русский, он мысленно благодарил своих мучителей в Монтеррейской языковой школе, которые вколотили знание русского в него и Рейли пятнадцать лет назад. Он нашёл подтверждения того, что он и так уже знал о Василии Крулове: четыре года в Мюнхене с 29-го по 33-й. Также нашлась связь с делом НКВД на «Архангела 78-В11256» (Аркадия Крулова), предположительно его отца: торгового представителя русского экспортного министерства, который также координировал деятельность германских коммунистов и профсоюзов в их борьбе за власть с парнями с ломаными крестами на фуражках. Мальчик посещал «реальную школу», как она называлась в Германии — достойное учебное заведение, дававшее отличное образование. Быстро выучил немецкий — что соответствовало высокому коэффициенту интеллекта. Затем поступил в Мюнхенский университет, где проучился два года до прихода Гитлера к власти, который вышвырнул всех красных, даже дипломатов. НКВД был весьма тщателен: тут были даже его учебные программы и оценки из университета. Уилл подумал, что это часть немецкой педантичности: они никогда ничего не выбрасывали — ни программ, ни докладов, ни записок матери о том, что парень окунал косички Пэгги Сью в чернильницу, ни записей о шрамах от дуэльного общества.

Да, парень и верно был самородком: все единицы (то есть, А). Уилл быстро пробегал глазами информацию, вытащенную из давно мёртвого мира и тут заметил нечто, что заставило его дважды моргнуть.

«Господи боже!» — подумал он про себя.

С этого и началась ночь господа бога.

Яремче

Река Прут

Проснувшись, они как следует позавтракали специалитетами отеля и затем тронулись к водопаду. Запарковав машину, Боб и Рейли дошли до середины моста.

Боб указал на золотой в свете солнца склон холма за фальшивой деревней. Его детали расплывались на расстоянии как минимум в тысячу ярдов, но Боб напряжённо вглядывался в нечто, привлекавшее его.

«Выстрели она оттуда из нужной винтовки…» — думал он.

— Так в чём дело? — спросила Кэти.

— Было бы лучше, имей я дальномер, компас и бинокль. Но ничего нет. Так что я просто примечаю отсюда возможные места для выстрела, и мы попробуем отыскать их там. Таким образом я пойму, какую винтовку она могла использовать.

— Смотри, — указала Кэти. — Ещё один американец.

На дальнем конце моста стоял молодой человек, улыбавшийся им и словно изображавший парня из рекламы газировки. На нём была жёлтая бейсболка «Балтиморских воронов», поло, джинсы и модные туристические ботинки, так что смотрелся он как любой другой молодой отец в торговом центре. Вдобавок на нём были каплевидные солнечные очки. Улыбка же — шире некуда. Он подошёл к ним.

— Привет. Джери Ренн. Рад видеть Боба Ли Суэггера, «Боба-гвоздильщика». Ты был моим героем долгое время и я очень хотел встретиться с тобой.

Глава 36

Карпаты. Яремче

Конец июля 1944 года

Огонь не поддавался ему. Даже в июльскую сушь он не разгорался достаточно быстро, хоть ему и предлагалось пожрать всё доступное, сбежать вниз по склону, уничтожить лес и обнажить голую землю, явив её миру так, чтобы ни один снайпер не смог спрятаться и испытать радость медленного приготовления к лёгкому выстрелу.

Даже с десятью Фламменверферами-41, изрыгающими яркие дуги Фламмойл-19, воспламеняющими всё, чего бы они ни коснулись, природа вокруг не поддавалась так быстро, как хотелось капитану Салиду.

Как и все его люди, он носил противогазную маску, поскольку едкий дым висел низким, густым одеялом, а могущего сдуть его ветра не было. Капитан смотрел на чёрный склон, остававшийся позади медленно ползущей вниз по склону стены огня, уничтожая зелень, слышал треск и щелчки сгорающей хвои и можжевельника, которые, окисляясь, превращались в новую форму материи, наблюдал за стелющимся чёрным туманом, растекающимся повсюду.

Много о чём стоило позаботиться. Крупное русское наступление могло начаться когда угодно. Ракеты «Катюша», настоящий буран артиллерии, танки и мотопехота с томмиганами — много тысяч их, а может, и сотни тысяч. Как быстро они прорвут ряды похудавшей танковой армии фон Бинка и доберутся сюда?

Другая проблема: когда десантники разместятся на своей позиции? Ничего не будет стоить ускользнуть через через горы, если там не будет блокирующего отряда. Также неважно будет, если русские атакуют с воздуха и уничтожат десантников, заблокировав отход в Венгрию — с его тремя панцервагенами, более ценными, нежели их вес в золоте, он сможет вывезти своих людей вокруг гор к более широкой дороге и оттуда дальше на юг. Однако, без девчонки это всё было бесполезно: без неё он не получит Железного Креста и не вернётся домой героем. Без этой е…чей снайперши он ничего не стоит. Ааа… раздражение затмило его взгляд и вынудило дёргать бровью, а воздух, хоть и очищенный маской, вдруг стал мерзким и едким. Он уже было сбросил маску, чтобы закурить и помечтать о прохладном, тенистом оазисе вдали от всего этого безумия, как…

Его связной.

Оба сняли маски.

— Сэр, комиссариат. Сам обергруппенфюрер.

— Чёрт… — выругался капитан.

Он обернулся и махнул, подзывая кюбельваген. Прыгнув внутрь, Салид указал водителю на халупу, где был узел связи. Там при виде его обер-ефрейтор вскочил навытяжку перед своей радиостанцией.

— Капитан, срочный вызов из Комиссариата. Я полагаю, сам обергруппенфюрер…

— Да, да. Вызывай немедленно.

Ефрейтор сел обратно, покрутил рукояти и наконец протянул микрофон Салиду.

— Слушаю, слушаю, это Цеппелин.

— Секунду, капитан, — донёсся голос с другой стороны. Секундой позже:

— Салид, это Грёдль.

— Да, сэр.

— Мне нужны все твои люди в полной боевой выкладке для особого задания через час.

— Сэр, они все возле Яремче, и…

— Один час. Собери их быстро, Салид. Ситуация крайне опасна, ты нужен мне полностью, ты понял?

— Я… но, сэр, Белая Ведьма может ускользнуть, если мы снимем патрули, я думал…

— Приоритеты. Из-за них руководство — непростое дело. Покажи мне, что ты достойный руководитель, Салид. Поверь, что я понимаю все варианты, просчитал все возможности, применил их к реалиям войны и принял верное решение.

— Я всё выполню, сэр.

— Это всё, Салид. Я рассчитываю на тебя.

— Я не подведу, сэр. Конец передачи.

Он обернулся к двум унтерам, ставшим свидетелями его прибытия на узел связи и пришедшим узнать, в чём дело.

— Отправьте людей ко всем патрулям и верните назад огнемётчиков. Мы отзываем все силы. Минимум два панцервагена нужны через полчаса. Третий может подождать опоздавших, но мы нужны в городе для срочного задания. Хоп, хоп, хоп!

* * *

Переход был откровенно нелёгким. Фон Дрелле не верил, что кто-то из людей Бака мог уйти так далеко на юг. Гораздо вероятнее было, что в преддверии наступлении Красной Армии, желавшей вышвырнуть немцев с Карпат, им следовало затаиться и радоваться тому, что им удалось уцелеть. Таким образом, толку от засады было немного. Но он не был до конца уверен, так что велел совершить восхождение в полной боевой выкладке. Радио — их сокровище — было установлено в кюбельвагене, который вёл Вилли Бобер, также кюбель был нагружен ящиками с лентами 7,92 для пулемётов а также россыпью тех же патронов для ФГ-42, 7,92 курц для Штурмгеверов, запасом гранат и двумя панцершреками. Маленький жукоподобный «Фольксваген» вдобавок тянул за собой прицеп с продуктами и канистрами с водой.

Неуклюжая, затейливая колонна, испещрённая цветами камуфляжа тона летнего леса, плелась по дороге, ведущей к Наташиному Нутру после того, как была предоставлена самой себе на окраине Яремче, затянутого дымом от горящего леса и запахом древесного дыма. Эсэсовцев видно не было — наверное, их куда-то отозвали.

На полпути фон Дрелле объявил привал. Все люди развалились на земле, но никто не принялся жадно хлебать воду. Вместо этого они делали аккуратные, маленькие глотки, наслаждаясь жидкостью, омывающей губы и язык. Сам он внимательно осмотрел в бинокль окрестности — впрочем, не увидев ничего, кроме становившихся более плотными зарослей деревьев и подлеска.

— Карл, что думаешь? Свериться по радио? — спросил Вилли Бобер.

— Нет, слишком долго разворачиваться и опять собираться. Мне не нравится, что мы торчим на дороге. Чем скорее доберёмся и установим периметр — тем лучше. Да и что бы там внизу ни случилось — мы ничем не поможем, и нас оно не затронет, так что какая разница?

— Понял, — ответил Вилли.

— Ладно, тронулись. Закончили с чаем. Зелёные дьяволы, шевелите задницами — снова в бой!

Послышалось ворчание, но оно было постоянным. Куда как более приметным стало бы его отсутствие.

Перевала они достигли к семи вечера. Карл видел скалы, сжимающие дорогу и создающие естественную природную удавку — Наташино Нутро в своей узейшей славе.

— Рыжее нутро! — крикнул кто-то, и все остальные рассмеялись. Карл порозовел.

— Хватит! — крикнул он в ответ, но было слишком поздно. Прозвище, вмиг прилепившееся, никогда не забудется.

Поглядев внимательнее на узкие стены, светлые, поскольку они были сложены из известняка и мягкие скалы, которые легко было раскрошить или взорвать, он понял, что блокировать перевал, а при необходимости — взорвать его будет несложно. Но не сейчас — после долгого, сложного пути.

Оглядевшись, Карл сказал бы, что они со всех сторон окружены Карпатами. В свете заходящего солнца он разглядывал океан волн, колыхавших когда-то земную поверхность — древних гор, выглаженных ходом геологических эпох и теперь испещрённых сосновой порослью. Распорядившись быстро организовать ночную позицию, он также отправил несколько бойцов на другую сторону дороги. Наконец, он велел связисту установить связь с базой, получить указания и отправить свой рапорт.

Однако, через несколько минут связист подозвал его.

— Карл, не могу никуда пробиться. Все на связи, но не отвечают ни Цеппелин, ни штаб танковой дивизии, ни Комиссариат.

— Наступление началось?

— Это не связано с боями. Это… ну, политика.

— Политика?

— Я слышал — кого-то арестовали. Лояльность, заверения в преданности, крики о невиновности — сплошная каша. Вот, послушайте.

Он стянул с головы наушники, а присевший на корточки Карл схватил их. Он услышал сумасшедшую россыпь переговоров: безо всякого протокола, вызовы шли со всех сторон, смешиваясь в неразбериху. Такой радикальный провал всех процедур и протоколов был абсолютно непохож на германскую армию. Что за чертовщина?

— Чертовски странно, — наконец, ответил Карл. — Есть другой канал?

— Я все пробовал, сэр. Всё то же самое.

— Чертовски странно, — повторил Карл. Тут радио зажужжало, обозначая входящий вызов. Фон Дрелле взял микрофон с клавишей передачи.

— Слушаю, слушаю. Оскар лидер на связи. Повторяю, Оскар лидер на связи.

— Да, чёрт возьми, фон Дрелле! Цеппелин на связи. Где вас черти носили?

— Прошли на пять километров в горы., капитан.

— Вы на месте?

— Да, мы прибыли. Завтра заминируем скалу и установим оборонительные позиции. Мне нужно забрать огнемёты, старик.

— Ты не слышал разве? Господи, парень, вынь голову из задницы!

— Я не…

— Кто-то пытался убить Фюрера. Первые доклады говорили, что он погиб. Однако, он пережил взрыв бомбы.

Фон Дрелле подумал, что этому следовало произойти. Гитлер был маньяком, которому не было никакого дела до своих солдат. Но он смог сказать только:

— Принял.

— Карательный батальон был направлен на задание по обеспечению безопасности. Мы проводим аресты по списку подозреваемых СА. Мне нужно, чтобы ты закрепился как следует в своём районе и был крайне бдителен по поводу перемещения партизан, был уверен…

— Аресты? Кого вы собрались арестовывать, чёрт вас дери? В Четырнадцатой Панцергренадёрской арестовывать некого, ради всего святого — эти люди воевали на протяжении двух лет!

— Я не волен обсуждать прямые приказы из Берлина с капитаном десантников с вершины горы. Вы будете держать позицию, строить брустверы и патрулировать в поисках бандитов.

— Цеппелин, я принял послание. Конец передачи.

— Конец передачи, — подтвердил Салид оттуда, где он был.

Фон Дрелле, сбитый с толку, погрузился в раздумья. Что там происходит? Арест подозреваемых? Что это значит? Кто ответственный? Как всё изменится? Что ему теперь делать? В это безумное время стоит быть поаккуратнее, а не то можно найти себя перед расстрельным взводом.

Карл решил, что ему стоит свериться с Четырнадцатой дивизией и убедиться, что его приказы остаются именно теми, что ему подтвердил араб, для сего поручил связисту установить контакт со штабом дивизии. Возможно, что самого фон Бинка он не достанет, но один из его возможных помощников будет знать, какова политика.

Прошло некоторое время, пока связь, наконец, установилась — пусть и с невысоким командиром.

— Это Оскар, вызываю кого угодно из штабного королевства.

— Оскар, Оскар, мы также не можем связаться со штабом. Это подполковник Рюнген, первый батальон третьего полка четырнадцатой дивизии.

— Сэр, это майор фон Дрелле. Двадцать первая десантная, боевая группа фон Дрелле.

— Да, майор.

— Полковник, что происходит?

— Сложная ситуация. Надо сказать, что хорошего мало. Следи, с кем разговариваешь. Они арестовывают людей и увозят — прямо перед наступлением красных. Самое время.

— Сэр, я в Наташином Нутре с приказом держаться, пока не придёт отмена. Так что просто хочу убедиться, что задача не идёт вразрез с приказами генерала фон Бинка.

— Я бы предпочёл не знать… СС опечатали штаб дивизии. Теперь всеми танковыми частями командует этот ублюдок Мюнц, эсэсовский танкист. Сожалею, что говорю тебе об этом, но генерал фон Бинк был арестован.

Глава 37

Яремче. Мост

Наше время

— И Вы, мисс Рейли, — продолжал Джерри Ренн, — следует сказать, мэ-эм, с тех пор как я был в Москве и читал ваши материалы в «Пост» — никто не писал лучше вас. Невероятная работа.

Суэггер и Рейли посмотрели друг на друга. Затем Суэггер сказал:

— Прекрати трепаться, сынок. Кто ты и чего ты хочешь? На кого ты работаешь?

— На людей, которым ты нравишься.

— Я тебе так нравлюсь, что ты пытался меня прикончить во Львове?

— Ну, от этой политики мы отошли. Это была ошибка.

— Да, конечно.

— Мы могли бы убрать тебя здесь, пока ты стоишь на мосту — желай мы этого. Но нет — мы поступим иначе. Хладнокровные преуспевают, знаешь ли. Я уверен, что мы договоримся. Просто чтобы ты знал — я безоружен, не считая этого…

Джерри достал пистолет. Это был тот самый Макаров с глушителем, позаимствованный у несостоявшегося убийцы во Львове который Боб оставил в своей комнате. Джерри бросил его в воду, и пистолет исчез со всплеском.

— Давай, парень. Что происходит? Почему кому-то важно то, что случилось на Украине семьдесят лет назад? В чём американский интерес?

— То, что ты копаешь, может пролить свет на то, что мы не хотим освещать. Это может начать процесс разоблачения. Вроде бы ничего не значащая вещь: событие войны семьдесят лет назад… кого это вообще волнует? Но есть связь.

— О чём он говорит? — спросила Рейли.

— Шпионское дерьмо. Здесь есть секрет, который прячут эти шуты. Я ещё не понял всего, но непременно доберусь до сути.

— Мы — хорошие люди, мисс Рейли. Мы — последняя большая надежда. Но если вы опубликуете свою историю — вы принесёте много вреда. Очень много. Нам это очень не нравится.

— Видишь, раньше вы сказали бы проще: мы тебя убьём. Теперь вы говорите: вам это не нравится, — ответил Суэггер.

— Нет смысла говорить об убийстве, — сказал Ренн. — Видишь ли, я не просто прошу об одолжении. Я понимаю, что политическое взаимодействие строится на взаимовыгодности. Я уполномочен сказать вам, что если вы будете сотрудничать, случится масса хорошего. Мы можем поставлять интересную информацию для Рейли. Когда она вернётся в DC — мы снабдим её телефонными номерами очень важных людей, которые всегда перезвонят ей. Естественно, о нынешней неудаче никто не узнает, более того — мы продвинем её в высшую лигу. Вы очень удивились бы, узнав, какому количеству топовых журналистов в DC мы помогаем.

— А мне что ты дашь? — осведомился Суэггер. — Новое кресло-качалку?

— Любую, какую захочешь — хоть люксовую. Однако, что ты скажешь на то, чтобы мы выдернули твоего друга Ника Мемфиса из дерьмового списка Бюро и продвинули в команду А? Замдиректора? Он этого хочет, не так ли? А что если Никки на своём пути на Пятый канал — Фокс получит несколько толковых подставок? Это всё нам по силам. Хочет ли Мико попасть в Гарвард, а затем — в Гарвардскую юридическую школу? Мы слышали, что ума у неё хватает, но тут не только в уме дело. Мы всё устроим. Йель, Принстон, Вирджиния — куда она хочет? Будет неловко, останься она студентом общественного колледжа в Бойсе. В общем — будьте хорошими для нас, и мы будем хорошими для вас. Только и всего. Если вы согласны, то сможете уехать отсюда — после того, как я отдам вам крышку распределителя зажигания. Возвращайтесь к своим жизням, в которых появится много хорошего. Никакой слежки и наблюдения — ничего подобного. Всё будет строиться на вознаграждении заслуг — мы знаем, чего вы заслужили.

— А что если мы откажемся? — спросила Рейли.

— Оуу… — протянул Ренн. — Я надеялся, что не услышу этого. Ну, раз вы спрашиваете — мне придётся ответить. У меня тут есть пять парней. Хорошо вооружённые московские бандиты. Тупее тупого, но хорошо упакованы. Свои 74-е они очень любят. По мне — это сущее говно против AR, но им я об этом не скажу. Как бы там ни было — не вынуждайте меня делать это. Это будет настоящей трагедией. Эти парни, знаете ли, любят подобные замесы, а я спущу их с поводка. Наш секрет нужно защитить и он останется под защитой. Вы стоите здесь, в ловушке карпатского туристического маршрута, безоружные — и вдруг по вашу душу идут шесть толковых исполнителей. К тому времени, как они прибудут сюда, у вас будет час форы. Полагаю, что вы захотите спрятаться в горах. Но старикан со стальным шаром вместо тазобедренного сустава и бабуля на пересечённой местности в практически дикой среде — я бы на вас не поставил. Кроме того, у нас ещё и собака есть. Мне это очень не нравится — но решать вам.

Суэггер посмотрел на Рейли, которая кивнула ему в ответ.

— Скажи ему так, — шепнула Рейли, — чтобы он понял.

Боб повернулся к молодому собеседнику.

— Мы здесь не ради господа, бейсбола или нашей страны. И, прошу прощения — но я думаю, что и ты тоже. Мы здесь ради Людмилы Петровой, преданной всеми и всем. Никто не помог Милли. Она осталась одна и всё же нашла возможность сделать свою работу. Но большие парни дотянулись до неё и растоптали память о ней — как и её саму. А теперь, спустя семьдесят лет вы — дерьмовые птицы — снова здесь и творите то же самое: топчете и уничтожаете Милли. Милли ничего не значит для вас — она ничто, расходный материал. Никого не волнует, никто ничего не знает, всем плевать.

Но не в этот раз. На этот раз к ней пришла подмога. Да, это мы — старикан и бабка. Если захотите поиграть в нами в тёмную — будем играть в тёмную. И лучше бы тебе не облажаться, сынок — поскольку хоть я и старикан, но я всё ещё тот, кем всегда был.

Я снайпер.

Глава 38

Пещера в Карпатах

Июль 1944 года

В недалёких деревьях прочирикала птица — однако, птицы там вовсе не было. С хрустом и треском в просвете зарослей показалось огромное тело — вернулся Крестьянин.

— Сержант Милли, — позвал он по-украински, — я вернулся.

Милли почувствовала вспыхнувшее облегчение: он был жив, его не убили! Крестьянин шёл к ней с улыбкой. Тут же она услышала, как в пещере заворочался разбуженный шумом Учитель, практически сразу же показавшийся снаружи.

— Он говорит, что немцы ушли, — перевёл он.

— Немцы ушли?

Крестьянин тем временем открывал заплечную сумку, объясняя по-украински, что он принёс, хоть Милли и сама всё видела: хлеб, солёная говядина, овощи.

Затем он сказал что-то про немцев — это слово Милли поняла — и тут Учитель обнял его и закричал:

— Как ты узнал, что немцы ушли?

Учитель перевёл историю Крестьянина:

— Я лежал в зарослях целыми днями — это ужасно… добравшись до окраины деревни, я поговорил с человеком, у которого сыновей убили нацисты. Он вызвался помочь. Когда он нёс мне еду, его схватили буквально в ста метрах от места, где я прятался. Его избили и утащили, а я был совсем рядом… весь остаток дня я ждал, что придут за мной, но они так и не пришли — я не знаю, почему.

История продолжалась. Крестьянин пролежал там всю ночь, а на следующее утро немцы послали ещё патрули, а также приступили к выжиганию склона. Склон горел несколько дней а Крестьянин следил за тем, как огнемётчики подбираются ближе и ближе к его убежищу. Он не понимал, чего ради это всё, однако, видел, что ближайшей ночью ему придётся бежать. Но вчера в полдень немецкий офицер пошёл в узел связи, а спустя несколько минут все немцы срочно покинули склон, собравшись и погрузившись в два панцервагена. Третий подождал опоздавших и также уехал.

— Да, мы тоже заметили, — сказала Милли. — Меня практически нашли, как вдруг поступил сигнал об отступлении. Не знаю, что это значит. Ты оружие нашёл? Любое?

— Вот, только это. Винтовок нет, но эта штука выпала из германского грузовика два года назад, в начале войны. Одна старуха её подобрала, — и он достал своё сокровище из сумки.

Граната М24 — знаменитая «толкушка». Банка из серого металла с деревянной рукоятью с винтовым колпачком на конце, который, откручиваясь, открывал доступ к вытяжному запалу внутри.

— Это явно не снайперская винтовка, — сказала она. — Но всё же оружие.

Вмешался Учитель:

— Сержант Петрова, этого мало. Это просто…

— План такой. У тебя есть пистолет. Он небольшой, но накоротке — это смертельное оружие. С ним я подойду поближе.

— Тебе придётся подойти очень близко.

— Я застрелю его или одного из его офицеров. Затем буду стрелять немцев до тех пор, пока патронов хватит, а затем вытяну запал гранаты и встречусь с папой, Дмитрием и братьями.

— Это выглядит глупо с моей точки зрения, — не согласился Учитель. — Ты не убьёшь Грёдля. В лучшем случае, убьёшь несколько немцев. А в войне, где погибают миллионы — какой смысл менять тебя на нескольких солдат, учитывая всё, на что ты способна?

— У меня нет выбора.

Дождись она русского наступления и вернись в армию — её невыполненное задание обречёт её. Также против неё может сыграть её самодеятельность в Курске. Её противник-предатель в Москве также попытается её уничтожить. Пути назад не было.

— Я должна завершить своё задание, — ответила она. — Выживание ничего не значит.

— Ладно, — возразил Учитель, — а давай такой план попробуем? Ты убиваешь Грёдля. Мы все спасаемся и приобретаем славу героев. Каждый год мы встречаемся на твоей даче под Москвой, едим чёрную икру, пьём отличное шампанское и смеёмся до колик, поскольку лучшая месть — это жизнь с туго набитым брюхом.

— Это волшебная сказка.

— Вовсе нет. Всё это возможно. Нам лишь нужно оружие.

Все посмотрели на него.

— Я знаю, где лежит оружие. Его там много.

Интерлюдия в Тель-Авиве IV

Четырёхчасовая встреча департамента экономической разведки Моссада состоялась в присутствии самого директора, равно как и главы департамента и нескольких других начальников. Тут было полно лысеющих мужчин средних лет — с расстёгнутыми воротниками, курящих, как давние друзья, спорящих и подкалывающих друг друга всем оружием, доступным в офисных войнах.

Наконец, наступила очередь Гершона.

— Брат Гольд, ты был на удивление кроток и даже не пытался критиковать суждение Коэна о японской Красной Армии, забронировавшей спа на Галилейском море на недельку.

— Я был в этом спа, — ответил Гершон. — Поверьте, приезд японской Красной Армии улучшил бы местную еду.

Коэн обратился в атаку:

— Откуда Гершону знать? Его жена дальше буфета не пускает — кроме йогурта и изюма, ему ничего не положено.

— Люди, люди, — вмешался директор, прервавший всеобщий смех ради того, чтобы помешать Гершону и Коэну заклевать друг друга степлерами в грядущие двадцать минут.

— Итак, — продолжил Гершон, — У нас такая ситуация. Не кризис, не катастрофа, не тревога — просто ситуация.

— Просвети же нас, пока я кныш доем, — встрял Коэн.

— Во-первых. Никому неизвестная фирма покупает значительное количество платины в Южной Африке и скрытно вывозит его в Астрахань на Каспийском море. Во-вторых, выясняется, что та же самая фирма — Нордайн ГмбХ из швейцарской Лозанны — недавно приобрела старую керамическую фабрику в Астрахани, вложила несколько миллионов долларов в переустройство и несколько сот тысяч долларов в ограждение и наняли команду чеченов для круглосуточного наблюдения и защиты. Плохие парни, тяжеловооружённые стрелки. Готовы отразить атаку коммандос.

— С чего бы коммандос интересоваться керамической фабрикой в Астрахани? — спросил Коэн.

— С чего бы евреям интересоваться керамической фабрикой в Астрахани? — поддержал замдиректора.

— С того, — ответил Гершон, — что та же самая фирма потратила ещё больше денег — причём до сих пор не отслеженным путём — на приобретение индустриального оборудования у разных производителей по следующему списку: у поляков — фракционный дистиллятор, у турок — турок! — кристаллизационный реактор, у англичан — фильтрационную систему, у шведов — сушильный туннель объёмом в десять тысяч кубических сантиметров, а у немцев — металлогибочное оборудование. Это вдобавок к приводным ремням, электромоторам, бакам и прочей машинерии. Однако, быстрая проверка местных печатных контор не дала никакого заказа от Нордайна: ни каталогов, ни упаковки, ни рекламы, а следовательно — никаких попыток продаж.

— Мир без продажников… — протянул Коэн, — наверное, им стоит вручить премию мира.

Снова посыпались смешки, и Гершон уже почти было ответил в духе «мы здесь из-за продажника Герцля», но вовремя подумал, что вызовет этим шторм перепалки и споров, так что просто набрался воздуха.

— Ещё одно умопостроение, — продолжил он. — Кто бы ни заведовал этим местом — он не нанял русскую рабочую силу, а вместо этого выписал тех же чеченов — порядка двадцати женщин, скорее всего — из того же клана, что и охрана. Я узнал об этом из непогрешимого «Вестника индустрии драгоценных металлов», который стоит каждого пенни из четырёх тысяч семисот семидесяти пяти долларов годовой подписки — ни одного из которых я не плачу. Рассудите сами: чеченские женщины будут там изолированы от общества и скорее всего будут жить прямо на объекте под присмотром своих дружков-охранников. Они не будут бродить по Астрахани и не заведут знакомств, так что фактор болтовни исключается. Это, опять же, ради безопасности, хорошо продуманный шаг — хоть они всё же и привлекли к себе внимание.

— А платина при чём здесь?

— Чтоб я знал…

— Чтобы взорвать это место, данных маловато, — под всеобщий смех резюмировал директор. — Может быть, завтра взорвём.

— Платина, как мне известно, — продолжил Гершон, — известна своими каталитическими способностями. Я связался с химиками для уточнения и узнал, что у неё есть странная способность превращать одни вещества в другие одним своим присутствием. Что-то вроде волшебных лучей. Есть тут ещё гении?

— Я прогуливал химию в высшей школе в Пассаике, — ответил Коэн. — Это поможет?

— Гершон, — взял слово директор, — возьми завтра выходной и через день предоставь сведения обо всех возможностях платины как катализатора. Нужно накопать больше — любыми путями.

— Сделаю. Я всего лишь хотел обратить ваше внимание на тот факт, что химическое производство неизвестного продукта при непонятном спонсорстве, вовлекшее огромное количество компонентов и тщательно охраняемое, находится совсем недалеко — за морем — от иранского порта Бандар-Анзали. Я полагаю, что это подозрительно. Что бы они там не варили — это может угрожать Израилю и, как только оно попадёт в Иран — официально или неофициально — оно может быть использовано против нас бесчисленным количеством методов. Более того, как мы знаем, наши разведывательные ресурсы в этой стране сфокусированы в Тегеране, их ядерной цитадели, а также на нескольких военных структурах. На огромном пространстве окружающей территории у нас нет никого, и если кто-то захочет сварить нам некую гниль — мы будем в очень неважном положении. Как я и говорил — это ещё не тревога, но это ситуация. Но я полагал бы необходимым рассмотреть объект со спутника, а также назначить консульскую проверку Нордайна в Швейцарии. Также нужно собрать всю информацию о Нордайне путём обмена с сотрудничающими с нами агентствами, а также всем нам необходимо подтянуть химию по курсу высшей школы — в особенности Коэну.

Глава 39

Карпаты. Над Яремче

Наше время

Восхождение было нелёгким. Им посчастливилось найти туристическую тропу — не то чтобы дорогу, но протоптанный путь, которым остальные туристы спускались вниз с гор. Быстрее, чем они ожидали, им удалось найти путь, который (сообразно компасу Айфона) вёл на юг на высоте порядка трёх тысяч футов. Его бедро начало постреливать, локоть саднил.

— Позвони, — велел Боб.

Рейли выудила спутниковый телефон из сумки и набрала номер.

— Стронский.

Она протянула телефон Суэггеру, который подождал, пока Михаил ответит на звонок.

— Да?

— О'кей, мы влезли в историю по-тяжёлому. Нам нужно выбираться.

— Где вы?

— Я на высоте трёх тысяч футов на восточном склоне горы, смотрящей на Яремче. Мы идём по тропе, и нам надо знать, куда держать путь.

— Перезвоню. Будь готов.

— Позволь мне подчеркнуть, что мы вроде как спешим. За нами идут парни с пушками, а мы безоружны.

— Принял, — ответил Стронский.

Время шло. Суэггер обратился к Рейли.

— Мне нужно тебе кое-что сказать…

— Валяй.

