Кристина Брук

Без ума от графа

Роман

Глава 1

Корнуолл, Англия, лето 1812 года

Тремя годами ранее

Выглянув в очередной раз из окна кареты, леди Розамунда наконец-то увидела – в первый раз – поместье Пендон-Плейс и еще больше поверила в свою счастливую звезду.

Главное здание, построенное в елизаветинском стиле, величественно возвышалось над всей округой. Это было массивное сооружение с готическими сводчатыми окнами и зубчатыми башенками; нежно-зеленые побеги плюща, украшавшие стены, смягчали его суровый облик.

От древнего, мрачного с виду здания, как это ни удивительно, веяло романтикой.

Приятные мурашки побежали по спине Розамунды. Сегодня должна была решиться ее судьба: она станет хозяйкой этого прекрасного поместья.

Розамунда провела пальцами по узорчатой крышке медальона, висевшего на шее, удержавшись от невольного желания открыть его. Сесили посмеялась бы над ней, мечтательно любующейся портретом ее жениха, Гриффина Девера, которого она еще не видела. Розамунда так хорошо изучила черты его лица, что оно словно стояло у нее перед глазами.

Ей приятно было думать о нем, хотя мысли ее омрачали некоторые опасения. Герцог Монфор, ее опекун, твердо решил: ее мужем станет не кто иной, как наследник поместья Пендон-Плейс. Скоро они дадут друг другу клятву верности, и она пойдет легкими быстрыми шагами по предначертанному ей пути.

Когда герцог предложил ей проехаться до поместья ее будущего мужа, Розамунду охватила столь бурная радость, что она буквально полетела в Корнуолл, не обращая внимания на долгий и утомительный путь.

Встанет ли Гриффин перед ней на колено, когда будет просить ее руки? Конечно, встанет и наденет ей на палец обручальное кольцо. Наверное, он также преподнесет ей букет фиалок, который сам нарвет для нее. Или стихи, свернутые в трубочку и перевязанные побегом лаванды.

Розамунда едва не рассмеялась от последней мысли. Окружавшие ее молодые люди писали очень плохие стихи. Впрочем, если Гриффин вздумает прошептать ей на ушко любовную оду, она выслушает ее благосклонно. Никаких усмешек, Боже упаси! Ради того, о чем она так мечтала, не так ли?

Может быть… Тут она зажмурила глаза от предвкушения. Может быть, он подхватит ее на руки и поцелует. Нежный томный любовный поцелуй. Или все произойдет вот как…

– Розамунда? Ты слышишь меня?

Пробужденная от грез, Розамунда взглянула на свою пятнадцатилетнюю кузину, леди Сесили Уэструдер.

– В чем дело, дорогая?

Сесили закатила глаза, состроив гримасу.

– Нет, вы только поглядите на нее! Она едет продавать свое тело и душу человеку, которого ни разу в жизни не видела, и что же? Сидит как ни в чем не бывало равнодушно-прекрасная, словно собралась в гости к старому знакомому.

– Хорошо, если у меня такой вид, ведь в душе я совсем не чувствую себя таковой. – Розамунда схватила кузину за руку. – Сесили, а что, если он не полюбит меня?

Сесили насмешливо фыркнула.

– Не полюбит? Тебя? Да ведь на свете нет такого человека, кто бы устоял против твоих чар. Даже герцог, твой опекун, тает как воск от одного твоего вида, хотя сердце у него холоднее, чем лед. – Она похлопала Розамунду по руке. – Гриффин Девер обязательно в тебя влюбится, точно так же как любой джентльмен, который когда-либо встречался с тобой.

Сесили выглянула из окна кареты.

– Ты веришь, что род Деверов происходит от пиратов? Может быть, где-нибудь на их земле закопано сокровище.

– Прошу тебя даже не заикаться о пиратах, когда будешь разговаривать с графом, – сказала Розамунда. – По слухам, он необычайно горд.

– С какой стати мне бояться какого-то старого графа, – возразила Сесили. – Я могу справиться не только с графом, но даже с герцогом.

С Сесили нельзя было не согласиться. Ее пятнадцатилетняя кузина, не по годам смышленая, по-видимому, не испытывала никаких трудностей, вращаясь в высшем свете, исполненном разных опасностей. Она не боялась самого герцога Монфора, ее опекуна. Смелость прелестной Сесили вызывала у Розамунды зависть. Наверняка Сесили очарует деда Гриффина.

Облака расступились, и солнечный свет ярко осветил приближавшееся поместье Пендон-Плейс. Древние серые стены засверкали серебром. Мрачное здание, словно по мановению волшебной палочки, мгновенно превратилось в чудесный замок для прекрасной принцессы. Сердце Розамунды охватила радость, ей хотелось как можно скорее попасть внутрь ее будущего дома.

Дорога сделала поворот, и Пендон-Плейс исчез из виду, загороженный деревьями парка. Ровные аллеи убегали в глубь ухоженного парка. Из-за деревьев выглянула, приподняв голову, лань золотистого цвета, она спокойно смотрела на проезжавший мимо экипаж. Розамунда вспомнила древнюю легенду об оленях, живших в огромном парке Пендон-Плейс, которая содержала страшное предсказание: род Деверов оборвется, как только погибнет последний олень.

Хруст гравия под колесами стих, и карета остановилась у главного входа. От волнения у Розамунды перехватило дыхание, сердце взволнованно забилось, словно собираясь выпрыгнуть из груди.

Наконец-то наступил тот самый момент, которого она так долго ждала.

Розамунда знала: нет ничего хуже, чем подслушивать чужие разговоры. При обычных обстоятельствах, услышав звуки разговора мужчин в библиотеке Пендон-Плейс, она повела бы себя с достоинством: либо дала знать о своем присутствии, либо ушла.

Но на ее манеры повлияло весьма странное положение, в котором она оказалась. Никто из семьи Девер не вышел встречать девушек. Герцог Монфор, ехавший впереди, должен был прибыть раньше, но его, как это ни странно, нигде не было видно. Дворецкий провел леди Розамунду и леди Сесили в предназначенные им покои и, попросив обождать, удалился.

Сесили, не став никого ждать, пошла гулять по всему дому, включая даже подвал, очевидно, с целью разыскать запрятанные сокровища. После ухода кузины прошло не меньше часа, прежде чем терпение Розамунды лопнуло и она тоже решила выйти, чтобы осмотреться.

Коридор был пуст. Подойдя к неплотно притворенной двери библиотеки, она услышала мужские голоса, доносившиеся из-за дверей. Опершись о стену, обитую зеленым шелком, она прислонила ухо к щели и прислушалась.

Она сразу узнала протяжный голос ее опекуна, герцога Монфора.

– Оливер, я понимаю, что наш малый – полудикарь, но это в высшей степени неприлично. Где он, черт бы его побрал?

В ответ послышался ворчливый голос, причем настолько близко от дверей, что Розамунда в испуге отшатнулась. Голос принадлежал Оливеру Деверу.

– Он на конюшне. Скоро появится.

Розамунда закусила губу. На конюшне? А ведь он должен быть здесь, рядом с ней, чтобы предложить руку и сердце! Наверное, тут какая-то ошибка.

– Что? – ледяным, пробирающим до костей тоном спросил герцог. – Неужели вы хотите сказать, что Гриффин не хочет связывать себя узами с моей подопечной? Похоже, мы напрасно теряем время?

– Нет, нисколько! – прорычал лорд Девер. – Он женится на ней, или, клянусь, я узнаю, в чем тут дело.

Его слова прозвучали как звонкая пощечина. Отсутствие жениха было не просто умышленным – оказывается, Гриффин Девер не хотел жениться. Розамунда нахмурилась. Ее веселость и радостное предвкушение увяли и пожухли, словно листья осенью.

Монфор произнес:

– Уверен, что вы, Девер, отдаете себе отчет в том, сколько претендентов стучались в двери моего дома, чтобы предложить руку и сердце леди Розамунде Уэструдер. «Министерство»…

– К черту «министерство»! Парень артачится, не спорю. Так он маскирует свою готовность жениться. Уверяю вас, он сдастся.

– Я всегда считал, что такому парню как Гриффин требуется хорошая взбучка. Тогда его строптивость сняло бы как рукой.

Кому принадлежит этот голос, Розамунда не знала. Тяжелая одышка явно мешала говорящему: судя по всему, это был старый больной человек.

– Он рос таким здоровенным детиной, что, когда ему было тринадцать, для того чтобы выпороть его, требовалось три человека. Через два года для этого уже потребовался бы целый отряд слуг, поэтому мне пришлось наказывать вместо него его младшего брата, а сам он смотрел. И это сработало. – Опять послышалось глубокое тяжелое дыхание. – Может, приказать слугам привести его?

Розамунда едва не вскрикнула, но удержалась, зажав рот ладонью. Герцог никогда не унижался до телесных наказаний. Впрочем, в этом не было необходимости: его слова разили больнее тяжелого ремня. Однако в семействе Девер на этот счет могло быть иное мнение. Может, ей стоило заступиться за Гриффина? Но вмешайся она, разве прислушались бы они к ее мнению?

Третьим собеседником, как она догадалась, был граф Трегарт, дед Гриффина. Какой он, однако, жестокий и злой человек. Жалость зашевелилась в ее сердце при мысли о том, что перенесли в детстве Гриффин и его младший брат. Хотелось бы знать, шрам над глазом Гриффина не следствие ли это такого воспитания.

В воздухе повисла пауза.

– В этом нет необходимости, – произнес герцог. – Несомненно, Гриффин появится за обедом. А пока можно обсудить и другие дела.

– Опять будете говорить о сватовстве? – прохрипел старый граф, не скрывая презрения, затем скрипнуло отодвигаемое кресло. – В таком случае я удаляюсь; к вашим услугам две почтенные служанки.

Розамунда резко повернулась и неслышными скользя-щими шагами побежала по коридору. Длинный подол мешал, обвиваясь вокруг лодыжек. Ах, она сегодня по такому случаю надела одно из лучших своих платьев – из белого муслина, расшитого лимонными примулами; широкий пояс солнечного цвета завершал изысканность отделки.

В обшитой дубовыми панелями гостиной Розамунда замедлила шаг. С тяжелым сердцем, грустная и разочарованная, она начала подниматься к себе на второй этаж. Почему она так мечтала о любви, хотя с самого детства ей внушали мысль, что брак и любовь далеко не одно и то же?

Как это ни грустно, но, видимо, Гриффин отнюдь не горел желанием жениться на ней.

Какой же она оказалась наивной дурочкой!

Полгода назад герцог Монфор сообщил, что подыскал для нее хорошую партию. Начиная с этого момента Розамунда с тайным нетерпением предвкушала встречу с будущим мужем.

Она даже послала жениху свой миниатюрный портрет. После ряда напоминаний он прислал свой. Один лишь портрет – без письма или даже записки. Гриффин не поблагодарил ее за внимание и полученную миниатюру. Склонная к романтике Розамунда мечтала о поэтическом послании, пылких излияниях чувств, но увы, он не удосужился написать ей ни строчки.

Настораживающий признак, но разве подобное пренебрежение охладило ее ожидания? Напротив, она старательно перерисовала лицо Гриффина с портрета на небольшой овальной формы фарфор, который вставила в оправу медальона. Каждый мазок, сделанный ее кистью, приближал его к ней. Она как дурочка тщательно подбирала серые тона, чтобы лучше отразить холодно-стальной цвет его глаз. О чем только она не мечтала!

Очутившись в отведенной для нее спальне, Розамунда вызвала горничную. Открыв медальон – это она делала раз сто в день – Розамунда взглянула на миниатюру.

Слегка прищурившись, оценивающим взглядом она окинула лицо предполагаемого мужа. Неужели она витала в облаках, вздыхая над его портретом как глупышка? На нее глядело отнюдь не лицо Адониса, а скорее трудно вообразимое сочетание грубых и даже уродливых черт.

Гриффина Девера никак нельзя было назвать красавцем. Большой приплюснутый нос, очевидно, был неоднократно сломан; квадратная массивная челюсть свидетельствовала об упрямстве; темные густые волосы были всклокочены; глубокий шрам, пересекавший правый висок, придавал взгляду мрачное и презрительное выражение.

Несмотря на всю неприглядность и неправильность, внешние черты Гриффина обладали странной притягательностью. Его лицо походило на суровые, иссеченные непогодой лица жителей морского побережья Корнуолла. В нем не было мягкости, если не считать губ, удивительно нежных.

Как бы то ни было, Гриффин Девер не был красавцем. Но каждый раз, когда Розамунда бросала на него взгляд, ее охватывало странное волнение.

Но может быть, ее волнение объяснялось тем, что она должна была выйти за него замуж? Свою роль сыграл и портрет, породивший столько сладких грез и надежд.

Как она мечтала, какие только планы не рождались в ее голове. Бывало, она целыми ночами ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть, неустанно думая о нем. Ее мечтания порой были очень грешными, настолько грешными, что она краснела при одном воспоминании о них. Ей стало даже стыдно, она воздвигла вокруг него целый воображаемый мир.

И совершенно напрасно. Он вообще не думал о ней. Даже не позаботился о том, чтобы встретить ее, где уж тут было говорить о предложении руки и сердца.

От такой обиды Розамунда не сдержала слез, но тут же, тряхнув головой, прогнала их прочь.

Розамунда разгневалась. Умышленное отсутствие Гриффина было не просто обидно, но и оскорбительно.

Как он смел так неуважительно относиться к ней? Она не потерпит подобного обращения.

Слова и матери, и герцога слабым эхом отозвались в ее сознании: брак – это деловое соглашение между двумя знатными семьями, не больше.

Нет, они не правы. Ее брак будет не просто слиянием двух знатных родов. Для Гриффина Девера она станет самой лучшей женой, которую он только мог себе подыскать. И как знать, возможно, он тоже станет самым лучшим мужем для нее. Ей не хотелось расставаться со своей мечтой о счастливой семейной жизни из-за того, что какой-то грубиян и невежа предпочитал ее обществу конюшню с лошадьми.

В конце концов, она же Уэструдер, не так ли? Их родовой девиз: «Для отважного сердца нет преград». Ну что ж, скоро Гриффин Девер убедится в правоте девиза: пусть она выглядит как прекрасная фарфоровая кукла, но в ее груди бьется такое же отважное сердце, как и у ее предков.

Дверь, скрипнув, отворилась. Розамунда решительно захлопнула крышку медальона. И лицо ее приобрело безмятежно спокойное выражение.

– Послушай, Мэг, – улыбнувшись, сказала она. – Приготовь, пожалуйста, мой костюм для верховой езды.

Гриффин вышел из конюшни в первый раз после бессонной ночи и замер на месте, жмуря глаза от яркого солнечного света. Вытерев вспотевший лоб рукавом рубахи, он прошел к водяному насосу.

От него пахло льняным маслом и еще чем-то, на что он не обращал внимания. Его любимая породистая кобыла умерла два дня назад во время родов. Невосполнимая потеря. Он сражался до последнего, стремясь спасти ее от смерти, но природа оказалась сильнее, наказав его за дерзость.

По крайней мере удалось спасти жеребенка.

Пришлось отдать новорожденного на вскармливание другой кобыле. Это было нелегко, требовало терпения, упорства и даже принуждения. Надо было заставить кобылу-кормилицу принять малыша, привыкнуть к нему; она должна была допустить его к себе и ни в коем случае не оттолкнуть, не нанести увечий. Гриффин лично следил за тем, как развивалась привязанность между приемной матерью и жеребенком.

Но теперь, когда дела пошли на лад, можно было передохнуть, оставив лошадь и малыша на попечении главного конюха. Голодный, злой как черт, Гриффин вспомнил о слуге, которого к нему прислал старый граф с требованием немедленно прийти домой, и настроение у него окончательно испортилось.

Наклонившись, он сунул голову под кран насоса. Сильная струя холодной воды хлынула на голову и плечи, и на сердце сразу стало легче.

Если бы не Джекс и Тимоти, он давно послал бы старого черта туда, куда следует – ко всем чертям. Чего бы только он не дал за возможность отказаться от столь выгодного в глазах лорда Трегарта брака, но у него не было выбора. Брат и сестра всегда страдали от его проступков. Если он не смирится и не женится на леди Уэструдер, то брат Тимоти будет взят из университета и отправится служить в армию. Этого нельзя допустить. Образование – залог счастливого будущего младшего сына, что хорошо понимал старый граф, играя на этом.

Впрочем, у его уступчивости и угодливости были свои границы.

Или не было? Боже, чего бы он ни дал, только бы увидеть лицо старого графа, если бы он появился перед всеми собравшимися в библиотеке, как ему было велено, в столь неприглядном виде – грязный, потный, пропахший лошадьми. Самый подходящий вид для встречи с невестой.

Гриффин сорвал с плеч куртку, которая больше всего испачкалась во время его ночных бдений, и повесил ее на перекладину рядом. За ней последовали жилет и рубашка. Он принялся энергично качать воду из насоса.

Нет, он не будет извиняться за свое опоздание. Танцевать на цыпочках перед капризной наследницей Уэструдер – нет уж, увольте. Пусть леди Розамунда Уэструдер узнает, что и сейчас и впредь Гриффин Девер никогда не станет танцевать перед ней, повинуясь женским капризам.

Зачерпнув ладонями воду, он тщательно вымыл лицо. Желание девушки выйти за него замуж его удивляло. Он не желал о ней слышать. Всякий раз, когда старый черт заводил о ней разговор, он торопливо ускользал или пропускал сказанное мимо ушей.

Вообще-то все происходящее его нисколько не волновало. Ни одна утонченная леди не станет питать надежд на брак с ним, как только увидит, как он безобразен. При одном лишь взгляде на него его будущая невеста либо упала бы в обморок, либо забилась в истерике.

Гриффин в штыки встретил планы о замышляемом браке. Если старому графу позарез необходим такой брак, пусть сам все и делает, хотя бы с помощью доверенных лиц.

Впрочем, стоило ли так беспокоиться. Старый граф скорее горел желанием унизить Гриффина и, по-видимому, злорадствовал, предвкушая сцену унижения. Он должен быть чертовски уверен в этой девушке, которая согласилась встретиться с Гриффином.

Видимо, дед не зря обронил такую фразу: «Герцог Монфор никогда не позволит взять назад свое слово только потому, что жених оказался уродом».

Вдруг Гриффин заметил что-то: нет, скорее его поразило отсутствие чего-то. Шумный конюшенный двор стих, словно вымер. Стало так тихо, что он явственно слышал стук падающих из крана на землю капель.

Выпрямившись, Гриффин не спеша вытер воду с лица и, подняв голову, увидел по крайней мере трех окаменевших на своих местах конюхов. Прищурившись, он внимательно посмотрел в лицо Билли Троттеру, который застыл словно изваяние посреди двора. Из раскрытого от удивления рта конюха, казалось, стекает слюна.

Охваченный предчувствием, что ему вряд ли понравится то, что он сейчас увидит, Гриффин обернулся.

Господи!

Он едва удержался от желания сунуть голову опять под холодную воду. Если бы поведение всех мужчин на конюшенном дворе не говорило о том, что зрение его не обманывает, то увиденное можно было бы счесть за явление, порожденное крайним утомлением. Впрочем, никогда даже в его воспаленном воображении не возникал такой женский образ, от которого буквально перехватывало дыхание.

На ней был темно-синий костюм для верховой езды, который так плотно облегал фигуру, что его руки невольно потянулись вперед, словно желая обхватить эти прекрасные в своем совершенстве округлости. Строгий, даже военный, покрой костюма, отделанного серебряной вышивкой, словно магнитом притягивал взгляд к ее тонкой талии и восхитительной груди.

Усилием воли Гриффин перевел взгляд с ее соблазнительных форм на лицо. Из-под темных бровей и длинных черных ресниц на него смотрели голубые, как небо, глаза. Темно-золотистые колечки свисали с одной стороны ее изя-щной шляпки.

Шляпка была кокетливо сдвинута на бок. Перламутровая кожа, восхитительный рот, небесного цвета глаза, золотистые локоны, выбивавшиеся из-под сдвинутой шляпки, – странная смесь элегантности и дерзкой пикантности. Перед ним, казалось, стоял ангел и лукаво подмигивал ему.

Секунды летели; наконец в потрясенном сознании Гриффина блеснуло озарение и, словно труба архангела, прозвучали слова: «Да ведь это леди Розамунда Уэструдер».

Черт, черт.

Она что-то говорила, но в ушах у него стоял такой гул, что он ничего не слышал. Сердце бешено колотилось в груди. Во рту пересохло. Он не заметил, что сжал кулаки. Кровь отхлынула от лица, мысли метались в голове, словно крысы на тонущем корабле.

«Она не для тебя. Не для тебя».

Циничное, скептичное сознание еще боролось за превосходство, но инстинкт, мощный и непреодолимый, брал верх. Им овладело безудержное желание животного.

«Я хочу ее. Прямо сейчас».

Но тут ангел недовольно сдвинул брови и в ее глазах словно молния блеснул задиристый огонек.

Она вскинула подбородок и произнесла:

– Эй, вы! Я к кому обращаюсь, или вы оглохли? Оседлайте мне лошадь, пожалуйста. Я хочу прокатиться верхом.

Глава 2

Настоящее чудовище!

При одном взгляде на Гриффина девушка с более нежным и робким сердцем, наверное, затряслась бы от страха. Полуголый, грязный, мокрый, с вытаращенными глазами, он представлял собой зрелище, которое могло напугать любую утонченную светскую леди.

Его громадное мокрое тело поблескивало в лучах солнца. Целые акры волосатой груди, мили длинных ног. Стиснутые в кулаки руки, похожие на лопаты. Прилипшие к голове мокрые черные волосы. Он выглядел каким-то чокнутым.

Несмотря на отталкивающий и неприглядный вид, Гриффин, как это ни странно, вызвал у Розамунды чувства, не имеющие ничего общего с отвращением. По спине у нее побежали мурашки.

Неужели всему виной этот сердитый блеск в его глазах, от которого внутри у нее все горело, млело и таяло словно масло на горячей сковородке.

Черт бы его побрал! Почему он оказался еще громаднее, еще энергичнее и мужественнее, чем рисовало ее воображение? Все в нем было чрезмерно, не только фигура. В нем, как ей казалось, буквально кипела жизнь.

Увидев его и учитывая соответствующие обстоятельства, она должна была возмутиться. Неужели он не мог предстать перед ней в надлежащем виде, хотя бы в такой день!

Удивительно, но в ее душе не было ни возмущения, ни отвращения. Впрочем, от того, что размеры его тела так сильно подействовали на нее, она опять рассердилась на себя. Грубый, грязный, полуголый, он совершенно не походил на прекрасного принца, о котором она мечтала. Все это было смешно, но она не чувствовала себя разочарованной.

Ну что ж, если он решил быть похожим на конюха, она будет вести себя соответственным образом.

Но едва она открыла рот, как у нее пересохло в горле. Голос дрожал, язык отказывался повиноваться. Она снова мысленно повторила: «Надо его проучить», – но тут же еще сильнее разозлилась на саму себя.

А этот невежа и грубиян по-прежнему молчал.

– Пожалуйста, оседлайте лошадь, – повторила она. – Вероятно, мое седло уже прибыло.

За спиной Гриффина послышалось какое-то движение. Он вскинул голову.

– Принимайтесь за работу, – бросил он конюхам, не поворачивая головы.

Слуги торопливо разбежались по своим делам. На дворе остались только Розамунда и ее звероподобный жених.

Наклонив голову, он пристальным взглядом окинул ее, словно хищник, увидевший добычу. Ей показалось, что он еще раз понюхает воздух, а затем, оскалившись, бросится на нее.

Вместо этого Гриффин, скрестив руки на груди, спокойно произнес:

– Ваша лошадь еще не прибыла.

От низкого грудного тембра его голоса у нее все задрожало внутри. Он медленно оглядел ее – с головы до пят. От пронзительного взгляда его светлых глаз Розамунда еще сильнее задрожала. Будь он ее слугой, она непременно отчитала бы его за подобную дерзость.

Ее бросило в жар, горячая возбуждающая волна пробежала по телу.

– В таком случае оседлайте для меня какую-нибудь другую лошадь.

Ее голос предательски дрогнул, и Розамунда готова была убить себя за это. Кроме того, она никогда не обращалась со слугами в такой надменной аристократической манере.

И всему виной только он. Ей никак не удавалось совладать со своим волнением.

Гриффин пожал плечами.

– Здесь нет ничего подходящего для такой леди, как вы.

Она поморщилась.

– Ну что ж, сейчас увидим.

Кивнув в сторону конюшни, она направилась к ней.

– Покажите мне.

Но едва она попыталась пройти мимо, как он схватил ее за локоть и остановил.

– Там нечего смотреть.

Розамунда едва не задохнулась от возмущения. Он держал ее не грубо, но крепко, так что вырваться не было никакой возможности. Она сердито взглянула на него.

– Отпустите меня.

– Я не позволю вам ездить верхом ни на одной из здешних лошадей.

Она попробовала вырваться, хотя и понимала, насколько бесполезны ее попытки. Его пальцы держали ее цепко и крепко, словно стальной капкан.

– Не позволите? Но почему я должна слушать ваши нелепые указания?

Гриффин ухмыльнулся:

– Ах мой невинный прелестный ангелок. Неужели не догадываетесь? Я Гриффин Девер.

Гриффин расплылся в улыбке, предвкушая то, что должно было произойти. Вот сейчас она вскрикнет и побежит прочь.

– Ну и что? Я знаю, кто вы. Разве не помните, вы же послали мне свою миниатюру? И правильно сделали. Иначе я никогда не узнала бы внука графа в таком неприглядном обличье.

Гримаса раздражения, смешанного с нетерпением, пробежала по ее лицу.

– Да отпустите же меня. Вы испачкаете мой новый костюм для верховой езды.

Он выпустил ее руку, словно вдруг обжегся. «Удивление» – это слово лишь в малой степени отражало то чувство, которое он испытал. Перед ним стояла изящная очаровательная девушка, на ее фоне он казался великаном-людоедом, пожирающим маленьких детей. Раньше ни одна женщина, за исключением его сестры, не вела себя с ним так. Она знала, кто он? Она знала, что он… что они… И тем не менее как ни в чем не бывало стояла перед ним.

Догадавшись, что у него челюсть отвисла от удивления, Гриффин поспешно закрыл рот.

– Погодите. Какая миниатюра?

В ее чистых и спокойных глазах не заметно было никакой чувственности. Сколько же ей лет? Семнадцать? Восемнадцать? Наверное, да. Она была настолько хороша и невозмутима, насколько может быть девушка, чья красота только что расцвела.

По ее губам скользнула усмешка.

– Портрет, который вы мне послали. Сперва я отправила вам мой портрет, а затем вы мне – свой.

Гриффин побагровел от злобы. Черт бы побрал деда! До каких пор он будет над ним издеваться? Смущенно откашлявшись, он сказал:

– Должно быть, портрет граф послал без моего ведома. Я бы никогда…

Гриффин запнулся, едва не проговорившись, ведь он не верил, что его лицо способно производить благоприятное впечатление на дам.

Выражение ее лица сразу смягчилось.

– О, простите. Видимо, граф держал вас в неведении. – Наклонив голову, она ласково спросила:

– Вам известно, зачем я приехала сюда?

Гриффин мрачно кивнул:

– Да, известно.

От такого ответа настроение Розамунды снова испортилось. Холодным тоном она продолжила:

– В таком случае позвольте узнать, почему вы встречаете меня в таком виде. Любой джентльмен, будь у него хотя бы крупица вежливости, ожидал бы приезда своей невесты.

Она смерила его презрительным взглядом.

– И по такому случаю надел бы более подходящий наряд.

– У меня были более важные дела, – фыркнул он.

– Более важные? – Розамунда едва не потеряла дар речи от возмущения. – Что может быть важнее, чем ожидать встречи с женщиной, с которой вам предстоит жить до конца дней?

Гриффин едва не расхохотался. Неужели она так серьезно относится к помолвке? Она что, смеется над ним? Несмотря на весь свой скепсис, он, как мужчина, буквально изнывал от первобытного желания подхватить ее, такую красивую и такую чистую, на руки и отнести в свое логово, где можно было делать с ней все, что может делать с женщиной мужчина. Но такой поступок был бы святотатством.

Она словно светлый ангел возвышалась над ним, возможно, даже обитала на небесах. Как только могла прийти в голову герцогу Монфору мысль, что он, Гриффин, подходящая пара для такой девушки, как она? Леди Розамунде Уэст-рудер полагалось выходить замуж за прекрасного рыцаря, а не за такое чудовище, каким был Гриффин Девер.

Он обтер рубашкой свое тело.

– Не расстраивайтесь. Я объясню герцогу, что мы не подходим друг другу. Идемте.

Подняв с земли брошенную одежду, он решительно зашагал со двора конюшни. Ей ничего не оставалось, как последовать за ним.

Не желая подстраивать свой размашистый шаг под ее походку, Гриффин вынудил Розамунду едва ли не бежать рядом с ним. Но несмотря на все усилия, она вскоре отстала. Огибая стену сада, он услышал позади жалобный крик:

– Подождите.

Тихонько выругавшись, он застыл на месте, поджидая ее. Обернувшись, он смотрел, как она торопливо шла к нему через лужайку. Несмотря на спешку, выглядела она по-прежнему спокойной и элегантной. Вдруг непонятно почему ему очень захотелось взлохматить ее волосы, чтобы она не была такой невозмутимой.

Черт, ему следовало подавлять такие мысли в зародыше.

Наконец она догнала его. От быстрого шага у нее разрумянились щеки, а синие глаза заблестели словно сапфиры. Она стала еще красивее. Интересно, как она будет выглядеть после любовных утех, подумал он.

От воображаемой картины у него перехватило дыхание.

– Неужели вы хотите сказать, что не собираетесь жениться на мне? – Ее голос звучал сдержанно, как это ни странно, но в нем не было заметно удивления.

Не удержавшись, Гриффин хрипло рассмеялся.

– Ну хватит, моя прекрасная леди. Не притворяйтесь, будто вам не терпится выйти за меня замуж.

Он просто ее не понимал. Глупо из вежливости притворяться, что брак с ним ей не противен. Гриффина нисколько не радовало, что она так послушно играла свою роль. Хотя он кое-что слышал о ее опекуне, герцоге Монфоре. О нем говорили как об очень твердом и даже суровом человеке, особенно если дело касалось священного долга перед семьей.

Неужели богатство Гриффина и высокое положение в обществе перевесили отвращение к его безобразной внешности? Богатая, красивая, со связями в свете… Конечно, она смело могла выбирать себе мужа по всей Англии среди самых знатных и богатых семей. Возникал вопрос: зачем он ей?

Розамунда тяжело вздохнула.

– Я не собираюсь докучать вам, сэр. Но перед нашей поездкой сюда герцог, мой опекун, дал ясно понять, что все уже устроено. Может… – Она запнулась, закусив губу. – Может, вам что-то не нравится во мне?

Боже, надо же такое придумать?!

Соединить вместе с ним столь прекрасное и совершенное создание, нет, должно быть, кто-то решил подшутить над ним: скорее всего дед, – но с какой стати ей морочить ему голову?

Он впился глазами в ее лицо.

– Итак, вы хотите выйти за меня замуж? Вы готовы послушно выполнить волю вашего опекуна?

Она потупила глаза.

– Я никогда… никогда бы не решилась поступить иначе.

Безумное желание вспыхнуло в его груди, точно такое, какое возникало у него, когда он встречался с какой-нибудь продажной юбкой. Однако этим женщинам не было никакого дела до его внешности, поскольку он щедро оплачивал их ласки. Итак, их брак – чисто деловое соглашение, хоть и облеченное в наряд респектабельности и замешанное на очень больших деньгах – по сути, мало чем отличалось от сделки между клиентом и проституткой.

Но имела ли леди Розамунда хотя бы малейшее представление о том, что обязана будет делать, когда станет его женой? Гриффин готов был биться об заклад, что не имеет, иначе убежала бы от него сломя голову. Что, кроме отвращения, могли вызвать у этой равнодушной красавицы его ласки, в искренность ее ответа при всем своем желании он никак не мог поверить.

Да, он хотел ее. Ее красота сводила с ума, но он подавлял в себе это ненавистное чувство. Он мучился и страдал, у него все плыло перед глазами.

Тот же самый необъяснимый порыв, который заставляет школяров дергать за косы наиболее красивых девочек, овладел Гриффином. Он подошел к ней и прижал к каменной стене.

Розамунда не попыталась выскользнуть, не испугалась и не заплакала. Подняв голову, она взглянула ему в лицо. В ее больших глазах не видно было страха, а губы слегка приоткрылись.

Черт побери, невозможно понять, что происходит в душе этой девушки. Неужели она его не боится?

Хриплым от волнения голосом он спросил:

– Это не будет обычный брак по расчету. Я хочу обладать вами. Вы будете принадлежать мне, и только мне, понимаете?

Она покраснела, но когда заговорила, ее голос звучал ровно и невозмутимо:

– Разумеется.

Разумеется? Что происходит в ее голове? Понимает ли она, что он имел в виду? Гриффин шумно вздохнул:

– Вы хоть понимаете, что говорите?

Розамунда поморщилась:

– Я не наивная дурочка, мистер Девер. Я знаю, что значит брак.

Ее откровенный ответ и прямой взгляд содержали в себе открытый вызов. Внезапно от возникших в его воображении картин – она, совершенно обнаженная, лежит на кровати – у него перехватило дыхание.