— Задачей Джерри Задницы было не купить нас, а вынудить нас подняться сюда. Убей они нас там, внизу — будет шум: что за история, над которой она работала? Что случилось? Что они нашли? Кто убивает репортёров и старых снайперов? Это им меньше всего нужно. Потому-то они и не убрали нас там, внизу — хотя поверь, это было легче лёгкого.

Он хочет, чтобы мы забрались наверх и убьёт нас здесь. Мы найдём какую-нибудь нору или пещеру, залезем туда и нас никто никогда больше не увидит. Искать нас начнут через несколько дней, а может и недель. Через месяц всё бросят — и дело разряжено. Полагаю, что для них важно время — остановить нас именно сейчас, а что всплывёт через пять лет — уже неважно.

— Я понимаю…

— Так что нам придётся думать по-военному. Репортёр тут не выживет. Несправедливо, да? Так вот, извини за мой французский — нах…й справедливость. Справедливости больше нет.

Телефон зазвонил. Боб ответил и принялся слушать, затем нажал отбой.

— Стронский пришлёт вертолёт. В лесу или на склоне горы он нас не подберёт: вертолёт не может спуститься на склон, поскольку заденет ротором за склон, а лебёдки у него нет. Так что нам предстоит добраться до места, зовущегося Наташиным Нутром: узкого каньона, ведущего сквозь горы. Прямо перед нутром есть поляна, где вертолёт может подобрать нас. Он полагает, что до того места четыре-пять миль на юг. Дорога несложная: лезть по скалам не надо. Он будет там через несколько часов и будет ждать нас.

— Сможем мы оторваться от этих парней? Признаться, я не понимаю, как…

— Им ещё нужно подняться и решить, в какую сторону за нами идти. Это городские парни в шёлковых костюмах за восемьсот долларов и туфлях Гуччи.

— Поверить не могу, что ты знаешь, что такое «Гуччи».

— Если окажется, что они нас догоняют, я задержусь и придумаю что-нибудь, чтобы ты добралась до поляны.

Маршрут не составлял собой ничего особенно сложного, но и прогулочной тропой он не был. Коварные торчащие корни, валуны, требовавшие обхода, сама земля — хаотически неровная, на которой в любой момент можно было оступиться и вдобавок к ноющим щиколоткам получить растяжение.

Спутниковый телефон Рейли снова зазвонил.

— Это тебя, — сказала она, протянув телефон Бобу. Суэггер взглянул на экран и увидел, что его вызывал Джимми Гутри.

Глава 40

Карпаты. Рыжее нутро

Июль 1944 года

Денекер — гениальный подрывник — планировал работу очень тщательно. Он задумал разместить три десятифунтовых заряда циклонита на расстоянии в треть на северном склоне и проложить детонационные шнуры равной длины от каждого детонатора № 8 так, чтобы при поджиге шнуры донесли огонь до всех зарядов одновременно. Это обрушит скалу так, что никакой транспорт не проедет через каньон — разве что рурские не пригонят сюда тяжёлую строительную технику (которой они очень вряд ли озаботились).

— А вне зоны падения скалы я размещу теллеры. Если они полезут через обломки и наступят на них — баба́х, и жопа летит в Москву.

— Русские не боятся мин, — заметил Вилли Бобер.

— Подумай о психологии, — возразил Денекер, бывший также интеллектуалом отряда. — Во всех аспектах нужно искать психологию. Русские крестьяне, ведомые войсками НКВД, не боятся мин потому, что мина — это не верная смерть, а лишь воля случая, в то время как ослушание НКВД это стопроцентная гибель от пули Мосин-Нагана 7,62 мм.

Но те, кто придут сюда — это будут элитные бойцы, парашютисты. Вроде как коммандо, спецгруппы — или кто там у Ивана в примадоннах. Они уже герои и очень ценят себя. Если ни выживут — им многое предстоит рассказать, да и после войны у них отличное будущее. Им вовсе не хочется взорваться в этом каньоне — когда они уже почти выиграли как битву, так и войну. Они отступят и погонят вперёд через минное поле крестьян, а это займёт часы.

— Полагаю, что он прав, — согласился Карл.

— Ладно, тут будут мины. Но не перед нашими позициями? — спросил Вилли.

— Хмм… протянул Карл. — И ты прав.

— Карл, ты — босс. Тебе решать.

— Ненавижу решать. Потому-то я и пошёл в десантники. Тут мне ничего решать не приходится.

— Поделить мины? — предложил Денекер.

— Звучит здорово, — согласился Вилли.

— Вот, видите — я вам не нужен, — порадовался Карл.

Никаких решений больше не потребовалось. Мешки с песком наполнены, мины расставлены, окопы со стрелковыми позициями откопаны и соединены ходами, по которым бойцы могли скрытно перемещаться, деревья, мешающие огню — повалены, вода запасена, радиочастоты прослушивались. Из бревён, скрученных проволокой, были собраны долговременные точки. Пулемётчики нашли две лучшие позиции для установки МГ-42 на турелях и открыли патронные ящики для быстрого доступа, сделав запас более коротких лент для барабанных держателей ленты, с которыми было легче обращаться при необходимости отступить, сняв пулемёты с турелей и отстреливаясь на ходу — к примеру, прикрывая остальных, отступающих за пределы большого взрыва, учинённого Денекером.

Остальные бойцы распаковывали картонные упаковки, в каждой из которых лежало по двадцать патронов 7,92-мм и набивали ими магазины ФГ-42 доверху, а остаток патронов ссыпался в кучу в одном из опустошённых ящиков, к которой можно было бы прибегнуть при затянувшейся перестрелке. Панцершреки были заряжены, а рядом поставлены запасные ракеты. Гранаты также выложены рядком — с наполовину скрученными крышками, тщательно сориентированные, чтобы боец мог не задумываясь скрутить крышку, дёрнуть чеку и метнуть гранату, не теряя времени на лишние движения. Перевязки, шины, салфетки, шприцы с морфином, километры марли и бинтов и всё, что необходимо для спасения истекающих кровью людей было размещено в доступности. Карлу не пришлось ни слова проронить для всех этих приготовлений. Кто-то даже нарисовал табличку с готической вязью на ней — «Die Gebarsmutter des Gingers» — «Рыжее нутро».

Кроме приготовлений к бою и разведки, бойцы и о себе позаботились. Ещё давно, в Италии Вилли создал план ротации бойцов, и теперь, пусть и ослабевший, отряд был способен в любой момент времени выставлять шесть часовых. Сейчас назначенные часовые отправились на север от их позиции — исходя из предположения, что если мифическая красно-белая ведьма появится, то именно оттуда. Возьми она ниже по склону — к счастью для неё и некстати для её загонщиков, она ускользнёт. Однако, расчёт был на то, что она стремится пройти Нутром — поскольку немцы будут заинтересованы лишь тем, чтобы отступить к Ужгороду по другой стороне Карпат и не станут тратить сил на поиск снайперши. Она, скорее всего, заляжет на несколько дней, подождёт определённости в ситуации и пересечёт хребет, встретившись с частями Красной армии.

Бойцы раскурили трубки — равно как и сигареты «Эффект», «Ринг» и «Выбор». На правила ношения формы всем было наплевать. Кто-то потратил весь день на то, чтобы обеспечить остальных удобствами настолько, насколько это было возможно, соорудив душ из шестигаллонной канистры. Десантники разлили шнапс и поделили меж собой украинский хлеб, конфеты и печенье — в целом их экскурсия была вполне себе неплоха. Лагерь полнился шутками, карточными играми на мелочь и старыми историями.

Все приготовления закончились и все обязанности были выполнены. Ничего не оставалось, кроме как предаваться вечной фронтовой пытке: ожиданию боя, который мог и не начаться. Но следующее утро принесло запах горящего леса, свидетельствовавший о том, что карательная бригада СС вернулась.

— Вилли, — сказал Карл, — они, наверное, совсем закончили работу этими чертовыми штуками. Бери кюбель и сгоняй туда с Денекером. Постарайтесь забрать хотя бы пару огнемётов. Они дадут нам запас времени, если дойдёт до боя.

— Вернусь через пару часов.

— Пару украинок прихвати и пива тоже, — гаркнул один из десантников ко всеобщему веселью.

* * *

Дорога до Яремче была несложной — всего несколько километров, особенно теперь, когда от кюбеля был отцеплен прицеп. Вилли и Денекер доехали за полтора часа, не заметив ничего интересного во время спуска вниз. Представшая их глазам деревня вся была затянута дымом — хотя и не таким густым, как раньше. В дыму они видели огнемётчиков, противостоящих последнему оплоту леса, сгоравшему практически бесцветным в ярких лучах солнца огнём, распространявшим волны жара. Но там, где прежде работал десяток аппаратов, теперь трудились лишь два — а ещё шесть лежали в тени от халупы, которая, как раньше заметил Вилли, была командным пунктом Салида. На это также указывала дыра в крыше, сквозь которую была выведена треугольная антенна радиопередатчика. На значимость объекта также намекали стоявшие рядом панцерваген и грузовик.

Снаружи показались пара эсэсовцев, включая такого же, как он сам, сержанта — смуглые парни в знакомой форме, но с чуждым изображением кривого арабского меча на отворотах. Они являли собой фестиваль камуфляжа, обрызганные традиционным рисунком СС, конкурировавшим с рубленым рисунком камуфляжа десантников — пятна против полос. По мнению Вилли, полосы были куда как привлекательнее пятен.

— Доброе утро, сержант, — сказал Вилли. — Я — Бобер, Двадцать первая десантная, боевая группа фон Дрелле, с позиции в каньоне. Я здесь, чтобы забрать один из огнемётов. Генерал фон Бинк распорядился передать их нам. Если смогу, то я и два забрал бы. Иван огнемётов не любит.

Оказалось, что никто из эсэсовцев не говорит по-немецки, а только по-сербски. Но через пару минут, в которые эсэсовцы угостили десантников сигаретами и водой, прибыл переводчик.

Вилли повторил свою просьбу, которая тут же была переведена с немецкого на сербский. Обратным переводом поступил ответ.

— Знаете ли вы, что генерал фон Бинк ничем больше не командует? Я не могу отдать вам снаряжение без одобрения своего командира. А он сейчас занят.

— Пожалуйста, — попросил Вилли, — у нас нет времени на хождение вокруг да около. Приказ исходил от командования, так что дело не в фон Бинке. Мы не можем ждать, пока появится ваш командир, где бы он ни был — в лесу срёт или шлюх дерёт.

Шутка в переводе не удалась, хоть Денекеру она и показалась забавной. Сербский унтер принялся было извиняться, но Вилли легко оборвал его и предложил:

— Слушай, давай так: прыгай в кюбель, мы проедемся и поищем вашего офицера. Он даст добро, и до вечера мы уедем. Никто не знает, когда Иван придёт и как быстро он здесь окажется. Огнемёты нужны на нашей позиции.

Сербы посмотрели друг на друга и Вилли уловил, что они подали друг другу некий странный сигнал — словно они не решались согласиться и не смирялись с необходимостью подчиниться, но в то же время не желали спорить с десантниками, словно бы этот спор мог вызвать столкновения между ними самими.

Спустя секунду старший унтер согласился, пусть и с неохотой. Денекер забрался назад, а сербский сержант — вроде бы Аков — сел впереди.

— Указывай, — сказал Вилли, и Аков махнул рукой точно на Яремче. Обычная украинская срань — сборище хлипких деревянных изб с соломенной крышей, каждая с птичьим двором и забором, выстроенным весьма условно. Однако, особенностью деревни был водопад и пешеходный мост, делившие деревню пополам. Никто в этом веке не стриг травы и не выдёргивал сорняков, что стремившийся к аккуратности Бобер находил вызывающим. Также никто не сажал цветов, не убирал травы граблями и не подметал деревянных дорожек. Что за крестьяне! Что с ними поделать?

По пути к мосту они миновали единственное приметное строение деревни — церковь, также деревянную, а не каменную. Похоже было, что сильным ветром её сдует. Перед церковью стоял ещё один камуфлированный панцерваген с высокой радиоантенной — явно командная машина карательного батальона.

— Хммм… — протянул Вилли. — Полагаю, что мы ищем пилигрима в святую землю, — и оба рассмеялись, поскольку знали, что Салид был мусульманином.

Перед церковью караулом стояли двое громил Тринадцатой горнострелковой с МП-40. По кивку головы Акова они освободили проход, и Вилли с Денекером прошли внутрь вслед за сербским сержантом.

Вилли ожидал оказаться в религиозной темноте, освещённой лишь тусклым светом, но не тут-то было. Внутри была настоящая иллюминация. В дальнем от входа конце, там, где когда-то был алтарь, мощный светильник образовывал яркий четырёхугольник — настолько яркий, что всё находившееся в нём практически лишалось цвета. В этом безжалостном свете трудились трое здоровяков — сербских эсэсовцев, раздетых до пояса и самоотверженно стучавших молотками. Они возводили нечто вроде деревянной рамы, чья горизонтальная перекладина висела в семи футах над полом. Плотники из них были неважные, так что их творение выглядело хлипковатым и вынуждено было опираться на неуклюжие бревенчатые подпорки. Но дело своё они уже практически закончили.

Также Вилли заметил нечто, сперва показавшееся ему неким механизмом на треноге. Поскольку предмет находился вне освещённой зоны, Вилли не сразу понял, что это. Подойдя поближе, он распознал передвижную кинокамеру.

Рядом с камерой стояла группа людей, обернувшихся к нарушителю спокойствия. Все они были из СС, но только один носил камуфляж горных стрелков. Он шагнул вперёд, когда Аков поприветствовал его вскинутой рукой и Вилли узнал в нём штурмбанфюрера Салида — блестящие волосы, пронзительные глаза и треугольник усов под выступающим носом. Кожа его отливала медью, а выражение на лице было столь устремлённым, что Вилли подумал — улыбался ли этот человек хоть раз в жизни?

Он и сержант оживлённо заговорили по-сербски. Затем Салид повернулся к Вилли, поднявшему руку с вялым «Хайль Гитлер!», на что Салид ответил куда как более живо.

— Итак, сержант, — сказал он на том же безукоризненном немецком, который был уже знаком Вилли по стычке в воротах Андриевского дворца, — вы пришли за огнемётом. Я полагаю, что в каньоне вы уже как следует окопались.

— Да, герр оберштурмбанфюрер, — ответил Вилли. Называть этого арабского прощелыгу «сэром» было выше его сил. — Мы заняли роскошную оборонительную позицию и заминировали каньон. Так что когда придёт время, мы перекроем его для любых танков Ивана. Тридцать фунтов циклонита — не шутки.

— Отлично, отлично. Я доволен. Но вам следует понимать, что это только часть задачи. Вам ещё нужно уничтожить всех бандитов, которые побегут от наших людей, прочёсывающих местность.

— Да, штурмбанфюрер, нам это пояснили. Майор фон Дрелле расставил половину своих людей в патрули, которые перехватывают бандитов по пути к Нутру.

— Я сам сообщу об этом фон Дрелле по радио, но и здесь заявляю о том же для протокола — чтобы не было никаких недопониманий. Примерно через два дня мы начнём прочёсывание, и для нас критично важно перехватить одного бандита.

— Женщину. Белую Ведьму.

— Так они её зовут. Она там, наверху. Мы должны её схватить, это приоритет высшего командования Рейха. Обергруппенфюрер СС смело ставит себя под угрозу, чтобы выманить её на открытое пространство, где мы возьмём её живой. Вашему отряду сделана честь тем, что для такой задачи выбрали вас. Ваши успехи всех впечатлили. Обычной группе пехотных работяг этого не доверишь. Жизненно важно, чтобы эту женщину допросили специалисты в Берлине, и вся широта её сведений во всей…

— Кто это? — спросил Вилли, перебив его.

— Простите. Пожалуйста, не…

— Боже мой… какого чёрта здесь делается?

Вилли заметил одинокую фигуру, бездвижно сидевшую у переднего ряда скамеек. Уставившись на неё, Вилли пытался найти угол, чтобы разглядеть лучше.

— Генерал фон Бинк! Что, чёрт вас побери, вы делаете с генералом фон Бинком?

— Это не ваше дело, сержант Бобер. Я распорядился передать вам огнемёт «Фламменверфер-41», а теперь проследуйте по своим делам и оставьте меня с моими.

Сержант оттолкнул его и прорвался сквозь группу людей к дальней стене церкви — и верно, там, недвижный, сидел генерал фон Бинк. Его руки, очевидно, были связаны за спиной. На шее висел Рыцарский Крест на тугой ленте, фуражка с козырьком съехала набок, одет он был в свои обычные чёрный двубортный танковый китель, коричневой кожи ремень и чёрные, блестящие ботинки с голенищами для верховой езды на краснополосых генеральских штанах. Кобура была пуста, клапан её откинут.

— Доброе утро, сержант Бобер, — вдруг сказал он. — Рад видеть вас. Я бы встал, но знаете ли — в моих обстоятельствах это сложно.

— Сэр, я… что происходит??

— Эти джентльмены обеспечили мне доставку к моему следующему месту службы — очевидно, в пекло, — улыбнулся генерал.

— Этот офицер будет повешен на рояльной струне, — сказал Салид, подошедший к Вилли сзади. — Он был заочно осужден в Берлине. Мы исполняем приказ. Его казнь будет заснята и отправлена в Берлин. Теперь убирайтесь отсюда, сержант. Исполняйте свой долг.

Вилли обернулся к нему:

— Ты рехнулся? Совсем идиот? Да у него шесть нашивок за ранения! Он три войны прошёл, был на фронте в каждой танковой атаке с 1939 года! Он выжил под Курском и в Сталинграде, Севастополе и во всей Украине! Он награждён Рыцарским Крестом с дубовыми листьями и любыми чёртовыми ленточками и жестянками, которые только возможны. Это великий человек, герой нации, а не предатель — вы не можете так с ним обращаться!

— Сержант, вы начинаете надоедать. Не заставляйте меня приказывать моим людям воспитать вас.

— Ты сумасшедший арабский ублюдок, ты не имеешь права…

— Следите за языком, сержант. Вы уже виновны в нарушении субординации и опасно близки к предательству.

Салида внезапно окружили трое его людей — те самые мускулистые плотники и один из часовых на входе с МП-40. В этот же миг Денекер склонился над ухом Вилли и зашептал:

— Вилли, Вилли, Вилли… не теряй головы.

— Ты — е…чий предатель, араб. Если хоть волос с головы этого человека упадёт — я увижу тебя горящим в аду. Что ты за х… такой?

— Сержант, — гаркнул фон Бинк, — прекратить! Штурмбанфюрер Салид, тот человек просто вспылил, он не хотел причинить вреда. Пожалуйста, простите его.

— Ты не можешь просто повесить этого человека на струне в задрипанной украинской церкви, — продолжал Вилли. — Это святотатство. Это противоречит всему, за что бьётся германская армия. Это издевательство над самопожертвованием миллионов людей, которые отдали свои жизни здесь, на востоке!

— Рейх посчитал его предателем, и у меня чёткий приказ.

— Сержант Бобер, — вмешался генерал. — Я приказываю тебе как генерал, командующий Четырнадцатой панцергренадёрской дивизией — прекрати и исчезни. Ты не сделаешь никому ничего хорошего и вдобавок лишаешь меня последнего достоинства, которым я пока ещё обладаю. Пожалуйста, уйди отсюда и вернись на свой пост. Это прямой приказ, и я ожидаю, что ты его выполнишь.

Вилли уже задумал выхватить свой П38, пристрелить Салида, затем повернуться и выстрелить фон Бинку между глаз. Это куда лучше, нежели быть удавленным струной, которая подвесит его в шести дюймах над землёй и доставит порнографическое удовольствие извращенцам в Берлине, которые посмотрят плёнку неделей позже. Сербы пристрелят Вилли — и что? В этой войне ему всё равно не выжить, так что какая разница? Лучше умереть ради чего-то, во что он верил, чем погибать ради защиты прохода, которым будут убегать этот арабский прыщ и его банда сербов-жидобоев.

— Вилли, — снова прошептал Денекер, — подумай о последствиях. Ты втянешь Карла и остальных в дерьмо, и они все закончат в Дахау. После всей той грязи, что мы прошли — нас всех так же удавят на струне.

— Послушай своего друга, — подтвердил генерал. — Он дело говорит.

Вилли обернулся и хлопнул, привлекая внимание. Он отдал салют генералу правой рукой, вскинутой к голове — в классическом старом стиле.

— Герр генерал-лейтенант фон Бинк! Моё почтение, а также почтение Второй воздушно-десантной дивизии, Двадцать первого полка, боевой группы фон Дрелле. Вы, сэр, — герой, настоящий вдохновитель и джентльмен. Мы счастливы, что нам довелось служить под вашим командованием и мы никогда вас не забудем.

Снова обернувшись, он вышел, печатая шаг.

Глава 41

Карпаты

Наше время

— Ты говоришь, словно бежал, — сказал Джимми, сидящий в двух тысячах миль от них на диване перед камином, потягивающий роскошный виски из графина.

— Так и есть. Ты нашёл что-нибудь?

— Да, нашёл.

— Говори, я слушаю на ходу. Прошу прощения за тяжёлое дыхание.

— У нас были отличные ребята в радиоразведке и дешифровке, — поведал Джимми со своего дивана, — и похоже, что мы знали — с 1944 года Сталин уничтожал партизанские части, которых он подозревал в недостатке просоветского энтузиазма. Он знал, что войну он уже выиграл и пытался выиграть сразу и следующую. Однако, наши люди углядели здесь возможность внести лёгкий разлад. Управление специальных операций тайно направило бомбардировщик «Галифакс» в Александрию и использовало своих гениев-взломщиков кодов, которые получили возможность связи с большим количеством партизанских групп. Мы предложили им снабжение, в котором отказывал Сталин. Бомбардировщик вылетал каждую ночь и направлялся из Александрии в подбрюшье Европы и России, сбрасывая контейнеры с оружием и снаряжением различным группировкам. Думаю, что некоторые достались русским в силу их уловок, но также я уверен, что многие попали по назначению. Контейнер содержал всё необходимое для партизанской войны, революции или переворота: одна 4(Т) для снайперских задач и убийств, пять «Стэнов», две тысячи патронов 9-мм, пятьдесят.303, двадцать пять гранат Миллса и пять револьверов Уэбли. Согласно записям, бригада Бака из Украинского народного фронта получила свои посылки — три контейнера — в феврале 1944 года. Так что если говорить об ответе на твой вопрос — именно так 4(Т) могла оказаться в руках твоего снайпера в июле 1944 года.

— Ещё последний вопрос. Есть ли сведения или понимание — как 4(Т) были пристреляны?

— Ну, тут ничего не скажу. Однако, обычные поставки в пехотные части состояли из собственно Т в сосновом ящике, инструментов, приспособлений для ухода, наставления и самой винтовки, пристрелянной на сто ярдов. Конечно же, каждый конкретный снайпер мог пристрелять на нужную ему дистанцию.

— Так если ей нужно было выстрелить на тысячу ярдов — ей понадобилась бы пристрелка?

— Абсолютно точно.

— Понял, — ответил Боб. — Ты лучший, старик.

— Так что, в октябре увидимся?

— Да, — подтвердил Суэггер, но мысли его в этот момент были далеко и витали в поисках различных возможностей.

— Хорошие новости? — спросила Рейли.

— Точно. Милли нашла винтовку.

Боб вкратце объяснил поведанное Джимми.

— Ааа… — протянула Рейли. — Это значит, что…

— Чего-то не хватает, Рейли, — ответил Суэггер, странным образом спокойный и собранный. — Не понимаешь?

— Чего не понимаю?

— Если она нашла эту винтовку — а, судя по всему — она нашла, то выстрел с холодного ствола на тысячу ярдов уже не выглядит невозможным. Найди она способ пристрелять винтовку на тысячу ярдов — и выстрел возможен.

— Так она… ты хочешь сказать…Я не понимаю.

— Я пытаюсь сказать, что именно поэтому ни американская, ни британская, ни русская армии, а также израильская разведка так и не смогли найти Грёдля после войны.

Он замолк.

— Она его убила. Убила этого сукина сына.

Глава 42

Карпаты. Над Яремче

Июль 1944 года

— Так что вы сделали с этим английским контейнером с гранатами и оружием? — спросила она, пробираясь всё выше и выше.

Учитель поведал ей:

— Мы получили три контейнера с оружием и взрывчаткой для диверсий. Их сбрасывали по ночам с низколетящего бомбардировщика. Бак не хотел, чтобы кто-то из его людей знал, где спрятаны все три, поэтому он сам повел одну команду, я — другую, а один из лейтенантов — третью.

Они добрались до освещенного участка местности, беспрепятственно заливаемого солнечными лучами, поскольку на другой стороне тропы не было заслоняющих его сосен и отсутствовали заросли можжевельника и калины. На восходящем склоне некая сила уничтожила лесную поросль, оставив полосу пустой земли — новые деревья начали было восстанавливать лес, но были ещё слишком малы, чтобы их уже можно было назвать деревьями. Их разбавляли крупные валуны и кусты. Эта рана лесного покрова тянулась по склону горы до высоты, на которой обнажался безлесный камень — почти на тысячу ярдов, а затем поднималась ещё круче, практически вертикально — до снежной шапки.

— Это осыпной склон, — пояснил Учитель. — Полагаю, что здесь — то самое место. Мы тогда подошли сверху, что было легче. Теперь придётся подниматься.

Спустя тысячу ярдов они добрались до небольшой плоскости, на которой можно было сесть и передохнуть. Наконец, Учитель порадовал:

— Итак, мы добрались.

В течение нескольких минут он изучал местность в поисках хорошо спрятанного за кустами можжевельника залаза в пещеру — гораздо меньшую, нежели та, что несколько недель служила им убежищем.

Они протиснулись внутрь, промаргиваясь, чтобы привыкнуть к исчезновению света и кашляя от поднимавшейся с пола пыли. Всем троим пришлось подождать, пока не уляжется пыль, а глаза не привыкнут к темноте. Изнутри пещера оказалась куда как больше, чем обещал вход в неё. Отсвет от входа позволял разглядеть кое-какие детали.

— Здесь, — указал Учитель. Пройдя дальше, он что-то выволок на свет: тяжёлый металлический ящик примерно пяти футов длиной, двух шириной и трёх в высоту. Крышка с уплотнителем надёжно закрывала его. Учитель нагнулся и щёлкнул тремя замками, после чего открыл крышку, державшуюся на петлях по длинной стороне. Открытый ящик преподнёс им манну небесную вкупе с запахом оружейного масла: пять трубоподобных объектов тускло-серого цвета, упокоенных в деревянной раме с вырезами под них.

Людмила узнала пистолеты-пулемёты «Стэн»: дешёвое, грубое, но эффективное оружие британцев. Стальная труба, несколько болтов — всё отштамповано и неаккуратно сварено. Оружие производило впечатление произведённого в подвальной мастерской.

Учитель извлёк из волшебного ящика ещё один фокус: рифлёное яйцо с рычагом вдоль круглого бока, идущим от центрального механизма на вытянутом конце, который стальным стержнем, уходящим в такое же стальное кольцо, втыкался в яйцо и словно скреплял всю конструкцию воедино. Это была граната Миллса — британская осколочная граната.

— Винтовка, — сказала Петрова. — Ты говорил о винтовке.

Учитель снова нырнул в ящик и поборолся какое-то время с контейнером, лежащим внутри большого ящика, пытаясь его открыть. Наконец с видимым усилием он извлёк четырёхфутовый предмет, завёрнутый в промасленную ткань, которую он размотал и отбросил.

Петрова приняла у него винтовку, сразу же ощутив её тяжесть, сложность, солидность и мощь. Винтовка была короче её привычного Мосин-Нагана, но при этом тяжелее. Поднеся винтовку к свету, Милли разглядывала привычные детали: спуск, магазин перед спуском, затвор, деревянные обкладки длинного ствола. Тут было нечто вроде упора для щеки: вырезанная из дерева деталь, укреплённая винтами на прикладе, куда можно было приложиться щекой и скулой во время высматривания цели в прицел. Был тут и сам прицел — или, скорее, гиперусложнённый механизм, который соединял прицел с винтовкой — выглядевший весьма странным и откровенно по-британски эксцентричным.

Словно вышедший из викторианской эпохи, он напоминал арочный железнодорожный мост, переброшенный над глубоким провалом — с распорками, поворотными головками, болтами и заклёпками, намешанными в немыслимо сложную конструкцию, крепящую оптическую трубу прицела из воронёной стали к винтовке мощными стальными кольцами. Сам прицел — столь же вычурная штука — нёс на себе поворотные башенки с разметкой и так же был усеян крепёжными болтами.

— Словно Льюис Кэрролл эту вещь создал, — заметил Учитель.

Милли скользнула к выходу из пещеры с винтовкой в руках. Выбравшись наружу, она тут же заняла стрелковую позицию лёжа. Двое мужчин, оставшихся в пещере, услышали звук работы затвора, лязгающего при закрытии и щёлканье спуска — снайпер свыкался с инструментом.

Вскоре она вернулась.

— Нам нужно обнулить винтовку.

— Обнулить? — переспросил Учитель.

— Для того, чтобы застрелить кого-то с тысячи ярдов, недостаточно просто прикрутить прицел на винтовку. Мне нужно тщательно проверить винтовку на нужном расстоянии и установить прицел таким образом, чтобы прицел смотрел чётко в точку попадания пули на этом расстоянии. Таким образом, когда я буду стрелять по настоящей цели, я буду уверена, что пуля попадёт туда, куда я целилась.

— Прости… но ты — что, с ума сошла? Тут не стрелковые курсы. Да, немцы ушли, но как надолго? И сколько людей они оставили? С каждым твоим выстрелом они будут всё точнее понимать, где ты сидишь. А может быть, они оставили тут людей как раз на такой случай. Может быть и так, что они договорились с Люфтваффе и вызовут «Штуки», которые отбомбятся по оцепленному району. Или они просто взбесятся, заслышав стрельбу и перестреляют ещё пару сотен заложников просто так. У тебя есть только один выстрел — именно по Грёдлю.

— Я поясню, какова наша реальность. Мне нужна тысяча ярдов — и ни ярдом меньше, — заявила Петрова. — Ты видишь где-нибудь вокруг тысячу ярдов?

Все замолчали.

Крестьянин попросил Учителя пояснить, в чём дело. Тот пояснил, и Крестьянин, выслушав, ответил ему.

— Он говорит, — перевёл Учитель, — что ты можешь выстрелить из пещеры. Это заглушит звук. А выстрел придётся вниз, вдоль осыпного склона — по валуну в тысяче ярдов.

— Как обычно, — заметила Милли, — крестьянин оказался умнее умника.

Глава 43

Карпаты

Наше время

Горы являли собой красоту во всех направлениях — куда ни посмотри, везде раскидывался лирический идеализм райских садов. Но ничто из этих красот не беспокоило Боба и Рейли — для них продвижение было пыткой, потной баней, мучавшей их болью и иссушающей жаждой.

Наконец, Суэггер решил, что пора отдохнуть и сел, привалившись спиной к ближайшему валуну, тяжело дыша.

— Тебе виднее, — сказала Рейли, — но не находишь ли ты, что если будем отдыхать — нас тут и убьют?

— Возможно, — ответил он. — Но меня только что мысль посетила.

— Валяй. У нас нет ничего, кроме времени.

— Ей нужно было пристрелять винтовку, верно?

Рейли не смогла ответить ничем кроме жалкого сухого смешка.

— Откуда я знаю? Я даже не понимаю, что такое «пристрелять». Для меня это птичий язык.

— Пристрелять винтовку — это установить прицел таким образом, что он будет нацелен на точку, в которую ты собираешься стрелять с определённого расстояния.

— Ты уверен, что нашёл правильное время для лекции по баллистике?

— Погоди секунду. Видишь ли, ей нужно было пристреляться на тысячу ярдов. Как ты собираешься найти открытую тысячу ярдов в лесу? Будешь бродить, пока не наткнёшься на неё? Так может быть, что такого места и вовсе нет.

— Это совсем несложно, — ответила она и указала на усыпанный камнями склон над ними. — Вот это место, прямо здесь.

И верно, прогал в деревьях устремлялся вверх по склону от того места, где они расположились на отдых. Местами на склоне росли отдельные высокие деревья, но на земле было слишком много камней для того, чтобы лес скрыл его. Склон напоминал шрам на лесном покрове и выглядел столь же естественно, как нос на лице. Почему Суэггер не подумал об этом склоне? И тут она поняла, что именно о нём и думал Боб.

— Ладно, — подытожила размышления Рейли, — что нам даёт этот склон? В чём твоя игра, Суэггер?

— Она нашла винтовку. Ей нужно пристреляться на тысячу ярдов. Вот она — тысяча, верно?

— Точно.

— Это осыпной склон. Много лет назад, в прошлом, каменный обвал сошёл вниз по склону горы и срезал весь лес. Какие-то деревья вновь пробились, как видишь — но представь себе это место семьдесят лет назад. Оно было абсолютно безлесным.

— Итак?

— Был бы я на её месте — я бы сидел наверху, — указал Боб. — И стрелял бы по цели внизу. Может, там, наверху, есть пещера, из которой она и стреляла, чтобы избавиться от шума. Затем, я бы прикинул, куда летят пули и как они ложатся в цель. Она — роскошный стрелок, ей много выстрелов не понадобилось. Я нарисовал бы чем-нибудь пятно на одном из этих валунов — размером с торс человека, а затем стрелял бы до тех пор, пока не добился бы не просто попадания, а серии из трёх пуль подряд на тысячу ярдов в пределах десяти дюймов.

— Так ты считаешь, что нам нужно не бежать от преследователей, а поискать цель, в которую она стреляла? А если найдём — что тогда?

Суэггер указал на валун, к которому он привалился спиной. На нём было заметно лёгкое изменение цвета — примерно в форме человеческого торса. Пятно выцвело и было едва заметно, но всё же оно было.

— Кровь, я полагаю. Она или кто-то с ней убили кролика, распотрошили прямо здесь и намазали валун кровью, словно краской. Кровь высохла и осталась здесь. Следы попаданий видишь?

Она пригляделась… три отметки от пуль красовались на плоской поверхности валуна в зоне, залитой кровью. Две в четырёх дюймах друг от друга, а третья — в шести дюймах от первых двух, но всё же в зоне, залитой кровью.

— Она либо кто-то с ней знали, что тут лежал британский контейнер с 4(Т), пятью Стэнами, двадцатью пятью гранатами и двумя тысячами патронов. Я полагаю, что контейнер лежит наверху, в тысяче ярдов выше по осыпному склону, где-то в пещере.

— Так мы полезем…

— Боюсь, да. Но, как ты и сказала, нам не следует пытаться убежать от них. Наверху лежит штука, которая вытащит нас из этого замеса.

— И что это?

— То же самое, что спасло Милли. Вернее, те же самые. Там оружие.

Глава 44

Станислав. Здание мэрии

Июль 1944 года

— Весьма забавно! — заметил оберштурмбанфюрер Грёдль, сидевший поздним вечером в своём кабинете вместе с штурмбанфюрером Салидом. — Я уговариваю тебя, а ты меня отговариваешь! Разве не ясно, что должно было быть наоборот?

Но юмор был весьма теоретическим, и никто из беседовавших не улыбнулся.

Она оба сидели на кожаном диване в кабинете Грёдля. Перед ними стояла бутылка «Мютон Ротшильда» 1927 года, уже практически освоенная Грёдлем, а молодому штурмбанфюреру оставалось только принюхиваться. Это означало, что они оба были равно пьяны, и Грёдль даже ослабил галстук.

— Оберштурмбанфюрер столь вдохновляющ, — ответил Салид, — столь многих зажёг своей страстью и логикой, проникшей в души нескольких поколений, что меня откровенно ужасает сама мысль, что он будет рисковать собой таким образом.

— Война — это риск, Юзеф.

— Но есть риски, без которых воевать невозможно. К примеру, атаковать высоту или сбрасывать бомбы под зенитным огнём. Этот же риск вы берёте на себя добровольно. Война не имеет к нему отношения — вы просто подвергаете себя опасности, ничего не достигая.

— Ничего не достигая немедленно. Есть причины, которыми я не могу с тобой поделиться — но они делают Белую Ведьму невероятно важной. Она сама может не понимать своей важности — хотя, скорее всего, она всё же понимает. Не ведая того, она обладает возможностью раскрыть личность агента в ближнем круге Сталина. Ох, этого мне не стоило говорить… Жена обычно присматривает за мной, когда я пью, но ты пришёл с бутылкой, двумя бокалами… и голова моя совсем расшаталась. Юзеф, поклянись… Я скажу тебе больше, но только при одном условии: поклянись богами своей пустыни, что тебя не возьмут в плен живым. Этот секрет слишком дорог, чтобы тупо упустить его. Сбереги последний патрон в Люгере для себя, ты понял?

— Клянусь Аллахом, — ответил Юзеф.

— Теперь слушай и внемли. У меня долг перед этим человеком. Его сведения крайне ценны. Они не касаются вариантов перемещения бригад и расписания манёвров. Это всё обычно переоценивается. Нет, нет… он с нами в другой войне. В нашей войне… Юзеф, он работает не для военной разведки или высшего командования или чего-то похожего. Он работает исключительно для IV-B4, то есть РСХА. Это их агент. Его доклады идут напрямую Мюллеру и принимаются к исполнению Эйхманом. Он являет собой их частную разведывательную антиеврейскую сеть в Советском Союзе. Откуда, ты думаешь, мы узнаём о еврейских квартирах, входя в очередной советский город? Откуда мы узнаём о том, кто их лидеры, кто входит в интеллигенцию, а кто — торговец? Как у нас получается брать их всех за одну ночь и наблюдать за тем, как они получают заслуженное? Эти длинные списки с именами и адресами, Юзеф — именно по ним мы и работаем, и ты работал по ним, когда входил в Эйнзацгруппу Д несколько лет назад — как и другие Эйнзацгруппы — А, В и С. Именно так мы сложили в ямы и закопали тысячи из них. Не просто потому, что они были евреями, а потому, что они были лидерами. Мы должны снести голову еврейскому зверю, Юзеф — вот ради чего было всё затеяно! В этом заключается наследие, которое мы оставим миру — пусть он и относится к нам с неуважением, но переоценит его в грядущем.

— Всё это обеспечивалось тем человеком?

— Да, он-то и вёл эту войну, — усмехнулся Грёдль. — Не дело генералов и танков, а куда как более важное дело расовой чистоты, очищения человеческого рода от грязи и токсинов. Вглядываясь в Россию, мы мы оба видим грандиозный карнавал немецких смертей. Миллионы! Подумай о парнях из Гейдельберга и Гамбурга, Дрездена и Мюнхена и ещё всех маленьких фермерских городков, о которых ты даже и не слышал… они пришли в Россию и нашли здесь горькую кончину в снегах, камнях и пшеничных полях. Эти миллионы погибших немцев должны значить что-то, а иначе и сама жизнь не стоит того, чтобы жить, цепляясь за неё. Его работа делает все эти жертвы осмысленными и выстраивает наше наследие.

— Я понимаю… — ответил Салид, в очередной раз нюхая «Мютон Ротшильд», чьи испарения щекотали волосы в носу.

— Да, да… — продолжал Грёдль. — Он оказался способен предоставить IV-B4 бесценную информацию для наших оперативников. Возможно, что это была крупнейшая разведывательная операция в истории — поскольку этот человек понимал, что его обязательства перед его расой выше обязательств перед страной. По мере своего роста и возрастания во власти, обусловленного подарками от нашей разведки, он снабжал нас всё большим и большим. Под личиной «исследований» он выдавал нам тысячи имён. Целый советский департамент по факту работал на РСХА! Можешь себе представить? А когда он узнал, что эту женщину послали, чтобы убить меня по персональному приказу Иосифа Сталина, он предпринял попытку спасти мою жизнь — с огромным риском для своей собственной. Поэтому-то он должен быть защищён, а сведения о его истинной лояльности сохранены в тайне. Мы должны понять, подозревает ли эта женщина что-либо, осведомлена ли она о его личности и поделилась ли она своими соображениями с кем-нибудь ещё. Теперь ты понимаешь, почему я рискую своей жизнью? Не только для того, чтобы спасти героя, но и для того, чтобы защитить само наше дело!

Слегка захмелевший капитан СС кивнул.

— И ещё дело в том, что попасть в меня она всё равно не сможет.

— Не сможет?

— Не с советской винтовкой. А ничего другого она добыть не сможет. Здесь был мастер-снайпер Репп, подполковник Репп — герой Демьянска…

Салид был крайне впечатлён. Сам Репп! Тот самый Репп из дивизии СС «Мёртвая голова»! Он уничтожил несколько сотен русских за один день и теперь живёт, посмеиваясь над этим. Его даже на открытках печатали.

— Да, тот самый Репп. Он — мой друг. По моей просьбе он протестировал трофейную русскую винтовку и её прицел. Даже великий Репп не смог поразить из неё цель далее пятисот ярдов. Репп, величайший снайпер Рейха!

— Это отличная новость.

— Да, так что давай вернёмся к делу ещё раз.

— Да, сэр.

С этими словами Салид сделал очередной вдох винных паров. Гром и взрывы среди молний… Сумасшествие. Чистый покой, когда нос наконец-то освободился от удара аромата.

— Мы прибудем с военным конвоем в штабном «Хорхе» Двенадцатой танковой дивизии СС вместе с двумя панцервагенами. Для всех, кто бы ни наблюдал с гор, будет абсолютно очевидно, что приехал сам оберштурмбанфюрер. Несмотря на это, мы остановимся у вашей командной позиции на краю деревни примерно на час — чтобы у неё было время занять позицию. Ближе пятисот ярдов она подойти не сможет — радиус выжжен и патрулируется людьми карательного батальона. Ей придётся стрелять откуда-то из леса за пределами выжженной зоны. Мы уже отметили все точки на территории, находящейся в конусе, в котором возможно найти позицию для поражения вашей зоны активности. За каждой точкой мы установим наблюдение парой хорошо закамуфлированных бойцов. Когда и если она подойдёт, они позволят ей устроиться и сконцентрироваться на выстреле, а затем возьмут живой. Заслышав звуки выстрелов — если дело дойдёт до стрельбы — другие пары немедленно проследуют к месту стрельбы. На всякий случай мы имеем две команды с собаками за полмили от выжженной зоны. Если ей удастся скрыться, избежав захвата, через несколько минут собаки возьмут её след и догонят её. Они очень хороши. В самом плохом, наихудшем случае они загонят её в Наташино нутро, где её перехватят десантники боевой группы фон Дрелле.

— Слабое место плана — десантники, — ответил Салид. — Во время подготовки к казни фон Бинка мне пришлось поругаться с их оберфельдфебелем.

— Они выполнят свой долг, я не сомневаюсь. Мюнц свяжется с ними и всё тщательно им объяснит. Они либо будут послушны, либо будут мертвы. Это их единственный выбор. Если же они будут беспокоить тебя — то ни для Рейха, ни для меня ничего не будет значить их убийство. Я не приказываю тебе этого, но даю понять: такое решение, будь оно затребовано обстоятельствами, является твоей прерогативой. У тебя широкие полномочия.

— Да, сэр.

— Затем ты следуешь по дороге через Яремче и дальше в горы, к авиабазе в Ужгороде. Там вас ждёт Фокке-Вульф 200, на котором ты и Белая Ведьма улетите в Берлин.

— Сэр, я задержу самолёт до вашего прибытия, если красные начнут наступление.

— Нет, нет. Ты должен улететь с ней немедленно. Эта женщина — всё и лаже больше, чем всё.

* * *

Осталось сделать лишь одну вещь, и Грёдл сделал это на следующий день. Он связался с Мюнцем, бригаденфюрером Двенадцатой танковой дивизии СС и теперь, после смерти фон Бинка, также командиром Четырнадцатой танковой дивизии и всех подчинённых частей. Мюнц в тот же день добрался до своего узла связи, откуда его люди связались с «Оскаром» — такие позывные были у позиции зелёных чертей и приказали унтеру-связисту переключиться на другую, редко используемую частоту. Как только связь на новой частоте была налажена, Мюнц велел связисту «Оскара» вызвать командира «Оскара», самого фон Дрелле. На это ушло несколько минут, но наконец фон Дрелле взял микрофон.

Генерал пояснил, что он возлагает большие надежды на фон Дрелле, даже несмотря на то, что некоторые из его людей страдают недостатком субординации. Он также заметил, что под руководством фон Дрелле находится хамоватый унтер. Генерал сообщил, что ему было бы крайне неприятно учинять казнь и ещё меньше он намерен это делать в том случае, если фон Дрелле и его люди чётко исполнят свой долг в Наташином нутре — в особенности по отношению к женщине-снайперу Белой Ведьме.

Генерал продолжал:

— Если вы преуспеете в её поимке и передаче карателям, я забуду об оскорбительном поведении Бобера. Более того, я лично обращусь в генералитет с тем, чтобы всем вашим людям предоставили двухнедельный отпуск с последующим переводом на Западный фронт, где вы присоединитесь ко Второй десантной дивизии. Затем, фон Дрелле, вы найдёте какой-нибудь американский патруль, которому и сдадитесь, не забыв рассказать, как вы презираете СС и война для вас закончится. Понятно, майор?

— Да, сэр.

— Отлично. Нашли ли мы взаимопонимание? Вы поможете мне — я помогу вам. При этом мы оба поможем Рейху и всё обернётся к лучшему. Эту бандитку нужно взять живой.

Интерлюдия в Иерусалиме V

Что-то срабатывало, а что-то — нет. Оказалось, что платина в качества катализатора настолько широко применима по всему свету, что одно только её упоминание влекло за собой тысячи возможностей, некоторые из которых могли быть смертельны или по крайней мере применимы в качестве оружия. Рыться в них во всех на предмет потенциального использования для террористического акта было бы колоссальной потерей времени. Для того, чтобы провести линию, определить направление — нужно хотя бы две точки. Одна точка не говорит ни о чём кроме огромной вселенной вокруг неё.

Рутинные низкоуровневые сверки с дружественными спецслужбами (а также не с самыми дружественными) не дали ничего. Это значило, что Нордайн ГмБХ была либо абсолютно безобидна, либо тщательно уведена с экранов радаров и похоронена лучшими профессионалами этого бизнеса, и других признаков профессионального вмешательства не было. Присутствие вооружённой охраны само по себе — пусть даже они были исламскими экстремистами, воевавшими с Россией — ничего не значило. Кто бы ни владел Нордайн, ГмБХ — он мог попросту производить двигатели для газонокосилок, оснащая их каталитическими конвертерами для американского рынка и хотел защитить свои вложения.

Однако, умник — спорил Гершон сам с собой — чего ради тебе предпринимать такие усилия, чтобы скрыть свою активность? Почему ты расположился в точке, подозрительно близкой к величайшему врагу Израиля — врагу, жаждавшему разрушения и смерти — и в то же время не имеешь никакой видимой связи с иранской разведкой, Хезболлой, Хамасом или какими-либо другими профессиональными ненавистниками евреев, которых хватало во всём мире?

Кроме того, поступивший из Лозанны отчёт говорил, что «адрес» Нордайн, ГмБХ был фальшивкой — всего лишь адрес почтового отделения в торговом центре. Никакой штаб-квартиры там не было, однако, каким-то образом из известного швейцарского банка регулярно проходили платежи в адрес получателей.

И — новый элемент головоломки в лице самого завода — почему из него ничего не исходило? Если что-то производится, то почему оно не вывозится? Почему нет никакой связи с дистрибьюцией? Почему не представлено маркетинговым департаментом? Почему не заявлено на торговых выставках — что бы ни было их товаром? Завод был полностью отцеплен от всех связей и, как мог полагать Гершон, не имел никакой государственной поддержки или хотя бы намёка на неё. Его гражданские связи состояли из регулярной оплаты налогов на имущество и таких же постоянных платежей за воду и электричество, прохождения проверок на безопасность, скорее всего состоявших в передаче инспектору пары тысяч рублей, после чего он делался счастливым и даже не приближался к ограждению из колючей проволоки с торчащими стволами чеченских головорезов.

Они просто сидели там и делали своё дело, никуда не выходя и не производя ничего продаваемого. Похоже, что работали они только по ночам, поскольку американский спутник, во всех иных моментах не видевший никакой активности, засёк активность в одном из секторов завода в виде температуры около 1400 градусов Цельсия. Зачем им нужно было столько тепла? Или, учитывая их скромные познания в химии, вопрос следовало сформулировать так: почему они используют так мало тепла?

— Простите, — ответил университетский профессор, — тысяча четыреста градусов — это вовсе не предел промышленного производства. Это не жарко и не холодно. Это где-то посередине.

— Что значит…

— Ничего кроме того, что кто-то делает нечто, чтобы сделать что-то ещё.

— Это мы и так знали.

— Теперь вы в этом ещё больше уверены.

И это был один из самых содержательных разговоров.

У Израиля не было активных источников в Южной России. Москва и Петербург — да, Волгоград — да, даже за Уралом, в городах со специальным стратегическим назначением — да… но здесь, в южной жопе России, возле Каспия — нет. Источники же в максимальной близости — Одесса, Киев, Львов — были под таким плотным присмотром, что не было никакой возможности отправить, скажем, одесского консула проверить завод в качестве туриста. Это было бы всё равно что послать телеграмму в СВР — «институт что-то делает и кого-то высматривает». Кто знает, как отреагирует СВР и как их реакция смешает все карты?

— Мы знаем, что там что-то делается. Но мы не знаем, что именно. Мы видим, что продукт никуда не вывозится. Мы также знаем, что они совсем близко к Ирану — всего лишь ночной переход грузового корабля. Карманы у них глубокие, и они крайне взволнованы своей безопасностью. И мы не знаем, кто за всё платит.

— Гершон, я вот чего не понимаю: они спешили, спешили, спешили… а теперь ничего не происходит?

— Странно, не так ли? Это отражает их тип мышления: всё под контролем, всё перепродумано, всё переприготовлено…

— Гершон, ты только что описал директора института, премьер-министра, весь кабинет и, упокой Бог её душу, Голду Меир.

— Я знаю. Психология никуда нас не приведёт — все в этих играх и так свихнувшиеся, особенно я и Коэн. Но особенно Коэн.

В итоге именно Коэн набрёл на идею.

— Гершон, — отозвался он, — это касательно твоей платиновой тайны.

— Да?

— Мы мониторим завод со спутников и при помощи вторичных разведывательных источников. Также нам помогают наши друзья из «Репортёра индустрии драгоценных металлов». Но мы не видим никаких крупных индустриальных объёмов перевозок сырья на завод.

Не значит ли это, что остальные продукты, необходимые им в производстве, они получают локально? Возможно, поэтому они и расположились здесь — именно потому, что тут что-то находится в изобилии и тот, кто заказывает это в больших количествах, не вызывает подозрений?

— Ужасная идея, — ответил Гершон. — Тупая и бесполезная. Жалко, что не я это придумал.

* * *

Что в Астрахани встречалось в изобилии — кроме икры? Оказалось, что только газ и нефть. Каспийскому морю довелось разлиться над местом концентрации неприятно пахнущей субстанции, столь высоко ценимой на мировом энергетическом рынке. Трубопроводы бежали через Азербайджан в Турцию, а побережье было исколото буровыми установками. Качалки и башни обогатительных установок тянулись к небу, а ядовитый дым окутывал все девять портов, окружавших самое большое в мире озеро. Было откровенным чудом, что рыба каким-то образом умудрялась продолжать откладывать чёрную икру, которую люди впоследствии намазывали на вафли и потребляли с шампанским — и в причины этого чуда не стоило углубляться. Икра была великолепна, а газ и нефть продолжали питать цивилизацию, возносящуюся к пику изобилия.

Гершон вдумывался в список сырья, химикатов, энзимов, смесей, конечных продуктов, побочных продуктов и отбросов, порождаемых агрессивным содержимым планеты. Природный газ сам по себе не был индустрией, а матерью многих индустрий: из него производились моторные масла, промышленные охладители, компрессорные смазки, подшипниковые любриканты, бесконечные сорта топлива и источников энергии, удобрения, ткани, стекло, сталь, пластик (в бесконечном изобилии) и краска. Списку не было конца. Моя голова, почему же ей так больно? Тут слишком много всего… это «всё» побеждало Гершона. Он, великий Гершон, терпит поражение от списка барахла!

Поскольку было уже поздно и рядом не было подкалывавшего его Коэна, он попытал свои силы ещё в одном упражнении — скучнейшем из известных человеку, не требовавшем никакого интеллекта, образования, опыта либо вкуса к игре: случайном ударе наудачу.

Гершон обратился к старому другу, доктору Гуглу, введя: платина.

Затем он ввёл название субстанции, которую Каспий производил в количествах. Результат, выдаваемый минуту за минутой, был бесполезен и не имел смысла.

«Я должен найти», — думал он. «Иначе я буду не я».

Он попытался в очередной раз. Что за чёрт?

ПЛАТИНА+МЕТАН

Тик-так, тик-так, тик-так…

Что такое «окисление Андрусова»? Очередной вопрос доктору Гуглу.

Воображаемый Гершоном доктор Гугл, величайший в мире шпион, потянув время и подумав, сходив посрать и приняв чайную ложку соды, выдал ответ. Найти его было непросто — у доктора Гугла ушло на него 0.742 секунды вместо обычных 0.181 секунды. Быстро пробежав текст, Гершон узнал, что окисление Андрусова было процессом, изобретённым Леонидом Андрусовым во время его работы в 20-х годах на Фарбениндустри и задействовавшим метан (обычное дело для Каспия) и аммоний (в изобилии на Каспии) в присутствии кислорода при температуре 1400 градусов Цельсия. Также требовалась с огромным трудом доставляемая и тщательно оберегаемая платина, и тогда — если он верно понял — начинался процесс окисления, в результате которого образовывалось нечто, называемое водородным цианидом, также известное под названием прусской кислотой. Она, в свою очередь, в смеси с стабилизатором и ароматизатором, становилась…

У него перехватило дыхание, он сглотнул… и дотянулся до телефона, с которого и набрал главе департамента. Ситуация вдруг стала критической и очень скоро обещала стать катастрофой.

Конечным продуктом был Циклон-Б, газ-убийца из Аушвица.

Кто-то производил его в огромных количествах.

Глава 45

Карпаты. Над Яремче

Наше время

Они лезли по осыпавшемуся склону вверх, выбирая путь в обход камней, кустов можжевельника и случайных скрюченных сосен, но примерно на двух третях пути ими овладело отчаяние.

— Представь, что мы доберёмся доверху, — сказала Рейли, — а там никакой пещеры нет. Что тогда?

— Наверху будет пещера.

— Откуда ты знаешь? Может, контейнер в миле отсюда, а сюда она просто принесла винтовку, чтобы пристрелять на тысячу ярдов, после чего вернулась обратно.

— Здесь хорошее место для того, чтобы спрятать контейнер. Вырой они яму — пришлось бы как-то отмечать её на карте и запоминать. А это место легко узнаваемо — оно в самом начале осыпи. Будь ты молодым партизаном, а не парой старых развалин — ты легко туда доберёшься.

— Надеюсь, что ты прав, — согласилась Рейли.

«Я тоже надеюсь» — подумал про себя Боб.

Она ещё дважды упала, во второй раз серьёзно поранив колено. Лицо её меняло цвет от серого до покрасневшего, в итоге потемнев. Боб помогал ей в самых сложных местах, но его откровенно беспокоил тот факт, что пальцы Кэти холодные.

— Как твоё бедро? — спросила она.

— Отлично, без проблем, — солгал он. Бедро чертовски болело — ещё сильнее, чем лёгкие, но всё же не так сильно, как высохшая глотка: от жажды его губы высохли и словно покрылись глиняной коркой. Вдобавок ещё и локоть снова начал кровить. Чёрт бы побрал острые зубы того ублюдка! В тысячный раз: «я слишком стар для всего этого дерьма…»

— Может, они прошли мимо и пошли дальше? — спросила Рейли.

— Нет. У них есть собака.

— Да, точно. Тот парень так сказал.

— Они обо всём подумали, — продолжил Суэггер.

— Не сделаешь ли мне одолжение?

— Конечно.

— Пожалуйста, убей собаку.

— Собака не виновата. Она делает свою работу.

— Всё равно убей. Просто из принципа.

Склон стал ещё круче, и, вдобавок, сделался скользким и каменистым, перейдя практически в вертикальную плоскость. Более крутой угол подъёма снова замедлил их, но даже с этой высоты они так и не замечали преследователей. На открывавшийся вид они не обращали внимания, какие красоты (а их хватало) он ни сулил бы. Раскинувшаяся синева глубокого украинского неба, накрывавшая весь мир до горизонта во все стороны, не затрагивала их.

— Может, они всё-таки разминулись с нами?

— Нет, они здесь. Просто прячутся. Они доберутся до границы поросли у конца осыпи, отойдут слегка назад и будут высматривать нас в бинокли. Затем станут подниматься правее, в деревьях — так, чтобы мы их не видели. Им будет тяжелее, поскольку обувь у них куда как менее удобная, но они моложе.

Они снова полезли вверх — сквозь боль, раздражение, потерю ориентации и помутнение зрения. Теперь болело всё, что могло болеть.

— Я не могу идти дальше.

— Дальше и не надо. Мы добрались.

* * *

Рейли, тяжело дыша, раскинулась на склоне, найдя место на чём-то вроде участка старой каменной тропы возрастом в несколько сотен лет — а может быть, и вовсе проложенной изначальным племенем руссов тысячу лет назад. Сил у неё хватало лишь на то, чтобы хватать ртом воздух. Вся она была залита потом и ободрана в дюжине мест, каждое из которых горело огнём. Однако, осмотревшись, Рейли сказала:

— Пещеры я тут не вижу.

Суэггер, лежавший неподалёку, молчал.

— Если тут пещеры нет, — продолжала она, — я буду лежать тут, пока они не придут и не пристрелят меня. Я ни шагу больше не сделаю.

— Твоё тело не даст тебе сдаться. Ты слишком крута.

— Я чувствую себя комком пыли и выгляжу как бомж. У меня болит всё на свете, а ты говоришь, что я крутая?

— Я дам оружие тебе в руки, и оно сделает тебя такой же крутой, как и любого противника. Потому-то оно и зовётся «уравнителем».

— Не вижу тут оружия.

Суэггер указал вдоль едва видневшейся тропы.

— Туда посмотри.

Примерно в десяти футах далее в тропе была расщелина не шире шести дюймов.

— И что?

— Если она стреляла вниз по склону их пещеры, то ей нужна была чистая траектория. Видишь — это щель в тропе находится по пути траектории к валуну внизу. Им пришлось как-то копать, рыть и расчищать тропу, чтобы получить угол вниз на тысячу ярдов.

— Им?

— Да. Ей следовало иметь друзей. Я не знаю, кто это был и не знаю, откуда он взялся. Но кто-то знал, что винтовки лежат здесь и кто-то должен был привести её сюда. Может, ещё один выживший в атаке из засады. Мы никогда не узнаем этого… но кто-то привёл её сюда и помог выкопать эту щель, а также — я полагаю — он спустился обратно вниз и помогал пристреляться, отмечая места попаданий. Она вносила поправки и стреляла снова, а он снова отмечал попадания — пока всё не получилось. Это была командная работа.

— Кто-то…

— Кто-то их тех, кто знает, что делает, как я ощущаю. Пошли, посмотрим наконец, до чего мы докопались.

Боб с усилием поднялся и подошёл к месту, где начиналась расчищенная на тропе расщелина. Здесь он ухватился за жёсткие кусты, выросшие на семидесятилетних наслоениях грязи и песка и принялся выдирать их, помогая себе ударами ноги. От поднявшейся пыли оба закашлялись, что откровенно не было на пользу их лёгким, но наконец Боб открыл миру небольшой лаз — как раз достаточный для человека.

— Ты гений, — нарушила молчание Рейли.

— Вряд ли, — ответил он. — Я просто внимателен.

Глава 46

Карпаты. Над Яремче

Июль 1944 года

Милли и Учитель шли сквозь ночь. Лица их были укрыты сосновыми ветками, вдетыми в одежду. Одеты они были как убийцы — собственно, убийцами они и были. Медленное продвижение — три шага вперёд, один назад, пауза, чтобы прислушаться… снова три вперёд. Британский компас вёл их сквозь скалы и заросли кустов и деревьев — по курсу на место, откуда открывалась панорама Яремче (если такое место вообще существовало). Крестьянина с ними не было — он остался возле пещеры, охраняя… собственно, ничего не охраняя со Стэном в руках. Идея заключалась в том, что если он заслышит выстрелы, то побежит туда и вмешается, открыв огонь из пистолета-пулемёта и побросав пару гранат Миллса, тем самым попытавшись спасти убегающих убийц — коли до этого дойдёт. Скорее всего, ничего подобного не случится — планы никогда не сбываются настолько точно.

Тем временем земля была неумолима в своём стремлении навредить Милли и Учителю. Их колени и локти были изодраны падениями. Как минимум дважды в ночи им казалось, что они слышали немцев неподалёку, отчего замирали в неподвижности, но никто не выдавал себя. Наконец, они добрались до места — полпути вниз по склону холма в тысяче ярдов к юго-востоку от моста.

Им посчастливилось найти нечто вроде каменного выступа на высоте той же тысячи ярдов над деревней, которая отсюда была частично видна. Через V-образный прогал между двумя холмами с этой позиции были также видны река, водопад и мост. До выжженного склона, на котором немцы ожидали её, была также тысяча ярдов.

— Сработает? — шёпотом спросил Учитель.

— Полагаю, да. В темноте я не вижу небольших веток, которые могут помешать. Даже лист может сбить пулю с траектории, да и позиция тут не из лучших с точки зрения снайперов. При свете дня я найду место получше.

— Мне не нравится передвигаться при свете дня.

— Если нам придётся настроиться, то переместимся утром.

— Ладно. Тогда давай спать.