Нет, не может быть, чтобы она добровольно пошла с ним к алтарю. Тут явно был скрыт какой-то коварный ход. Да, она выйдет за него замуж, но затем, начиная с первой же ночи, будет выказывать к нему неприязнь и отвращение.

Внутри у него все дрожало от возбуждения. Неужели его богатство и положение в свете так привлекательны в ее глазах? Ни одна женщина не посмела так рисковать, заигрывая с ним.

На ее пухлых розовых губах играла робкая улыбка. Ласково, словно разговаривала с ребенком, Розамунда сказала:

– Я не боюсь вас.

От этих слов у него что-то оборвалось внутри. За исключением Жаклин все остальные женщины, с которыми он встречался, судя по их виду, до смерти боялись его.

Беспричинная злоба овладела им. Внезапно Гриффину ужасно захотелось, чтобы она испугалась его, чтобы страх отчетливо выступил на ее красивом и спокойном лице. А как иначе вывести ее на чистую воду?

Со сдавленным рыком Гриффин обнял ее за талию, приподнял и впился в губы.

Пламя опалило все внутри его, как только он с силой прижался к ее губам. Он почти не понимал, что делает. Ему хотелось наказать ее, вырвать у нее признание, как он ей противен. Сорвать во что бы то ни стало с нее покров благопристойности.

Однако ее нежная, так чудесно пахнущая женственность вдруг коснулась его, волнуя и тело и душу. С хриплым стоном он еще крепче обхватил ее и снова стал целовать.

Интуитивно Розамунда почувствовала его злость: таким образом он хотел наказать ее. Хотя у нее не было ни малейшего представления, почему он считает, что она заслужила подобное наказание. Одной рукой он, держа ее за талию, прижимал к себе, а другой сорвал шляпку и растрепал прическу. Из рассыпавшихся по плечам волос посыпались шпильки.

Ни один мужчина не целовал ее раньше, тем более с такой откровенной свирепостью. Подавленная его мощью, но отнюдь не испуганная, Розамунда вела себя по меньшей мере странно. Ее поведение шокировало бы всякого, кто ее знал. Предательские мурашки бегали по спине. Странное, расслабляющее и волнующее чувство теплоты охватило ее.

Он обладал огромной силой. Смущение, разбуженная чувственность и откровенное любопытство смешались в ее душе. Как долго она мечтала о поцелуе, но более нежном, совсем не похожем на этот, полный грубой чувственности.

Она уперлась руками в его плечи, намереваясь оттолкнуть, но, почувствовав бугры мышц, сразу поняла тщетность своего намерения. Жаль, что ее руки были в перчатках: ей вдруг захотелось ощупать пальцами эту сеть мускулов, выпиравших из-под кожи.

От него пахло конюшней, мужским потом и еще чем-то напоминавшим запах мускуса. Как это ни странно, это не вызывало в ней ни малейшего отвращения.

Гриффин посадил ее на низкую каменную ограду, так что голова оказалась на одном уровне с его головой. Затем опять сладострастно прижался к ее губам, раздвигая их и проникая языком еще глубже. Вздох застрял в груди, так как ее охватило столь же сильное ответное желание. Он так плотно прижался к ее губам, что она едва могла дышать.

Горячая спираль вдруг распрямилась внутри у нее и через несколько секунд снова свернулась в плотный горячий комок. Невольно в ней вспыхнуло непреодолимое желание ответить на его поцелуй столь же горячо и страстно, но, поколебавшись несколько секунд, она благоразумно отказалась от подобной мысли.

Тем не менее Розамунда не могла понять, что с ней происходит. Неужели в ней так мало гордости, что подобное оскорбление, конечно, его действия никак нельзя было назвать вежливым знаком внимания, пробудило в ней страсть?

Однако ее зажег не столько огонь его поцелуя, сколько скрытая под ним боль. Впрочем, что ж тут удивительного? Она на миг представила, каково было ему жить под деспотической властью деда – чудовища, а не человека. Понятно, почему он не мог поверить в честность ее намерений выйти замуж.

Она на самом деле искренне хотела этого.

Волна жалости всколыхнула ее сердце. С тихим стоном она ответила на его поцелуй, безыскусно, но с жаром. Руками она обняла его лицо, пальцами лаская волосы. Одновременно, в виде пробы, она просунула навстречу свой язык.

Гриффин застыл на месте, наконец с тяжелым вздохом он оторвался от ее губ.

Розамунда шепотом произнесла его имя, но он, похоже, ничего слышал. Наклонив голову, Гриффин несколько раз глубоко и тяжело вздохнул, так что теплый воздух ласково коснулся ее шеи.

После долгой паузы он поднял голову. Стараясь не смотреть на нее, он молча поднял ее со стены и бережно поставил на землю.

Розамунда коснулась пальцами своих губ, на которых еще сохранился вкус его поцелуя.

– Гриффин?

Их взгляды встретились. Скрытая на дне его серо-холодных глаз мука взволновала Розамунду. Она протянула к нему руки, желая обнять и утешить его. Он взглянул на нее так, будто в ее руках была ядовитая змея.

Собрав все свое мужество, она подошла к нему, очень осторожно, словно к дикому, крайне злому и недоверчивому жеребцу, и легко провела пальцами по обнаженной руке. Твердые как камень мускулы задрожали от ее слабого прикосновения.

– У нас нет больше причин не идти к вашему деду? – спросила Розамунда ласковым, нежным тоном.

Он глубоко вздохнул, его ноздри затрепетали, а шрам на виске вдруг побелел. Гриффин покачал головой.

– Это безумие, – пробормотал он.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и быстрыми шагами пошел прочь.

Глава 3

Лондон, 1815 год, зима

Три года спустя

Стук молотка председателя призвал собравшихся к порядку. Герцог Монфор оторвался от бумаги с перечнем вопросов, которые необходимо было решить, и окинул взглядом всех, кто сидел за столом.

Началась очередная зимняя сессия «брачного министерства».

Невольно Монфор вздохнул про себя. С годами, как ему казалось, эти собрания проходили все чаще и чаще.

Как всегда, в глазах леди Арден мерцал блеск, который лично ему не сулил ничего, кроме неприятностей. Лорд Оливер Девер выглядел так, как будто с трудом сдерживал раздражение и гнев. Впрочем, выглядел ли он когда-нибудь по-другому?

Девер бросил настороженный взгляд на Монфора, затем отвернулся, поглаживая лицо, иссеченное глубокими морщинами. Громадный, со свирепым и мрачным видом Девер как две капли воды походил на своих предков. Его лицо было покрыто густой щетиной, и, чтобы не выглядеть словно разбойник с большой дороги, ему приходилось бриться по крайней мере дважды в день, но, не желая утруждать себя, он брился всего раз.

Прежде чем заговорить, председатель откашлялся.

– Сегодня нам нужно многое обсудить. – Он взглянул на лист с повесткой. – Пункт первый. Помолвка леди Розамунды Уэструдер и Гриффина Девера, графа Трегарта.

Престарелый лорд Понсонби очнулся от обычного для него оцепенения и сказал:

– О-о? Я не ослышался? Никто не говорил мне, что старый граф умер. – Немного помолчав, добавил: – Нет никаких сомнений в том, что он сейчас горит в аду.

Слегка смутившись, Монфор окинул взглядом присутствующих. В глазах леди Арден светилась скрытая радость.

Вздохнув, Монфор ответил:

– Уважаемый лорд Понсонби, четвертый граф Трегарт скончался более года назад. Что же касается местопребывания его души, то об этом можно только догадываться.

– Ваша светлость, – встрепенулась леди Арден, – неужели вы хотите сказать, что помолвка между Гриффином, лордом Трегартом и леди Розамундой Уэструдер по-прежнему в силе? Леди Розамунда за эти два года буквально расцвела, и мы вправе были рассчитывать увидеть ее уже замужем. Если лорд Трегарт никак не может решиться, тогда я предлагаю…

– Черт побери, он решится! – перебил ее лорд Девер, и глаза его яростно заблестели.

Ни предостерегающий стук молотка председателя, ни испуганные вскрики дам – ничто не волновало Девера. Надменно выставив вперед подбородок, он заявил:

– Дата свадьбы уже утверждена.

С размаху стукнув кулаком по столу, он добавил:

– Следующий пункт.

Как ни в чем не бывало, словно выходка Девера ее не касалась, леди Арден вопросительно посмотрела на председателя:

– Это правда, ваша светлость?

Монфор и Девер обменялись многозначительными взглядами. Темные глаза Девера блестели от охватившей его ярости, и он хотел, чтобы этот союз был заключен, поэтому вмешательство леди Арден и «брачного министерства» было ему безразлично, – главное, чтобы не помешали.

– Все верно, – подтвердил Монфор. Его немного смущало, что Девер не назвал точной даты, но он надеялся, что никто не обратит внимания на эту мелочь.

Мысль о том, что им с Девером надо как можно быстрее договориться о точных сроках, теперь волновала его больше, чем разбираемые дальше дела.

Поглощенный этой мыслью, Монфор слабо следил за тем, что происходило вокруг, до тех пор пока разговор опять не коснулся, правда, весьма в незначительной степени, Розамунды.

Речь шла о браке сестры Гриффина – леди Жаклин.

Графиня Уоррингтон опять принялась мутить воду.

– Уверяю вас, что дело почти улажено. Леди Жаклин жила в Бате вместе с нами, и между ней и моим сыном завязались весьма определенные отношения. Я жду не дождусь, когда наконец они объявят о своих намерениях.

Услышав признание леди Уоррингтон, Монфор нахмурился. Браки между кузинами и кузенами случались довольно часто, но ничего, кроме неудовольствия, у него не вызывали. Достаточно было лишь взглянуть на уродливые черты самой леди Уоррингтон, это было лучшим предостережением против браков между родственниками.

Кроме того, если его не подводила память, леди Жаклин с детства была помолвлена с лордом Мэлби. «Брачное министерство» не собиралось вносить какие-либо изменения в сложившуюся традицию.

– Можно ли из уверений леди Уоррингтон сделать вывод, что помолвка между леди Жаклин и лордом Мэлби разорвана? – Свой вопрос Монфор адресовал непосредственно Деверу.

– О-хо-хо! – притворно вздохнула леди Уоррингтон. – Эта отвратительная помолвка была заключена по требованию старого графа. Можете быть уверены, мой племянник не станет потакать желаниям своего деда.

– Не забывайте, что опекун девушки не Гриффин, а я, – проворчал Оливер, лорд Девер. – Мне решать, за кого она выйдет замуж. Во всяком случае, не за вашего женоподобного сына, мадам.

Лицо леди Уоррингтон вытянулось – то ли от удивления, то ли от негодования, – но тут вмешался Монфор:

– Лучше всего отложить обсуждение этого вопроса до тех пор, пока намерения обеих сторон не приобретут большую определенность и ясность.

Монфор бросил взгляд на председателя, и тот закивал, после чего заседание благополучно подошло к своему концу. После его завершения Монфор догнал Девера на улице возле поджидавших их карет.

– Интересно, мой дорогой Девер, каким образом вы заставите Трегарта жениться на моей подопечной? – поинтересовался Монфор, натягивая перчатку. – Тем более что сейчас, после кончины старого графа, ваш протеже явно трусит.

Девер ударом руки примял шляпу на голове.

– Не струсит! Соглашение есть соглашение. Ему чертовски повезло, что он женится на такой девушке как леди Розамунда.

Глаза Девера подернулись дымкой: видимо, он вспомнил о красоте Розамунды, – и Монфору вдруг стало не по себе: неужели Девер начнет сейчас превозносить красоту его подопечной?

Его опасения оправдались.

– Никогда не видел более красивой девушки, – мечтательно произнес Девер. – Будь я свободен…

Не желая слушать подобный бред, Монфор поднял руку.

– Давайте оставим бесспорные достоинства леди Розамунды в стороне и вернемся к нашим делам. Скажите мне, Девер, сможете ли вы переубедить молодого Гриффина? Я понимаю, что его мучает, но всему есть предел. Если вы не представите его к следующему нашему собранию в качестве жениха, то придется уступить настойчивости леди Арден и опять выставить леди Розамунду в роли свободной невесты.

– Черт бы побрал эту Арден!

Монфор пожал плечами:

– Если не Арден, то кто-нибудь другой. Не все ли равно. Эта помолвка уж слишком затянулась.

Он склонил голову вбок.

– Как бы провернуть это дело?

Девер проворчал:

– Вы слышали о несчастном случае с учителем музыки?

– Конечно, слышал. Но ведь, кажется, все разрешилось вполне благополучно? Кроме того, это вряд ли можно рассматривать как уважительный предлог не жениться на Розамунде. – Монфор удивленно приподнял брови. – Неужели вы хотите сказать, что от женитьбы его удерживает какое-то превратное понятие о чести?

Девер что-то проворчал в ответ.

– Это очень неприятная история, как ни посмотри! Смерть учителя музыки вызвала нескончаемую цепь несчастий. Кроме того, отношения между Гриффином и старым графом никогда не отличались теплотой. Может быть из-за того, что раньше вынужден был стоять перед графом по стойке «смирно», теперь Гриффин из одного лишь упрямства не хочет выполнять волю умершего.

Монфор задумался. Если брак сестры Трегарта еще не был окончательно решен, то это могло стать козырной картой в споре с этим упрямцем.

Взмахом руки отпустив поджидавший его экипаж, Монфор сказал:

– Мой дорогой Девер, давайте немного пройдемся. Если вы не против, у меня возникла одна идея, которая поможет нам выпутаться из создавшегося положения.

Лорд Девер как буря влетел в библиотеку Гриффина в Пендон-Плейс.

– Черт тебя побери, Гриффин! Ты должен жениться на этой Уэструдер. Должен, ты слышишь меня?

Гриффин сунул перо в чернильницу и откинулся в кресле. Любой посторонний разговор, который отвлек бы его от попыток навести порядок в хозяйственных книгах, он встретил бы с радостью, но только не упоминание о браке с леди Уэструдер.

Даже спустя столько времени от одного воспоминания о ней у него закипала кровь в жилах.

– Должен? Но почему должен? – недовольно проворчал Гриффин.

– Да потому, что, если ты на ней не женишься до конца этого месяца, «брачное министерство» выдаст ее за кого-нибудь другого!

Девер бросил на стол лист бумаги, и тот, проскользнув по поверхности, оказался перед Гриффином.

– Вот с какой бумагой тебе надо разобраться в первую очередь.

Это была брачная лицензия на его имя и на имя Розамунды. Странное чувство овладело им. Он взглянул на своего родственника, ходившего взад-вперед по библиотеке.

Лорд Девер был крупным мужчиной, и очень часто его массивная фигура вкупе с громким голосом оказывала на людей соответствующее впечатление. Однако Гриффин был крупнее своего родственника и в этом противостоянии скорее выигрывал, чем проигрывал.

Гриффин процедил сквозь зубы:

– Пусть ее выдадут замуж за кого угодно, я не возражаю.

Он потер ладонями лицо и решительно произнес:

– Давно пора с этим покончить.

– Что? – проревел Девер. – И ты еще имеешь наглость говорить мне это прямо в лицо? Это после стольких усилий и хлопот ради заключения вашего брака? И ты будешь как ни в чем не бывало стоять и смотреть, как твою невесту отдают другому?

– А что в этом такого? – немного смущенно пробормотал Гриффин.

Он знал, что благородный человек не бросает леди. Но если он не предъявляет своих прав, то разве Розамунда не вправе, причем без всякого для себя ущерба, выбрать в мужья другого? Кто станет упрекать «брачное министерство», если, махнув рукой на этот несостоявшийся брак, оно подыщет ей другого жениха? Нет, решил Гриффин, надо раз и навсегда разделаться с Розамундой Уэструдер.

Им не по пути, и черт с ней.

Ткнув пальцем в лицензию, он отодвинул от себя бумагу.

– У «министерства» всегда есть в запасе другой кандидат. Обычно так поступают всегда.

Девер фыркнул.

– Угу, по крайней мере это не молодой Лодердейл, помяни мои слова, хотя двое из этой семьи уже созрели и ищут себе невесту.

Гриффин был наслышан о том, что капитан Лодердейл едва ли не по пятам преследует Розамунду. Несмотря на свое показное равнодушие, Гриффину это не понравилось. Но почему то, что она делала, вызывало у него либо одобрение, либо неприязнь? Нет, пора избавляться от этого наваждения, и тогда он будет счастлив и спокоен.

Впрочем, он не стал мучиться, разбираясь в своих переживаниях, а просто взял и оторвал от души кусок и отбросил в сторону.

– Да, я хотел поговорить с тобой о твоей сестре, – вдруг резко произнес Девер.

Гриффин поднял голову, судорожно сглотнул и прохрипел:

– С ней все в порядке?

– Да, она жива и здорова. Речь идет о Мэлби, понимаешь?