Спать! И верно — за линией германского фронта, в обнимку с винтовкой, с бухающим сердцем и в крови от ссадин и ран — ничего не оставалось, кроме как спать. Тем не менее, она заснула. И когда свет резанул ей глаза, она на мгновение потерялась — всё смешалось, прошлое и настоящее: кто был жив, кто нет и что её ждало впереди. Она проморгалась и автоматически зафиксировала стену леса и солнце, стоящее на востоке. Жук, прогудевший над ухом, окончательно вернул её к миру. С последним открытием век она вернула контроль над конечностями и глазами.

— Проснулась? — напомнил о себе учитель.

— Да.

— Нормальное место?

Не совсем. Позиция лёжа откровенно не подходила вследствие мешавших зарослей. Прислонившись к дереву, она нашла прогал в ветвях сосны, обеспечивавший хорошую видимость моста, но ствол сосны был голым, и ей некуда было уложить винтовку, а для выстрела с рук было слишком далеко.

Ей нужно было упереться в ствол и найти ветку, на которой можно было бы расположить винтовку. Можно было расположиться глубже в кроне дерева, но тогда придётся обрубить ветки и иголки, могущие помещать пролёту пули.

— Отдохни здесь. Я найду место, — сказал Учитель и ускользнул.

Спустя некоторое время он вернулся:

— Тридцать метров вниз. Если я не ошибаюсь, там старая тропа, которая быстро приведёт нас к нашему пути. Ты готова?

— Да. Пора уже скормить ублюдку девять граммов и убраться отсюда.

* * *

Салид сверился с часами третий раз за три минуты.

8-55. Пять минут до прибытия оберштурмбанфюрера Грёдля. Ну, не пять, конечно — они же не по берлинским улицам едут. Поездка на полевом «Хорхе» по просёлочным дорогам в сопровождении панцервагенов Двенадцатой панцергренадёрской дивизии может задержать их на часы.

— Аков?

— Да, капитан.

— Сверься ещё раз.

— Сэр, мы минуту назад сверялись.

— Верно…

Проверка дала всё то же, что он и ожидал. Все на месте, бойцы прятались в зарослях, а слегка дальше притаились команды с собаками. Венгерские выжлы учуют запах немедленно, и через минуту поймают стрелка. Кроме того, присутствовал толковый капрал с телефоном для координации всех размещённых бойцов и свистком. Его собственные бойцы «Скимитара» в панцервагенах прятались в тени церкви, готовые рвануться к месту действия — дойди дело до этого. Наконец, чёртовы десантники в Наташином Нутре — в пяти километрах ниже по дороге на Яремче, предупреждённые и стоявшие наготове в ожидании беглецов.

Ровно в 9-00 показался первый панцерваген Двенадцатой дивизии. Спустя секунду явился «Хорх» с откинутым верхом — необычный транспорт, используемый как пассажирский автомобиль, но сконструированный, как грузовик. За ним следовал второй панцерваген.

Даже не задав вопроса, Аков нажал кнопку на телефонном аппарате, связавшись с людьми на линии и передал трубку Салиду.

— Внимание, внимание! — отозвался Салид. — все части Цеппелин, это Лидер Цеппелин. Всем на ноги! Наш оберштурмбанфюрер здесь. Вам следует немедленно отреагировать и быстро сблизиться с целями, когда они появятся.

Небольшой конвой достиг командной хаты и остановился. Первые эсэсовцы выпрыгнули из панцервагенов, сформировав оборонительный периметр. Пулемётчик каждого из панцервагенов развернул свой МГ-42 в сторону выжженной зоны, нацелившись чуть выше границы с живым лесом.

За ними показался сержант, чётко отсалютовавший Салиду и обменявшийся протокольными приветствиями. Салид ответил тем же, затем вместе с Аковым прошёл к машине, где и сидел оберштурмбанфюрер Грёдль, куривший сигару. Как обычно, он выбрал гражданскую одежду — скорее профессор, чем генерал в своём сером костюме, гетрах (гетры! Истинная смелость мужчины!), очках в проволочной оправе, тугом галстуке и шляпе-хомбурге. Он терпеливо ждал приближения Салида.

— Доброе утро, герр оберштурмбанфюрер! Добро пожаловать в Яремче.

— Доброе утро, капитан. Я слышал, что у вас тут красивый водопад.

— С удовольствием покажу его вам.

— Я знаю, что об этом мне спрашивать не следует — поскольку все ваши люди и без того чётко расставлены по позициям, грамотно проинструктированы и хорошо управляются. Как только раздастся выстрел — они отреагируют.

— Я обо всём позаботился, сэр.

— Отлично. Так что — начнём наш маленький тур?

— Да, сэр. Могу я задать вопрос — одели ли вы какой-нибудь бронежилет под пальто, как я рекомендовал? Взводный механик с лёгкостью изготовит…

— В этом нет необходимости, как я и сказал ранее. Снова — данные. Те данные, что у нас есть, говорят, что с её оружием она не сможет выстрелить дальше, чем с пятисот ярдов. Физически невозможно.

— Да, сэр, я знаю. Но всё же мера предосторожности.

— Я не хочу, чтобы потом говорили: этот жирный Грёдль не так смел, как любой их пехотинцев, которые идут в бой незащищёнными. Так что, пойдём?

С этими словами он вышел из машины.

Сопровождаемый Салидом, Грёдль двинулся в фальшивый осмотр Яремче, полного свиней и крестьян, которым было велено стоять там, где их застанут и которые были сто раз обысканы эсэсовцами прошлой ночью. Даже свиньи подчинились. Кто бы посмел навлечь на себя гнев СС? Все надели лучшие воскресные одежды, кланялись, улыбались и снимали шапки. Маленькая девочка в яркой кукольной украинской одежде вручила им букет из дюжины роз (почему-то незадолго до их приезда она выдернула из букета и отложила в сторону тринадцатую розу), в ответ на что Грёдль нагнулся и поцеловал её, а также её мать. Затем девчонку и мать отвели в сторону, а процессия продолжила свой путь вниз по дороге к мосту через реку Прут.

Вся безопасность была театром, смысл которого заключался в демонстрации профессора экономики и массового убийцы на мосту, где он будет лучше всего виден. Там он и остановится — до того времени, как раздастся выстрел либо ноги его не подогнутся и его не унесут оттуда. Но все полагали, что Ведьма всё-таки выстрелит. Ей следовало выстрелить. Если она не выстрелит, её казнят свои же люди: Сталин, в конце концов, расстрелял около двухсот своих генералов за неудачи — некоторые из них даже были настоящими. От уничтожения снайпера-неудачника он уж точно не отказался бы, равно как и от истребления всех членов его семьи, до которых дотянулся бы.

Примитивные здания не представляли никакого интереса для любого немца и уж тем более для Грёдля. Однако, он делал вид, что очарован различными достопримечательностями, на которые указывал Салид — а точнее, Салид притворялся, что в этой глуши может быть нечто, что привлекало бы внимание германского интеллектуала.

— По правде говоря, всю эту срань нужно спалить, — мягко сказал Грёдль. — Вместе со всеми людьми. Эти мрачные унтерменши и их обезьяноподобные дети недостойны того, чтобы занимать столь прекрасную и богатую природными ресурсами землю. Она наша по праву эволюции. Меньшие народы должны быть истреблены. Они — неандертальцы, их время ушло. Нужна серьёзная коррекция, а мы — и есть та самая коррекция. Мы здесь для того, чтобы восстановить природный порядок, подчиняющийся данным, данным и ещё раз данным.

Он шёл всё дальше, на ходу вещая своим гражданским, очаровывающим и информативным голосом все эти истины. Тут они достигли моста через реку, ведущего во вторую, столь же невпечатляющую часть деревни. Им пришлось разделиться и пойти по очереди, ощущая, как мост колышется под ними из стороны в сторону. На середине Грёдль остановился.

— Не так близко, Салид.

Он обернулся к сержанту Роффлеру, эсэсовскому унтеру из Двенадцатой танковой.

— Разгоните своих парней, сержант. Пусть Белая Ведьма как следует прицелится по мне. Будет нехорошо, если мы не выманим её на выстрел.

Глава 47

Карпаты

Наше время

— Говори, пока я заряжаю.

Они сидели в стороне от тропы, ведущей по осыпному склону вверх, к пещере. Перед Суэггером лежали десять семидесятилетних магазинов к Стэнам, которые он спешно набивал патронами — по тридцать семидесятилетних 9-мм боеприпасов Его Величества в каждый. Снайперская винтовка Милли лежала рядом — равно как и десять гранат Миллса № 36, полных ТНТ.

— Откуда ты знаешь, что оно будет работать? — спросила Рейли.

— Оно должно работать. Оружие лежало в водозащищённом контейнере — да ещё и в пещере, которой полагается быть сухой. Ни ржавчины, ни коррозии ни на пушках, ни на контейнере. На патронах также коррозии нет. Всё будет в порядке.

— Суэггер, мне страшно.

— Этого следовало ожидать. Не думай об этом. Позвони кому нужно, проверь почту. Есть у тебя какие-либо соображения, дальний прицел? Поделись со мной. Ты только запугаешь сама себя, провалившись в бездумие и станешь окончательно бесполезной. Соберись с мыслями и вернёшься в здравое состояние.

Вставлять патроны в губки магазина, весьма острые, причём так, чтобы каждый ложился чётко напротив предыдущего, да ещё и преодолевая постоянно растущее вследствие наполнения патронами магазина сопротивление пружины-толкателя, было нелёгким делом. Очень скоро у Боба как следует заболели пальцы и запястья. Также в этом процессе было легко облажаться, загнав патрон задом наперёд либо под неверным углом, чего он никак не мог допустить.

— Итак, я закончил. Я дам тебе один Стэн и три магазина. Оставайся здесь, а я устрою засаду. Я буду бросать гранаты и убью их всех. Ты просто сиди здесь и стреляй во всех, кто не похож на Суэггера, ладно?

— Поняла, но я сидеть тут не буду. Я буду стрелять и сражаться и сделаю всё, что нужно.

— Рейли, это не твоя работа.

— Это суждение больше не работает. Ты сражаешься по своим причинам — потому что ты любишь Милли, ты, старый козлина. И не говори мне, что это не так. Это твой лучший бой. А я сражаюсь по своим причинам — для того, чтобы никакой мудак не пришёл бы ко мне и не сказал бы: крошка, сделай одолжение, не пиши ничего об этом. Я напишу свою историю, даже если для этого мне потребуется самой стать Людмилой Петровой. Никто не скажет мне: отойди прочь, будь хорошей девочкой. Хорошей девочкой я никогда не была — такие девочки не становятся журналистами. Да и кроме того — на историю уже бюджет выделен.

Глава 48

Карпаты. Над Яремче

Июль 1944 года

Она тщательно обустроила свою позицию — всё ради неподвижности и устойчивости, так, чтобы в момент выстрела все кости имели поддержку, упираясь друг в друга, а сама она уверенно сидела на земле, нисколько не колеблясь от дыхания. Чтобы стрелять, как машина — вам следует стать машиной.

Милли решила стрелять сидя на небольшом уклоне, который позволял ей упереться телом в ствол дерева. Винтовка лежала перед ней, и её вес покоился не на руках Милли, а на достаточно толстой ветке. Если быть более точным, то винтовка лежала не на самой ветке, а на аккуратно сложенной перчатке, которая исключала возможность сдвигания винтовки во время выжима спуска. Поддержка щеки оказалась весьма кстати — она позволяла расположить лицо настолько чётко, что глаз оказывался строго в четырёх дюймах позади и ровно напротив того, что британцы называли «телескопическим прицельным устройством № 32». Заняв позицию, Милли выровняла дыхание, приведя его в естественную норму.

Позади неё сидел Учитель — наблюдатель без бинокля, бесполезный и нужный лишь для психологической поддержки.

— Я вижу их, — сказал он. — А ты?

Конечно, она тоже их видела. Роскошная оптика была куда как лучше, чем её собственный ПУ. Для неё, глядящей сквозь оптику, герр оберштурмбанфюрер Грёдль был в трёхстах тридцати трёх ярдах. Она видела одутловатого человека, на первый взгляд — из тех мягкотелых, которым никогда не светило унаследовать землю. Его комичность усугублялась особенностью движений, формальностью одежды и несуразностью походки — он смотрелся словно опереточный герой. Похоже было, что он о чём-то увлечённо беседует с другим чудовищем — Салидом во время движения в составе фаланги эсэсовцев вдоль центральной улицы Яремче. Салид указывал на интересные виды — как будто бы в этой задрипанной дыре, где никто и никогда не продвигался в желе покрытия крыш дальше соломы, могли быть какие бы то ни было интересные виды. И, хоть лицо Салида было весьма живым, его партнёр оставался безразличным и незаинтересованным.

«Если только у него не появилось интереса к русской средневековой агрономии — это всё липа. Они просто выманивают нас», — подумала Милли.

— Они думают, что они весьма умно поступают, — подтвердил её мысли Учитель.

Людмила оторвалась от прицела, поскольку не спешила поймать судорогу вследствие преждевременного напряжения при удержании винтовки и расслабила мускулы, поскольку занимать плотную позицию было ещё рано. Чем сильнее она устанет — тем больше будет вероятность, что дрожь или внезапный рывок в мышцах испортят выстрел.

Закрыв глаза, она пыталась набраться сил. Чуть раньше, в пещере она тысячу раз спустила курок вхолостую после пристрелки, чтобы изучить малейшие нюансы спуска. Спуск мог бы быть лучше, но с таким же успехом мог быть и хуже. Лёгкое усилие в самом начале движения, пара зацепок металла о металл в механизме, но затем, перед самым выстрелом спуск приходил в чёткую яму, в которой требовалось легчайшее усилие, почти волшебное в том отзыве, что оно производило — срывающее спуск с его упора и приводящее весь механизм в движение, совершаемое за микросекунду, в которую ударник летел вперёд, сообщая бойку энергию, необходимую для воспламенения капсюля, вызывающего…

Она знала, что происходит вслед за воспламенением капсюля.

Главную проблему составлял прицел. Хоть и ясный и светлый, он был достаточно грубым. Его настроек хватало для пристрелки на тысячу ярдов, хоть этого и было достаточно сложно достичь — Учителю пришлось помочь ей совершить механические манипуляции с его настройками. Но теперь он был пристрелян. Точка пристрелки находилась на вершине тупоконечного конуса, поднимающегося вверх от шести часов. На этом расстоянии вершина конуса закрывала слишком большое пространство, а вместе с ним и крошечную цель. Людмиле следовало навести вершину конуса на голову цели, а затем медленно выжать…

— Так, он остановился.

Она снова вернулась к прицелу. Вот он, увеличенный до расстояния в триста тридцать три ярда, стоящий на середине моста. Никого ближе трёх футов не было с обеих сторон. То же пустое лицо и невыразительная поза. Его спутники расступались в стороны, словно предоставляя для него пространство для созерцания в одиночестве — если оно ему было нужно: выглядел он таким же скучающим.

Она вдохнула и наполовину выдохнула, затем дождалась паузы между ударами сердца и выжала спуск до провала перед выстрелом, продумав вбитое до самых глубоких инстинктов и слоёв памяти наставление стрелка: «Выжимай с постоянным усилием. Не дёргай спуск и не ослабляй нажима. Контролируй винтовку. Будь сильной и уверенной. Смотри в прицел и выжимай спуск до срыва курка.»

Винтовка, покорная её невысказанным директивам, неожиданно для неё самой выстрелила.

* * *

Данные. Данные. Данные.

Остроносая пуля весом в сто семьдесят четыре грана, свинцовая, но при этом покрытая тонким слоем меди, покидает ствол со скоростью порядка двух тысяч четырёхсот футов в секунду. Её параболическая траектория теряет порядка ста двадцати дюймов по высоте на тысячу ярдов, а из этого следует, что целиться нужно, настроив прицел с превышением в сто двадцать дюймов над целью. На пятистах ярдах скорость падает до тысячи пятиста семидесяти восьми футов в секунду, а энергия — до девятисот шестидесяти двух футо-фунтов. Снижение в этой точке составляет тридцать один дюйм, определяемое как гравитацией, так и сопротивлением воздуха — строгими хозяевами, чьи указания не могут быть проигнорированы. Пуля продолжила чертить радугу в небе, не отклоняясь ни влево, ни вправо — поскольку этим ранним утром (9-22 советского фронтового времени) никакого ветра не было и ни дрожь, ни какие-либо ошибки не повлияли на обработку спуска, тем самым потревожив ствол винтовки. Если пуля и отклонилась от траектории вследствие особенностей своего дизайна, конструкции и гармонических колебаний ствола, определивших её траекторию, то снова вернулась на неё и продолжала свой снижающийся полёт, точно найдя цель. В момент попадания — проведя примерно две целых и две десятых секунды в полёте — скорость её упала до девятисот пятидесяти пяти футов в секунду, а энергия — до четырёхсот двенадцати футо-фунтов, траектория же снизилась на расчётные сто двадцать дюймов. Всё же ей хватало эффективности с избытком — а оберштурмбанфюрер Грёдль вдобавок повернул голову слегка направо, как если бы что-то привлекло его внимание. Видимо, это был взмах крыла ангела смерти.

Пуля ударила его под латеральным входящим углом примерно в шести дюймах ниже левого уха — слегка ниже места, где заканчивался торс и начиналась шея и немногим впереди от медиальной линии плеча, отчего раздался звук, напомнивший тем, кто находился рядом, удар кувалдой по куску говядины. Пуля вошла в тело под углом около восьмидесяти градусов, поскольку она снижалась, а не двигалась по прямой линии. Мощный удар вынудил его дёрнуться, а изысканный, но небрежно носимый костюм Грёдля заколыхался, потревоженный воздушной волной, созданной пулей, также породившей взрывчик распылённой крови, кожи и шерстяного волокна, распространившийся розовым туманом.

Проникая сквозь кожу и подкожные ткани, пуля снова замедлилась, но не радикально: пропахав желеобразные ткани гортани и глотки, она порвала голосовые связки, полностью уничтожила щитовидный и перстневидный хрящи, и слегка деформировалась, преодолевая сопротивление тканей, которое к тому же вынудило пулю изменить траекторию. Затем она вспорола вдоль подключичную и сонную артерии в том месте, где грудинно-ключичный сустав соединяется с глубинными мышцами шеи. Окончательно сбившись с курса, пуля беспорядочно понеслась по случайной траектории, на которой ей попались левое лёгкое, сердце, аорта, правое лёгкое, диафрагма, печень и кишечник, причиняя массивные раны. Наконец, она упокоилась — погнутая, потерявшая часть блестящей медной оболочки в своей одиссее внутри тела, засев в кишечнике и напоследок превратив печень в паштет. Раны в печень неизбежно смертельны, но к тому времени, как печень была разорвана, человек получил такое количество иных смертельных ранений, что печень уже не имела никакого значения.

Оберштурмбанфюрер не упал сразу же. По мере того, как гидростатическое давление в его теле снижалось сообразно полученным ранениям, он всё сильнее переносил вес на правую ногу. Какой-то внутренний гироскоп, ещё не понимавший, что тело уже мертво и уловивший судорогу, принял меры к сохранению равновесия, скомандовав другой ноге сделать шаг для обретения стабильности. Вследствие этого Грёдль ещё больше повернулся вбок — так, что полностью развернулся к Салиду перед тем, как окончательно рухнуть. Перила моста задержали его падение, и он сполз вниз по опоре конструкции, повисая на верёвочном ограждении.

Его тело было мертво, а вот мозг ещё жил. Во время падения его глаза выражали недоверие, разочарование и что-то вроде любопытства: как же ей всё-таки удалось выстрелить? Наконец, его силящиеся сфокусироваться глаза окончательно потеряли искру жизни и он грохнулся на перекладины моста. Никакое нервное электричество не внесло коррекции, чтобы предотвратить падение, и лишь посмертный рефлекс ещё раз пошевелил его согнувшиеся конечности.

Капитан Салид в ужасе понял, что атомизированная кровь, кожа и другие клеточные ткани забрызгали его одежду и лицо. Шокированный, он смотрел на лежащего перед ним мёртвого человека, как вдруг — наконец-то — до его ушей издалека донёсся звук винтовочного выстрела.

Глава 49

Карпаты. Осыпной склон

Наше время

Это должно было сработать.

Боб отправил Рейли вперёд, вручив «Стэн» и более-менее научив, как его использовать: предупредил о рычажке предохранителя и показал, как менять магазины (пулями вперёд!) Это было самое важное: пули смотрят вперёд, магазин в шахту до щелчка, потянуть затвор назад и снова стреляй. Вперёд! Вперёд! Ей пришлось понять разницу между пулей и патроном, которая никогда не попадала в поле зрения журналистов, в особенности учившихся в Гарварде. К счастью, её образование было вполне достойным этой работы: в Гарварде Кэти не училась.

Её задача состояла в следующем: когда она услышит крик «Давай!», выглянуть из-за валуна, удерживая оружие зажатым под мышкой, навестись на оппонентов так точно, как будет возможно и нажать спуск. За четыре секунды «Стэн» выстрелит тридцать раз. Ей следует попытаться удержать его от подбрасывания, удерживая ниже и не переживать за её цели. Смысл в том, чтобы разогнать преследователей с тропы, вынудив их залечь в кустах и начать продумывать дальнейшие шаги.

В этот момент Боб сзади снарядит пять гранат Миллса № 36 и бросит их туда, где залягут плохие парни. Те из них, кого пощадят пять взрывов и тысяча стальных осколков, разлетающихся на сверхзвуковой скорости, будут как минимум крайне ошарашены. Сверх того, воздух будет затянут пылью и дымом, мешающими видеть. Боб подойдёт ближе и зальёт всё, что будет шевелиться, со своего «Стэна».

— Собаку прибери, — велела она.

— Не гарантирую ничего по поводу собаки, но, скорее всего, пёс погибнет.

Он подумал, что взрывы превратят собаку в «Альпо», но кто мог знать наверняка? Собаку никогда не предвосхитишь.

Теперь он сидел со «Стэном» и кучей № 36 за скалой несколькими ярдами ниже и в стороне от тропы. Оставалось только ждать. «Большая часть войны состоит из ожидания», — говорил ей Боб. «Ожидание может свести с ума. Оставайся при рассудке — думай о чём-нибудь ещё.»

Сам Суэггер в это время думал об оружии — о том, которое он хотел бы сейчас иметь и о низком качестве того, что у него было. Каждая граната представляла собой классическое грязно-оливковое яйцо, исчерченное перекрещивающимися углублениями, предопределявшими фрагментацию. С одного конца торчал стержень, от которого отходила деталь, называемая ложкой или рычагом — плоская полоска металла, поднимавшаяся под давлением пружины при извлечении стержня-чеки, после чего гранату следовало бросить — поскольку боёк, приводимый в движение пружиной, разбивал детонатор, поджигавший запал. Спустя четыре с половиной секунды граната становилась взрывом и смертью. Гранаты — хитрая штука: доверять им нельзя. Брось её чуть позже, и она убьёт тебя, а не их. Другая проблема: бросаешь её — а она попадает в вытянутый сук и отлетает назад — совсем неловко. Вследствие этого Боб проверил, имеет ли траектория его бросков достаточную свободу, а также убедился, что все чеки могут быть легко выдернуты из своих отверстий. Слишком много хороших парней погибли во Вьетнаме из-за ошибок в обращении с гранатами. Гранаты обычно тяжелее, чем кажутся, и грамотное обращение с ними требует определённой практики. Боб последний раз бросал гранаты в 1966-м, во время первого тура во Вьетнам. Во время следующих двух туров ему так и не пришлось воспользоваться гранатами, отчего он считал себя счастливчиком.

Этим гранатам было по семьдесят лет. Бум или не бум — вот в чём вопрос. Поэтому он и намеревался бросить все пять — если только две сработают, у него уже будет шанс победить в этой войне (или хотя бы перейти к части со «Стэном»).

Более мерзкого оружия попросту не существовало. Его невозможно было любить — если только он не спасал вам жизнь миллион раз, но и тогда оно требовало бы проявления силы воли. «Стэн» представлял собой несколько стальных труб, сваренных вместе в пятницу, 4:57 по британскому летнему фронтовому времени, за три минуты до конца смены. Капли и потёки металла, затвердевшие в наросты, повсюду пятнали его будто бы гладкую поверхность, словно по нему брызнули горячим, а теперь застывшим маслом. Он был вне всякой критики — словно бы его создали за кухонным столом (а фактически там «Стэн» и был создан). Дребезжащий и разболтанный, с неснятыми фасками, он нещадно карал руки и тело стрелка, будучи попросту трубой с торчащими из неё под нескладными углами штуковинами. Магазин вставлялся горизонтально, что делало его адски разбалансированным, а защищающая спуск скоба была создана до того, как появилось понятие о кривых линиях. Ничего из элегантности, обтекаемости, изящества, эргономики или солидности в нём не было. Мушка отсутствовала, целик же представлял собою небольшой бугорок с отверстием — никто и никогда не использовал его. Номенклатурное название было столь же тупым: автоматический карабин. Единственное, на что годилась эта штука — так это убийство людей.

Боб не горел желанием бороться за свою жизнь с этой штукой, предпочитая нечто иное. Однако, британцы победили в своей части Второй Мировой, так что придётся вывозить с тем, что есть. Ради Людмилы Петровой он пошёл бы в бой даже с консервной открывалкой.

Тут он услышал преследователей — наконец-то. Это принесло долгожданное облегчение. Пригнувшись и не высовываясь, Боб смог их и увидеть.

Шестеро. Семеро, если и собаку считать — она шла первой, вынюхивая феромоны, которых там не было. Пёс тянул на поводке за собой Первого Громилу, а за ними следовали Громилы со Второго по Пятый, все в спортивных костюмах или джинсах — действительно здоровые, сильные, крепко сбитые парни. Бандитское мясо — у каждого короткоствольный АК-74 с длинным оранжевым магазином на сорок патронов. Джерри Ренн не затруднялся с выпиской команды «А» из Дубая — он набрал бойцов с московских улиц, типичных дешёвых бандитов с тяжёлыми бровями, челюстями, сведёнными избытком тестостерона, шеями, подобными покрышкам дизельных грузовиков, огромными ручищами и аурой быстрой и бездумной брутальности, столь необходимой для наведения ужаса на задумавших сопротивление и поддержания порядка в группе, равно как и для гарантии комфорта боссу. Наркокурьеры, охранники, силовая поддержка, вышибалы, коллекторы, убийцы, стрелки — чего бы ради их ни позвали, они обеспечивали всё, что нужно безо всяких раздумий до дела и вины после, будучи универсальными солдатами любой банды. За их работу им платили кокаином, шлюхами и золотыми цепями. В хорошие дни у них было всё из этого, в плохой день им доставался свинец на скорости в тысячу двести футов в секунду.

Последним в цепочке шёл Джерри — также с укороченным АК. Это делало его одним из парней, которых следовало убить. Боб пытался не персонализировать врагов, но ему всё же подумалось, что убить Джерри будет некоторым образом круто. Судя по всему, Джерри считал себя весьма серьёзным человеком, а Суэггера полагал во многих годах за пределами эффективности — попросту старым козлом со щёлкающими суставами и стальным протезом вместо одного из них. Было бы приятно разнести его лицо восемнадцатью, и то и двадцатью пулями из «Стэна».

В этот раз Джерри дополнил свой костюм бейсболкой цвета хаки и типичным «убей-меня-первым» тактическим жилетом, который носят все наёмники. Всё его барахло было песочного цвета — словно бы он собирался в песочницу. Также на нём были убийственные очки «Оукли», ЗиГ-226, висящий на бедре в кобуре «Томми Тактик» и пара слишком дорогих снова тактических ботинок. Всё это вместе придавало ему вид модели с сайта iTactical.com.

Вся шестёрка не разговаривала, не несла ерунды, не курила и не смеялась. Они не лучились заведомой уверенностью — хоть позы их и были далеки от готовности четвёртой степени, которая позволяет вам выжить на поле боя. Было ясно, что своих оппонентов они уже считали мёртвыми. Старик с покалеченным бедром и не такая старая, но всё же уже бабушка, женщина — без оружия, без воды, в дикой местности, о которой они ничего не знали, двигающиеся вверх по склону так быстро, как они только могут, но спотыкающиеся на каждом шагу. О чём тут волноваться?

* * *

Рейли не могла думать о Париже. Не могла она думать и об Оушен-сити. Она не боялась — во всяком случае, так, как многие боятся: потеют, слабеют, воздух горячеет, заставляя дышать чаще и в рваном ритме, но его всё равно не хватает. Её состояние больше походило на любопытство: я — что, действительно это сделаю? Есть много причин, по которым это не лучшая идея. А что Марти скажет? Ты — что, бандитов убивала? Полиции не говори ничего.

Так что она попыталась подумать о чём-то ещё — о том, что она действительно любила, о том, что занимало её долгие годы. О Уилле, двух дочерях и внуке она думать не хотела, поскольку от этих мыслей боялась размякнуть и впасть в сожаление. В итоге она подумала о ньюсрумах.

Рейли удачно прожила жизнь в ньюсрумах — среди несерьёзных, забавных, ироничных людей — как гениев и талантов, так и дураков и сумасбродов. Ньюсрумы оставляли после себя самые дикие воспоминания: там был репортёр, который вышел снимать сюжет, а у него угнали корпоративную машину — вдобавок он ещё и был пьян. Была странная старая леди, которая носила кожаную пилотку и платье, сшитое из флага Мэриленда. Был несостоявшийся священник, который во время каждого ланча скармливал четвертаки автоматам в пип-баре неподалёку. Был человек, знавший толк в массажных салонах. Встречались там мужчины с накладными волосами, убеждённые WASP, евреи и азиаты, редакторы в штанах с высокой талией и наоборот — в чересчур заниженных штанах. Ей как-то пришлось пережить бурю, когда очередной новый режим привёл с собой всех, кого он только мог нанять, из Филадельфии — включая водителей. Был там парень, который потом стал ТВ-продюсером и другой, который писал романы. Основная масса приходила в этот бизнес случайно — им нужно было проводить время вдали от утомляющих их жён и мужей. Но были и профессионалы, действительно отличные люди, чертовски любившие свою работу и проводившие здесь шестьдесят часов в неделю — неважно, было ли это необходимым или нет. Они делали семьдесят процентов всей работы, но никогда не держали зла на тех, кто исчезал в пять часов.

Однако, времена менялись. Корпоративный дух брал своё: модель бизнеса изменилась с «плати лучшим по максимуму» на «плати худшим по минимуму». Из шоу бездельников бизнес превратился в средних размеров страховую компанию: посредственности весь день сидели за мониторами, и звук пальцев, бегающих по пластиковым клавиатурам постепенно заглушил щёлканье клавиш пишущих машинок, перемежающееся иной раз звонким ударом, говорящим о том, что Джонни Эйс допечатал строку. Она даже вспомнила дни линотипов, будучи достаточно старой для того, чтобы застать несколько последних лет этой древней техники и поработать рядом с угрюмыми трудягами-печатниками, которые были единственными из всех — включая начальников — которые понимали, что они делают. Вспомнила она и своего первого редактора-верстальщика, который сотню раз спасал её карьеру в наборном цеху и играл на печатниках словно на струнном оркестре, зная их всех и их детей по именам. Это воистину был газетчик!