Удивление, смешанное с непониманием, отразилось на лице Гриффина.

– Неужели не понимаешь? А следовало бы сразу понять, куда я клоню.

Гриффин терялся в догадках и молчал.

– Ты разве забыл, что она помолвлена с Мэлби еще с колыбели? – Девер задумчиво почесал подбородок. – Но тут вмешалась леди Уоррингтон. Ей очень хочется, чтобы вместо Мэлби на ней женился ее сынок. Не возражаю, это тоже очень хорошая партия, но…

От охватившего его гнева у Гриффин перехватило дыхание.

– Я так не считаю, – еле слышно ответил он. – И не позволю тебе продавать Джекс тому, кто предложит более высокую цену.

Нахмурившись, Девер уперся руками о стол и наклонился к Гриффину.

– Каким же образом ты собираешься мне помешать? Согласно воле твоего деда я ее опекун, а не ты.

Гриффин моментально опомнился. Девера можно было упрекнуть во вспыльчивости, но не в бессердечии. Конечно, Джекс должна выйти замуж, как и любая девушка в ее положении. Хотя это вовсе не означало, что она должна выйти за какого-нибудь старого ловеласа, который ей годится в отцы.

Немного успокоившись, Гриффин от угроз перешел к просьбам:

– Пусть она проведет хотя бы один сезон в свете. Предоставь ей возможность выбора, пусть небольшую, но это лучше, чем ничего.

Девер покачал головой.

– Нет, я склонен согласиться с требованиями Мэлби. Впрочем, еще совсем немного, и старый осел протянет ноги, и тогда твоя сестра будет свободна. – Девер вынул из кармана табакерку и как бы невзначай обронил: – Впрочем, если ты сочтешь для себя возможным жениться на леди Розамунде…

Все сразу стало ясно. Гриффин вскочил на ноги и, вспыхнув от гнева, угрожающе произнес:

– Негодяй, ты меня шантажируешь.

Девер тоже приподнялся и твердо посмотрел ему в глаза.

– Шантажирую? Что за чушь! Позволь мне лишь напомнить тебе о твоих обязанностях перед благородной леди. И если я вынужден твердить тебе о них, то скорее негодяй ты, а не я. Гриффин, пойми меня правильно: мне ничего не стоит выдать твою сестру за Мэлби, тогда как разорвать с ним помолвку очень трудно, – но я согласен на все, если ты женишься на леди Розамунде.

Девер чуть помолчал.

– Итак, что ты решил?

Гриффин заскрипел зубами от злости. Девер не был жесток, но порой из-за своего упрямства мог поступать опрометчиво и даже во вред самому себе.

Черт бы побрал старого графа Трегарта за то, что не сделал его, Гриффина, опекуном Джекс! Деверу, как троюродному брату, не было никакого дела до судьбы Джекс. Впрочем, Девер никогда не думал о счастье своих родственников, его волновало лишь одно – возвышение и обогащение рода Деверов.

Для Оливера, лорда Девера, источником глубокой скорби было не очень высокое положение ветви их рода, не сумевшей подняться выше баронства. Подобно многим своим вспыльчивым и горячим предкам Девер не мог слишком долго оставаться на стороне правящего монарха, что, разумеется, мешало успешному восхождению по лестнице, ведущей к пэрству.

После продолжительной паузы Гриффин произнес:

– Если я соглашусь жениться на леди Розамунде, как это было договорено, ты отменишь эту отвратительную помолвку. Я правильно понял?

Девер буркнул:

– Да, именно так.

– Ладно, только Джекс должна постоянно бывать в высшем свете хотя бы на протяжении одного сезона. Хорошо, если появится несколько претендентов на ее руку и сердце и, соответственно, возможность выбора. Моя сестра должна выйти замуж, и лучше всего по любви. Мне небезразлично ее счастье.

Девер предупредительно поднял палец вверх.

– Хорошо. Но только без глупых романтических мечтаний, столь свойственных девушкам, договорились?

– Их не будет, – произнес Гриффин, у которого будто камень с души свалился.

– Я открою для гостей двери моего лондонского дома. Все должно идти так, как полагается. Мне не надо, чтобы эта старая карга Уоррингтон продолжала разыгрывать из себя компаньонку. Ее сын не мужчина, а размазня, он не пара для Джекс.

Более того, если позволить леди Уоррингтон сопровождать Джекс, то эта алчная до чужого богатства змея приложит все силы, чтобы светское общество вызвало у девушки разочарование.

Впрочем, Джекс не нуждается в помощи и сама решит, как быть…

– Насколько я помню, она весьма своенравная девица, – сказал Девер, словно угадав мысли Гриффина, и, покачав головой, добавил: – Кроме того, у нее не слишком хорошие манеры. Впрочем, до начала сезона еще целых два месяца. Время есть, но придется постараться, чтобы не ударить в грязь лицом.

Вряд ли Девер знал, как будет трудно не ударить в грязь лицом. Гриффин представил, что скажет сестра, узнав, что ей предстоит появиться в свете.

Если бы удалось устроить будущее Джекс так, чтобы она осталась довольна, это было бы прекрасно.

За это ему придется заплатить довольно дорого: своим собственным унижением, – но об этом Джекс никогда не узнает. Никто ничего не узнает о том, как ему было нелегко согласиться на брак с леди Уэструдер.

Правда его удивляла настойчивость семьи Уэструдер в данном вопросе. Три года назад их первая встреча оказалась очень неудачной, леди Розамунда не уехала из Пендон-Плейс, помолвка не была разорвана, невзирая на все его возражения.

Его деспотичному деду, должно быть, было забавно смотреть на такое странное сочетание – грубый громадный Гриффин и его нежная, утонченная невеста. Гриффину стало стыдно.

Вскоре здоровье старого графа резко ухудшилось. Свадьба была отложена. Несколько месяцев все ждали кончины графа, а когда он умер, надо было соблюдать траур. Кроме того, Гриффину, как новому хозяину, пришлось заняться хозяйственными делами поместья и некогда было думать о свадьбе.

А недавно произошел этот досадный и неприятный случай с Олбрайтом.

Хотя, если честно, лгать самому себе было незачем: он целых три года искал любой предлог, чтобы отдалить, а лучше всего вообще избежать, свадьбу с леди Уэструдер.

Невозможно было забыть те чувства, которые она пробудила в нем при их первой встрече. Неуправляемые, отвратительные, озлобленные – все они были вызваны одним: разве он ее достоин? Он никак не соответствовал ее ожиданиям, тем не менее она решительно и не без удовольствия постаралась извлечь выгоду из его тогдашнего состояния.

Больше всего Гриффина смущала ее беспечная откровенная смелость. Она вела себя как развратная знатная леди, и поэтому он презирал ее.

Если бы тогда он сумел удержать охватившую его животную страсть, если бы не поцеловал ее. Сколько ночей он потом провел, думая о тех незабываемых ощущениях, охваченный неуемным желанием испытать их снова. Он не мог уснуть, одолеваемый воспоминаниями – какая же у нее благоухающая, нежная кожа. А когда они поженятся, о какое это будет искушение – чувствовать ее все время рядом и в то же время горько сознавать, что ничего, кроме отвращения и презрения, она к нему не испытывает.

Гриффин закрыл глаза: какую же пытку придумал для него его покойный дед.

Несмотря ни на что, Джекс должна покинуть Пендон-Плейс навсегда. Для леди в ее положении единственный выход – замужество.

– Надо составить список возможных претендентов, – сказал Гриффин Девер. – Это должны быть молодые люди с головой на плечах, знатные, без следов оспы на лице и со всеми зубами.

– Джекс очень своеобразная девушка, – заметил Девер. – Я составлю список возможных претендентов на ее руку, но не могу поручиться, что все они будут согласны.

Гриффин прищурился.

– В таком случае доведи до их сведения, что за ней будет дано большое приданое, включая поместье в Беркшире.

Девер обрадовался и с довольным видом потер руки.

– От такого приданого у кого хочешь взволнованно забьется сердце.

– Несомненно.

Девер насмешливо изогнул бровь.

– Но у нее все-таки должна быть компаньонка, и, разумеется, отличная. Правда этого мало: тебе нужна такая женщина, которая сумела бы обучить девушку хорошим манерам. Лучший выход из создавшегося положения – как можно быстрее жениться на леди Розамунде.

От внезапной безотлагательности брака у него перехватило дыхание, а сердце вдруг забилось глухо и тревожно.

Итак, Розамунда выйдет за него. Боже, неужели это случится?!

А как же капитан Лодердейл? Ее неравнодушие к нему, казалось, все усложняло.

Не было ничего удивительного в том, что мужчины проявляли явный интерес к Розамунде. Ее появление в свете явилось настоящей сенсацией – Гриффин об этом знал, – но разве могло быть иначе? Впрочем, если верить слухам, ни одному из ухаживавших за ней мужчин она не выказывала явного предпочтения.

Однако Лодердейл тот еще гусь! Казалось, что Розамунда к нему действительно неравнодушна. Но разве можно было винить девушку за влюбленность? По всем отзывам капитан был остроумен, любезен, нахален и, самое неприятное, красив как греческий бог. Да и на поле брани, по слухам, бравировал своей храбростью.

Откуда только взялся этот Лодердейл?!

Тем не менее леди Розамунда до сих пор открыто не объявила о своем разрыве с Гриффином. Это могло означать либо то, что Розамунда просто ждала, когда герцог найдет ей другого жениха, либо намеревалась после замужества держать Лодердейла при себе в качестве любовника. Знатные леди часто поступали именно так.

От подобных мыслей Гриффин заскрипел зубами. Только через его труп. Если он наденет на себя брачные узы, то не позволит водить себя за нос и делать рогоносцем.

Он взглянул на Девера.

– Сегодня же пошлю за ней.

Девер фыркнул:

– Ты совершил глупость, не удержав ее, когда она сама шла навстречу. Кто знает, как она отнесется к тебе сейчас?

Девер покачал головой:

– Хоть я не очень хорошо разбираюсь в женщинах, тем не менее послушай моего совета. Теперь ты сам должен пойти к ней. Она сейчас в Лондоне.

Гриффин скорее согласился быть сваренным в кипящем масле, чем идти на поклон к леди Уэструдер в ее фешенебельный дом в Лондоне. Танцевать перед ней на задних лапках? При одной мысли об этом ему становилось тошно. Ничего в этом не было хорошего: леди Розамунда с самого начала знала бы, кто главный в их семье.

Гриффин многозначительно постучал пальцем по брачной лицензии:

– Не пойду. Я пошлю за ней. Можно обвенчаться и здесь, в конце концов Пендон-Плейс станет ее домом. Да, следует также послать за Джекс. Надо начать готовить ее к выходу в свет.

Гриффин невольно смутился. Розамунда будет жить здесь? Дом заметно обветшал, а внутри выглядел совсем убого. После смерти деда он распустил половину слуг, а после безвременной кончины учителя музыки разошлись и все остальные. Осталась лишь одна семья, которая поддерживала кое-какой порядок. Помещения Пендон-Плейс, полутемные, грязноватые, отдававшие сыростью и затхлостью, внешне были столь же непривлекательны, как и их хозяин.

– Ну, как знаешь, – ответил Девер. – Ты женишься на леди Розамунде. Она выводит Джекс в свет, та вращается там весь сезон и, заметь, под надежным присмотром.

– Не забудь о списке претендентов, – напомнил Гриффин.

– Твоя сестра кобылка с норовом, – ухмыльнулся Девер. – Она ничего такого не выкинет?

– С чего ты взял?

– Женись побыстрей на леди Розамунде. Теперь все зависит только от тебя.

Глядя вслед уходившему Деверу, Гриффин размышлял о том, к чему отнести эти слова: то ли к замужеству Жаклин, то ли к его прекрасной невесте.

Похоже, Девер был прав и в том и в другом случае.

«Мадам, нам пора обвенчаться. Жду вас на следующей неделе в Пендон-Плейс. Ваш и т. д., Трегарт.

P.S. Захватите с собой костюм для верховой езды. Синего цвета».

«Сэр!

Признаюсь, ваше послание несказанно удивило меня и совершенно сбило с толку. Простите, я сначала даже не сразу вспомнила вас.

У меня много неотложных дел, из-за которых я никак не могу покинуть Лондон. Но даже если бы я не была занята, то ни за что бы не стала выполнять подобное указание, от кого бы оно ни исходило.

Если вы соблаговолите, то можете навестить меня в родовом особняке герцога Монфора.

Ваша и т. д., леди Розамунда Уэструдер.

P.S. Не могу понять, о каком костюме для верховой езды вы говорите».

– Очередной год, новые разбитые сердца.

Леди Сесили Уэструдер взирала на цветы, которые поклонники едва ли не каждый день посылали ее кузине, когда та жила в Лондоне. Сезон еще не начался, а светская жизнь Розамунды уже была заполнена многочисленными приглашениями и разного рода развлечениями.

– Розамунда, клянусь, ты одна обеспечиваешь работой всех лондонских продавцов цветов.

– Гм-гм? – отозвалась Розамунда, почти не слушая Сесили. Она внимательно читала чье-то полное любезностей письмо, которое сопровождало очаровательный букет фиалок. – Как это мило, – прошептала она.

Передав букет горничной, Розамунда принялась за другой букет и за другое письмо. Она старалась получше запомнить имена всех дарителей, чтобы при случае вежливо поблагодарить каждого из них за проявленную любезность.

Мужчины, как она узнала, в глубине души весьма ранимые создания, несмотря на их физическую силу и напускную развязность. С ними надо вести себя тонко и осторожно, чтобы ненароком не обидеть, случайно не задеть их болезненного самолюбия. Иногда ей очень хотелось уехать в провинцию, скрыться там на все время сезона, но это было бы откровенное малодушие. Она скорее умерла бы, чем согласилась выглядеть в глазах окружающих влюбленной, тоскующей по Гриффину Деверу.

Теперь он стал графом Трегартом, но она не была графиней.

Пока еще не была.

Розамунда спрятала лицо в букете кремовых благоухающих роз и тихо вздохнула. Как ни странно, но каждый раз, когда кто-нибудь из джентльменов посылал ей цветы, ею овладевала грусть. Такие подношения лишь подчеркивали пренебрежительное отношение Гриффина к ней – он не подарил ей ни одного цветка.

Нет, сами цветы ее не слишком трогали; прилагаемое, как правило, к ним письмо – вот что было самым главным. Благодаря хотя бы такому общению ее жених мог бы показать, что знает о ее существовании.

Увы, за все три года он не совершил ни одной попытки упрочить их отношения.

И вдруг как ни в чем не бывало он едва ли не приказывает ей – быстро выйти за него замуж! Вдобавок ко всему этот оскорбительно грубый тон его послания, словно она была его служанкой, а не невестой.

К восемнадцати годам Розамунда кое-чему научилась. Мужчины не ценят того, что легко достается. Если Гриффин хочет быть с ней, пусть постарается, пусть приложит усилия.

– Вчера пришло еще одно письмо, – заметила Розамунда, вдыхая запах роз.

Сесили с любопытством взглянула на нее из-за вазы с лилиями.

– Да? И какое же оно?

Розамунда поморщилась.

– Такое же, если не более вызывающее.

– Ну и нахал! – Сесили нахмурилась. – Надеюсь, ты проигнорировала эти глупости.

– Разумеется, а как же иначе.

Жаль, что он не дал ей ни малейшего повода для лазейки. Небольшой комплимент, капелька бальзама, чтобы утешить ее гордость, слабое проявление нежности, и она пулей полетела бы в Корнуолл.

Розамунда гордо вскинула голову.

– Я написала, если ему так не терпится жениться на мне, пусть приезжает сюда и ухаживает за мной, как полагается в таких случаях.

Но Гриффин был непоколебим.

– Пусть только он покажет свое настоящее лицо, – проворчала Сесили. – Уж я найду, что ему сказать.

– Кто бы сомневался. – Горячность Сесили заставила Розамунду улыбнуться. – Ты самое бесстрашное создание на свете. Меня до костей пробирает дрожь, когда ты вот так хмуришься.

Но Сесили была настроена решительно.

– Будь я мужчиной, отделала бы его как следует. Как ты думаешь, капитан Лодердейл вызовет его на дуэль? О, с каким удовольствием я посмотрела бы на это зрелище.

Розамунда закусила губу. Подобно многим другим Сесили наивно полагала, что Розамунда и Филипп Лодердейл питают друг к другу нежные чувства. Увы, к глубокому сожалению Розамунды, это недоразумение возникло исключительно по ее вине.

Ее первый сезон в высшем свете прошел с головокружительным успехом, но когда и второй год закончился ничем и она по-прежнему оставалась не замужем, в глазах окружающих явственно проглядывал один и тот же вопрос: почему ее жених так не торопится со свадьбой? Может, с Розамундой стряслась какая-то неприятность, о которой другим ничего неизвестно?