Помнила она и столы для переписки, и сколотые вместе, скрученные и вложенные в снаряд пневмотрубы откопированные листки, которые с сочным всхлюпом — никогда не забудете его, если хоть раз слышали! — отправлялись затем на композицию. Остался в памяти литературный редактор, который говорил: «Да, я вижу. Ты сочиняешь заголовок для каждой истории.» Ей вспоминались редакторы с воображением хомяков и хомяки, которые могли бы быть редакторами, а также целое поколение старой седой пьяни с трясущимися руками, которое с приходом компьютеров быстро самоликвидировалось — они могли за минуту создать статью из телефонного звонка любого крикуна, но потерялись в киберпространстве.

Аферы, ненависть, вендетты, страсти, лояльность любящих и уважающих своих партнёров людей, помогавших друг другу по первому зову. Она помогала и ей помогали.

«Я прожила отличную жизнь,» — подумалось ей. Если и доведётся её закончить — то золотой век она в любом случае застала. Разве что никто из них не знал, что то был золотой век.

— Давай!!! — заорал Суэггер.

Она шагнула вперёд, оглядела местность и удивилась — как близко они были! Рейли тут же нажала на спуск, и металлическая машинка в её руках превратилась в бьющийся и рвущийся из рук отбойный молоток, превращающий окружающий мир в оглушительный шторм. Пули с треском врезались куда попало, разбрасывая осколки и рикошетя, а приклад, прижатый рукой к боку, больно колотил по рёбрам. Бронзовая дуга гильз лилась из окошка справа, а на дульном срезе плясал безумный огонь из чередующихся вспышек, сбивающий зрение. Пока пистолет-пулемёт грохотал, она зажмурила глаза и открыла их лишь тогда, когда «Стэн» опустел — чтобы увидеть то разрушение, что он принёс в мир.

Двое уползали, ещё несколько катились вниз по склону или же вообще исчезли. Что было лучше всего — собаки она не видела и понадеялась, что та мертва.

* * *

Суэггер разложил гранаты в ряд таким образом, чтобы между ними было по три ярда, а в конце ряда — за тридцать ярдов — положил «Стэн». В тот самый момент, как он крикнул Рейли «Давай!!», Боб тут же бросил первую и побежал вдоль ряда, поднимая гранаты, выдёргивая чеки и швыряя их через булыжную гряду, отделявшую его от преследователей. Один бросок короткий, один — подальше.

Бог гранат сегодня был милостив, и все его дети исполнили своё предназначение. Пять из пяти. Рычаг на каждой отщёлкнулся, каждая граната зашипела и была брошена. Спустя четыре с половиной секунды все они породили хаос, создав несоразмерные своему объёму и весу энергию и давление, превратившие их оболочки в пули, а тестообразную начинку — в беспримесную убийственную мощь. Не повезло тем, кто там оказался — к живым организмам гранаты были беспощадны. Только собаке удалось уцелеть, поскольку она рванулась прочь с первыми же звуками очередей и покинула зону поражения на суперскорости. У людей же таких рефлексов не было, что и предопределило их перспективы на выживание. Одичает или приблудится к новому хозяину — кто знает?

Суэггер подобрал «Стэн» и обнаружил, что одним из его преимуществ было лёгкое нацеливание, словно пистолёт-пулемёт был охоч до поиска и уничтожения целей. Перед Бобом возникла какая-то фигура, которую он тут же сразил очередью — фигура упала. Боб обошёл валун и оглядел разрушенное место. Ничего не видно — всё в пыли и дыму — и безмолвие, поскольку как убиваемые, так и убийцы были оглушены.

Из дыма возникла ещё одна фигура — судя по походке, тяжелораненая. Милосердие в меню не входило, так что Суэггер срезал его очередью и расстрелял лежащего. В этот же момент сбоку мелькнул очередной уцелевший, бегущий. Боб повернулся для выстрела и увидел, что это был Джерри Ренн, потерявший свою крутую бейсболку и пригнувшийся в беге, словно полузащитник. Не повезло Джерри. Суэггер выстрелил два раза — обе пули подняли фонтанчики осколков у ног Ренна — и опустевший «Стэн» умолк. Сменив магазин, Боб снова вскинулся, но к этому времени Джерри исчез. Бобу осталось лишь дождаться, пока рассеется дым и оглядеть содеянное.

Четверо мертвы — распороты как взрывами, так и очередями Суэггера. Один едва шевелится. Боб всадил в него очередь, пока Рейли не появилась. Рассуждать о моральной проблеме «удара милосердия» он не собирался, в попросту выводил парня из имевшейся ситуации.

— Чисто, все мертвы! — крикнул он и проследовал обратно, к началу своего пути, где он оставил 4(Т). Схватив винтовку, Боб метнулся к месту, которое приметил раньше — туда, где выступающая скала стояла на границе осыпного склона и давала ему отличный вид вниз по склону.

Ремень намотать на руку, приклад к плечу. Занять позицию — с упором в кости. Оба глаза открыты, но ведущий имеет наилучший обзор сквозь прицел. Боб поёрзал в поисках лучшего упора, устроил кости и уложил суставы. Сидя за скалой, он смотрел вниз по склону вдоль линии деревьев, и, как только уловил движение — нацелился туда, узнав Джерри по его неравномерной походке (да и кто другой кроме него мог тут быть?), взяв его в прицел и удерживая в поле зрения.

Удерживая…

Удерживая…

Почти шестьсот ярдов. Рассчитав, что винтовка прибита на тысячу, он взял чуть ниже, на уровень ступней, довернулся так, чтобы проводить Джерри ещё добрых шесть футов и затем его палец по прямому приказу из глубин мозга м-е-д-л-е-н-н-о выжал спуск. Снова разглядев цель в прицеле после выстрела, Боб увидел, что пуля сбила его с ног (всё же в ней осталась почти тысяча фунтов энергии). Джерри грохнулся об землю и остался лежать.

— Ты его подстрелил?

— Да.

— Слава техасцу! — вскричала Рейли.

— Скажи, ты случайно не солдат Джейн?

— Я просто на спуск нажала и спряталась!

— Так и побеждают в войнах. Прости, но собаку я не убил. Может быть, в другой раз. Барахло собрала? Мы не вернёмся.

— Всё взяла.

Рейли вспомнила свою сумку, все телефоны и даже аккуратно завёрнутую тарелку.

— Отлично. Давай посмотрим, что у нас теперь есть.

Интерлюдия в Тель-Авиве VI

— В наше время есть много куда как более эффективных методов убийства, — сказал директор. — Самых лучших из тех, что могут быть даны наукой, правительством и неограниченным бюджетом. Чего ради кто-либо станет влезать в проблемы с производством этого старого барахла?

— И верно, есть более эффективные виды химического и биологического оружия, — ответил Гершон. — Нервно-паралитический газ, сибирская язва, зарин, Эбола — всё, что угодно в виде пара, пыли, мазей и чего угодно ради убийства. Более того, методы применения Циклона сложны и муторны. Он лучше всего работает в закрытом объёме, камере — к примеру, замаскированной под душевую. То есть, в контролируемой среде. Для нужного эффекта его требуется много, также его сложно перевозить а кроме того, за пределами концентрационного лагеря его распыление требует замысловатой технологии. Он устарел.

Но это не ошибка. В этом-то и смысл. Я бы назвал это «убийством с посвящением». Это словно сентиментальный акт убийства, жест, которым убийцы демонстрируют намерение не просто убить, но и воздать дань уважения прежним поколениям убийц. Иными словами — кто-то хочет повторить и сакрализировать Шоа и тем самым сообщить миру, что методы, которым творили геноцид нацисты из прошлого, всё ещё здесь — они ждут, они наблюдают… Аллах тут ни при чём. Ислам никак не замешан — разве что желаемый конечный результат один и тот же. Нет, этот парень убивает во имя Гитлера, и ему неважно, скольких он убьёт — пятерых, пятьдесят, пятьсот или пять тысяч. Хотя чем больше — тем лучше.

Все сидящие за столом уставились на него — Гершон завладел их вниманием. Было уже хорошо заполночь, но темноту разгонял яркий свет «чёрного куба». В конференц-зале собрались не только директор и главы департаментов, но и представители минобороны, и эмиссар от премьер-министра. Задним фоном конференц-зала служил телевизор, показывавший беззвучную картинку CNN, освещавшую зал синевой.

— Как они могут доставить газ? — спросил Коэн. — Не думаю, что душевые снова сработают.

— Конечно, нет. «Кристаллы» обрабатывались высоким давлением и внедрялись в пористый камень либо деревянные диски, которые помещались в герметичные контейнеры для транспортировки и хранения. Контакт с воздухом высвобождал ядовитый пар, а вода делала это ещё быстрее. Нацисты применяли мелкую пористую крошку, хранимую в банках. При необходимости банки открывались, а крошка высыпалась в воду, выпускавшую газ. Так что проблемой станет объём. Если они хотят убить много людей — им понадобится много газа. Исходя из того, что мы знаем о производственном процессе, им понадобится около десяти тысяч фунтов материала.

Представьте себе низколетящий самолёт, который ночью падает в Тель-Авиве. Он нагружен крошкой, которая выпустит газ, как только разрушатся хрупкие контейнеры. Газ — дезодорированный, чтобы мы не заметили его присутствия — расползётся по городу, поскольку он тяжелее воздуха и задушит людей во сне. Многие тысячи погибнут. Это будет мегакатастрофа. В более скромном масштабе — любой торговый центр, здание либо школа могут содержать достаточно людей, чтобы газ погубил тысячи жизней. Его можно добавить и в источник водоснабжения — вода разнесёт смертельные пары независимо от ветра. Также его можно зарядить в ракеты и выстрелить из Газы. Пятнадцать ракет — и люди после обстрела выйдут на улицы, полагая, что всё закончилось и не понимая, что они входят в газовое облако. Погибнут десятки и сотни.

А затем — когда состоятся все смерти и начнётся расследование — подумайте, какой фурор произведёт весть о том, что смертельный газ был тем самым Циклоном, который применяли наши старые друзья-нацисты. Пресса во всём мире сойдёт с ума — ведь картинки с нацистами гарантируют продажи газет и журналов. Весь старый фотоархив будет вновь напечатан. Кто-нибудь вновь запустит «Триумф воли», а по новостным каналам вновь и вновь будут показывать парады. Всем понравится ненавидеть нацистов — плохих парней во многих тысячах идиотских планов. Это будет национальный месяц нацизма, лучший месяц для Третьего Рейха за семьдесят лет — что само по себе станет главной победой автора этого замысла.

— Это и приводит нас к главному вопросу нашей встречи, Гершон. Кто он? Что такое Нордайн? Как мы его найдём? Как мы его уничтожим? Сколько у нас времени?

— Ну, — ответил Гершон, — я бы попытался поискать ответы на эти вопросы, не потрать я время на этот чёртов митинг.

* * *

Где ты, мистер? Ты должен был оставить след, намёк… ты должен быть кем-то. Ты — не просто дух злодейства, восставший из могилы. Ты телесен, обладаешь плотью и разумом, волосат и вонюч, и где-то и как-то ты оставил след. Я найду его.

Всё вокруг бурлило, но Гершон был спокоен. Он был там, где хотел быть. Он охотился.

Я не могу выследить тебя через швейцарский банк, поскольку эти заведения подозрительны и секретны. Также я не могу влезть в твою бухгалтерию без алгоритмов подтверждения. Это возможно, но займёт слишком много бесценного времени. Да, провернуть твой замысел из Швейцарии было мудрым шагом.

Так что же ты мне оставил? Только логотип.

Да, логотип. Два стилизованных лица — «смотрим в будущее».

Он всматривался, всматривался и всматривался. Была ли в картинке некая приметность? Что может скрываться в столь банальном и простом изображении? Ещё одна корпоративная этикетка, на которой взгляд не задерживается. Торговая марка, приметная для глаза, но абсолютно пустая — как и задумано. Не было ни подписи, ни стиля, ни намёка на то, что за художник её нарисовал. Она казалась созданной наспех, но всё же художник выхватил этими двумя линиями отблеск человеческого разума и воплощённой индивидуальности. Возможно, стеганография — метод сокрытия информации в графическом виде? В некоторых случаях — но не здесь — применялись микроточки. Однако, Гершон был уверен, что где-то в картинке — или же в воображении, в котором всё лишнее было отброшено, рафинированная картинка скрывала в себе некий код, читаемый подсознанием.

Кроме того, он ничем больше не располагал.

Итак: два лица, смотрящие налево. Два профиля. Формы. Хотя технически они всего лишь линии, в действительности эти линии отображают формы, а воображение дорисовывает головы и создаёт видимость цельной картины.

Гершону было известно о Imagechase.com — поисковике в Тёмной сети, который искал изображения так же, как остальные поисковики искали слова, имена и всё прочее в мире. Обратившись к нему, Гершон некоторое время примерял так и эдак оригинальную картинку с веб-сайта Нордайна, обрезав её и залив оставшуюся часть в целевое окошко Imagechase. Возможно, что в форме линий, в их расположении было нечто, что сможет отследить Imagechase. Это могло бы навести его на нечто, чем вдохновлялся художник в своей студии — где бы он ни находился.

Он нажал «искать».

Появился волшебный анимированный диск — универсальный символ того, что эльфы внутри приступили к работе. Шли секунды. Затем экран заполнился рядами мини-картинок, каждая из которых по щелчку открывала полноэкранное изображение.

Щёлкать не было необходимости. Подборка представляла собою ряды смотрящих налево профилей — в основном банальных и бесполезных. Остров Пасхи, странные фигуры из далёкого прошлого, в два этажа высотой — вечный объект спекуляций и фотографирования. Но всё же не было похоже, что статуи острова Пасхи стояли за Нордайн ГмбХ.

Вторыми по частоте были американские предвыборные зарисовки с президентом, позирующим для скульптуры — скульптор всегда старался выразить искреннего и мощного человека, позирующего в требуемом ракурсе. Рука обязательно была заложена за лацкан пиджака.

Третьим результатом была странная подборка некоего европейского таланта, выражавшего себя в иконописного стиля портретах благородных людей. Похоже, что поза в профиль была предпочитаема людьми с повышенным чувством значимости, в то время как другие предпочитали смотреть на инструмент, запечатлевающий их.

И наконец… что у нас тут?

Гершон щелкнул по картинке.

Изображение увеличилось. Два сильных лица. Угловатые челюсти, мощные носы, ровные щёки, лбы под касками или шлемами и будущее, в которое они самоотверженно смотрели.

Garanten Deutscher Wehrkraft — «Хранители германской военной мощи».

Его укололо понимание того, насколько два стилизованных лица с логотипа похожи на эту часть нацистского постера. Гершон быстро переключился на другой софт — «Эбонсофт», сравниватель изображений, который позволял провести детальное сравнение постера и логотипа путём оперативной попиксельной сверки. Он загрузил оба изображения и увеличил линии профиля — мягкие на логотипе, более резкие на постере, выделил их, выровнял и щёлкнул мышью.

«Эбонсофт» обнаружил, что профили практически полностью совпадали лбами, углами носа, формами челюсти и скул. Кто бы ни создал логотип — он должен был быть знаком с постером, изучал его, а может быть и идолизировал это творение, подписанное просто «Мйоллнир».

Доктор Гугл быстро обнаружил, что «Мйоллниром» был Ханс Швейцер, придворный художник министерства пропаганды, любимчик доктора Геббельса, нацистский Норман Рокуэлл. Интернет поведал о спектре его работ: похоже, что он был специалистом в героических профилях, смотрящих налево — эсэсовцев, штурмовиков и солдат Ваффен-СС, запечатляемых в этой позе, а также он нашёл пару работ с лошадеподобными германскими женщинами — правда, они смотрели в другую сторону. Также он рисовал плакаты для германского фильма «Вечный жид», на которых изображался тот самый бессмертный еврей — навроде Фу Манчу, смотрящий на мир злобными, узкими глазками и вооружённый огромным носом.

Гершону даже слегка подурнело — как и большинству людей, обнаружь они перед собой подобное дерьмо. Но он продолжал, за пару минут став экспертом по Хансу Швейцеру. После славных дней войны тот ушёл в тень, став коммерческим иллюстратором и умер в 1980-м, так что справедливость восторжествовала: свой долг он оплатил.

Так кто же мог позволить себе вдохновиться Хансом Швейцером? Кто посчитал его творения настолько мощными, чтобы повторять их спустя семьдесят лет после того, как последний настоящий нацист был застрелен на развалинах Берлина штурмовыми отрядами Красной Армии?

Начнём с семьи. Гершон нырнул в базу данных Института и ничего не нашёл. Затем отправил электронное письмо другу, работавшему в центре исследования Холокоста, и спустя несколько минут получил ответ.

«Гершон, я не считаю, что сын должен отвечать за отца. И в данном случае вопрос ещё более спорный, так как вина Швейцера состоит в так называемом «преступлении искусства». Да, он специализировался в самых ненавистных изображениях и преуспевал в этом деле, некоторым образом создавая убийц — в надзаконном, философическом смысле. Но сам он не делал ничего — разве что рисовал.

Ты уверяешь меня, что это необходимо в неких целях национальной безопасности. Поэтому я покорно выполню свой долг и сообщу, что у Швейцера был сын, также обладавший долей таланта художника и много лет проработавший в рекламном бизнесе. Сын же сына унаследовал тот же талант и теперь является совладельцем берлинской фирмы «Имиджторрент». Его зовут Лукас Швейцер, и я с прискорбием сообщаю, что он вернул себе фамилию «Швейцер» ради того, чтобы капитализировать «славу» деда. Это сработало. Делай с этими сведениями что захочешь, но помни — эти люди виноваты лишь в переводе больных фантазий, полных чистого зла, в графическую форму. Чем станет мир, в котором мы станем виновны в «рисовании плохих вещей» и сможем пострадать за это?»

Гершон вовсе не планировал карать Лукаса Швейцера за интеллектуальные преступления его деда, но вот пошпионить он откровенно собрался. Больших усилий это не потребовало — файерволлы «Имиджторрента» были весьма нехитры, так что он с лёгкостью проник за них, а проникновение в электронную почту Лукаса Швейцера заняло ещё несколько минут. Там он влез в удалённую почту, где всё «удалённое» сохранялось в вечности и порылся до тех пор, пока не нашёл файлы электронной почты с пометкой «Нордайн». Это была переписка между художником и его патроном.

Художник: я сожалею, что вы разочарованы промежуточным заданием. Я чувствую себя бессильным угнаться за вашими идеями. Да, я унаследовал своей семье — можете назвать меня «гипокритом» — но всё же это нелёгкая для меня область.

Патрон: жалкое нытьё. Ты получил щедрую плату. Ты согласился следовать за моими идеями. Твоё мнение о них мне неинтересно. Используй свой талант так, как я требую и так, как я указываю, иначе как тебя, так и твою фирму постигнут колоссальные юридические проблемы. Я хочу той же чистоты в линиях, которая отмечала работы великого Мйоллнира, чей талант сейчас в твоих жилах. Вспомни, кто ты есть.

Художник: дайте мне знать, если это приемлемо. Я попытался избавиться от всего содержимого, указывающего на превосходство и использовал лишь соль творчества моего деда. Вы же не хотите ассоциаций с ним, не так ли? Вы не можете этого хотеть. Вы просто хотите некоей эссенции его духа, не так ли? Я надеюсь на это.

Патрон: Наконец-то. Да, это подходит. Последний платёж придёт с бонусом. Вся электронная почта должна быть уничтожена — это ты и так знаешь.

Адрес патрона был: Anton1@toryavesky.net. Гершону не потребовалось много времени, чтобы выяснить — «Торявески» была холдинговой компанией в центре российской олигархической империи. Владельца звали Василий Стрельников — вскоре он должен был стать министром внешней торговли России.

Глава 50

Яремче. Карпаты

Конец июля 1944 года

Инна лилляхи ва инна иляйхи раджиун.

Воистину, принадлежим мы Аллаху и к Нему возвращаемся.

Напрямую обратившись к Аллаху посредством дуа, как назывались таковые прямые воззвания, Салид вывел себя из религиозного транса. Всё вокруг осталось тем же — разве что прошло пять секунд.

Оберштурмбанфюрер СС всё так же лежал на узком мостике в огромной луже крови, пропитавшей его одежду и отблёскивающей в неярких лучах заслоняемого облаками солнца. Кровь просачивалась сквозь доски моста и капала вниз, в бурлящий поток. Крови было так много, что Салид чувствовал её запах. Глаза убитого были открыты, как и рот. Кровь текла из носа и затекала в открытый рот, но пока ещё не переполнила своего вместилища.

Откуда мог быть сделан выстрел?

Видимо, очень издалека. Настолько далеко, что его звук весьма ослабился — пока, наконец, не долетел до них столь трагическим образом.

Салид моргнул, надеясь, что наконец-то наступит озарение. Люди, скованные отупляющим ужасом, смотрели на него, ожидая приказаний. Он и сам хотел, чтобы рядом оказался кто-то, кто отдал бы чёткие, ясные и хорошо продуманные приказы. Однако, в отсутствие доктора Грёдля он был старшим офицером.

Думать он мог только о себе.

«Человек, которого я был призван защищать, мёртв — несмотря на все мои усилия. Я буду обвинён в этом. Кроме этого, я ещё и чужак — не принадлежу к остальным. Моим главным покровителем был доктор Грёдль — теперь он мёртв, а снайпер скрылся. Я посрамил своего отца и деда, своего двоюродного брата-муфтия, свою семью, свою веру и судьбу. Немцы расстреляют меня за абсолютную некомпетентность. Аллах, дай мне мудрости! Молю тебя, я сын твой — Салид, окружённый в момент наивысшего ужаса неверными, для которых я не более чем ещё один ниггер, наделённый обязанностями, но проваливший их исполнение.»

— Сэр, что…

Это был Аков. Салид попытался собраться с мыслями. Что? Что? Что?

Собаки.

— Собаки её найдут. Ничего не изменилось. Она там, наверху, где-то позади выжженной линии. Нет, нет… пуля ударила его спереди, так что выстрел пришёлся оттуда!

Он указал на склон дальней горы, до которого была добрая тысяча ярдов.

— Где полевой телефон?

Аков махнул бойцу, который поднёс коробку с полевым телефоном «модель 33», за которой тянулся длинный провод. Полевой телефон в жёстком бакелитовом корпусе был главным средством связи германских сухопутных сил, поскольку был куда как более надёжным, чем радио и меньше зависел от окружающих условий, а провод легко прокладывался даже на дальние расстояния, связывая удалённые части. Его батареи также были более надёжным, он был легче и в нём никогда не разбивались лампы.

Салид открыл футляр, достал телефон и покрутил рукоять, посылая вызов на другой конец.

— Грёфельд.

Грёфельд, шустрый капрал, был одним из немногих этнических немцев в карательном батальоне.

— Ты слышал выстрел?

— Да, сэр. Это не у нас.

— Собаки, Грёфельд.

— Сэр, я уже велел собачникам двигаться в направлении выстрела. Они возьмут любой след. Выстрел был не очень далеко, так что я велел бойцам бросить пистолеты-пулемёты и боекомплект и выдвигаться только с пистолетами. Так они будут двигаться быстрее, а выносливость тут очень важна.

— Да, да, хорошо. Сколько у вас провода?

— Две катушки. Ещё полкилометра. Мне за ними идти?

— Да, следуй за ними и будь максимально близко.

— Да, сэр.

— Держи меня в курсе. Скоро я перемещусь и и не смогу быть на связи по полевому телефону. Если поймаете её — выстрелите сигнальной ракетой, после чего следуйте к перевалу. Если нет — само ваше присутствие выгонит её на десантников.

— Да, сэр.

— Отлично, Грёфельд.

— Сэр, как…

— Я не знаю и это неважно. Важно лишь то, что мы должны задержать женщину.

— Да, сэр. Конец передачи. Я меняю позицию.

Теперь Салид мыслил куда яснее. Он вернул телефон на место.

— Сэр, следует ли нам собраться к походу к перевалу?

— Пока нет, Аков. Вели бойцам согнать всех жителей и запереть в церкви.

— Да, сэр.

— Затем пусть бойцы возьмут огнемёты и спалят все дома. Я хочу, чтобы это место исчезло. Не должно остаться никаких записей о месте, где был убит оберштурмбанфюрер Грёдль. Никаких памятников здесь не будет.

— Да, сэр. А церковь? Что с жителями?

— Сожги всё, Аков.

* * *

Милли не бросила винтовку, а закинула за плечо. Учитель со «Стэном» постоянно оглядывался, высматривая сербов, которые могли их преследовать.

— Смотри, — вдруг сказала она, указывая пальцем, — он поджёг деревню.

— Этого следовало ждать. Так устроен его разум. Что здесь, что в Лидице — партизаны ударят, а платят простые люди.

Сквозь деревья нельзя было разглядеть деталей. Видны были лишь столбы плотного дыма, поднимавшиеся над гребнем гор и затем сливавшиеся в единое облако, постепенно раздуваемое волей ветров. Вскоре донёсся и запах: смесь палёного дерева, вони от сгорающего мяса и характерные нотки Фламмойла-19, огнемётного топлива. Криков не было слышно — расстояние не позволяло.

— Дыма преизрядно, — сказал Учитель, хватая воздух — ему не хватало кислорода. — Он спалил всё полностью.

Тут до них донёсся собачий брёх. Звук рос и близился, а иной раз ловил случайный эффект эха. Было ясно, что собаки предчувствовали славную охоту.

Они двигались вдоль тропы, и какое-то время собаки, казалось, не приближались. Однажды им даже показалось, что погоня прекратилась. Однако, собакам и сопровождавшим их молодым бойцам хватало сил. Когда Милли снова заслышала брёх, он оказался гораздо ближе.

Затем ещё ближе.

— Нам не убежать, — сказала она. — Собак не обгонишь.

Прошло ещё несколько минут. Гавканье стало ещё громче. Их бег сбился на рысь, и тут Петрова упала, разбив колено.

— Ладно, — сказала она. — Дай мне «Стэн». Я останусь тут и убью их столько, сколько смогу. Последнюю пулю оставлю себе.

— Прости, но этого не случится. Я останусь тут. Я ненавижу собак, так что убью их побольше с превеликим удовольствием. А ты иди.

Тут они увидели преследователей Шесть мускулистых, здоровых зверей. Спущенные с поводков, они мчались, словно ракеты: сплошные мышцы и скорость, ворвавшиеся в поле зрения, в прыжках выпрямлявшиеся, словно разжатые пружины, мощными рывками. Они приближались.

Учитель рывком поднял её.

— Беги! Чёрт тебя дери, беги!!! — и обернулся со «Стэном» в руках к наступающей орде.

* * *

Дым горящей деревни закрывал видимость, так что Салид сменил позицию, уйдя на полмили вдоль дороги на Яремче. Отсюда он видел лишь стену дыма, поднимавшемуся столбами в небо и пламя, пожирающее строения. Для его людей также лучше было не слышать криков жителей деревни, запертых в горящей церкви и пожираемых пламенем, хотя сам Салид ничего не заметил бы.

— Есть что-то? — крикнул он по-сербски Акову.

— Ничего, — ответил сержант, стоящий на страже у полевого телефона.

Капитан поёжился. Он знал, что ему следовало поймать эту женщину. Она значила больше, чем что угодно иное. С ней он мог бы обернуть свою жизнь в триумф и вернуться к солнцу и пескам пустыни мифическим героем. Амбициям тут места не было.

Он старался ради Аллаха. В глубине души он верил в главенство Аллаха надо всеми нациями и людьми и в то, что не вверившиеся Аллаху есть неверные, недостойные жизни и обречённые в загробной жизни на адово пламя. Поскольку их ждёт вечное мучение, то есть ли разница, что постигнет их здесь и сейчас?

«О Аллах, — взмолился он, — я покорно взыскаю Тебя обратить взор на успех дела слуги Твоего, Юзефа Салида, ищущего лишь удовлетворения и исполнения надежды своей заслужить право попасть на небеса после смерти. Пожалуйста, одари меня милостью Твоей, это всё, чего прошу я…»

— Сэр, — обратился Аков, — это Грёфельд.

Салид взял трубку.

— Грёфельд на связи.

— Что случилось, боец?

— Полагаю, что они увидели беглецов. Собаки, сэр. Они лаяли и выли, пока были на цепи, недовольные привязями, но теперь их спустили — собаки гавкают во весь голос. А бойцы не отпустили бы их, не увидя целей. Собаки, сэр, бегут за ней.

* * *

Собаки всё ближе. Их белые клыки сверкали на солнце, словно парадные кинжалы СС, пена летела из открытых пастей клочьями, глотки дрожали, сотрясаемые рычанием, предварявшим грядущую расправу.

Учитель проверил свой ещё ни разу не стрелявший «Стэн», убедившись в том, что он взведён, затвор свободен и не заведён в паз предохранителя. Одной очередью он мог срезать несколько зверей — а может быть, и всех шестерых — до того, как они доберутся до него. Затем он возьмётся за 6,35-мм «Фроммер», до недавнего времени бывший его единственной защитой и убьёт либо ранит остальных. Однако, он также понимал, что его могут покусать или порвать в лоскуты, и не было никакой возможности…

Небо разорвал жуткий вой.

Словно хор банши или ещё каких загробных существ, явившихся в кошмаре: высокий, полный вибрации вопль, предвещающий смерть рёв, рушащий цивилизации, крик голодных гарпий, рвущих свою добычу. Высокие ноты постепенно пропадали, поскольку звук становился ниже, приобретая вместе с тем шипящие и свистящие тона, предвещающие погибель в пламени.

Учитель узнал этот звук. Его издавала батарея, запустившая семьдесят две ракеты «Катюша» с носителей, расположенных на грузовиках. Ракеты уничтожат всё, что будет находиться там, куда они попадут. Визг был настолько пронзителен, что разлетался на мили, предвещая наступление Красной Армии и служа сигналом к началу битвы для армии германской. Для собак с их обострённым слухом он был оглушающе громок.

Красное наступление началось.

Это было понятно Учителю, но не собакам. Для них звук означал приближение другого, мифического хищника — обещавшего сокрушить, разорвать и уничтожить их своими челюстями динозавра. Их мозги не могли противиться такому кошмару.

В тридцати метрах от Учителя они словно налетели на стеклянную стену — но на самом деле, их остановил ужас. С них разом слетела стать и сосредоточенность, они припали к земле, некоторые даже закувыркались, не сумев погасить скорость бега, сталкиваясь друг с другом, охваченные беспримесной животной паникой. Снова встав на ноги, они с той же скоростью, что и прежде, скрылись в окружавшем лесу, стремясь найти пути к выживанию.

Тем временем в ход пошла артиллерия. Как минимум тысяча стволов — а может, и две тысячи — грянули разом, и грохот выстрелов утонул в разрывах снарядов, свисте падающих снарядов, подчиняющихся законам гравитации и снижающихся по нисходящим дугам, чтобы испарить всё, что попадёт в зоны взрывов. От мощного звука с деревьев посыпалась пыль, земля затряслась, и казалось, что весь мир находится на тончайшей грани, за которой было полное разрушение.

Однако, Учитель понял, что всё происходившее было от них в нескольких милях к югу, никак не ближе, чем возле Косива — ближайшего русского укрепления, откуда было логично начать наступление. Звук всего лишь доказывал старую истину — разрушение всегда сопровождается шумом. Он повернулся, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь стену деревьев между ним и долиной в четырёх тысячах футов внизу, но так ничего и не смог увидеть.

Настало время проследовать дальше вверх, по тропе. Без собак немцы беспомощны. Он догонит женщину, и затем они вдвоём сойдут с тропы в заросли, где их будет не отследить. Может быть, немцы снова соберут собак, успокоят их и снова пустят по следу, но пока они опять возьмут след — пройдёт несколько часов.

Он срезал угол и увидел бегущую впереди снайпершу. Почувствовав его взгляд, она обернулась и махнула ему. Учитель поспешил к ней, хватая ртом воздух.

— Ты жив!

— Удача пройдохи. Рёв «Катюш» накошмарил собак.

— Он и меня до смерти напугал, — призналась Милли.

— Давай, это наш золотой шанс. Нужно уйти с тропы. Дальше пойдём лесом и зарослями. Чтобы найти наш след, потребуются часы.

— Верно.

— Но избавься от винтовки. Она нас замедляет.

— Нет, нет. Никогда не знаешь, для чего она понадобится. Пошли, не тратим времени.

Прошла ещё пара часов, но своих преследователей они так и не услышали. Путешествие быстро превратилось в пытку — им приходилось проламываться сквозь шипастые заросли, сухостой, сосновые иглы — весьма острые! — и всё это на восходящих склонах, преодолеваемых на одной лишь вере. Они обливались потом, затекавшим в глаза, ветви хлестали их по лицам, а корни путали ноги.

— Вроде бы дошли, — вдруг сказал Учитель. — Впереди.

Они достигли знакомого склона.

— Идём! — крикнул он, и вместе с Милли рванулся вперёд.

* * *

— Почему бы нам здесь не остаться? — спросил Крестьянин по-украински. — Скоро придёт наша армия, всего-то день или два. Мы можем просто подождать…

— Нет, — оборвал его Учитель на том же языке. — Немцы скоро соберут собак и снова пойдут искать нас. Они найдут след, который приведёт их к пещере. Нам следует быть подальше отсюда, когда они будут здесь.

Это было правдой. Но Учитель не сказал всего. Он не раскрыл того, что не собирался просто выйти к Красной Армии с поднятыми руками. Он не знал, что за войска пойдут первыми, и если они будут неграмотны (а таких было весьма много) — они будут стрелять во всё, что шевелится. Кроме того, за Людмилой Петровой могут охотиться её собственные люди. Этот вопрос следовало уладить.

— У нас впереди долгий путь — как минимум три мили до «Наташиного нутра». Это узкое место, которое держит нас в этом районе. Мы пройдём там и найдём пещеру или склон на другой стороне. Когда Красная армия вышибет немцев с этих гор, мы вернёмся на нашу сторону безопасным путём.

* * *

Путь от пещеры, где они прятались до осыпного склона, где был спрятан жестяной ящик, занял около двух часов. До Нутра отсюда было совсем близко.

— Отдохнём, — сказали Милли, — но недолго.

Она передала винтовку Учителю.

— Положи обратно в ящик. И своё оружие тоже. Я сниму камуфляж. Теперь мы — крестьяне, бегущие от сражения.

Учитель взял винтовку и нырнул в пещеру. Там он уложил винтовку и «Стэн» обратно в контейнер, который затем аккуратно и плотно закрыл.

Снова выбравшись наружу, он обнаружил Милли и Крестьянина в готовности продолжить путь. Оставалось недолго.

— Ещё немного, — сказала Милли. — Несколько миль. Дойдём до Нутра — и там заляжем. Я поползу вперёд и оценю обстановку.

— Людмила, это моя работа, — вмешался Учитель. — Кто знает, что там, впереди? Лучше я пойду. Ты уже свою задачу выполнила.

— Ты идиот.

— Определённо да, но всё же стоит предпринять некоторые меры предосторожности.

С обновлёнными отвагой и верой они тронулись ещё выше по тропе, которая вскоре обещала привести к спуску, ведущему круто вниз — к Нутру. Но пока что путь всё же шёл на подъём, и их ногам снова пришлось несладко в преодолении гравитации. Они шли в тишине, нарушаемой лишь их собственным тяжёлым дыханием, далёкими взрывами и жужжанием мошкары, привлекаемой запахом солёного пота, текущего по коже и пропитывавшего одежду.

Пока ещё невидимое, Наташино нутро было уже близко. Это было понятно из того, что окружавшие их горы делались всё выше. Потому-то маленький отряд и искал перевала — иные пути потребовали бы альпинистского преодоления.

Милли остановилась.

— Итак, — здесь вы заляжете. Я пойду вперёд и погляжу, всё ли там в порядке. Затем…

— Сержант, пожалуйста, — попросил Учитель. — Это мой долг, и я…

— Хальтен зи! — донёсся до них внезапный крик.

Двое солдат вышли из кустов в десяти ярдах от них, оба с оружием наперевес.

Глава 51

Карпаты. Над Яремче

Наше время

— Ты должен это увидеть, — сказала Рейли. Они вместе шли по направлению к Джерри Ренну. — Думаю, это многое объяснит.

Она протянула Суэггеру свой айфон, который показывал сообщение от Уилла. Поначалу тот волновался, почему Кэти не даёт о себе знать, но после перешёл к делу:

«Нашёл КГБ-шное дело Крулова. Потом сообщу полнее, а пока — ключевая выжимка.»

Боб вчитался.

Здесь были факты о жизни Крулова: образование, военный опыт, его взлёт в 40-х, его семейная ситуация и в целом судьба.

— Вот и мотив, который мы ищем, — сказал он. — Полагаю, теперь ясно. Он думал, что делал правое дело. Они все говорили, что вершили правые дела, ублюдки…

* * *

Джерри лежал, отползя от тропы и привалившись к скале. Он находился на грани агонии, а торчавшая из бедра кость говорила о том, что он никуда отсюда не уйдёт. Его «Зиг», когда-то извлечённый из кобуры бравады ради, теперь лежал рядом с ним.

— Дёрнись к пистолету, — крикнул Боб, — и я тебя пополам порежу. Медленно возьми его за ствол и брось в мою сторону.

Джерри так и поступил.

— Теперь нож. Вы, ковбои, всегда имеете запас в ножнах. Считаете, что это круто. Выбрось его.

Нож полетел вслед за пистолетом.

Боб вышел из укрытия со «Стэном» наизготовку и пошёл к Джерри.

— Господи боже, — выдохнул агент, — где вы нашли это хреново дерьмо со Второй Мировой? Это что — «Мост через реку Квай»?

— Заткнись, — посоветовал Боб. — И слушай. У меня для тебя два расклада, и тебе предстоит выбрать между ними.

— Слушай, я кровью истекаю…

— Не-а, у тебя всего-то нога сломана. Ты ещё день спокойно проживёшь — хотя этот день покажется тебе долгим.

— Боже, мне больно, — пожаловался Джерри.

— Поплачь мне тут. Я и Рейли пройдём ещё пару часов до вертолёта, который заберёт нас. Он докинет нас до Ужгорода, а оттуда частным джетом мы доберёмся до Москвы. В Москве она напишет историю Милли Петровой, которую опубликует её газета. Все сраные портки развесятся на просушку. А ты можешь либо помочь нам — и это один твой расклад. Если ты это сделаешь — мы позвоним по номеру, который ты нам дашь. К сожалению, свой телефон ты уронил, пока бежал, а я его подобрал. Теперь ничего не поделаешь. Итак, я сделаю звонок и дам твоим людям GPS-метку. Они успеют добраться сюда к моменту, когда ещё не поздно будет сделать тебе переливание крови. Хотя возможно, что карпатские волки доберутся сюда раньше — я не знаю. Гарантии не дам. При втором раскладе всё то же самое, разве что я никуда не звоню и ты гарантированно станешь жевательной игрушкой для зубов. Или кровью истечёшь. Или умрёшь от жажды. Я не знаю и меня это не волнует. Но одно я тебе гарантирую: домой с этой операции ты не вернёшься.

— Суэггер, я всего лишь исполнитель невысокого уровня. Оператор. Мне попросту дают цели.

— Тогда ты мертвец.

— Но я знаю достаточно, чтобы предупредить тебя — ты предаёшь свою страну, идя этим путём. Ещё не поздно. Ты крутой, да… если тебе это важно. Мне это неважно, пусть я буду лох — это нормально. Просто не подставляй под удар интересы своей страны.

— Ты — не моя страна. Уж точно не с лицензией на отстрел Рейли и меня.

— О боже…

— Я тебе всё расскажу, а ты слушай. Полагаю, что я и сам разобрался.

— Говорю же — я не знаю деталей! Я просто винтовку несу.

— Не п…ди. Во-первых, ты не пошёл бы на это дело без убедительных мотивов. А во-вторых, если ты принесёшь им эти сведения, они смогут принять меры, чтобы оказаться впереди говняной бури, а не позади.

Джерри угрюмо кивнул.

— Если я расскажу тебе то, чего ты не знаешь — ты позвонишь?

— Раз я сказал — я сделаю.

— Ладно, я слушаю.

— Примерно в 31 или 32 году, как я полагаю, парень по имени Василий Крулов, сын советского торгового представителя в Мюнхене, учился в местном университете под наставничеством профессора Грёдля, ставшего впоследствии гуру геноцида, расовой гигиены и всего прочего нацистского дерьма, верно?

— Я об этом ничего не знаю.

— Спроси у миссис Рейли. Так и было. У неё есть сведения.

— Мой муж накопал это в архиве КГБ, — подтвердила Рейли.

— Это изменило жизнь Крулова. Он купился на все сто пятьдесят процентов. Домой он вернулся в 33-м, окончил Московский университет в 35-м и начал карьеру в сталинском окружении. Но сердце его принадлежало Адольфу, во всяком случае — департаменту по борьбе с евреями. Где-то там он сконтактировался с Грёдлем и подвизался на добровольную помощь нацистам в уничтожении евреев. Он полагал, что Россию он не предаёт, поскольку он выдавал не военные тайны, а всего лишь еврейскую интеллигенцию. Так он и делал, став персональным кремлёвским кротом департамента по чистоте расы. Полагаю, что когда был подписан пакт о ненападении — ему довелось высрать кирпичей, но он продолжил игру. В ходе войны Сталин дал ему приказ — убить его же героя, Грёдля, но этого он сделать не мог, так что он слил это задание. Правда, Грёдлю это не помогло — поскольку Милли чертовски хорошо справилась, но Крулов понял — если кто-то пристально всмотрится в это дело, то поймёт, что Милли предали, и это не мог быть никто другой, кроме как Крулов. Так что он приложил всю свою власть к тому, чтобы стереть её из истории. До сих пор верно?

— Говорю же тебе — для меня это новости. Я ничего об этом не знаю. Возможно, знай я об этом — я поступал бы по-другому.

— Он добрался до конца войны — всё отлично. Никаких подозрений по поводу его предательства не возникло, он в тузах. Но, я полагаю, некая американская разведывательная команда где-то в 46-м или 47-м порылась в трофейных нацистских архивах и нашла доказательство того, что Крулов был нацистским шпионом. Таким образом они приобрели его. Ему пришлось плясать под их дудку, а иначе они сдали бы его, и он получил бы свою пулю за ухо.

— Я лишь знаю, что его завербовали в 47-м. Мне сказали, что он сам пришёл. Для меня история начинается здесь.

— Так что следующие девять лет он был нашим главным активом в России. Я полагаю, что его так ценили, что даже в Агентстве не все о нём знали — поскольку в Агентстве существовали свои собственные проблемы с утечками информации.

— Им занимался Пентагон. Управление сбора оборонной информации. Продукт, который они получали от Крулова, превращался в продукт Агентства — своего рода политическая игра. Многие вещи до сих пор так работают.

— Затем, в 56-м кто-то открутил Крулову голову. Верно? И на этом всё. Всё ли?

— У него есть сын, — ответил Джерри. — Его фамилия — Стрельников, по второму мужу матери. Но всё же это сын Крулова. ОН забрался высоко в правительстве, стал миллиардером после падения коммунизма и теперь снова возвращается в правительство.

— И он — ваш человек.

— Я не знаю, когда мы начали работать со Стрельниковым. Середина 60-х, ранние 70-е? Но я понимаю, почему. Если выплывет история с тем, что его отец был нацистским шпионом, к нему приглядятся поближе, и ему конец. ОН не только никогда никуда не попадёт, но и работать будет автобусным кондуктором. Правда, я этого никогда не понимал. Это какой-то идеализм.

— Это рычаг давления. Так всё дело в том, что вы защищаете свои активы? Но все вы, гении, не поняли одного. Стрельников, как его отец перед ним — и вследствие того, что делал его отец перед ним — всё так же жаждет уничтожать евреев. Он никогда не был ни коммунистом, ни нацистом. Он просто хочет устроить геноцид. ОН хочет жить так, чтобы быть достойным отцовского героизма, быть человеком на острие копья войны с евреями. ОН всерьёз работает на РХСА спустя пятьдесят лет после того, как РХСА рассыпалось в пыль. Вас это не волнует, вы даже ему помогаете — поскольку он снабжает вас информацией. Вы заключили с ним сделку, но так и не присмотрелись к нему и не поняли, что это настоящий дьявол. И теперь он собирается стать министром торговли. Теперь он ещё более уязвим к откровениям о своём отце-шпионе, и всё снова скатывается к необходимости для Василия уничтожить героическое дело Милли, чтобы спасти свою собственную задницу. Она выиграла свою войну, а вы, херовы птицы, предаёте её.

— Почему он хочет быть министром торговли? — спросила Рейли.

— Мы не знаем. Это волнует нас, — ответил Джерри. — ОН ласт нам очень важные вещи в экономике, но всё же мы считаем, что это потеря возможностей. Экономика нам не нужна. Нам нужна стратегия. Но отговорить его никто не смог, и он всё же стоит на своём. Возможно, мы получим выигрыш в долгосрочном плане. Никто ещё не сходил с поезда Стрельникова, скажу я вам.

— Ладно. Теперь я скажу тебе то, чего ты не знаешь, — продолжил Суэггер. — Проснись, агент Джерри, и смотри, как будет разыграна партия. Когда Рейли займёт обложку «Вашингтон Пост», русские разведслужбы быстро и чётко овладеют задницей Стрельникова. Его на куски разложат. Все сделки, все виды связи, все встречи — из него вытрясут всё, что можно. Вы не просто потеряете источник, вы станете золотой жилой для СРВ. Я уверен, что у него припасён на такой случай чемоданчик, который избавит его от тюрьмы. Он вывалит на вас тонны дерьма, парни. Всё добро, что он вам принёс, потускнеет, а всё, что он узнал об иных ваших источниках, будет выдано. Вскоре вся эта ситуация обрушится на вас.

Джерри молчал.

— Жалко, что у тебя нога сломана, — сказал Боб. — Иначе ты мог бы пнуть Стрельникова — забавно, не так ли?

Глава 52

Карпаты. Дорога на Яремче

Июль 1944 года

Ещё одно сырое утро в Рыжем Нутре. Собиравшийся дождь вкупе с низкими, мокрыми облаками ничуть не мешал десантникам обильно покрываться потом, пропитывавшим камуфляжные куртки. Делать было особенно нечего, разве что Карл сменил часовых, и всё оружие было начищено, смазано, заряжено и взведено. Вилли позаботился о том, чтобы спуск Фламменверфера-41 незамедлительно послал пляшущий язык голодного пламени за сорок метров. Все оставшиеся теллермины были установлены, а их шнуры натянуты и замаскированы в зелени. Пулемёты на треногах стояли в оборонительных позициях, готовые обрушить на нападающих шквал огня, но хорошо смазанные штыри позволяли в долю секунды сдёрнуть их с турелей и превратить в более гибкий инструмент. Аккуратно скатанные ленты лежали в коробках, а запасные магазины к ФГ-42 были извлечены из контейнеров и сложены в ящики. На всех гранатах были проверены чеки, так что в момент потребности в них ничто не замедлит их от извлечения. Фляги заполнены, туалет посещён.

— Эй, — крикнул Карл, — штыковая практика!

Призыв был встречен смехом — не только потому, что складной игольчатый штык ФГ-42, расположенный под стволом и при необходимости разворачиваемый остриём вперёд, всеми признавался абсолютно бесполезным, но ещё и потому, что никто не практиковался в штыковом бою с 1939 года. Никому не приходилось убивать Ивана штыком, хотя, если призадуматься, то Карл вспомнил бы момент, когда в Италии ему приходилось открывать штыком банку американских помидорных консервов.

— Я покажу этим помидорам, что такое германская сталь! — вспомнил он слова Вилли Бобера, с усердием протыкавшего банку.

В 9-30, после того, как Карл выкурил свою первую трубку и погрузился в меланхолический транс по поводу смерти Цимсена из великого романа Манна, на него упала тень, заслонившая скудный свет с облачного неба. Подняв голову, он увидел своего связиста.

— Цеппелин лидер вызывает по радио. Желает слышать тебя одного. Похоже, они что-то прое…ли — особенно араб.

— Конечно, дождался, пока я покурю, — сказал Карл, поднимаясь и потягиваясь, а также собирая волю для понуждения к действию всех усталых, потянутых и побитых мышц — какими они обычно бывают после боя. Затем он проследовал к связной палатке, где взял наушники и сказал в микрофон:

— На связи, Оскар лидер. Приём.

В наушниках он услышал смятение — хаос криков, шума и чёрт не разберёт ещё чего. В этот же момент он случайно заметил столб дыма, поднимавшегося из-за холмов как раз в той стороне, где в долине располагалась деревня Яремче.

— Герр майор, ваши люди на позиции? — спросил Салид, который, хоть и был младшим офицером, нисколько не заботился о выражении офицерского братства в радиопротоколе.

— Да, капитан, хотя меня и не уведомили о том, что я буду докладывать вам.

— Фон Дрелле, у неё получилось. Она достала его. Херова сука попала.

— Простите, я не…

— Белая Ведьма застрелила оберштурмбанфюрера Грёдля, попала в шею. Десять минут назад.

— Он мёртв?

— Она ему практически голову отстрелила. Половины шеи нет.

— Господь милосердный… Поэтому деревня горит? Я вижу дым.

— Этих ё…ных русских нужно проучить. Ладно, не обращайте внимания… я выслал команду с собаками.

— Я полагал, что вы выжгли лес, так что ей негде укрыться для выстрела…

— Не знаю, как. Наверное, она с тысячи ярдов выстрелила. Не знаю, это неважно. Мы спустили собак, а остальные мои люди ждут в панцервагенах. Мы выдвигаемся по дороге вверх к вашей позиции. Выставьте всех людей на перехват. Эту женщину необходимо поймать.

— Разве не было вашей исключительной ответственностью защитить…

— Я вам не докладываю, фон Дрелле. Я знаю, что генерал-лейтенант СС говорил с вами. Так что если вы цените послевоенное будущее — как своё, так и ваших людей — вы полностью посвятите себя этому поручению. Я всех своих бойцов выставлю в оцепление — это крайне хитрая сука. Надеюсь, что вы также будете наготове, чтобы сладить с ней.

— Я выполню свой долг. Я солдат, пока не объявлен мир, капитан.

— Связывайтесь со мной по радио на этой частоте, если узнаете что-то или если события получат развитие.

— Это приказ?

— Чёрт, фон Дрелле, не играйте со мной. Я говорю от имени генерал-лейтенанта, всего СС и СА, так что если я говорю что-то сделать — я имею на это полномочия. Если сомневаетесь — свяжитесь с Мюнцем для подтверждения. Конец связи.

— Конец связи, Али-Баба — ответил Карл в мёртвый микрофон.

Разогнувшись, он увидел, что снаружи палатки столпилось несколько бойцов.

— Ну, — начал он, — русская снайперша, которую зовут Белой Ведьмой, заколдовала доктора Грёдля и волшебным образом превратила его в труп. Из этого следует, что вы должны расположиться в лесу и караулить — абсолютно все. Мне сообщили, что её гонят собаками и что она может проследовать через зону нашего пикника. Её нужно взять живой.

— А если русские нападут, пока мы тут будем девчонку искать? — спросил Денекер.

— Я не расставлял приоритетов, но они расставлены. Можете бубнить сколько хотите, но есть ставка, за которую мы поборемся. Бригаденфюрер Мюнц сказал мне, что если мы её изловим и передадим СС, нас освободят от обязанности стоять любой ценой. Нам останется лишь взорвать Рыжее Нутро и валить отсюда. Следующая остановка — Венгрия, а там нам дадут две недели отпуска, после чего перебросят на Западный фронт вместе с остальной Второй десантной дивизией. Конечно, там нас тоже могут убить, но это будет не русская пуля, а сверкающая американская, из Голливуда или откуда-нибудь ещё. Так что выполняйте свой долг. Если кто-то увидит Бобера — пришлите его ко мне. Теперь — пошли, быстро, быстро!

Прошло около часа. Бойцы в лесных пикетах сменились, чтобы не заскучать. Вилли Бобер нашёлся, и Карл рассказал ему о ситуации.

— Значит, поймаем её — и домой на Рождество, так? — ответил Вилли. — Получается, подрыв того моста и все прочие работы — семь русских укреплений, железнодорожная станция, склад топлива для Т-34 и прочее — того не стоили, чего стоит эта подруга-снайперша. Классный приз!

— Вилли, я не могу понять, что у них в головах. Почему она так важна для них, что моста они даже не заметили? Это загадка. Поди, какое-нибудь шпионское дерьмо.

— Ну, вроде бы сейчас игра идёт к нашей выгоде.

— Я хочу вытащить вас отсюда до того, как СС отправит вас в Дахау. Мы были им бельмом на глазу в течение нескольких лет. Они привыкли таким образом избавляться от людей — это их любимое дело с того дня, как наш парень присоединил Австрию.

Тут оба пригнулись, вздрогнув от воя, разорвавшего небо.

Обернувшись, они увидели, что с высоты, на которой они находились, хорошо видны огненные языки выхлопов семидесяти двух ракет «Катюша, поднимающихся над горизонтом — целый флот горящих стрел, издающий жуткий вой — словно вопли банши, делавшиеся громче вместе с тем, как ракеты поднимались. В следующий миг весь горизонт осветился, а воздух наполнился рёвом летящих ракет.

— Они идут, — сказал Карл. — Отпуск кончился.

— Они ещё далеко, — ответил Вилли.

— До нас доберутся ночью, если не ошибаюсь. Пройдут Яремче и пойдут по этой дороге от Яремче к Нутру. А если дойдут сюда — то тут мы все и останемся.

— Надеюсь, парни поймают Белую Ведьму. Она — наш единственный шанс.

— Я поговорю с новым боссом, капитаном Салидом — великим и мудрым.

Карл скрылся в связной палатке, побеспокоил связиста, читавшего «Братьев Карамазовых» на русском и дождался, пока тот установит связь и выполнит все необходимые протоколы.

— Цеппелин лидер на связи. Приём.

— Цеппелин лидер?

— Фон Дрелле?

— Так точно. Как вы, несомненно, заметили, русские идут. Понятия не имею, когда они доберутся сюда, но хочу сообщить, что если нужно — я отзову своих людей на оборону позиции. Все возможные усилия ради поимки одной девчонки неоправданны с военной точки зрения.

— Эту женщину нужно поймать! — возразил голос по радио.

— Если мы её и поймаем, толку от этого никому не будет. Мы не сможем её вывезти, если русские будут контролировать эту позицию. Я уверен, что это вы понимаете.

— Фон Дрелле, Рейх расставил свои приоритеты. Эта женщина владеет секретом высочайшей важности. Если несколько красных танков и пройдут перевал — это ничего не значит. Я сообщу бригаденфюреру, и он распорядится напрямую.

— Полагаю, старику сейчас дел хватает. Ему в сражение вступать. Как и всем нам — разве что не вам.

— Я прямо сейчас в бою. Держите своих людей на позициях в лесу, пока не поступит иного указания. Я говорю от имени бригаденфюрера.

Тут что-то привлекло внимание Карла. Он присмотрелся и затем сообщил в микрофон:

— Капитан, похоже, что у нас сегодня счастливый день. Мы только что сорвали банк в Монте-Карло.

Пять фигур вышли из зарослей на другой стороне тропы — два зелёных дьявола и трое пленников с руками, сцепленными за головами. Среди них — одна женщина.

— Вы их поймали? — спросил капитан, и Карл отчётливо почувствовал восторг за несколько миль.

— Женщина и двое мужчин. Девчонка словно с обложки французского гламурного журнала — хоть вы и не знаете, что это такое.

— Сберегите их живыми. Всех. Их ценность невероятна.

Глава 53

Карпаты. Наташино Нутро

Наше время

Они завидели вертолёт, кружащий над сходящимися дорогами перед узким проходом — тем самым Наташиным Нутром. Обо всём хозяйстве они уже позаботились — «Стэны» были выброшены в канаву, хоть Суэггер и оценил их как «чертовски хорошие штуки», по телефону Джерри был совершён звонок его запасной команде, после чего телефон был также выброшен. Суэггер сохранил лишь Эннфилд 4(Т), намереваясь как-нибудь устроить её в партизанский музей.

Оставшиеся вопросы должны были разрешиться через несколько минут. Тут телефон Рейли зажужжал — достав его, она поглядела на номер и сказала:

— Вашингтон.

— Не спеши, — ответил Суэггер — Вертолёт никуда не денется без нас.

— Слушаю, — отозвалась Рейли. — Привет, Майкл. Отлично. Длинная история. Расскажу, когда увидимся. Да. Очень интересно, и мне думается, что ты захочешь подключиться. Действительно? Отлично, конечно. Расскажи, что ты нашёл.

Несколько минут она внимательно слушала и кивала. Улыбка так и не пропала с её лица — но совершенно изменилась, уже не будучи отражением настроения, а став неким покровом лица, которое — тремя слоями глубже в подкожных тканях — прониклось напряжением и болью. Из улыбающейся женщины она превратилась в женщину в маске улыбки.

— Да, да… ну, мы сразу это предполагали. В тех обстоятельствах такой конец лучше всего. Через восемь часов мы будем в Москве. Я позвоню, мы что-нибудь придумаем. Верно, очень хорошие новости. Нет, мне помогали, так что я не одна справилась. Вовсе не я одна. Ладно, скоро ещё поговорим.

Повернувшись к Суэггеру, она лучилась сияющей улыбкой — абсолютно неискренней.

— Итак, всё улажено. Пошли.

Они добрались до Нутра, где вертолёт наконец-то смог приземлиться. Там Суэггер сказал ей:

— Я бы посчитал, что ты привидение увидела. Однако, призрак не может шмякнуть тебя так, как тебе досталось.

— Ну… на самом деле новости неплохие. На самом деле — хорошие.

— Ты не убедишь меня в этом, поскольку сама не веришь.

— Я надеялась. И ты тоже. Шанс был — один на миллион. Теперь и его нет.

— Ладно, выкладывай.

— Длинное, скучное вступление. В 1976-м году кто-то брал интервью у евреев, переживших войну, в целях сбора материалов для книги. Все записи поступили в архивы музея Холокоста в Вашингтоне, где были прочтены и проиндексированы. Одна из записей была сделана со слов человека, который пережил не только концентрационные лагеря, но и впоследствии ГУЛАГ.

— Музей Холокоста в Вашингтоне? Как он здесь оказался замешан?

— Это ещё одна долгая история. Вдоль старых строчек: мой знакомый, чья жена — бывший национальный редактор «Вашингтон пост», а впоследствии — директор музея Холокоста. Тесный мир, да? Но всё так и есть. Так вот, я позвонила ему пару недель назад, чтобы он поглядел — нет ли в архивах музея чего-либо о Грёдле. Сейчас, наконец-то, пришёл ответ.

— Итак, я внимательно слушаю.

— Так вот, этот человек, давший интервью — переживший ГУЛАГ в Сибири — рассказал, что в бараках вместе с ним находился ещё один заключённый, принимавший участие в партизанском движении. Они сдружились. Возможно, оба были евреями — хотя впрямую этого нигде не сказано. Интервьюируемый поведал, что экс-партизан сказал ему о женщине, русской снайперше, с которой он вместе скрывался в лесу и о том, что она убила важного нацистского преступника.

— Есть ли этому подтверждения?

— Он говорил об Украине в июле 44 года. Я не говорила этого Майклу. Таким образом, это независимое подтверждение верности интервью, данного примерно в 1976-м году, а сам он слышал об этом в 1956-м. Кто-то посчитал, что тем преступником был Грёдль, так что выдержка из интервью легла в папку Грёдля, где его и нашли люди Майкла.

— Это первое внешнее подтверждение того, что Милли убила Грёдля.

— В истории ещё кое-что есть.

— Поторопись рассказать мне.

— Он знал, что случилось с Милли.

Глава 54

Карпаты. Рыжее нутро

Июль 1944 года

Фон Дрелле прошёлся перед пленниками, внимательно рассматривая их — оборванных, грязных, измотанных, мокрых от пота.

Двое мужчин не заинтересовали его. Один — в очках, за тридцать лет, в глазах — многовато ума, который он пытался спрятать. Еврей, скорее всего. Другой — здоровый, один из тех, кто представлял собой исконное украинское крестьянство.

— Карл, у тощего вот что было — сказал Денекер, протягивая ему маленький венгерский пистолет.

Карл вынул магазин, оказавшийся полным, затем потянул скобу, отчего вылетел патрон.

— Сэр, — сказал он по-русски, — это может навлечь на вас массу проблем.

Пистолет и магазин он выбросил в лес — в разные стороны.

— Итак, — продолжил Карл, — я хочу побеседовать с легендарной Белой Ведьмой.

Его люди повели двух мужчин в окопы, чтобы слегка накормить. Карл указал женщине на заросшую травой обочину дороги и предложил сесть. Да, чёрт побери, она определённо была красавицей. Откуда-то из глубин памяти всплыл Флобер: «Красота может резать, словно лезвие ножа».

Её высокие скулы словно натягивали щёки, делая их почти впалыми — а вот губы были полными, хоть с мрачно опущенными уголками. Нос обладал орлиной статью, но ничто не могло сравниться с её глазами — голубыми, словно летние озёра и огромными, как зимние океаны. Взгляд её также был мрачен — но вместе с тем спокоен и ничего не выдавал. Карл, тем не менее, понимал, что он может в долю секунды смениться теплотой и выразительностью. Тёмные брови вступали в контраст со светлой, хоть и загоревшей кожей. Пряди волос, свисавших на лоб, не смотрелись беспорядком, а добавляли последний штрих в идеал. Что бы ни случилось с волосами этой женщины — они всегда смотрелись идеально.