Все женщины из семьи Уэструдер откровенно сочувствовали Розамунде – ей достался не жених, а какой-то грубый дикарь. Родственники-мужчины тоже не оставались безучастными и предлагали разные меры с целью вразумить Гриффина.

Ее брат тоже предлагал свою помощь, чтобы устранить возникшее недоразумение. В том, что Ксавье выполнит обещанное, у нее не было сомнений, причем так ловко и хитро, что его умению позавидовал бы сам старый герцог. Разумеется, достаточно ей было шепнуть словечко своему опекуну, герцогу Монфору, и недоразумение тут же разрешилось бы.

Но ей не хотелось вмешивать своих родственников в ее отношения с Гриффином.

Она надеялась, что Гриффин сам захочет быть с ней.

А между тем на горизонте появился Филипп Лодердейл, блестящий кавалерийский офицер, воплощение благородства, галантности и красоты – исполнившаяся мечта любой девушки. Он восхищался и преклонялся перед ней. Все так считали. Более того, Лодердейл был остроумен, любил пошутить, так что на его фоне все остальные мужчины сразу уходили в тень.

Несмотря на затянувшуюся помолвку Розамунды, несмотря на то что она решительно не подавала Лодердейлу никакой надежды, Филипп оказался на редкость настойчив и упорен. Его обхождение было настолько любезным, одновременно он так откровенно оттирал в сторону всех ее ухажеров, что скоро стало ясно: Розамунда явно к нему расположена.

Увы, это шло вразрез с ее намерениями. Она ведь старалась не выказывать предпочтения ни одному из кавалеров – меньше всего ей хотелось, чтобы о ней шла слава как о кокетке. К тому времени когда она поняла, насколько близкими выглядят их отношения в глазах света, было уже поздно что-либо поправлять.

Отнюдь не считая ее ветреной кокеткой, в свете их называли восхитительной парой. Все вполголоса сожалели о непреклонной твердости герцога Монфора, называли помолвку нежной и прелестной Розамунды с грубым чудовищем, графом Трегартом, издевательством и насмешкой.

То ли из тщеславия, то ли по непонятной глупости Розамунда не предприняла ни одной попытки исправить сложившееся мнение о ней и Лодердейле в светском обществе. Весьма приятно сознавать, что за тобой ухаживает джентльмен, о котором втайне мечтают все дамы из светского общества. Откровенное преклонение Лодердейла вскружило ей голову.

Приятно и лестно?!

М-да…

Филипп Лодердейл обладал кучей непревзойденных достоинств, не влюбиться в него было просто невозможно.

Вот только была одна очень важная, необъяснимая и очень смущающая ее причина, почему она не влюблена в него.

Глава 4

Замерев на пороге, герцог Монфор взглядом из-под лохматых бровей оглядел родственников, собравшихся в столовой за завтраком.

Конечно, здесь были и Розамунда и Сесили. Присутствие Ксавье, брата Розамунды, его не удивило: с этой весны он опять стал жить вместе с ними в одном доме – более того, при сложившихся обстоятельствах его появление на этом родственном собрании было вполне уместно.

Эндрю сидел напротив них…

– Вы здесь, Лидгейт? – вздохнул Монфор. – Вот и отлично.

Эндрю Уэструдер, виконт Лидгейт, улыбнулся в ответ по-кошачьи – вкрадчиво и самодовольно.

– Счастлив видеть вас, ваша светлость.

Ксавье, маркиз Стейн, промолчал, не поздоровавшись с герцогом и не удосужившись даже объяснить свое присутствие. В ответ на любезное приветствие кузена он слегка улыбнулся краешком рта, но взгляд его синих глаз так и остался настороженным.

Пожелай Монфор подшутить над Ксавье, он мог бы задать резонный вопрос, ради чего тот посетил сегодняшнее собрание. Но такое остроумие явно никуда не годилось, тем более сегодня утром. Маркиз мог оставаться в доме Монфора столько, сколько сочтет нужным, но при одном условии – не вмешиваться в планы герцога насчет его сестры.

Взглянув на Розамунду, Монфор подхватил свою тарелку со стола и пошел к стойке буфета, чтобы взять еду со стоявших там блюд.

Но сначала он решил обменяться любезностями с Эндрю.

– Лидгейт, как приятно видеть вас! Что вас сюда привело? Не желание ли пополнить карманы?

Не достигнув двадцатипятилетнего возраста, Эндрю пока был не вправе полностью распоряжаться всем своим состоянием: Монфор следил за его расходами.

Нет, герцога нельзя было обвинить в скупости, хотя его тревожили кое-какие деловые начинания Эндрю, требовавшие вложений денег.

– Как вы можете так думать обо мне, сэр? – ответил юный виконт с обидой и удивлением. – Как будто вам неизвестно, чем я занимался последние месяцы?! Исключительно бизнесом!

Разумеется, Монфор был в курсе деловых начинаний Лидгейта, по крайней мере самого последнего, но обсуждать коммерческие дела в присутствии собравшихся, разумеется, не стоило.

Монфор улыбнулся.

– Лестно слышать подобное от столь молодого человека.

Наложив на тарелку еды, герцог занял свое место за столом. Собираться вместе, пожалуй, несколько утомительно, хотя без родственников жизнь была бы слишком однообразной и скучной.

– Здесь почти вся наша семья, не хватает лишь Бекенхема и Джейн, – сказала Сесили с притворной грустью.

Ксавье серьезно посмотрел на нее.

– Блаженство в сельском уединении удержало их весной в загородном поместье. – Он глотнул пива из кружки, и глаза его заблестели. – Бекенхем, мне кажется, потерял всяческий интерес к Лондону.

Молчание.

Монфор подумал, что Ксавье то и дело заводит разговор в тупик.

Положив себе на тарелку ветчины, Эндрю обронил:

– Думаю, что мы опять увидим нашу кузину Джейн только после родов.

Розамунда, нахмурившись, повернулась к нему:

– Что такое? Разве она на сносях?

Эндрю фыркнул:

– Скоро будет.

За столом раздался приглушенный смешок. Подобные разговоры, по мнению Монфора, не подобало вести в присутствии Розамунды и Сесили. Тем не менее он смотрел на это сквозь пальцы, так как полагал, что не стоит полностью ограждать юных леди от подобных случайных намеков.

Герцог не сомневался в правоте Эндрю: горячая страсть между Джейн и ее мужем, разумеется, вскоре принесет свои плоды. Хотя рождение внука или внучки мало интересовало Монфора.

Напрашивался невольный ответ: он постарел. Впрочем, что тут удивительного: заботы о шести детях и опекунство состарят кого угодно. Невзирая на все это, он не хотел примерять на себя роль деда. Да, ему за сорок, но ведь это еще не старость.

Почта лежала на своем месте, вместе со свежим номером «Морнинг пост». Монфор принялся перебирать стопку писем и визиток.

– Посмотрим, не пришло ли сегодня письмо от Трегарта с очередными угрозами.

Требование Гриффина к Розамунде немедленно обвенчаться с ним – выглядело до смешного нелепо. Глаза всех присутствующих устремились на Розамунду.

– У нас кончился шоколад, – невозмутимо заметила она. – Я сейчас позвоню и велю принести.

Но не успела она выйти из-за стола, как Лидгейт встревоженно спросил:

– Трегарт? Что он выкинул на сей раз?

Опустившись на свое место, Розамунда тихо ответила:

– Он велит мне срочно ехать в Корнуолл и там обвенчаться с ним.

Монфор бросил на нее испытующий взгляд, но прекрасное лицо Розамунды оставалось спокойным.

– Велит? – Ровные черные брови Ксавье поползли от удивления вверх. – Он что, помешался?

– Нет, с головой у него все в порядке, а вот о манерах этого никак не скажешь, – отозвался Монфор.

– Ну что ж, еще неизвестно, что хуже, – пробормотал Ксавье.

– Не важно, – сказала Розамунда. – Хотя я ответила графу: ему следует приехать в Лондон и должным образом ухаживать за мной, иначе нам не о чем больше разговаривать.

– Совершенно справедливо, – отозвался Монфор. Он не торопился расставаться с Розамундой. Хотя ее брак был выгоден во всех отношениях, но сперва надо как следует обтесать ее жениха. Монфор был терпелив. Разозлив Девера, герцог подтолкнул его к более активным действиям, поскольку не намеревался разрывать помолвку, тем более что Розамунда, видимо, сама не имела ничего против графа Трегарта.

Монфору было обидно, что упрямый Трегарт никак не уступал, хотя все окружавшие Розамунду мужчины почтительно склонялись перед ее красотой. Более того, Трегарт не обращал внимания на Розамунду почти три года.

Монфор не верил в брак по любви: верность и уважение – вот что, по его мнению, прежде всего скрепляло отношения между супругами. До тех пор пока Трегарт не станет оказывать Розамунде почтение и верность, данный брак не мог вызвать у него одобрения. Впрочем, не стоило особенно волноваться: Монфор не сомневался в том, что Розамунда сумеет подчинить Гриффина своему влиянию.

Герцог начал перебирать пришедшую почту – разные приглашения и письма, – выбирая то, что имело отношение к «брачному министерству», и откладывая в сторону.

Одно письмо пахло очень приятно, и надпись на нем была весьма красивой и изящной. Монфор слегка поморщился и передал послание Лидгейту.

– Не потрудитесь ли объяснить, с какой стати ваши поклонницы отправляют свои любовные послания на мой адрес?

Лукаво улыбнувшись, молодой человек взял письмецо и сунул под свою тарелку, даже не взглянув, от кого оно.

– Разве Рэндл не сообщил вам? Я переехал назад. – Лидгейт пожал плечом. – Зачем снимать квартиру в Лондоне, если я там никогда не бываю? Выброшенные деньги.

– Ясно, – ответил Монфор. – Теперь вы решили жить за мой счет.

– Вы могли бы посоветовать быть бережливее, – как всегда невпопад, вмешался Ксавье.

Монфор поморщился:

– Похоже, я сам виноват.

На самом же деле возвращение Лидгейта его обрадовало, но об этом другим не следовало знать. Тщеславие Лидгейта представляло собой отличительную особенность его обаяния, а в обаянии ему никак нельзя было отказать.

Герцог обернулся к Розамунде:

– Дорогая, вы сегодня свободны?

– Нет, я обещала маме заехать к ней, – ответила Розамунда. – Если я вам нужна, могу послать ей свои извинения.

Какова будет ответная реакция маркизы – можно было себе представить.

– Нет-нет, не стоит огорчать леди Стейн.

Он бросил взгляд на Ксавье.

– Не хотите ли вместе с сестрой поехать к леди Стейн?

– Нет. – Выражение лица Ксавье, обычно невозмутимое, исказилось, как будто кто-то хлопнул над его ухом дверью.

– У меня сегодня днем важная встреча, – недовольным тоном заметил Монфор. – Кто-нибудь может сопровождать Розамунду?

– Я бы поехала, но пока еще не созрела для подобного рода визитов, – ответила Сесили.

– Как хорошо, что у маленьких есть такие невинные оправдания, – пробормотал Ксавье, что вызвало у Сесили смешок.

Монфор пристально посмотрел на Лидгейта:

– Похоже, кроме вас, больше некому.

– Мне? – Лидгейт обеспокоенно выпрямился. – Знаете, сэр…

– Со мной поедет Тибби, – вмешалась Розамунда. – Не стоит так волноваться, Энди.

Из гувернантки в недалеком прошлом Тибби теперь превратилась в компаньонку. Спокойная, очень неглупая, она как нельзя лучше подходила для встреч с леди Стейн, обладавшей весьма неуравновешенным характером.

Монфор кивнул:

– Хорошо. Пожалуй, это всех устраивает.

Сесили презрительно взглянула на Лидгейта:

– Трус.

– У меня встреча, – процедил он сквозь зубы.

– Я догадываюсь, почему он не хочет ехать к леди Стейн. – Сесили тряхнула головой, отчего ее черные завитые локоны закачались.

– Она откровенно кокетничает с ним.

– Что за вздор, Сесили, – отрезал Эндрю. – Я ведь довожусь ей племянником.

– О, только очень далеким.

Ксавье вскочил с места, бросил салфетку на стол и покинул столовую.

– Черт побери, Сесили! Думайте, что говорите, – прошипел Эндрю и тоже встал, с шумом отодвинув стул. – Это же его мать, а также мать Розамунды.

Метнув на Монфора встревоженный взгляд, Сесили смущенно пробормотала:

– Простите, я не хотела…

– О, ничего страшного, дорогая, – поспешила ей на помощь Розамунда, ласково похлопав по руке. Улыбнувшись через силу, продолжила: – Ничего не поделаешь, мама… неисправима.

Монфор спокойно произнес:

– Лидгейт прав, Сесили. Это никуда не годится. Не забывайте о приличиях.

Сесили закусила губу.

– Хорошо, ваша светлость. Я извинюсь перед Ксавье.

– Не надо, – отозвался Лидгейт. – Лучше оставить его в покое.

За столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком ножей и вилок о фарфоровую посуду. Монфор продолжал просматривать почту, тогда как другие делали вид, будто едят. Вдруг герцог, читавший какое-то письмо, вскинул голову.

– Угу, – с довольным видом произнес он и посмотрел на Розамунду, – похоже, дорогая, вы одержали победу в первой стычке. Ваш жених уже на пути в Лондон.

Розамунда поперхнулась кусочком тоста и поспешно схватила кофе, второпях не заметив, что это чашка Сесили, чтобы запить застрявшую крошку. Когда она ставила чашку на стол, ее рука заметно дрожала.

Неужели он едет ради нее? Осознав, что происходит, она даже испугалась.

Ну не глупо ли?! Разве она не требовала, чтобы он приехал в Лондон? Но она не рассчитывала, что он так быстро откликнется на ее просьбу или вообще откликнется. Каким бы смешным ни казалось ей ее собственное желание, она была озадачена столь внезапной капитуляцией.

– Он приезжает? – переспросила она. – Сюда?

– Вот именно. – Монфор бросил на нее испытующий взгляд. – Но ведь вы сами этого хотели, не правда ли?

– Я уже давно мечтаю познакомиться с графом, – притворяясь равнодушным, произнес Лидгейт, однако блеск в его глазах выдавал явное нетерпение.

Его напускное безразличие моментально отрезвило Розамунду.

– Энди, – предостерегающе окликнула она.

– Что, дорогая? – как ни в чем не бывало отозвался он.

Она закусила губу, чтобы не улыбнуться.

– Мне он нужен живой и невредимый, слышите? Обещайте, что ничего плохого с ним не случится.

Лидгейт прищурился.

– Как вам будет угодно.

– Он такой огромный, – вмешалась Сесили. – Настоящее чудовище. Очень сомневаюсь, Энди, что вы сможете одолеть его, если дело дойдет до кулачного боя.

– Это свидетельствует о том, как мало вам известно о благородном искусстве бокса, – ответил Лидгейт, и глаза его злобно сверкнули. – Чем выше человек, тем тяжелее падение, не так ли, ваша светлость?

Монфор кивнул.

– Знаете, Лидгейт, когда вы относите современный кулачный бой к благородному искусству, это вызывает у меня некоторое удивление. Как бы то ни было, не стоит упражняться в этом искусстве на женихе Розамунды.

– Да, в самом деле не стоит, – согласилась Розамунда. – Вы можете спокойно предоставить его мне – я сама с ним разберусь.

К тому времени когда обработка Гриффина закончится, он на коленях будет умолять ее выйти за него замуж. Но разве все это не к лучшему, разве она не собирается быть самой прекрасной женой, какую только можно себе представить?

Но ей хотелось сперва его помучить за то, что он так долго оттягивал их брак.

Внезапно ей стало очень весело, от недавнего страха не осталось и следа. Радость бурлила в сердце.

Гриффин едет в Лондон ради нее!

Наконец-то!

В тот же день, несколько позже, мужчины собрались в библиотеке Монфора, чтобы обсудить разные дела. Само собой, разговор коснулся будущего мужа Розамунды.

– Он еще имеет наглость просить меня посодействовать его скорейшему браку с Розамундой, – произнес Монфор. – Нет, как вам это нравится? По его мнению, она должна идти к алтарю по моему указанию.

Ксавье фыркнул:

– По-видимому, он просто не представляет себе, с кем имеет дело.

Лидгейт нахмурился.

– Странно, что никто из них не спешил под венец. – Он пожал плечами. – С Розамундой все понятно – ей незачем торопиться. Разве можно питать симпатию к такому жениху, хотя она и не отказывалась.

– Агнец на заклание, – пробормотал Ксавье и поставил бокал на стол, громко стукнув им о крышку.

Конечно, это всего лишь красивая метафора. Но было понятно, кого Ксавье подразумевал в роли пастуха, приносящего жертву. Монфор напрягся, мысленно послав Ксавье ко всем чертям.

– Ваша светлость может все отменить. – Ксавье упорно гнул свою линию. – Вы же знаете, она будет счастлива с Лодердейлом.

Монфор, сдерживая раздражение, возразил:

– Сомневаюсь.

Капитан Лодердейл, на его взгляд, не был парой Розамунде. Даже если бы Монфор верил в романтическую любовь, а он нисколько в нее не верил, то ни за что не позволил бы ей выйти за обычного кавалерийского офицера. Да и сам факт, что Розамунда ни разу не заикнулась о возможности подобного брака, тоже наводил на некоторые мысли.

Если бы Розамунда сгорала от любви к другому человеку, разве стала бы она дожидаться Трегарта все эти годы? Небрежное отношение Трегарта давало блестящий повод для расторжения помолвки, тем не менее она ни разу не попросила Монфора об этом.

Что касается самого Трегарта, то Монфор был в курсе тех трудностей, с которыми столкнулся молодой наследник после смерти деда. Монфор с пониманием отнесся к вынужденной отсрочке, которую при других обстоятельствах счел бы оскорбительной. Кроме того, намечавшийся союз между Уэструдерами и Деверами должен был усилить влияние Уэструдеров в юго-западных графствах.

– О чем думал Трегарт, так долго откладывая свадьбу? – раздраженно спросил Лидгейт.

– Зачем напускать на себя возмущенный вид? – возра-зил Ксавье. – Вы же пальцем не пошевелили для того, чтобы помочь Розамунде.

– Ну конечно, все это время я отдыхал, – язвительно ответил Лидгейт. – В отличие от других.

Монфор насмешливо окинул Лидгейта с головы до пят – от безукоризненно стильной прически до щегольской обуви.

– Того, кто живет по средствам, трудно упрекнуть в расточительно-праздном образе жизни. Если бы вы, Лидгейт, соблюдали это правило, все было бы замечательно.

В этот момент вошел дворецкий и доложил:

– Граф Трегарт, ваша светлость.

Его слова удивили не только Монфора.

– Так скоро?

– Человек слова, – поднявшись, буркнул Ксавье.

В зал вошел Трегарт – огромный и, судя по виду, настроенный весьма решительно, если не воинственно.

– Боже мой! – с деланным отвращением воскликнул Лидгейт. – Вы заявились сюда прямо из конюшни или, может быть, из коровника?

Трегарт мрачно и враждебно посмотрел в сторону Лидгейта.

– Не испытывайте мое терпение, сэр. – Гриффин опять повернулся к Монфору. – Где моя невеста?

Выражение отвращения на лице Лидгейта сперва сменилось на выражение удивления, а потом бешенства.

– Неужели вы собираетесь сказать, что намерены предстать перед моей кузиной, вашей будущей женой, в столь неприглядном виде, словно какой-то грязный фермер?

– Лучше выглядеть фермером, чем таким щеголем. – Губы Трегарта скривились в презрительной усмешке.

Сделав два-три быстрых шага, Лидгейт подскочил к нему и нанес удар прямо в челюсть.

Монфор не без любопытства смотрел на стычку, остановив Ксавье предостерегающе поднятым пальцем.

Несмотря на свой щегольской вид, Лидгейт регулярно занимался боксом с лучшими мастерами кулачного боя, поэтому был знаком с приемами бокса намного лучше, чем следовало джентльмену. Он поступил нечестно, внезапно напав на Трегарта и застигнув его врасплох.

Трегарт покачнулся, но удержался на ногах. Большой кровоподтек украсил его и без того не очень красивое лицо.

Нахмурившись, он сжал кулаки.

– А-а, Трегарт, – протянул Монфор, и его спокойный голос разрядил напряженную атмосферу, – добро пожаловать в гости.

Глава 5

Гриффин окинул взглядом всех троих Уэструдеров, стараясь сдержать охватившую его злость. Он дал себе зарок: ни с кем не драться в приступе гнева, – не собирался нарушать этого правила и сейчас.

Характер у него был отнюдь не легкий, да и настроение за время поездки ухудшилось. Дороги размыло, и они превратились в сплошную грязь. Уверенный в том, что домой вернется вместе с Розамундой, он поехал в карете, хотя в былые времена предпочитал ездить верхом.

К тому моменту когда Гриффин приехал в Лондон, из-за дорожной скуки и неудобств: рессоры у экипажа были никудышные – настроение у него окончательно испортилось. Но и это еще было не все: оказалось, что прислуга в городском доме никак не ожидала появления хозяина, вся мебель была зачехлена. Письмо, сообщавшее о его приезде, где-то задержалось в пути.

Несмотря на неприязнь к гостиницам, Гриффин не счел нужным поднимать всю прислугу на уши и решил, что вполне можно провести две ночи в одной из лондонских гостиниц. Неужели для того, чтобы упаковать свои вещи, Розамунде не хватит двух дней?

Сняв номер в «У Лиммера», Гриффин сразу отправился в дом Монфора, не забыв прихватить с собой брачную лицензию, которой предусмотрительно снабдил его Девер.

Хотя лицензия жгла ему руки, он был полон решимости покончить как можно скорее с затянувшейся помолвкой, раз и навсегда.

Впрочем, иногда его одолевали сомнения: может быть, дело окажется не столь простым. Для начала следовало преодолеть редуты мужской половины семьи Уэструдер.

Разумеется, Гриффин помнил герцога Монфора, тот навещал его в Пендон-Плейс три года назад. Двое других, несомненно, были его родственниками. Их объединял общий для Уэструдеров налет надменности, который они, по-видимому, приобретали еще в колыбели. Все трое отличались друг от друга цветом волос, телосложением и статью, но их роднили высокие острые скулы и прямой римский нос с небольшой горбинкой.

– Где она? – Гриффин повторил свой вопрос, ничуть не обескураженный не слишком гостеприимным приемом и холодной надменностью.

– Она не здесь, – тряся рукой, ответил хлыщ, нанесший ему неожиданный удар.

Гриффин надеялся, что тому так же больно, как и ему самому. Хотя это было маловероятно: челюсть не рука.

– Присаживайтесь. – Монфор любезно указал на кресло возле камина.

Гриффин покачал головой.

– У меня нет времени для пустых разговоров, ваша светлость. Скажите мне, где она, чтобы мы могли пожениться и покончить с этим делом раз и навсегда.

– Сэр, не кажется ли вам несколько странным столь внезапный интерес к моей сестре? – язвительно спросил другой, не столь щеголеватый, зато явно желчный джентльмен. Должно быть, это был Ксавье, лорд Стейн, брат Розамунды.

Разница в цвете волос могла ввести в заблуждение, но, приглядевшись, легко можно было заметить общие черты.

У всех Уэструдеров были синие глаза. Правда волосы у брата Розамунды чернели как вороново крыло, а локоны Розамунды отливали чистым золотом словно новенькая гинея. Кроме того, глаза Розамунды не омрачала тень цинизма, придававшая взгляду ее брата утомленно-разочарованный вид.

– Вы, по всей видимости, ее брат, – обратился Гриффин к Стейну. – В таком случае вы сможете воззвать к ее благоразумию.

– Поверьте мне, вы вряд ли захотели бы этого. – Стейн не скрывал своего презрения. – Не думаю, что наши понятия о благоразумии совпадают.

– Присаживайтесь, – снова предложил Монфор и махнул рукой на полку, где стояли графины с напитками. – Позвольте вам налить что-нибудь. Нам надо многое обсудить.

– Я не хочу ни сидеть, ни пить, сэр, – ответил Гриффин тоном, в котором чувствовалась напряженность. – Я приехал за своей невестой.

Черт, челюсть болела очень сильно. Этот фатоватый юнец, кузен Розамунды, обладал хорошим ударом справа. Гриффин раньше часто выходил на ринг, но такого удара не видел ни у кого.

Монфор развел руками:

– К сожалению, леди Розамунды здесь нет.

– Она в моем доме на Беркли-сквер, – вмешался Стейн, искоса посматривая на Монфора. – Навещает нашу мать.

Слова звучали вполне дружелюбно, но, несмотря на это, от наблюдательного Гриффина не ускользнула скрытая злоба в его насмешливом взгляде. Прожив столько лет со своим коварным и злобным дедом, он научился отличать искренность от притворства, за которым обычно скрывалась ловушка.

Но какой бы подвох ни затевал Стейн, Гриффин должен был встретиться с Розамундой. Поклонившись ее брату, он произнес:

– Благодарю вас. Теперь я знаю, где ее найти.

От ужаса у Лидгейта отвисла челюсть.

– В таком виде наносить визит маркизе? Мой друг, так не принято.

– Но я не наношу визит, – возразил Гриффин, – а просто хочу заявить о своих правах моей невесте.

Кивнув на прощание, он резко повернулся и вышел из зала.

По пути в мраморный вестибюль он услышал совсем рядом чей-то шепот:

– Лорд Трегарт! Сюда!

Он увидел, как из двери, расположенной справа, ему машет рукой леди Сесили Уэструдер. Сперва он хотел пройти мимо, проигнорировав призыв девушки, но вспомнив, с какой симпатий относилась к ней его будущая жена, решил подойти и узнать, в чем дело. А вдруг Сесили собиралась сообщить ему что-нибудь полезное.

Пока он раздумывал, на подвижном лице Сесили проскользнул целый ряд непередаваемых выражений. Она опять отчаянно зажестикулировала.

– Ну скорей!

Быстро оглянувшись – не видит ли их кто-нибудь, – Гриффин выполнил просьбу.

Схватив его за руку, она потащила его куда-то внутрь. Гриффин растерялся, однако послушно последовал за своей спутницей. Они оказались в небольшой гардеробной.

– Неужели вы наконец-то соизволили приехать к нам в гости? – с откровенной насмешливостью спросила Сесили, подбоченившись.

В ответ Гриффин не менее иронично произнес:

– А разве вас это касается?

– Все, что касается Розамунды, касается и меня, тем более если речь идет о ее счастье. А вам, по-моему, следовало бы очень и очень постараться.

– Постараться? Мне?

– Именно вам! Чтобы загладить свою вину за неслыханную грубость. – Не в силах сдержать возмущение, Сесили вскинула руки вверх, потрясая ими. – Розамунда – это самая ценная награда на ярмарке невест. Она потрясающе красива, но не это главное, главное в ней другое. Хотя никто из вас, мужчин, какие же вы все-таки идиоты, не заметил, что у нее золотое сердце, что она самая лучшая девушка во всей Англии.

Сесили ткнула его пальцем в грудь:

– А вы вели себя с ней так отвратительно. Потребовали, чтобы она по первому вашему слову помчалась в Корнуолл, чтобы выйти за вас замуж. Неужели вы стали бы уважать ее, если бы она бросилась в ваши объятия, и это спустя три года, в течение которых вы как будто не замечали ее.

Гриффин удивленно заморгал. Он ведь предполагал, что Розамунда благодарит Небо за такую долгую проволочку. Ее последнее письмо он расценил как хитрую уловку, благодаря которой она хотела сохранить за собой свободу как можно дольше.

Но тогда непонятно, почему Розамунда не бросила его до сих пор.

Сесили укоризненно покачала головой и пристально посмотрела на Гриффина.

– Вы должны доказать, что достойны ее. Вам надлежит, как полагается, ухаживать за Розамундой. Все в свете должны увидеть, с каким уважением вы относитесь к ней, что не презираете ее.

– Презираю?

Видимо, у девчонки не все в порядке с головой.

– Да об этом говорит весь Лондон! – не умолкала Сесили. – Ей то и дело намекали на то, чтобы она разорвала помолвку. А она отказывалась, потому что слишком добра, слишком великодушна. Дав обещание, она ни за что не нарушит его. Если вы умны, то сумеете склонить чашу весов в свою пользу. Но если будете и впредь так вести себя с ней, лорд Трегарт, то сами толкнете ее в объятия другого мужчины.

Последние слова она произнесла шепотом, сопроводив их многозначительным взглядом. Неужели она полагала, что он не понимает, на что или, точнее, на кого она намекает? Неужели она глупее, чем кажется? Гриффин нисколько не сомневался насчет того, чьи объятия имела в виду Сесили.

Разумеется, Лодердейла. У Гриффина заныло сердце, как и всегда при одной лишь мысли, что этот вертопрах, образец совершенства, все время вертится возле Розамунды.

Обозлившись, он хотел было расспросить Сесили подробнее, но гордость не позволила ему.

Неприязненно посмотрев на девушку, он сказал:

– Позвольте мне уточнить. Хотя мы помолвлены, хотя я…

Он запнулся, не нашелся что сказать и, показав на себя пальцем, хрипло произнес:

– Она хочет, чтобы я ухаживал за ней?

– Да, – ответила Сесили. – Она не выйдет за вас, если вы не станете за ней ухаживать. Розамунда выглядит как ангел, но может быть и упрямой. Кроме того, у нее, как и у вас, тоже есть гордость.

Но тут Сесили, разглядев его наряд, пришла в ужас, точно так же как и ее хлыщеватый кузен.

– Боже, что у вас за наряд?

И она о том же.

– Послушайте, леди Сесили. У меня нет времени на обсуждение моего наряда – по-моему, все это выеденного яйца не стоит. Итак, если вам больше нечего сказать…

Она не слушала Гриффина. Задумчиво коснулась пальцем своего точеного подбородка.

– Нам надо заняться вашим гардеробом.

«Нам»? – удивился про себя Гриффин.

– Нет! – возразил он. – Мне лично ничего не надо. Мой гардероб меня полностью устраивает. Я приехал в Лондон не ради одежды, а ради леди Розамунды. Не пора ли положить этому конец?

Сесили нахмурилась:

– Вы так ничего и не поняли!

В голову Гриффина пришла неожиданная мысль: не считая его сестры, похоже, эта была вторая леди, у которой его внешность не вызывала ни страха, ни откровенной неприязни.

Да, любопытные все-таки эти Уэструдеры.

Он немного отвлекся, но тут же опять сосредоточился.

– Ничего не выйдет; я не собираюсь ухаживать за леди Розамундой.

Он прошел мимо девушки. Когда он уже стоял возле дверей, она окликнула его.

– В таком случае возвращайтесь к вашим свиньям и коровам, лорд Трегарт, поскольку не сможете завоевать ее благосклонность.

Обернувшись, Гриффин оскалился – и наконец-то она испугалась его. Тихо вскрикнув, отпрянула назад, инстинктивно подняв руки к груди, как бы защищаясь. В глазах появился страх.

Ее слова обозлили его, скрипнув зубами, он бросил:

– Посмотрим.

И вышел из комнаты.

«Боже, зачем я послушалась маму, зачем только согласилась?»

В художественной мастерской, расположенной в доме маркиза Стейна, на невысоком возвышении стояла Розамунда. Одной рукой она обнимала греческую вазу, а другую грациозно изогнутую держала над головой. Небольшой кусочек ткани – таким был весь ее наряд, – как опасалась Розамунда, мало прикрывал ее тело. По настоянию маркизы она сняла все, и под нарядом, кроме прозрачной сорочки, больше не было ничего.

– Жаль, что ты такая высокая, – с сожалением заметила леди Стейн. – Настоящая амазонка. Дорогая, ты не против, если поместить подкладку чуть пониже твоей талии? Да, хорошо бы сделать руки более нежными и округлыми. Франсуа, как вы думаете, вы сможете исправить кое-какие недостатки в фигуре моей дочери?

Язвительная усмешка скрывалась в уголках губ маркизы.

– В молодости у меня не было подобных изъянов.

Розамунда покраснела от обиды и принялась успокаивать себя: не волноваться; что бы ни говорила мать – не обращать на это никакого внимания.

Избитое, старое заклинание, как обычно, оказалось действенным.

«У меня нет никаких изъянов», – твердила про себя Розамунда. Что поделаешь, диета под названием «воздух и шампанское», которой придерживалась мать, помогала ей сохранять прекрасную фигуру даже в таком возрасте.

Впрочем, Розамунда едва удержалась от искушения уколоть мать вопросом: почему же в таком случае позирует не она сама, а дочь, если у той столько недостатков?

Увы, воображаемая язвительная насмешка не помогла. Давнее, закоренелое чувство собственной вины и ущербности овладело Розамундой.

Впрочем, ее утешало одно обстоятельство: никто, кроме матери и художника, не будет знать, кто стал моделью для созданного художественного образа. Месье Франсуа вместо ее золотистых волос нарисует темные, как у леди Стейн, и придаст лицу классически красивые черты ее матери, которая предстанет в виде богини или нимфы.

Откровенно говоря, Розамунда не замечала никаких недостатков в материнской фигуре, раздражало ее совершенно другое: маркиза была просто одержима одной идеей – во что бы то ни стало сохранить красоту юности. Больше всего огорчений маркизе доставляла кожа. Несмотря на все старания, на обилие применяемых косметических средств, кожа не была такой же упругой, мягкой и нежной, как в молодости.