— Сигарету? — предложил он, достав пачку «Меркурия».

Она взяла предложенное, внимательно глядя на него. Красотки обычно спокойны — они знают, что ничего плохого с ними случиться не может. Так же вела себя и Белая Ведьма в германском плену — пусть и понимая, что с ней уже практически случилась ужаснейшая вещь.

Он дал ей прикурить и зажёг свою сигарету. Тут снова грянул обстрел, сопровождаемый воем «Катюш».

— Как видите, ваши люди идут, — сказал он по-русски. — Я бы не рекомендовал вам питать глупые надежды. Сюда они раньше ночи не доберутся — им ещё несколько часов. Наше дело к тому времени точно решится. Мы уже будем в пути.

Она смотрела вдаль расфокусированным взглядом. Затем она сказала:

— Меня зовут Людмила Петрова. Я сержант, Шестьдесят Четвёртая гвардейская армия. Сейчас нахожусь на задании. Свой номер я забыла. Это всё, что я вам скажу.

— Я ни о чём не спрашиваю, сержант Петрова. Эсэсовцы уже на пути сюда. Вот у них будет много вопросов. Ты им очень нужна. Я присмотрю, чтобы вас накормили и снабжу сигаретами. Никто не покусится на вас и не изнасилует. Мы — не те немцы. Я бы посоветовал вам дать СС то, что им нужно. Теперь, в этом позднем периоде войны оно ни на что не повлияет — вы практически уже победили. А вот если ими пренебречь — они очень рассердятся. Может быть, таким образом вы заслужите быстрой смерти — чего от них было бы разумно ожидать. Всё же вы убили одного из их героев.

— Я бы сделала всё то же самое, даже зная, как всё обернётся. Моя смерть ничего не значит.

— Тут вы сильно меня превосходите. Моя смерть значит очень многое — особенно для меня, и я не хотел бы встретить её сегодня. Когда я передам вас им, мои люди и я покинут вашу добрую страну. Скорее всего, нам повезёт выжить.

— Поздравляю, — ответила она. — Кстати, я никогда не видела таких смешных касок. Вы — что, грибы?

— Это десантный шлем. Мы = знаменитая боевая группа фон Дрелле, сейчас выполняем задание, поступив в распоряжение Четырнадцатой панцергренадёрской дивизии, группы армий «Север» на Украине. Майор Карл фон Дрелле в вашем распоряжении. Мы прыгаем с самолётов, знаете ли. Такой чертовке, как вы, это понравилось бы. Я бы взял вас с собой, не будь вы некоторым образом заняты.

— А что значит «Крета»? — она указала на вышитую нашивку на горловине его вещмешка. — Это какой-то сыр?

— Сыр — это фета. Крета — это Крит, греческий остров на Средиземном море. Мы высаживались туда в 1941-м. Нас обстреливали с земли всё время, что мы падали.

— Не пытайся вы захватить их остров — они не стреляли бы.

— Я понимаю их точку зрения и военную необходимость. Так что ничего личного.

— Мой муж, Дмитрий, был лётчиком. Он не сумел покинуть самолёт, сгорев в нём заживо. Немецкие зажигательные пули.

— Полагаю, там тоже не было ничего личного. Пусть даже вы и Дмитрий так не считаете. Много моих товарищей похоронено в снегах и пшенице, так что я кое-что знаю о горе и страдании. А кто эти люди с вами?

Он указал на другую сторону дороги, и они оба посмотрели на пленников, остервенело пожирающих немецкие пайки.

— Простой народ. Учитель и крестьянин. Никаких тонкостей. Они ничего не значат.

— Я не могу их отпустить. Эсэсовцам они тоже нужны.

Она ничего не ответила. Солнце освещало её лицо — тихое и спокойное. Ещё раз затянувшись, она выпустила клуб дыма, на удивление безразличная к себе и обстоятельствам вокруг нёе.

— За вами идёт СС. Вы же на удивление спокойны. Это впечатляет.

— Я и не думала, что выживу. Я уже приняла смерть. Грёдль убит, а всё остальное ничего не значит. Никто из моей семьи не выжил, так что я встречу их на небесах — если они вообще есть. Майор, вы выглядите цивилизованным человеком. Могу ли я просить вас… нет, умолять вас? Я понимаю, что я — ваш трофей и вы получите за меня награду. Но отпустите этих двух. Они — просто беглецы. Я же — ваш билет к выживанию. Они безобидны. Спросите себя сами — какая вам разница?

— Я искренне ненавижу ваш тип людей — эдакие благородные герои. Видите, тот парень, что кормит ваших друзей? Он их даже рассмешил. Так вот, он тоже такой же — благородный. Аж до тошноты. У него шесть нашивок за ранение и знак отличия за семьдесят пять атак. Семьдесят пять! Примерно до 1942-го знаков отличия хватало, но более важных уже не было. По политическим мотивам СС уничтожили бы его немедленно — имей они такой шанс. Они знают о его подрывных наклонностях. Я бы хотел отправить его домой: он этого заслужил. Как и другие мои парни. Они все этого заслужили. А если я не выдам ваших друзей эсэсовцам, Вилли домой не попадёт — как и остальная группа, которые уже больше чем моя семья. Они пропадут здесь, на этой проклятой горе — ни за что. Это очень важно, и поэтому я не могу помочь вам — хоть и хочу это сделать. Если мне придётся взвесить жизни ваших друзей и жизнь Вилли — а, судя по всему, именно так мне и придётся поступить — я определённо выберу Вилли. Я говорю об этом потому, что желаю дать понять — мои мотивы продиктованы не злобой, пусть с вашей точки зрения они и приводят к злобным результатам.

— Ничего личного.

— Откровенно говоря, я ощущаю тут личные мотивы, и мне это не нравится. НО долг есть долг.

— Я ценю, офицер, ваше цивилизованное обращение со мной и готовность слушать.

— Я ценю, сержант снайпер, ваше хорошее поведение. Это знак доброго происхождения.

* * *

Прошёл час. Трое пленников доедали последний ужин. Бойцы занимали свои обычные боевые позиции, а два наблюдательных дозора в полумиле вниз по дороге на Яремче были готовы сообщить о панцервагенах карательного батальона либо о наступающих русских. Карл сидел в связной палатке, вместе с Вилли слушая развитие событий по радио.

Он курил и думал. Наконец, он решил прикончить последний запас английского трубочного табака, принесшего Карлу богатое мощное просветление в голове. Разрывы снарядов и вой ракет звучали постоянно, хоть и меняли интенсивность, то стихая, то снова разгораясь. Огня ручного оружия всё ещё не было слышно — это значило, что битва была ещё слишком далеко, чтобы принимать её во внимание.

Его задумчивость прервал связист.

— Карл, Хорст вызывает.

— Да? — ответил Карл в трубку. — Слушаю, это Карл.

— Карл, я их вижу. Они в нескольких милях. Три панцервагена СС, идут по дороге.

— Отлично, принял. Прикинь, когда будут здесь?

— Полагаю, минимум через полчаса.

— Хорошая работа. Ладно, возвращайся сюда, на позицию.

— Да, Карл.

— Брось телефон. Не трать времени на сматывание кабеля. Так или иначе — телефон нам уже не понадобится.

— Понял. Конец связи.

— Конец связи.

Он поднялся и подозвал к себе Вилли.

— Мне нужна сухарная сумка с хлебом — а не с гранатами. Положи ещё овощей и бутылку чистой воды.

— Карл, что ты задумал?

— Вилли, делай, что сказано. Я здесь офицер.

— Да, Карл.

Карл подошёл к трём пленникам, сидевшим в окопе.

— Итак, — сказал он, — я решил отпустить двух мужчин. Вилли соберёт вам припасов. Я советую вам идти через ущелье, затем взять правее и найти пещеру или хотя бы овраг в нескольких милях от дороги. Вам вряд ли захочется быть на этой стороне хребта, когда здесь начнётся сражение. Кругом будут стрелять, в том числе из миномётов. Когда мы блокируем дорогу — будет сильный взрыв. Оставайтесь в укрытии как минимум сутки после того, как стрельба утихнет. Затем выходите с поднятыми руками и ищите своих людей. Они будут готовы стрелять во всё, что шевелится, так что лучше найдите офицера или толкового унтера, который успокоит остальных.

Карл повернулся к женщине как раз тогда, когда прибыл Вилли — с двумя полными сухарными сумками и парой бутылок воды.

— Я не могу так же поступить с вами, как я уже пояснил. У вас есть пара минут для прощания. Скоро здесь будет СС. Тогда я уже ничего не смогу для вас сделать.

— Карл, ты… — начал было Вилли.

— Я уверен.

— Разве мы не получили приказов? Женщина и её спутники. Они повернут это против нас.

— Наверное. Но я полагаю, что они будут так рады заполучить снайпершу, что ни о чём больше думать не станут. Кроме того, мы собираемся сотворить большое дело перед самым прибытием Иванов. Поверь, Али Бабе это не нравится. Он поспешит пройти по дороге дальше, на Ужгород — за наши новые линии укреплений. Я гарантирую, что араб абсолютно не хочет застрять между двумя равно презираемыми им силами — Красной Армией и Двадцать первой десантной дивизией. Мы взорвём Нутро, а потом я свяжусь напрямую с Мюнцем — если он ещё будет жив. Я сообщу ему, что спутники снайперши были практически мертвы, так что не было смысла пересылать их дальше. Он это примет, поскольку будет счастлив, что у него есть эта девчонка и он может отправить её в Берлин со всеми её секретами.

— Ну, Карл, тебе виднее. Мы никогда в тебе не сомневались. Но, Карл, они все у нас, и кажется…

— Мужчины не имеют значения, Вилли. У СС есть причина, чтобы искать девчонку. В этих двух идиотах никакого смысла нет. СС даже не заметит, уверяю тебя.

* * *

Учитель и Крестьянин, теперь свободные и снабжённые двумя сумками, прошли каньон и свернули направо, где нашли тропу, ведущую к основанию хребта. Немцев не было — все уже отступили. Тут они были в безопасности.

Они поспешили вниз, по каменистой тропе. Затем вдруг оба остановились.

— Я должен увидеть, — сказал Учитель.

— И я, — согласился Крестьянин.

— Ты иди. Не на что там глазеть.

— Нет, я должен…

— Ты и верно тупой. Иди уже! Ты официальный выживший — помни, что сказал немец. Отсидись, не выскакивай на солдат. Они тебя застрелят.

— Я не пойду. Я тоже хочу увидеть.

— Тебя могут убить.

— Ну и пусть.

— Ладно, пошли.

Оба поспешили назад, к искрошенной стене ущелья. Подбираясь всё ближе и ближе, они, наконец, добрались до места, открывавшего вид из-за края скалы на маленький немецкий форт.

Учитель быстро заметил три эсэсовских панцервагена, раскрашенных пятнистым буро-зелёным камуфляжем, тяжело катящихся на своих мощных гусеницах вверх по пыльной дороге. В кабине первого из них стоял человек — словно капитан на мостике.

Сменив место наблюдения, Учитель вернулся к укреплению, сначала ничего особенного не разглядев, но затем…

— Смотри, — вдруг сказал Крестьянин. — Это Милли.

— Точно, — ответил Учитель.

Она шла с молодым офицером вдоль дороги, дымя сигаретой.

— Что он собирается делать? — спросил Крестьянин. — Отпустить её тоже?

— Нет, он её не отпустит. Иначе его казнят.

— Тогда что…

— Могло бы показаться жестоким… но это единственно возможный хороший конец для неё. Это будет стоить офицеру жизни, но он не выдаст её для эсэсовских пыток. Как и мы с тобой, он влюблён в неё.

— Я не…

— Смотри, Крестьянин. Эта драма заканчивается чудесным образом. Подумай об этом, и в своё время ты поймёшь. Ты также поймёшь, что этот немец — честный человек. Наверное, настоящий герой.

— Мы могли бы..

— Нет, не могли бы.

Они дошли до места, освещённого солнцем. Она в последний раз затянулась сигаретой и отбросила окурок. Он обошёл пленницу кругом и достал пистолет.

— Наверное, он тоже застрелится, — предположил Учитель.

Двое наблюдали. Офицер приставил пистолет к её затылку и выстрелил. Она рухнула на колени и стала медленно клониться вперёд. Он снова приложил пистолет к затылку и выстрелил ещё раз. Вложив пистолет в кобуру, офицер пошёл к своим бойцам.

Глава 55

Москва

Наше время

Боба приложило сильнее, чем он мог бы ожидать. Такого не предскажешь, но именно это ударило как следует. На протяжении всей дороги обратно он молчал, словно окаменев и смотрел вперёд, не обратив никакого внимания на то, как Рейли достала лэптоп и принялась печатать — эту ли историю, какую-то другую — кто знает? В салоне вертолёта было темно, так что лицо её освещалось сиянием экрана. Но Боб не смотрел на неё, а лишь глядел вперёд либо в окно.

Они приземлились ближе к полуночи. Уилл встретил их в частном терминале, где он ожидал прибытия джета Стронского. Свою жену он встретил объятьями и той радостью, с которой встречаются давным-давно женатые люди во всём свете. Суэггер попытался поучаствовать в шоу первого знакомства с Уиллом и пошутил все обычные шутки, но всё это было обыкновенным социальным театром. Однако, вежливость требовала воздать долг обоим супругам, что он и делал. Наконец, Уилл повёз их из аэропорта в Москву, даже не подозревая, что в нескольких корпусах за ними следует другая машина, полная стрелков Стронского — просто на всякий случай. Эту идею Стронского Боб поддержал.

Добравшись до жилого комплекса, они остановились между двумя шестиэтажными жилыми корпусами, высившимися с обеих сторон словно стены каньона и едва освещёнными в силу позднего времени. Их ждало здание, на верхнем этаже которого базировалось бюро «Вашингтон пост» — оно и было обиталищем Кэти и Уилла, имевших избыток пустых спален. Боб был здесь раньше: приятное место.

— Идите наверх, — вдруг сказал он.

— Что?

— Я тут останусь.

— Ээ… что?

Боб указал на неоновую вывеску, сияющую на первом этаже корпуса напротив. Оранжевый неон вещал: «Коктейли», а вслед за словом висел универсальный символ этого чудовища: наклонённый бокал мартини с улыбающейся оливкой внутри.

— Ты шутишь? — спросила Рейли.

— Нет. Никогда не был более серьёзен.

— Суэггер, я тоже опустошена. Но мы знали. Мы подозревали. Была война… и так оказалось лучше всего. Нет смысла валиться в запой.

— Нет, не в этом дело. Есть долг, который я должен оплатить.

— О чём ты говоришь?

— В полёте меня это беспокоило. Я свёл всё воедино. Дело заняло у него десять лет, но он всё равно справился.

Боб набрал дыхания.

— Я не знаю, кто он был — профессионал или любитель. Но записи НКВД доказывают, что некто понял, что случилось с Милли, выследил Крулова и заставил его заплатить. Крулов, правящий миром — и кто-то, кто знает, что так быть не должно. Этот парень добрался до него и отрезал ему язык. Глубочайшее оскорбление. Именно так и следует убивать предателя. Так что я решил, чёрт бы его побрал… Я буду пить за этого человека. Он — единственное добро, случившееся во всей истории с Милли и теми силами, что против неё ополчились. Он — единственный, кто встал за неё. Он заслуживает, чтобы я выпил за него, кем бы он ни был — и запой стоит того, чтобы отдать ему дань уважения. Он сделал то, чего не смог бы сделать никто другой.

— Мы с тобой пойдём, — ответил Уилл.

Глава 56

Карпаты. Яремче

Июль 1944 года

Крестьянин и Учитель спешно продвигались по тропе, идущей вдоль дальней стороны хребта. Они ещё и мили не отошли от каньона, как позади них раздался шум русской атаки — резкая, громкая перестрелка изо всевозможного автоматического орудия и взрывы. Они остановились, слушая, как позади них сражаются и умирают люди. Им показалось, что они стояли целую вечность, хотя на самом деле прошло всего лишь несколько секунд.

— Кто победил? — спросил Крестьянин.

— Не знаю. Если выживших немцев хватило, чтобы взорвать проход, то полагаю, что битву за Наташино Нутро выиграли они. Если русские убили всех немцев и Нутро осталось открытым, то это очередная славная победа Сталина.

— Будет интересно, если они сумеют взорвать ущелье.

— Ну, если тебе нравится смотреть на взрывы — то да, интересно. Давай, пошли. Полагаю, мы уже в безопасности. Но всё равно надо уйти как можно дальше.

Они снова тронулись в путь, следуя тропой, ведущей сквозь лесную чащу. Справа от них склон вздымался так, что делался практически неприступным. Поднявшись чуть выше, в прогале деревьев они увидели более далёкие от них горы — целое горное море, уходящее в бесконечность.

Докатившийся до них взрыв был более чем громким — хоть они и были более чем в двух километрах от него. Оба обернулись и поискали место, с которого открывался обзор получше. Гриб горячего, пыльного газа поднимался вверх, тут же разносимый ветром.

— Немцы отлично взрывают всякое, — сказал Учитель.

Когда дым рассеялся, в просвете деревьев они разглядели три небольших машины, идущих по дороге на Ужгород. Вскоре маленькую колонну заслонили заросли.

— Эсэсовские свиньи, — снова нарушил молчание Учитель. — Почему Господь столь благоволит подобным мерзавцам?

Они прошли ещё несколько километров до наступления темноты.

— Полагаю, достаточно. Тут мы в безопасности.

Сойдя с тропы, они ещё полкилометра прошли лесом, где и нашли убежище между двумя огромными валунами. Тут им пригодились припасённые хлеб и морковь, а также немецкие сигареты, которыми их снабдили десантники. Потом оба провалились в сон. Если кого-то из них и посетил кошмар — наутро они ничего не рассказали друг другу.

— Давай вернёмся к перевалу и посмотрим, как там наша армия, — предложил Учитель. — Или, может, после взрыва им нечего там было делать, и они ушли обратно к Яремче? Тогда нам тоже нужно пойти туда и найти кого-нибудь, кому можно доложиться.

— Да, точно, — согласился Крестьянин, вставая.

— Погоди. Мне нужно поговорить с тобой перед тем, как тронемся.

Крестьянин покорно сел.

— Возможно, нас разлучат, когда мы будем рассказывать. По разным причинам. Я дам тебе совет, который тебе поможет.

— Давай.

— Ты любишь её, и я тоже люблю её. Она — настоящий герой и заслуживает вечной памяти. Но ни при каких обстоятельствах мы не должны говорить о том, что виделись с Милли Петровой.

— Что? Почему..

— Тут политика. Тебе не понять. Если я буду тебе объяснять — это займёт время до конца войны. При определённых обстоятельствах может случиться так, что её сочтут предательницей. Поверь мне. Я понимаю, что это неправильно, но сейчас мы ничего не можем поделать. Так что вместо похвалы за то, что мы помогли Белой Ведьме, мы можем получить допрос и расправу. Понял?

— Она убила это чудовище… Грёдля. Она…

— Это ничего не значит. Значение имеет лишь один вопрос: кто всё организовал? И, кем бы он ни был, он будет искать и стремиться уничтожить любого, кто был рядом с Милли. Так и будет. Более того, не упоминай о том, что ты был в армии Бака. Советы могут счесть его украинским националистом, а тебя — преступником лишь потому, что ты был рядом с ним. Кто знает — может быть, они сами его и убили? Я предупреждаю тебя потому, что знаю, как они работают. Ты понял?

Было очевидно, что Крестьянин не понял.

— Поверь, мой друг. Я желаю тебе добра. Твоя история должна быть такова: немцы угнали тебя на принудительные работы, и вот ты оказался здесь. Когда началось наступление — ты убежал. Несколько дней прятался в лесу, а теперь вернулся. Только и всего — и ни о Милли, ни о Баке ты не знаешь. Стой на этом. Понял?

— Вроде бы, — ответил Крестьянин, хоть это и не было правдой.

* * *

Среди строений — а вернее, их дымящихся развалин — Яремче советская армия устроила фильтрационный пункт, в который должны были доложиться все обездоленные или неместные граждане, сорванные с привычных им мест жестокостями войны. Здесь их разбирали по категориям и либо разрешали вернуться домой, либо — в худшем случае — определяли им неясную судьбу. В длинной очереди Крестьянин терпеливо ожидал своего череда, а Учитель стоял за ним.

Недалеко от них следователи Красной армии копались в сгоревших развалинах. Под обугленными обломками и пеплом сгоревшей церкви они раскопали сто тридцать пять трупов погибших. Здесь же стояла танковая рота, временно расположившаяся тут в качестве поддержки оперативников НКВД, заведовавших фильтрационным пунктом. Постепенно рос палаточный городок, в котором пропущенные НКВД люди набирались сил перед началом долгого пути домой. Советская империя снова брала контроль над территориями, бывшими в германской оккупации, проводя все бюрократические процедуры. Небольшой полевой госпиталь заботился о раненых, походная кухня готовила еду, несколько политруков наблюдали за процессом: в целом — ничего примечательного.

Наконец, Крестьянин добрался до молодого офицера, сидящего за столом. У того были очки в проволочной оправе, он был крайне утомлён и слегка пьян. Крестьянин нервничал: говорить с властями было для него испытанием, в котором он не имел никакой практики. То, что Учитель незадолго до очереди Крестьянина повторял ему быть спокойным и не нервничать, ещё раз повторив всю историю, не имело значения. Крестьянин назвал своё имя и протянул затасканный документ.

Молодой офицер даже не взглянул на него.

— Объясни, что ты делаешь здесь, — потребовал он, изучив документ — потёртую краснокожую обложку, скрывавшую удостоверение личности.

— Я был взят в плен германскими солдатами два года назад. Я работал всё это время — строил танковые дороги, прокладывал колючую проволоку, копал окопы. Когда началось наступление, мы попали под артобстрел. Началась суматоха. Я убежал в лес, где пробыл примерно неделю.

Офицер прервал сбивчивую речь Крестьянина.

— Стой, стой. Я спрашиваю, сэр, знакомы ли вы с партизанской группой Бака, действовавшей в этом районе?

— Я не знаю никакого Бака, сэр.

— И ты не воевал вместе с его партизанами в горах?

— Нет.

— Ладно, скажи-ка мне вот что. Слышал ли ты о женщине по имени Людмила Петрова? Её также зовут Белой Ведьмой. Она была в партизанской армии Бака.

— Я никогда не слышал о Милли Петровой, — ответил Крестьянин.

— Отлично, — сказал офицер. — Теперь покажи мне руки.

Крестьянин протянул руки.

— Нет, идиот, ладонями наружу!

Тот повернул ладони кверху.

— Объясни мне, каким образом после двух лет тяжёлого труда на немцев ты не натёр мозолей? Руки, хоть и грязные, вполне мягкие. К лопате или кирке ты не прикасался.

— Я… я ничего не слышал о Милли Петровой, — повторил Крестьянин.

Офицер кивнул двум солдатам, которые подошли и схватили Крестьянина. После этого один из них рывком разорвал его рубаху. Вся его грудь была покрыта татуировками. Солдат указал на одну из них — похожую на мандолину, окружённую развёрнутыми наружу буквами R, нарисованными единой линией.

— Это Трезубец, — сказал офицер. — Украинская национальная эмблема. А также эмблема Украинской национальной армии Бака. Ты лгал мне: ты был солдатом в армии Бака, а значит — предателем Советского Союза. Возможно, ты также помогал предательнице Людмиле Петровой, которой вынесен смертный приговор. Только тот, кто общался с ней, может знать, что её звали Милли, а не Люда — разве что ты не читал о ней в журналах несколько лет назад, но читать ты вряд ли умеешь.

— Сэр, — вклинился Учитель, — могу ли я сказать за него? Он неумело говорит.

— Ты кто такой? — перевёл офицер взгляд на Учителя.

Учитель шагнул ближе и достал свой документ. Офицер изучил его.

— Так значит, учитель.

— Сэр, этот человек…

— Здесь я задаю вопросы. Тебя тоже угнали? Ты был с ним?

— Эти крестьяне покрывают татуировками всё тело. Это их забавляет. Они не понимают, что означают татуировки. Я — местный учитель, я это знаю.

— Я спросил — ты был с ним? Тебя тоже угнали?

— Сэр, я только хотел бы прояснить…

Один из бойцов ударил его в живот прикладом винтовки.

— Учитель, глупец, тут я задаю вопросы. Не объясняй. Я тебе не ученик. Покажи руки.

Ударивший его солдат поволок его к столу и развернул одну ладонь, чтобы офицеру было видно.

— Так…ещё один трудяга с мягкими руками. Твои даже чистые. Не думаю, что у тебя есть наколки — ты считаешь себя чистым, но ты говорил за него, лгал ради него и пытался избежать советского правосудия. Уведите их обоих…

— Сэр, позвольте вам кое-что показать.

Тут ему как следует досталось по хребту, отчего он упал на колени. Крестьянин, пытавшийся было вступиться, также получил по голове и упал, обливаясь кровью из раны на голове.

— Уберите этих скотов, — скомандовал офицер. — Я закончил с этими преступниками.

— Сэр, я умоляю — позвольте показать документы! Вас они очень заинтересуют.

— У меня нет времени, — ответил офицер, державший документы Учителя.

Учитель, извернувшись, освободился, схватил документ и, перекрутив, оторвал заднюю обложку. Наружу выпала карточка, которую он и протянул молодому офицеру.

Тот, поглядев на карточку, побелел, челюсть его отвисла, он весь затрясся.

— Майор Спешнёв… я извиняюсь, сэр, я поспешил… я не имел понятия. Сэр, пожалуйста… я просто пытался…

Учитель остановил его кваканье поднятой рукой.

— Слушай, лейтенант, если не хочешь провести остаток жизни на строительстве дороги на Северный полюс — вдруг Вождь захочет туда поехать? Ты сделаешь именно так, как я скажу. И немедленно.

— Да, сэр, конечно. Я не представлял…

— Ты вынудил меня раскрыть важную операцию. Понятно, что пропавшего Бака ты никогда не найдёшь. Я уже сделал за тебя твою работу, и тут ты меня вскрыл. Ты хоть понимаешь, что я могу с тобой сделать?

— Да, сэр. Я не…

— Этот человек — мой телохранитель и оказал огромную услугу НКВД и безопасности Советского Союза.

— Да, майор Спешнёв… боже мой, все вас знают! Вы столько сделали для партизан в зонах оккупации, вы…

— Дай ему такое одобрение, чтобы он вернулся домой героем, каким он и является. Я же вскоре оформлю наградной лист, по которому он получит медали, которых он заслуживает.

— Да, сэр.

— Что же касается меня — мне нужен перелёт в Москву. Чем быстрее — тем лучше. Ты понял?

— Будет сделано.

Спешнёв подошёл к Крестьянину.

— Теперь с тобой будут хорошо обращаться. Возвращайся домой, мой друг. Живи счастливо, заведи детей.

— Сэр, вы расскажете о Милли? Пусть они увидят…

— Ещё не время. Политика, как я и сказал. Многое нужно скрыть. Но я попытаюсь. Месть — это несколько иная материя. Теперь иди отсюда. Возвращайся домой и заводи семью.

— Я назову их в честь тебя.

— Это неважно. Если у тебя будет дочь — назови её Милли. Вот это будет дело.

Интерлюдия в Тель-Авиве VII

Подоспели плохое новости. Спутник заснял шесть контейнеровозов, каждый из которых увозил океанский контейнер с завода «Нордайна» на иранский грузовой корабль, стоявший в астраханском порту. Там они сгрузили контейнеры. Корабль был готов к отплытию. Почему он ещё не отчалил?

— Это Россия. Бюрократия.

Коэн пояснил:

— Русские строго следят за импортно-экспортными операциями. Ничто не вывезется и не ввезётся без пристального изучения. Это и ввергает меня в непонимание: контейнеры неизбежно будут осмотрены и груз — крайне опасной материал — будет обнаружен. Немедленно будет объявлена тревога. Любое повреждение груза приведёт к трагедии, так что им придётся разбирать контейнеры крайне аккуратно.

Эврика. Барабанная дробь, звон дверного колокольчика, дрожь от пяток до макушки — Гершон ощутил всё разом. Всё сошлось.

— Я понял.

Все уставились на него.

— Министр торговли может подписывать документы, меняющие процедуру инспекции. Поэтому ему и нужна была эта должность.

В комнате воцарилось молчание.

Гершон подвёл итог.

— Теперь мы знаем, что Стрельников — это сын предателя Василия Крулова, бывшего учеником безумного доктора Ханса Грёдля — чтоб ему никогда не упокоиться. Это ведёт нас чётко от мозговых завихрений Грёдля в трюмы корабля, набитые «Циклоном Б». Корабль стоит в русском порту, ожидая отправки в Иран, а затем — пока ещё неизвестным путём — в Израиль. Сын, тоже Василий, идеализировал своего отца и хотел быть похожим на него, хотел продолжить его дело святой войны против евреев. Теперь он возмужал, стал абсурдно богатым и ощутил разочарование от того, что во многом не преуспел. Так что он использовал своё богатство для того, чтобы сделать своё безумие посвящением делу отца. Всё, что ему осталось — подписать документ, а затем — сидеть, смотреть и радоваться.

— Когда он станет министром торговли?

Гершон посмотрел на часы, прикинул московское время и ответил:

— Через двадцать минут.

— Варианты? — спросил директор.

— Боюсь, их очень мало, — ответил кто-то. — У нас нет военных сил в той территории. А имей мы их — штурм русского порта привёл бы к политическому катаклизму. Корабль будет уязвим в течение восьми часов плавания из Астрахани в Иран. Имей мы разрешение на дозаправку «Фантомов» в воздухе над третьей страной по пути назад — мы могли бы нанести воздушный удар. И даже тогда мы с избытком чертей получим за бомбовый удар по Каспийскому морю, а ведь в этом случае газ вырвется наружу и мы станем виновниками последствий. Не те, кто газ изготовил, а мы станем крайними. Евреи, как обычно.

— Как только корабль выгрузится в Иране — мы потеряли груз, — продолжил другой. — У нас есть только защитные меры. Усиленный пограничный контроль и воздушная безопасность. Постоянная готовность. Подозрительность к любому крупному транспорту вблизи наших границ. Но это всё реакции, а не проактивность.

— Гершон, ты же гений, который всё это раскопал. Скажи нам, что делать?

— Только что всё было предложено. Разве что ещё раввина позвать.

— Стрельников подпишет бумаги, корабль отчалит, мы посмотрим, как он уходит… а затем будем ждать неизбежного. Мы…

— Сэр, — позвал кто-то.

— Пожалуйста, не перебивайте, — велел директор. — Я пытаюсь…

— Сэр, пожалуйста. Посмотрите на монитор.

Все посмотрели на экран телевизора, молчаливо висевшего в углу комнаты — там шёл выпуск новостей.

«Загадочный взрыв в Москве» — вещала бегущая строка под кадрами, показывавшими обычную картину работ на месте недавнего взрыва, окружённом красными мигающими фонарями.