Ей было искренне жаль мать. Для Нериссы Уэструдер, леди Стейн, собственная красота была единственной драгоценностью, так сказать, мерилом представления о собственной значимости. И если все остальные видели в ней по-прежнему прекрасную женщину, то Розамунда знала, с какой горечью мать осознает, что красота с годами уходит, утекает, словно вода между пальцами, и ничего тут нельзя поделать. Этот составной портрет, по сути, был очередной, отчаянной и трогательной, попыткой удержать молодость.

В мастерской было прохладно, несмотря на яркие солнечные лучи, льющиеся сквозь широкое окно. Розамунда поежилась, по коже поползли мурашки. Ей стало неуютно, это ощущение усилилось, когда она заметила, что соски отвердели и стали видны сквозь легкую ткань.

Однако то, что волновало ее, нисколько не трогало художника. Он с головой ушел в работу. Недовольно хмуря брови, он бросил:

– Поднимите урну чуть повыше, мадемуазель. Еще выше. Да, вот так. Мне надо работать быстро, быстро, пока не ушло освещение.

Розамунда задумалась, размышляя над тем, как с годами среди любовников ее матери становилось все меньше аристократов и все больше мужчин, чьими главными достоинствами были молодость и красота. Взять хотя бы лакея у входа: он был вызывающе красив. Интересно, знал ли Франсуа, что у него появился соперник? Или ему все равно?

Размышляя о многочисленных любовных связях леди Стейн, от растерянности можно было прийти в сильное недоумение.

Насколько выше? У нее уже болела рука, нос чесался, а венок из цветов и растений, который леди Стейн водрузила ей на голову, неприятно колол кожу.

Розамунда согласилась побыть моделью только ради того, чтобы успокоить свою совесть. Вечные упреки матери, что ее забросили и забыли, отчасти были справедливы. Навещать леди Стейн было настолько мучительно, что, если предоставлялся повод не приезжать на Беркли-сквер, Розамунда без колебаний пользовалась им. Но, даже навещая мать, она старалась выбирать приемные дни, чтобы избежать тягостных разговоров с глазу на глаз.

Если бы она сдержала обещание, данное Монфору, и привела с собой Тибби, старую гувернантку, та, вероятно, сумела бы найти способ избавить Розамунду от столь тягостной обязанности – позировать. Но зная, что Тибби – синий чулок – в душе презирает леди Стейн, Розамунда, поразмыслив, решила с собой не брать.

Был еще один способ избавиться от страхов, которые внушала мать. Мэг, камеристка Розамунды, оказывала ей молчаливую поддержку всякий раз, когда леди Стейн принималась ощипывать перья у своей дочери. Но сегодня камеристка осталась внизу, на кухне, и о том, что происходило наверху, могла лишь догадываться.

Розамунда даже позавидовала Мэг, которая, несомненно, с удовольствием болтала с камеристкой леди Стейн. Розамунде стало зябко. С каким удовольствием она выпила бы чашечку горячего чая.

– Моя дорогая девочка, у тебя такой вид, как будто тебя наказали! – недовольным тоном произнесла мать. – Ты же Аретуса, речная нимфа. Больше легкости, грации! Живости!

– Извини меня, мама.

Хотя она с трудом удержалась, чтобы не напомнить матери, чье лицо и с каким выражением будет, в конце концов, изображено на полотне, Розамунда постаралась изобразить то, что хотела видеть ее мать.

Но едва леди Стейн отвернулась, как она тут же бросила взгляд на каминную полку, где стояли часы. Пятнадцать минут, от силы полчаса – вот сколько она намеревалась провести у матери: обычный, освященный правилами приличия визит, а вместо этого провела здесь уже более двух часов. Теперь она лишь надеялась, что протеже матери закончит портрет не очень поздно, чтобы успеть по возвращении домой переодеться к вечернему выходу в свет.

Усилием воли Розамунда заставила себя не думать о происходящем и переключилась на более приятные мысли: интересно, скоро ли приедет Гриффин?

Хоть она и гордилась тем, что сумела настоять на своем – заставить его ухаживать за ней, как полагается перед свадьбой не была уверена, что поступает правильно. Если бы Гриффин по приезде сразу потащил ее под венец, она, как ей казалось, не слишком бы сопротивлялась. Откровенно говоря, ей очень хотелось выйти замуж и начать семейную жизнь.

Если бы он появился перед ней прямо сейчас и изобразил по крайней мере раскаяние, она, забыв о своей гордости, с радостью пошла бы под венец.

Хотя внутренний голос нашептывал ей, что не стоит обольщаться, что вряд ли дождешься от этого злобного молодого человека каких бы то ни было извинений.

Не успев дойти до середины Гросвенор-сквер, Гриффин почувствовал чье-то властное прикосновение.

– Помедленней, старина. К чему такая спешка?

– Черт побери! – воскликнул Гриффин, обернувшись и увидев виконта Лидгейта.

Лидгейт опустил трость, он явно перед этим стучал ею по плечу Гриффина, и серебряной ручкой лихо сдвинул свою меховую шапку набок.

– Я подумал, что будет лучше, если мы отправимся туда вместе.

– Напрасно вы так думали, – ответил Гриффин, ускорив шаг.

Несмотря на это, длинноногий Лидгейт не отставал от него.

– Как только мы доберемся, – невозмутимо продолжал он, – вы поймете, что я вам просто необходим.

Гриффин поморщился:

– Я не нуждаюсь в вашей помощи, милорд.

– Зовите меня просто Лидгейт, – ответил его спутник. – Ведь мы практически уже одна семья. И я вам нужен, если только вы хотите избежать нежелательного вмешательства.

– Какого еще вмешательства? – удивился Гриффин.

– Как какого? Как вы собираетесь остаться наедине с Розамундой, если я не отвлеку ее мать?

Гриффин нахмурился. Ему сразу не понравилась роль просителя, в которой ему придется выступать, тем более что он имел полное право на разговор со своей невестой.

– Ну что ж, пусть только попробует помешать мне.

Лидгейт внезапно замер на месте. Гриффин тоже остановился.

Взгляд Лидгейта стал жестким и колючим, плотно сжатые губы мрачно искривились, обаяние улетучилось. Если бы Гриффин чуть раньше не получил явное тому доказательство – удар в челюсть, – то теперь при одном взгляде на Лидгейта было бы видно, какой это жесткий человек.

– Вы просто не понимаете, на что способна эта женщина, – заметил помрачневший Лидгейт. – Я все равно пойду вместе с вами. Если это может вас утешить, я делаю это не ради вас, а ради Розамунды. Неужели вы полагаете, что Ксавье оказал вам любезность, сообщив, где сейчас Розамунда?

Нет, Гриффин так не полагал. Он не обольщался насчет намерений лорда Стейна. Но какими бы ни были тайные мотивы его будущего шурина, надо было как можно скорее решать дела с Розамундой. Гриффин не собирался задерживаться в Лондоне – слишком много дел дома.

Гриффин пристально посмотрел на Лидгейта, пожал плечами и как ни в чем не бывало пошел дальше.

– Если бы вы оделись более прилично, это пошло бы на пользу вашим отношениям с Розамундой, – резко произнес Лидгейт. – А также отношениям с ее матерью.

Но Гриффину это было совершенно безразлично. Элегантная одежда только подчеркнула бы его чрезмерную физическую силу и общую неприглядность. Ни к чему выставлять себя на посмешище, даже ради Розамунды Уэструдер.

И в особенности перед леди Розамундой Уэструдер.

– Нам сюда, – указал Лидгейт и стал подниматься по лестнице, ведущей в особняк. Окинув еще раз своего спутника недовольным взглядом, он заметил: – Предоставьте мне право вести беседу.

– Черт побери, – буркнул Гриффин. – Как-нибудь обойдемся без вас.

Не успел Эндрю постучать тростью в дверь, как опередивший его Гриффин с силой стукнул по ней кулаком. Дверь тут же распахнулась, и за ней оказался невозмутимый лакей в темно-синей ливрее.

Гриффин никогда не обращал особого внимания на внешность мужчин, но лакей поразил даже его. Трудно было вообразить себе более красивого юношу, чем этот: казалось, что на землю спустился или греческий бог, или ангел.

Лакей, по-видимому, был удивлен не меньше, чем Гриффин, но его удивление было с противоположным знаком. Внезапная боль в челюсти напомнила о себе, и Гриффин понял причину столь явного удивления, написанного на лице слуги.

Гриффин чертыхнулся, красавец слуга побледнел как полотно и попытался было закрыть дверь прямо перед носом гостя столь устрашающего вида.

Но не тут-то было. Гриффин уперся сильной рукой в дверь, явно намереваясь оттолкнуть слугу, чтобы войти внутрь. Но вовремя вмешался Лидгейт.

Пробравшись вперед, он встал между Гриффином и лакеем, протягивая последнему визитную карточку.

– Может, вы все-таки позволите нам зайти, дружище? Узнайте, принимает ли ее светлость. Доложите, что к ней пожаловали с визитом лорд Трегарт и лорд Монфор.

Взяв в руки визитку, лакей невольно отпустил дверь, и гости наконец-то смогли войти.

Эндрю вел себя как дома: положив головной убор, перчатки и трость на столик у входа, он прошел в холл.

Гриффин последовал за ним, а лакей, глупо ухмыляясь, остался на прежнем месте.

– Прочисти поскорей мозги, парень, – буркнул Гриффин. – Ты разве не слышал, что сказал лорд Лидгейт? Пошевеливайся.

Слуга поклонился, не сводя настороженных глаз с Гриффина.

– Я провожу вас в библиотеку.

– Не надо. Я знаю, где она, – небрежно отмахнувшись, отозвался Лидгейт и с лукавым блеском в глазах добавил: – А мы тем временем отведаем бренди моей кузины.

Глава 6

Ожидание затянулось, и если бы не Лидгейт, неизвестно, как поступил бы Гриффин, не знавший, что делать.

Поколебавшись, он решил расспросить Лидгейта о семье, с которой собирался породниться.

С сожалением посмотрев на своего спутника, Гриффин приступил к расспросам:

– Если это дом Стейна, то почему он здесь не живет?

– Обычно он бывает здесь, – не очень охотно ответил Лидгейт.

– Тогда почему предпочитает жить в особняке Монфора?

Глаза Лидгейта холодно и настороженно блеснули:

– А почему бы вам лично не спросить его об этом?

Лидгейт был прав. Какое ему, Гриффину, дело до того, где живет маркиз Стейн. Из неловкого положения его вызволили шаги и шелест женского платья перед входом в библиотеку.

Гриффин обернулся и от неожиданности не просто встал, а едва не вскочил с места. В отличие от дочери волосы у нее были темные, что же касается остального – черты лица, ярко-синие глаза, – во всем отмечалось поразительное сходство с Розамундой. Они были настолько похожи, что от волнения у Гриффина сердце забилось быстрее.

Увидев гостей, вошедшая женщина явно удивилась.

– Эндрю, какой сюрприз! – Голос у нее был ниже, но приятного бархатистого тембра.

– Я тоже рад видеть вас, Нерисса, – поклонился Лидгейт.

Протянув ему руки, она жеманно произнесла:

– Что же привело вас ко мне? Раньше вы приходили только ради… – Она недовольно и презрительно посмотрела на Гриффина. – Я вижу, вы не один.

Лидгейт слегка пожал пальцы маркизы, точнее, дотронулся и любезно улыбнулся, однако взгляд оставался холодным.

– Не сомневаюсь, что слуга доложил, тем не менее позвольте представить – Гриффин Девер, лорд Трегарт.

У маркизы был такой вид, как будто впервые слышит это имя. Лидгейт шумно вздохнул.

– Нерисса, он помолвлен с вашей дочерью. – Легким взмахом руки он показал на маркизу: – Трегарт, леди Стейн.

Удивление маркиза было настолько велико, что она даже не отреагировала на поклон Гриффина.

– Кто? Он? И за него должна выйти моя дочь? Энди, о чем только думает Монфор? Я ведь приняла его за вашего грума.

Лидгейт мягко заметил:

– Вы ошиблись.

Бестактность маркизы нисколько не задела Гриффина: он давно уже привык к тому впечатлению, какое производила на людей его внешность.

– Вам больше нечего сказать, мадам? В таком случае я хочу видеть мою будущую жену. – Он ухмыльнулся. – Почему бы вам не подняться наверх и не пригласить ее сюда?

Маркиза от возмущения едва не потеряла дар речи.

– Вы… вы смеете указывать мне в моем доме?

– Это не ваш дом, Нерисса, – заметил Лидгейт, уставившись на свои полированные ногти. – И это вам известно.

– Да будет вам также известно, – подхватил Гриффин, – ваш сын, маркиз Стейн, сам пригласил меня.

– О, он пригласил вас? – На лице маркизы появилась и исчезла странная гримаса.

Она внимательно оглядела Гриффина, явно изучая его, и по ее губам скользнула кислая улыбка, словно она выпила уксуса.

– Как это любезно с его стороны, – усмехнулась она. – Конечно, вы само совершенство. Как это я сразу не заметила? Видимо, на меня нашло затмение. – Она перевела взгляд на Лидгейта: – А вас, дорогой Энди, Ксавье тоже направил ко мне? – выдохнула она. – Какой же он чуткий и заботливый сын. Надо будет непременно его поблагодарить.

Пристально посмотрев на Лидгейта словно змея, стерегущая жертву, леди Стейн взмахнула рукой, чтобы привлечь к себе внимание Гриффина:

– Вы можете подняться наверх. Передайте Франсуа: пусть заканчивает, сегодня он больше не нужен.

– Черт, кто такой этот Франсуа? – тихо пробормотал Гриффин.

На ее губах заиграла сладкая до приторности улыбка.

– Эндрю развлечет меня. Вы не против, мой дорогой?

Розамунда терялась в догадках, почему так долго нет матери. Внезапно появившийся лакей, настоящий красавчик, пошептался с ней о чем-то, но о чем именно – Розамунда не смогла расслышать из своего дальнего угла.

Не сказав ни слова, маркиза куда-то ушла. Как хорошо знала Розамунда, она могла задержаться надолго, даже на час.

Розамунда настолько устала, что с трудом удерживала в руках вазу: ей казалось, еще чуть-чуть – и ваза выскользнет из ее онемевших пальцев.

– Мне надо выйти, месье, – наконец-то решилась Розамунда. – Мне…

Она осеклась, не веря своим глазам: в дверях стоял Гриффин Девер. От неожиданности ваза выскользнула из рук и с грохотом разбилась на мелкие кусочки.

– Ах! – Она машинально потянулась к осколкам разбитой вазы, но в следующий момент вспомнила, во что одета: прозрачный газ и легкий муслин лишь слегка прикрывали ее грудь и ноги. Торопливо схватив пеньюар со спинки кресла, она прикрылась им.

Издав возмущенный крик, еще не понимая, что происходит, художник обернулся к дверям, чтобы узнать, кто осмелился помешать ему.

Его взгляд поднимался все выше и выше, пока с губ не слетел удивленно-испуганный возглас:

– Боже.

– Вон.

Одно-единственное слово Гриффина смахнуло с художника всю надменность, пробудив заодно невиданную прыть. Не возмущаясь и не споря, он быстро уложил краски и кисти и выскочил из комнаты, прошмыгнув мимо графа.

«Трус», – презрительно подумала о нем Розамунда. Но разве можно было ожидать чего-то другого от изнеженного француза.

Следовало отдать ему должное за проявленное благоразумие: страшно подумать, что произошло бы, встань француз на ее защиту.

Путаясь в рукавах от волнения, она торопливо надела голубой, окаймленный лентами и кружевами пеньюар, подол не доходил до пола, открывая для обозрения стройные лодыжки. Не самый подходящий наряд, – но выбирать не приходилось.

Розамунда высокомерно посмотрела на Гриффина: неужели он не догадывается? Другой на его месте, вроде Филиппа Лодердейла, из вежливости отвернулся бы или вышел, дав ей возможность одеться.

Но ее жених, очевидно, даже не предполагал, как должен вести себя джентльмен в такой ситуации, более того, он не сводил с нее глаз, смотрел настолько пристально, будто хотел сосчитать количество стежков на пеньюаре.

Его взгляд уперся ей в грудь. Розамунда опустила глаза, желая узнать, что вызвало у него столь откровенный интерес, и тут же густо покраснела. Два выступающих бугорка – вот что привлекло его внимание; они торчали хорошо различимые под прозрачным газом. Какая бестактность!

Скрестив руки на груди, она спросила:

– Все рассмотрели?

– Вообще-то не все, – добродушно ответил Гриффин.

Конечно, трудно выглядеть достойно, когда на тебе из одежды фактически только пеньюар.

– Я очень рад видеть вас, дорогая Розамунда.

Гриффин как ни в чем не бывало прошел на середину комнаты. Сейчас он держался намного увереннее и хладнокровнее, чем при первом свидании на конюшенном дворе.