Включили звук.

— …подтвердил, что в лимузине был Василий Стрельников, ехавший в Кремль для принятия должности нового министра торговли. Он и ещё трое погибли в результате взрыва перед особняком Стрельникова в этом фешенебельном районе Москвы. Пока неизвестно, взял ли кто-либо на себя ответственность — террористы, мафия или некие иные исполнители, но…

— Отличная работа, Гершон, — одобрил директор.

— Я и не знал, что я в таких хороших отношениях со Всевышним.

— Он даже в синагогу не ходит! — возмутился Коэн.

Глава 57

Айдахо. Окраина Каскейда

Наше время

«Милли поразила свою цель. Новые доказательства говорят о том, что дискредитированный русский снайпер мог уничтожить нацистского военного преступника». Серия публикаций в трёх частях за авторством Кэти Рейли и Уилла Френча, московских корреспондентов «Вашингтон Пост», начинала публиковаться в воскресенье на первой странице в сопровождении восстановленных фотографий Милли и оберштурмбанфюрера Грёдля, занимавших шесть из восьми колонок. Сайт газеты побил собственный рекорд посещений за день, было продано пятьдесят тысяч дополнительных подписок, а материал стал первым кандидатом на Пулитцеровскую премию в номинации «Публикация».

Для Кэти публикация сулила щедрый контракт на написание книги, для подготовки которой она взяла полугодовой отпуск — сразу же после того, как они с Уиллом закончили работу по освещению убийства Василия Стрельникова по пути на принятие должности министра торговли, а Уилл отбыл в Астрахань для проработки истории таинственного брошенного корабля с грузом ядовитого газа.

Свою долю удовольствий получил и Суэггер. Вернувшись домой, он застал Мико, приехавшую из конного лагеря на востоке. Отец, мать и дочь провели вместе три недели. На уик-энд к ним из Вашингтона прилетела Никки, а затем — и Рэй с Молли, которые ждали ребёнка. Это было отличное время.

Всё же им пришла пора разъехаться по своим домам. Затем наступила осень — и октябрь стал суровейшим месяцем. Дети жили своей жизнью, жена вернулась в офис — к бизнесу, а он сам — к своим винтовкам, проекту «Кридмур 6,5», долгим верховым прогулкам и всем вещам, которые приносили ему удовольствие. Он снова был один — не с призраками прошлого, не с сожалением… а с чем?

«Ты влюблён в неё, старый козёл» — вспоминал он слова Рейли, и хоть сам Боб никогда не облекал свои чувства в столь откровенные слова, он полагал, что это было правдой.

Милли не давала ему покоя — и, хоть он не видел её лица нигде, кроме как на обложке журнала 1943 года, Боб думал о ней в тех обстоятельствах, которых она заслуживала: с детьми, за обедом, на работе, в жизни — в хорошей жизни, где она любила и была любимой. Эти мысли хоть как-то успокаивали его — пусть ничего подобного с ней и не случилось, но оно должно было случиться — и не потому, что она была красивой и смелой, но потому, что она была одним из миллионов бойцов, вставших на пути безумца и спустя все эти годы практически забытых.

Он думал: «Я мог помочь миру вспомнить её. И вроде бы у нас получилось. Это немного, но это кое-что.»

Твёрдый, героический и одинокий — он с трудом держал свой сухой сезон. Раскачиваясь в кресле-качалке в ожидании шестьдесят восьмого дня рождения, он молча наблюдал за тем, как мороз сковывает землю, трава становится бесцветной и жёсткой, деревья роняют листву, отбрасывающие на землю тень облака меняют цвет на серый, а воздух всё сильнее холодает. Сухие листья носило ветром повсюду, а на юг тянулись стаи перелётных птиц, издававшие унылый гомон.

— Тебе нужно дело, — сказала ему Джен.

— Я закончил с делами. Буду тут сидеть. Когда кресло перестанет качаться — позвони в крематорий, вот и все дела.

— Дело в девчонке? Боб, а чего ты ждал? Там была война. Ты знаешь войну лучше, нежели масса иных людей. Когда ты не участвуешь в чьей-либо войне, ты изобретаешь свою собственную — таким уж странным образом устроена твоя голова, что только так ты чувствуешь себя живым. Но со своего первого тура ты понял ужасную часть войны: хорошие люди погибают, причём постоянно. Так заведено в нашем жестоком мире.

— Я знаю. Справлюсь. Во всяком случае, надеюсь, что справлюсь. Джен, это не просто так: «Спасибо, теперь мне стало лучше». Всё сложнее.

— Понятно, что у тебя клиническая депрессия. Это болезнь, как и рак или свинка. Тебе нужно что-то делать со своим состоянием.

— Со мной всё в порядке. Всё пройдёт.

— Упёртый старый козёл. Словно сам Мэтт Диллон, смотрящий на превращённый в ад город — и никто не понимает, через что он прошёл, чтобы создать это место.

— Это уже прогресс.

— Может быть, просто перемены?

— Я справлюсь, дорогая.

— Езжай, развейся. Вдохни полной грудью. Ощути ветер, посмотри на оленей и антилоп. Может быть, тучи разойдутся. Тебе нужен стимул — хоть какой-нибудь. Что-то приятное и тёплое, что вернёт тебя снова к жизни. Займись фотографией, декупажем, китайскими шашками, самообвинениями, измени мне, наконец — но, ради Бога, делай хоть что-то!

— Ты — самая лучшая.

— Ты это всем девчонкам говоришь.

В один из следующих дней он ехал по круговому маршруту на лошади по имени Лошадь — толковом гнедом мерине, более выносливом и стойком, чем сам Боб. Лошадь словно бы помогал ему превзойти нынешнее состояние — или, вернее, превзойти самого себя.

В скале было порядка тридцати футов высоты, так что Лошадь не подходил близко к краю — вполне разумная политика, — а лишь прохаживался вдоль обрыва. Бобу нравился ветер — холодный, доносившийся с далёких синих гор. Облачная архитектура, напоминавшая разрушенные замки или разбитые мечты, неслась по небу — неизмеримо сложная. Он чувствовал себя отлично. На следующей неделе ему предстоял полёт в Англию, на винтажный снайперский матч Джимми Гутри в Бисли. Там соберётся масса как стариков, так и активно работающей молодёжи. Будет хорошая потеха. Затем в Лондон прилетит Джен, и…

Зазвонил мобильник.

Боб остановил Лошадь и достал аппарат из кармана джинсов.

Странный номер. Что за чёрт? Очень немногие знали его номер, и ни у кого их них такого номера не было.

— Суэггер, — безразлично ответил он.

— Боб!

Это оказалась Рейли.

— Куда тебя черти занесли?

— Я в Австралии, — рассмеялась она.

— Австралия! Что ты там делаешь?

— Я расскажу. А ты где?

— Я же ковбой, помнишь? Езжу на лошади где-то, как положено ковбою.

— Слезь с лошади.

— Зачем? Что за…

— Поверь, Суэггер. Слезь с чёртовой лошади.

— Ладно, погоди…

Он спешился и отпустил Лошадь. Мерин был хорошо научен и не уйдёт далеко.

— Так будет лучше?

— Да, точно.

— Выкладывай.

— История не кончилась. Есть ещё глава.

Глава 58

Карпаты. Рыжее Нутро

28-е июля 1944 года

К Карлу, удалявшемуся от упавшей женщины, подошёл Вилли.

— Отличная стрельба.

— Да, неплохо.

— Ты промахнулся с двух футов? Или трёх?

— Хмм… это было настолько заметно?

— Да. В чём смысл, могу ли я узнать?

— Не думаю.

— Зачем ты это сделал?

— Низачем. Просто оказалось, что что я не могу её убить, так что я велел ей упасть, когда я выстрелю. Так она и сделала.

— Она куда как более толковая актриса, нежели ты — актёр. Падала она весьма реалистично. А вот твоё исполнение ложно в каждом движении. Я бы на твоём месте после войны вернулся в гонки. Забудь о кино.

— Парни знают?

— Уверен, что да.

Карл крикнул первым же двум зелёным дьяволам, смотревшим на него поверх задней стенки окопа:

— Притащите убитую в окопы. Займите позиции!

— А если она сама пойдёт, Карл?

— Уверен, что так и будет.

— Хорошо, Карл.

Двое бойцов побежали выполнять приказ.

— Я знаю, у тебя есть какой-то план, — сообщил Вилли.

— Не совсем так.

— Что ты собираешься делать?

— Импровизировать, я думаю. Импровизации мне удаются блестяще.

— Нет, это не так. В плане импровизаций ты бездарен. Вот я — импровизатор. Все толковые идеи рождаются у меня. Ты — просто символ.

— Ладно. У тебя что есть?

— Я бы помог, предупреди ты меня чуть раньше.

— Раньше я сам не знал.

— Первый вопрос: что нам с этими мудаками делать?

Обернувшись, Карл поглядел в указанную сторону — вниз по дороге. Все три эсэсовских Sd.Kfz 251 приближались к ним — испещрённые пятнами лесного камуфляжа, оставляющие следы на мягкой земле своими гусеницами, стволы их МГ-42 сканировали горизонт, выставленные вперёд. В первом, узнаваемый даже с двухсот метров, стоял капитан Салид — словно статуя в обруче над бронированным отсеком водителя.

— Словно Нельсон перед Трафальгарским сражением, — сказал Вилли. — Героический триумфант, идущий на свидание со своей судьбой и успехом.

— Девчонку я ему точно не отдам, — ответил Карл. — Это ему очень не понравится. Вилли, скажи парням, чтобы были готовы ко всему. Этим персонажам я нисколько не доверяю — особенно Синдбаду-моряку.

Его рука, скользнувшая вниз, отстегнула клапан кобуры на бедре, в которой сидел «Браунинг». Большой палец нашёл ударник и взвёл его до щелчка.

— Ладно, Карл. Я пойду назад, словно ничего не происходит. Но я буду постоянно следить за тобой. Впряжёмся, как только рванёт.

* * *

Салид велел себе успокоиться за то время, что его машины ползли по дороге к каньону. Приблизившись, он разглядел офицера десантников, стоящего отдельно в характерном мешковатом камуфляжном костюме и мудацкой каске с расстёгнутым ремнём, наблюдающего с налётом незаинтересованности на лице. Этих ублюдков ничто не удивляло. Всеми своими поступками они давали тебе понять, что они намного лучше, нежели ты.

Женщины Салид не видел. По всей видимости, она лежала связанной в каком-либо из окопов, что десантники отрыли справа от дороги — там было настоящее гнездо с оборудованными полотняной крышей позициями пулемётчиков, обложенными мешками с песком, колючей проволокой, натянутой на прутья и прочими десантниками в тех же нелепых касках, стоявшими за своими орудиями. Однако, всего их было немного. Что они собираются сделать против Советской армии?

Салид наклонился к своему связисту, сидящему за рацией.

— Соедини меня с базой Люфтваффе в Ужгороде.

— Да, сэр.

Сверившись с книгой кодов, связист покопался с настройками частоты, потянулся к антенне, установив её под более подходящим углом, наладил связь и протянул наушники с микрофоном Салиду.

— Слон, Слон, это Цеппелин лидер. Вы слышите?

— Да, да. Это Слон. Да, Цеппелин лидер. На связи.

— Я забираю посылку. Мне нужно, чтобы самолёт был готов к взлёту. Это высший приоритет СС, что подтверждено приказом генерал-лейтенанта СС Мюнца, территориального командующего и РХСА в Берлине. Вы поняли?

— Цеппелин лидер, принято. Самолёт на взлётной дорожке.

— Меня беспокоит, что когда русские доберутся сюда, вы окажетесь в радиусе досягаемости артиллерии. Но эта доставка нужна Берлину, так что вам нужно быть в полной готовности.

— Цеппелин лидер, мы проинструктированы, что на такой случай мы должны быть готовы к немедленному взлёту.

— Отлично, Слон. Цеппелин лидер, конец связи.

— Конец связи, — подтвердил исполнитель Люфтваффе, и Салид вернул своему связисту гарнитуру.

Снова поглядев вперёд, капитан увидел, что они практически добрались до цели и повернулся к Акову.

— Я выйду и пойду говорить с ним. Ты будь на пулемёте и прикрывай меня. Наведи на него, чтобы он понимал. Держи бойцов изо всех машин в готовности к высадке. У этих ублюдков что-то против нас заготовлено. И помни — мы со своими машинами должны пройти дальше, к «Кондору», который ждёт, чтобы забрать нас в Берлин. А им суждено остаться здесь и держать перевал до тех пор, пока не пройдут последние немцы. Красные могут ударить по ним в любую минуту.

— Да, сэр, — ответил Аков и приступил к инструктажу по радио экипажей остальных машин, убеждаясь в их готовности к бою. Затем уточнил:

— Капитан, вы стремитесь избежать перестрелки?

— С этими надменными ублюдками никогда не знаешь, чем кончится дело. Дойди до стрельбы — мне понадобится максимальная огневая мощь. Если они свяжутся с нами — мы их раздавим. Они в любом случае не более чем предатели.

* * *

Три панцервагена, наконец, добрались до прогала перед Рыжим Нутром. Карл внимательно следил за ними, приметив пулемётчиков за каждым из МГ-42, установленных на кабинах. Также он заметил, что на всех бойцах были надеты каски, а стволы не были видны над бортами бронированных чудовищ, что означало — оружие было снято с ремней и находилось в руках, готовое к бою.

От дальнего борта донёсся щелчок открываемой тяжёлой двери, и через секунду перед тяжёлым транспортом возник капитан Салид — его глаза сверкали из-под среза каски, а эсэсовская камуфляжная куртка была настолько чистой в каждом пятне и точке, словно он всю прошлую ночь провёл за её отстиркой для церемонии. В его правой руке был «Люгер» — недобрый знак.

По мере его приближения пулемётчик в командной машине навёл ствол своего оружия на Карла, после чего потянул рукоять взвода, досылая патрон в патронник. Пулемётчика практически не было видно за двойным щитком.

— Хайль Гитлер, — рявкнул Карл, вскидывая руку в наиобразцовейшем салюте среди всех тех, что ему приходилось отдавать за последние два года.

— Хайль Гитлер! — ответил араб.

— Я рад, что вы здесь. Нам понадобится огневая мощь. Я хотел бы, чтобы ваши люди расположились слева, сдвинув панцервагены на правую сторону дороги с тем, чтобы ваш сектор обстрела…

— Мы здесь не для сражения. Женщина, герр майор. Вы знаете, почему и зачем я здесь. У меня есть приказ.

— Сперва у меня есть военная ответственность. Вопросы разведки подождут, пока мы не отбросим красных и не позволим максимально возможному количеству германских военнослужащих пройти через ущелье «Рыжее». Затем мы его взорвём. И только затем я отдам женщину.

— Вы здесь не выбираете. Вы не принимаете решений. Здесь их принимает РХСА в лице меня. Воинское звание не имеет значения. Я знал, что придётся конфликтовать с вами, фон Дрелле. Вы слишком много полагаете о себе.

— Нет. Я полагаю, что мне придётся сражаться.

— Где женщина? Это всё, что мне нужно знать.

— А, женщина… и верно, СС сегодня ведёт войну только с женщинами и генералами.

— Я не собираюсь скандалить с вами. Фон Дрелле, я теряю терпение. У меня есть обязательства перед высшим командованием. Прикажите своим людям…

— Она мертва, — прервал его фон Дрелле.

Салид уставился на него широко открытыми глазами. Его челюсть слегка задрожала. Нечто между яростью и паникой пробежало по его лицу, отчего оно побелело.

— Вам было ясно приказано…

— Да, но она пыталась сбежать. Чем гнаться за ней — один из моих людей её пристрелил Все германские воинские части имеют приказ казнить бандитов и исполняют его уже три года. Хороший выстрел, просто отменный. Винить его я не могу. Так бывает в местах боевых действий.

— Я требую показать мне тело.

— Мы оставляем бандитов лежать там, где они были убиты. Хотите пройти со мной в лес, герр капитан? Мы рискуем на красных партизан нарваться.

— Вы лжёте. Эта ведьма легендарно красива, так что она очаровала вас и поэтому вы её защищаете. Вы слабы и мягки. Я требую, чтобы вы её выдали. Отдайте её, или ваша участь будет ужасна. Вы представляем вооруженную правду Рейха, вы, изменники!

Он вскинул «Люгер».

— Не стоит проверять меня, фон Дрелле. Я застрелю вас, а мои люди сметут ваше подразделение. Вы — предатели, как хорошо известно.

— Ты становишься излишне мелодраматичным, старик. На меня много раз ствол наставляли, меня этим не напугаешь. Смерть свою я принял годами ранее. Умру сегодня — значит, сегодня. Опусти пистолет и забери отсюда свои херовы броневики. Вали на них в Ужгород, придумай обвинение и через Мюнца приготовь документы на мой арест. А мы останемся здесь и будем рубиться насмерть, до последнего бойца. Увидимся в Вальхалле — а вернее, я помашу тебе по пути в Вальхаллу, поскольку ты отправишься в свой арабский ад, где женщины не носят чадры.

— Неверный! Неверный! — заорал араб, лицо его вмиг побагровело, а глаза превратились в злые щели. Клочья слюны рвались с его губ:

— Ты оскорбил господа, тебя пожрёт пламя, клянусь!

— Несомненно, — ответил Карл, — но не раньше, чем я увижу тебя сгорающим.

— Свинья! — не унимался Салид.

В следующий миг он вспыхнул.

Вилли Бобер хлестнул по эсэсовцу тугой струёй пылающего Фламмойл-19, разогнанной сжатым азотом из Фламменверфера. Пламя охватило всё. Его волосы, его лицо, его глаза, веки, нос, язык, нёбо и пищевод — всё пылало. Грудь, сердце, лёгкие, кости, мышцы и связки, ноги — пламя сжирало всё. Даже его ботинки горели.

Языки пламени этого жертвенного огня дотянулись до нависавших веток деревьев, превращая их яркую зелень, питаемую солнечным светом, в неживую серость.

Пылающая фигура сделала два или три судорожных, неровных шага, визжа нечто неразборчивое, после чего рухнула на землю.

По окончании момента молчаливого ужаса Аков довернул МГ-42 правее, чтобы срезать Вилли очередью, но опоздал на секунду — Карл, выхватив «Браунинг», с тридцати метров мастерски всадил ему пулю точно под срез каски — выше плеча, в левое ухо.

В тот же миг заговорило всё оружие десантников, обрушив на противника стену чистого огня. Сверхзвуковые пули отскакивали от камуфлированной брони, и звук столкновения высокоскоростной стали с такой же сталью, но неподвижной напоминал свинцовый град, барабанящий по жестяной крыше. Какой-то эксперт-гранатомётчик закинул осколочную гранату по ловкой дуге, привёдшей её точно во второй панцерваген, где она и взорвалась, полностью выключив из боя его груз бойцов карательного батальона. Один из её осколков поразил спину пулемётчика, сползшего вниз, но не снявшего палец со спуска, отчего пулемёт сожрал всю ленту, высадив пули высоко в небо. Упали они где-нибудь в Чехословакии.

ФГ-42 и «Штурмгеверы» десантников поливали по открытым бронированным дверям огромных машин, поднимая облака стальных осколков, хлещущих по бойцам, пытавшимся выпрыгнуть и вступить в бой. Остроконечные пули косили их и бойцы падали, сражённые рикошетящими внутри стального отсека пулями.

Вилли нашёл себе цель, глядя поверх длинного хобота огнемёта и выпустил ещё одну полусекундную струю уничтожающего жаркого ветра по третьей машине, окутавшую её тем же пылающим облаком. Несчастные каратели — орущие, визжащие, пылающие — поскакали через борта машины и побежали прочь, впрочем, тут же попадав, упокоившись и дымя.

Вдруг стало некуда стрелять. Смрад сгоревшего топлива и жареного мяса наполнял воздух, и над всей картиной нависло мрачное дымное облако. На земле догорал капитан — ещё не вся его плоть была пожрана.

— Камрад! — донёсся крик из второго панцервагена.

— Мы сейчас ещё гранат забросим, а потом сожжём вас. Бросайте оружие и выходите с высоко поднятыми руками. Если мы не видим ладоней — будем стрелять. Быстро, быстро!

Выжившие сербы полезли из каждой машины. Их обыскивали и отводили к дороге, где сажали на землю с велением держать руки кверху. Строго кверху. Несколько бойцов со «Штурмгеверами» окружали их.

Вилли скинул пятидесятифунтовый огнемёт, в котором всё равно практически не осталось топлива и пошёл к Карлу.

— Ну, хоть они и не ожидали такого сражения — мы всё равно победили.

— Интересное развитие событий, не так ли?

— Отличный выстрел, кстати.

— Да, в этот раз вышло лучше, чем раньше. Что теперь? Сочинил что-нибудь?

— Нет, я был немножко занят.

— Понимаю, что в это трудно поверить, но я и сам додумался до одной мысли.

— Потрясающе.

— У нас есть два невредимых панцервагена.

— Трупы внутри. Но о них мы позаботимся.

— Также я заметил, что если мы разденем наших пленных, то у нас будет пятнадцать… нет, двенадцать — хрен с ними — эсэсовских курток и шлемов. Всем хватит.

— Да, точно. Понимаю, куда мы во всём этом тронемся.

— У нас есть Белая ведьма — а это наш билет на борт «Фокке-Вульфа 200», который сейчас стоит в Ужгороде.

— Так.

— Надеваем куртки СС, отпускаем эсэсовцев. Голые, они ничем нам не повредят. Пусть валят в горы или куда им угодно. Берём девчонку, взрываем Рыжее Нутро — это всё же наша задача — и едем на аэродром Ужгорода. Там садимся на самолёт.

— До сих пор неплохо, — согласился Вилли.

— Потом полетим туда, где нас не казнят сразу. В Берлине это случится моментально.

— У этого самолёта огромный радиус действия. Мы можем лететь низко, так, чтобы радары нас не засекли. Наши пистолеты убедят пилотов сотрудничать. Они тоже свою выгоду получат — если только найдут правильный аэродром.

— Я открыт для обсуждения.

— В тюрьму мне тоже не хочется, — признал Вилли. — Я слышал, там на ключ запирают.

— А это значит, — продолжил Карл, — что Москва тоже отпадает. Русские. Точно не Рим, там американцы. Не Александрия — там англичане.

— Хмм… — протянул задумчиво Вилли.

* * *

Карл спрыгнул в окоп. Она сидела в углу — её больше не охраняли — и смотрела на него.

Она распустила волосы так, что они ниспадали светло-русой густой гривой. Широко открытые голубые глаза, острые скулы, натягивающие загорелую кожу щёк до впалости. Она совершенно не паниковала — лицо отражало лишь вялый интерес. На ней была крестьянская куртка поверх белой кофты и красивый шарф, повязанный вокруг элегантной шеи. Этих подробностей он раньше не заметил.

— Ещё сигарету? — предложил он.

— Было бы неплохо. Кстати, кого убили?

Карл достал две сигареты — одну для себя. Зажёг обе, затем сказал:

— Это был карательный батальон, прикреплённый к Тринадцатой горной дивизии СС — «Скимитар». Это такой меч, как я слышал.

— Эдакая кривая штука, верно?

— Да. Более впечатляющий, нежели эффективный. Полагаю, для некоторых людей он имеет символическое значение.

— Поскольку вы живы и я не вижу вокруг молний, могу ли я предположить, что вы вступили в перестрелку с эсэсовцами?

— Полагаю, что так и было.

— Странно. Вы не выглядите психом. Но теперь, поскольку вы убили множество ваших людей — мы оба погибнем.

— Вряд ли, — ответил он. — Я бы не согласился с «нашими людьми». Но, что более важно, у меня есть план — отличный, хоть его и придумал я сам. А обычно мои планы ужасны. Похоже, что вы — наш билет на отличный самолёт, и мне не хотелось бы рушить такой шанс.

Карл рассказал ей о задуманном.

— Звучит рискованно.

— Так и есть. Но это лучше, чем подвергнуться обработке в подвалах СС.

— Я понимаю. Но нужно быть практичными. Это не кино. Мы не можем просто улететь.

— Вообще-то можем.

— И куда вы думаете лететь?

— Думаю, что надо попробовать Швейцарию. Сыр у них отличный.

Глава 59

Айдахо. Окраина Каскейда

Наше время

— Швейцария! — вскричал Суэггер.

— Вот что они сделали: угнали их собственный самолёт и приземлились в Берне, все вместе. Вроде бы это был десантный отряд — очень небольшой, коммандос, я полагаю — но нацистами они наелись. Так что десантники забрали её и улетели в Швейцарию. Один офицер выяснил это.

— Господи боже… — протянул Боб, замерев, словно фигура ковбоя из кино в бескрайней прерии.

— Это ещё не всё. Есть ещё поворот… что за поворот! Он женился на ней. Его звали Карл фон Дрелле, герой войны, аристократ. Красавец, судя по фотографиям. Похож на Эрролла Флинна. Выйдя из интернирования, они решили, что раз уж Европа так старалась их убить — им следует отправиться куда-либо ещё, где побольше солнца и эмигрировали в Австралию.

— Поэтому-то ты и в Австралии?

— Её сын Пауль позвонил мне из Сиднея. Всё, что он сказал, мы проверили. Я полетела туда и провела неделю с семьёй, просмотрев все записи и фотографии. У них было четыре сына и дочь. Дочь, кстати, была известной австралийской теннисисткой в 70-х. Внучка тоже рубится.

— Что случилось с Милли? — спросил Суэггер, боясь своего же вопроса. Что-то сдавило ему грудь.

— Ей было восемьдесят четыре года, когда она умерла. Через несколько недель после Карла, в окружении детей и внуков. Она работала профессором математики в университете Нового Южного Уэльса, где её весьма уважали — если доверять посмертным речам. Все думали, что она была немкой. Никто не подозревал, что она русская.

— Вот тебе и удар по яйцам, — вслух подумал Боб.

Вдруг навалились все те мысли, что он гнал от себя всё прошедшее время: Милли в тех обстоятельствах, которых заслуживала. Милли с детьми, за обедом, на работе — Милли, живущая своей жизнью, в которой она любила и была любима.

«Ты влюблён в неё, сумасшедший старый козёл».

— Карл прихватил с собой своего сослуживца, сержанта, — продолжала Рейли, — и они оба занялись бизнесом. Слышал о «Фольксвагене»? Карл и Вилли стали первыми в Австралии дилерами «Фольксвагена», а затем и вторыми, и третьими. Он и Вилли разбогатели. Господи, Суэггер, после всего того дерьма, через которое им пришлось пройти, всех смертей, грязи и мясорубки они попали в столь продуктивную, честную жизнь! Определённо, вслед за адом снова приходит жизнь. Это удивительно! У меня слёзы текут всякий раз, как я об этом думаю. Ты тоже плачешь?

— Ковбои не плачут, — ответил Суэггер, хоть ему в глаз и попал какой-то чёртов камешек, унесённый ветром прерии.

Выражения признательности

Мои первые благодарности адресуются тому, кому я посвятил книгу — Кэти Лалли, которую я искусно скрыл под именем Кэти Рейли (а её мужа, Уилла Ингленда вывел как Уилла Френча). Кэти, сейчас работающая московским корреспондентом моей старой газеты «Вашингтон Пост» вместе с Уиллом, организовывала мою поездку на Украину и решала все моменты, связанные с Россией. Её силами я был окружён заботой друзей, а не посторонних людей.

Двум друзьям, которых я звал «два Влада». Володимир Бандривский был нашим переводчиком и гидом, и, несмотря на трагическую историю его народа, всегда был весёлым шутником. Володимир Бак (все толковые имена в своём окружении я ворую) был нашим историком, добывавшим всю необходимую информацию если не моментально, то на следующий день. Оба были отличными компаньонами и делали путешествие — особенно по зубодробительным украинским дорогам — более чем приятным.

На домашнем фронте Гарри «Гершон» Гольдберг был особенно полезен по части тель-авивского замысла. Как и Влад II, если он чего-то не знал — то узнавал назавтра. Кроме того, он — изрядный весельчак, а писателю обязательно нужно добавлять веселья кое-где в романе. Посредством Гарри доктор Дэвид Фоулер, патологоанатом штата Мэриленд, присмотрел за мной на уроке анатомии оберштурмбанфюрера Грёдля. Также очень кстати оказалась помощь его друга, Ларри Бейкера.

В мой небольшой круг советников также вошли Майк Хилл, Ленн Миллер, Джей Карр и Джефф Вебер. Все они дали полезные консультации.

В профессиональном мире оружия Билл Смарт, старый друг со времён «Пост», связал меня с великими мастерами-писателями Майком Вентурино и Рокки Чендлером. Рокки, сам будучи романистом, подсказал мне неизбежную необходимость пристреляться на тысячу ярдов для выстрела на эту дистанцию. Барретт Тиллман, историк авиации, снабдил меня массой интересных материалов. Самостоятельно я нашёл Мартина Пэглера, автора «Из ниоткуда», который оказал содействие относительно Эннфилд № 4(Т) с прицелом 32. Дан Шеа ещё один добрый друг и владелец «Отряда Длинной горы» в Хендерсоне, Невада дал мне попрактиковаться с тремя из нескольких доживших до нашего времени FG-42.

Мне также следует отметить дюжины книг, фильмов и веб-сайтов, которые были весьма важны для моего труда. Я слишком ленив, чтобы копировать названия, да и вам это вряд ли важно. Я бы мог выложить их названия на своём веб-сайте, но у меня нет сайта. Читать их я мог бы на своих карманных устройствах — но их у меня тоже нет. Я — человек книг, покупаю их в огромном количестве. Счёт с Амазона был сногсшибательный.

Так что я поблагодарю всех сразу писателей, историков, сценаристов и режиссёров, чьими усилиями до нас дошли масштабы и ужас Восточной войны. Это слишком глубоко, чтобы забыться, слишком впечатляюще, чтобы отмахнуться и слишком больно, чтобы держать в себе. Моя книга — лишь жалкая попытка стать частью этой памяти.

Наконец, профессионалы-публицисты — агент Эстер Ньюберг, редактор Сара Найт и издатель Джонатан Карп, присматривавшие за проектом. Все они чётко исполнили свой долг.

И, напоследок — моя жена, Джин Марбелла, дух времени журналистики Балтимора, экстраординарный приготовитель мартини и кофе и близкий друг, с которым я всегда найду покой на ночь и чашку чая утром. Без неё я не справился бы.

Как обычно, никто из этих людей не ответственен за ошибки — фактические или смысловые. Я — их единственный корень.

Примечания

1

Аколи́т — от лат. acolythus, — неразлучный спутник, помощник.

Content

Стивен Хантер
Честь снайпера

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Интерлюдия в Тель-Авиве I

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Интерлюдия в Тель-Авиве II

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Интерлюдия в Тель-Авиве III

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Интерлюдия в Тель-Авиве IV

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Интерлюдия в Иерусалиме V

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Интерлюдия в Тель-Авиве VI

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Интерлюдия в Тель-Авиве VII

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Выражения признательности

Примечания