Его блестящий от возбуждения взгляд опять остановился на обнаженных ногах. Прятать их было некуда.

– Что вы здесь делаете? – спросил Гриффин, приблизившись к ней.

– Разве не видно? – Она старалась выглядеть невозмутимой, ироничной и немного высокомерной – короче говоря, пыталась быть похожей на свою мать, – но у нее это плохо получалось.

– Месье Франсуа – протеже моей матери. Она попросила меня побыть моделью… позировать для портрета.

Он бросил удивленный взгляд в сторону дверей, затем снова перевел его на Розамунду. Как бы то ни было, но ее поведению можно было найти оправдание, хотя Розамунда сознавала, что оно в какой-то степени выходит за рамки приличия. Однако Гриффин ни в чем ее не упрекал.

Стоять на возвышающемся постаменте было неудобно и неловко. Ее смущал его пристальный взгляд. Впрочем, ничего постыдного в ее поведении не было – ведь известно, что художников и врачей в определенном смысле нельзя считать мужчинами.

Кроме того, месье Франсуа был ей совершенно безразличен, хотя у Гриффина вполне могло сложиться иное мнение.

Постамент поднимал ее на несколько дюймов над полом, так что глаза находились точно на уровне его горящих от волнения глаз.

Как только она заглянула в них, ей стало жарко и немного не по себе, закружилась голова. Его словно окружало мощное притягивающее поле – невидимое, но вполне материальное. Она с трудом удержалась, чтобы не упасть ему на грудь, и неловко сошла с возвышения.

Спустившись, она ощутила себя маленькой и слабой, настолько он подавлял ее и ростом и комплекцией. Розамунда уже успела забыть, какой он огромный и сильный.

Стараясь сдерживаться, она сказала:

– Простите, но мне надо одеться.

Гриффин взял ее за руку. Он не носил перчаток, и ее ладонь утонула в его огромной руке, больше похожей на лапу зверя. Теплая волна от него приятно покалывая кожу, прокатилась сперва по ее руке, а затем и по всему телу. Воспоминания о том, как он легко, словно перышко, поднял ее и поцеловал, еще сильнее взбудоражило ее чувства.

– Не надо никуда идти. Дело совсем небольшое и займет всего несколько минут.

Розамунда отступила на один-два шага от Гриффина, чтобы избавиться от непосредственного контакта, оказывающего на нее такое сильное воздействие.

– Хорошо. Только, ради Бога, побыстрее.

Лишь отойдя назад, она заметила, какой у него вид. Волосы взлохмачены, вместо галстука несвежий шейный платок, под ногтями грязь, очевидно из Пендон-Плейс, та же самая грязь густым слоем покрывала его обувь. И в довершение подбородок слева украшала красная ссадина.

Розамунда сочувственно покачала головой. Несмотря на все недоразумения между ними, в ее груди шевельнулась нежность. Ей захотелось погладить его по лицу, чтобы смягчить боль, а в том, что ему больно, она не сомневалась.

После секундного замешательства Розамунда поборола охватившую ее слабость.

Где, как не в драке, он мог получить такой синяк? Вероятно, по пути к ней он зашел в какую-нибудь пивную, а уж в благородстве манер его точно нельзя было упрекнуть.

– Боже, сэр, кто вас так ударил? – не удержавшись, спросила она.

– Ваш кузен. Лидгейт.

– Боже мой! – раздался испуганный возглас.

На миг ей стало страшно. Что с Энди? Вышел ли он целым и невредимым из драки с этим чудовищем?

– Что вы с ним сделали?

– Ровным счетом ничего. Он там, внизу, вместе с вашей матерью.

Только не это! Бедный, несчастный Энди. Это казалось еще более тяжким наказанием по сравнению с тем, что могло последовать при столкновении с увесистыми кулаками Гриффина.

Совершенно сбитая с толку, Розамунда спросила:

– А в чем дело? Что…

Но он перебил ее:

– Миледи, у меня нет времени для ненужных объяснений. Вы должны немедленно начать готовиться к поездке в Корнуолл, где и состоится наше бракосочетание.

Розамунда испугалась:

– Что случилось? Почему такая спешка?

Может, погиб его брат? Розамунда слышала, что его брат, Тимоти, воевал в Америке. Если он погиб, тогда спешка Гриффина была вполне понятна и оправданна.

Гриффин нахмурился, отчего шрам возле глаза стал еще более заметным.

– Случилось? Ничего не случилось. Просто я приехал, чтобы жениться на вас.

– Понятно. – Сострадание мгновенно вытеснила злость вместе с яростью. – И это после выдвинутых мной условий? Что вы должны ухаживать за мной? Вместо этого вы являетесь ко мне в таком виде.

Гриффин опять оглядел ее с головы до ног и с усмешкой посмотрел ей в глаза.

– Если вам так хочется говорить о внешнем виде…

От возмущения Розамунда потеряла дар речи. Он еще смеет намекать на ее наряд, пусть и несколько легкомысленный, и даже пытается тем самым поставить ее в невыгодное положение. Впрочем, разве можно было ожидать от него джентльменского поведения.

Розамунда густо покраснела, но старалась сохранять самообладание и вежливость. Она высоко подняла голову и посмотрела ему в лицо: посмотрим еще – кто кого.

Гриффин тряхнул головой, как бы избавляясь от чего-то внутри, что мешало ему, и, помедлив, сказал:

– Вы едете со мной в Корнуолл, там мы поженимся. Вот и все. Собирайте вещи, сундуки, можете взять с собой компаньонку или подругу, кого хотите, но через два дня мы должны выехать.

От такой наглости Розамунда рассмеялась.

– И это все, что вы хотите мне сказать? Вы весьма красноречивы. Ведь вы до сих пор даже не удосужились предложить мне, как положено, руку и сердце.

От досады или от нетерпения Гриффин заскрежетал зубами, отчего его ссадина стала еще более багровой и страшной, а шрам возле глаза, побелев, стал очень заметным.

– Позвольте вам напомнить, миледи, что мы уже несколько лет помолвлены. Или вы намерены разорвать нашу помолвку?

– Конечно, нет. Уэструдеры всегда держат данное слово. Но, дорогой лорд Трегарт, вы три года хранили молчание: я уже начала думать, что до конца жизни останусь девственницей. Полагаю, что вы должны открыто выказать сожаление или по крайней мере воодушевление: сами понимаете, вести себя соответственным образом, как говорится, положение обязывает. Если ваше намерение жениться на мне неизменно, вы должны согласиться на мои условия.

Гриффин заворчал. Вопреки его заверениям, что в подобной спешке не было никакой необходимости, глядя на него, чувствовалось, что он что-то скрывает. Она подозрительно посмотрела на него:

– Хотя бы объясните, почему надо так спешить.

На такой вопрос было много правильных и красивых ответов, например: «Дорогая Розамунда, я тщетно боролся со своей страстью к вам. Не могу больше жить без вас», – или «Моя дорогая, я тяжело болел все эти годы, поэтому не мог просить вас быть рядом в моем несчастье. Но теперь я выздоровел и мы можем быть вместе».

– Из-за моей сестры, – прямо ответил он. – Моей сестре этой весной предстоит выйти в свет. Ей нужна наставница, которая помогла бы в этом. Вы вполне можете это сделать.

Внутри Розамунды что-то оборвалось, но тут же с новой силой вспыхнул гнев. Какая прозаичная причина, нелестная для нее и для ее тщеславия. Как могла она столь наивно надеяться на что-то лучшее, более значительное?!

Спрятав гнев и обиду, она заставила себя вежливо улыбнуться и обронила:

– Понятно.

Смутно припомнилась неуклюжая долговязая девочка-подросток, которую она мельком видела во время своего единственного посещения Пендон-Плейс. Бедняжка, должно быть нелегко ей пришлось, ведь росла она под присмотром этого грубого и неотесанного невежи. Конечно, она приложит все усилия: у сестры Гриффина непременно будет успешный дебют.

Но сначала пусть Гриффин предложит ей за это достойную цену.

– Неужели, – Розамунда подошла к нему, – я не ослышалась? Я вам нужна?

Гриффин разозлился.

– Да, нужна. Черт побери.

Она уже не обращала внимания на его грубость.

– Ну что ж, в таком случае вам придется играть по моим правилам. Вы должны выполнить все, что я требовала и должным образом начать ухаживать за мной.

Он хотел было возразить, но она опередила его:

– Давайте все уточним, вы не против?

Розамунда принялась загибать пальцы:

– Итак, поездка верхом в парк, два раута, один музыкальный вечер, один пикник и один бал. Я прослежу, чтобы все было соблюдено – приглашения и прочее. Вы будете сопровождать меня: все должны убедиться, что мы не виделись три года, теперь вы сгораете от желания жениться на мне.

Я буду изображать не меньшую увлеченность…

– Черт побери, нет! – взорвался он.

– О, поверьте, я неплохая актриса.

– Что? – Он нервно задышал, казалось, еще чуть-чуть – и из них повалит пар. При одном взгляде на разозленного Гриффина она развеселилась.

– Вы сделаете это, – продолжила Розамунда, – или я не выйду за вас. Ни сейчас. Ни потом.

Сдерживая злость, он склонился над ней:

– А что, если я попрошу герцога и он велит вам выйти за меня?

Розамунда небрежно пожала плечом.

– Ну что ж, попробуйте.

Монфор никогда не выдаст ее замуж силой, тем более когда жених ведет себя как упрямый осел.

Однако Гриффин боролся с собой, и это красноречивее любых слов говорило о его явном нежелании участвовать во всякого рода светских увеселениях. С его точки зрения, она выглядела легкомысленной и эгоистичной, однако он ошибался. Она боролась за свое счастье. И за его счастье тоже.

После их первой злополучной встречи она кое-что поняла. Разве можно жить с человеком, который без всякого уважения относится к своей половине? Розамунда больше не мечтала о любви – его поведение убедило ее, что на это не стоит рассчитывать. Что же касается вежливости и уважения, то здесь она не собиралась уступать ни на йоту.

Разумеется, в ее требовании к Гриффину, чтобы он вел себя как подобает жениху, не было ничего необычного. Воспитывавшийся без матери, окруженный грубыми жестокими мужчинами, Гриффин не имел ни малейшего представления о том, как следует держаться в женском обществе, тем более с женой. Розамунде стало очень жаль его сестру.

Ну что ж, она возьмется за воспитание Гриффина, но для этого надо убедиться в том, что он готов хоть в чем-то ей уступить.

Она решительно шла к поставленной цели.

– Перед нашим появлением в свете вам следует позаботиться о новом гардеробе. Мой кузен Лидгейт даст вам необходимые советы.

Гриффин чуть не подпрыгнул на месте:

– Этот франт и щеголь?

– Вы ошибаетесь. У Энди безупречный вкус. Возможно, он слегка увлекается нарядами, но будьте покойны: от вас он не станет требовать ничего подобного. Вам лучше всего подойдет простой стиль, наряд, который скроет ширину ваших могучих плеч. Но об этом вам жалеть нисколько не придется.

Он с откровенным удивлением уставился на нее, затем нахмурился:

– Вы говорите так, будто мы уже обо всем договорились, но позвольте заметить…

Она вытянула руки, словно хотела закрыть ему рот.

– Не хочу ничего слушать. Я высказала вам свои условия. Вы либо соглашаетесь, либо нет.

О, черт! Как только Розамунда вытянула вперед руки, обнажив при этом едва прикрытую грудь, у Гриффина от возбуждения все поплыло перед глазами. Он с трудом держал себя в руках.

Он не в силах был отвести взгляд от восхитительной груди, от двух чудесных холмов, которые так соблазнительно проступали сквозь прозрачную ткань. Стройная и изящная, она обладала пышной грудью.

Голова у него закружилась. Ему захотелось во что бы то ни стало удовлетворить сжигавшее его желание. Его тело уже не слушалось голоса разума. При виде этого божественно соблазнительного создания те небольшие требования, которые она высказала, показались ему мелочными и ничтожными.

Пока его еще не покинула последняя крупица здравого смысла, он хриплым голосом произнес:

– Никаких балов.

– Что? – удивленно и тихо спросила она, и ее лицо озарил свет надежды.

– Я согласен на все, кроме этих чертовых балов.

Он сердито посмотрел на нее.

– Только не пытайтесь меня убедить, что остального будет недостаточно. Если я буду сопровождать вас по всему Лондону, и мы во всеуслышание объявим о помолвке, и я буду выглядеть… – он помахал рукой перед собой, словно подыскивая нужное слово, – довольным, то новость о нашем обручении моментально облетит весь город. Я не вижу никакой необходимости идти на бал.

Идиот, болван, глупец! Все это должно было помочь им сблизиться. Но как он смог устоять против ее чар, против ее кокетливого, столь соблазнительного взгляда?

– Но я обожаю танцевать. – Синие глаза Розамунды едва ли не с мольбой смотрели на Гриффина. – Разве вам не хочется танцевать со мной?

Несмотря на ее обольстительный вид, умоляющий взгляд и непреодолимое влечение к ней, при одной мысли, что ему придется танцевать на балу, его охватил ужас.

– Нет.

Похоже, придется смириться с его отказом. Розамунда поникла, но все же выдавила вопросительно утвердительное:

– Да?!

Вскинув голову, она решительно произнесла:

– Хорошо. Два раута, один музыкальный вечер, один пикник, одна прогулка в парке… и новый гардероб. Для вас.

Она еще смеет торговаться с ним? Гриффин пристально посмотрел ей в глаза и смутился – в них явно отражались твердость и настойчивость, которые так плохо вязались с ее красотой и очарованием.

Тем не менее такое сочетание обезоружило его.

– Хорошо, договорились.

О, черт!

Ее лицо буквально засияло от радости. Она была неотразима. Им овладело искушение – подойти и обнять, чтобы разделить с ней радость, которая, судя по виду, ее переполняла.

Однако Гриффин сдержался, дело было в том, что ему в голову пришла мысль обо всех тех штучках, которые она припасла для него.

Он буркнул себе под нос:

– Теперь я вижу, как нелегко ухаживать.

Радуясь одержанной победе, Розамунда шутливо надула губки.

– О, бедного медведя выгнали из его берлоги и заставили танцевать.

– Гм, как я погляжу, вы примеряете на себя роль вожатого медведя.

Она рассмеялась:

– Ну, что-то подобное. Как это неромантично. Но вы сделаете это ради меня, Гриффин?

– Конечно, сделаю. Хотя мне это не по душе.

– О, никогда не знаешь, что понравится, а что нет, пока сам не испытаешь.

– Уверен, что мне это не понравится.

Внезапно его посетила великолепная идея. Он задумался. Будь она сейчас по-другому одета, он ни за что не осмелился бы предложить ей такое. Если бы она была более мягкой и покладистой и не обладала таким твердым характером, он скорее всего ничего не стал бы требовать взамен…

Он подошел к ней почти вплотную.

– А теперь, дорогая, моя очередь ставить условия.

Розамунда широко раскрыла глаза, но, как ему показалось, вовсе не от страха. Да, в смелости ей не откажешь.

В отличие от остальных женщин Розамунда не боялась его.

– Каковы же ваши условия? – прошептала она.

Сможет ли он сказать это? Однако голос плоти твердо и упорно подсказывал – сможет. Хриплым от волнения голосом Гриффин сказал:

– В качестве награды за мое хорошее поведение я хочу получить кое-что взамен.

– Кое-что? – Розамунда посмотрела ему в лицо. От ее взгляда его бросило в жар. Он тут же вспомнил, как поцеловал ее и она ответила ему столь же горячим и чувственным поцелуем.

– Да.

Но на этот раз он имел в виду не только поцелуи. Гриффин судорожно подбирал слова, в которые надо было облечь мысль, но так, чтобы это прозвучало не грубо.

– Интимные отношения… по моему выбору.

Ее огромные синие глаза стали настолько большими и глубокими, что в них, казалось, можно было утонуть.

Она была испугана и шокирована: по-видимому, в ее представлении он был грубым, отвратительным чудовищем. Разозлившись на себя, он пробурчал:

– Мы будем мужем и женой. Вы должны понимать.

Взгляд ее погас.

– Конечно, – тихо ответила она и потупилась. – Я согласна на ваши условия, лорд Трегарт.

Она протянула руку, будто заключала с ним соглашение. Ее хрупкая нежная ладонь утонула в огромной лапище Гриффина. Больше всего ему хотелось поднести ее ручку к губам и осыпать поцелуями, упасть на колени и обещать все, что угодно, быть ее верным рабом, но гордость помешала осуществлению этого намерения. Гриффин чисто по-деловому пожал ей руку и поклонился; в ответ она присела в реверансе с королевским достоинством, что удалось бы далеко не всякой даме.

Бросив на нее последний взгляд, он увидел перед собой златокудрую богиню, в спину которой светило солнце, отчего ее тело, сводившее его с ума, просвечивалось сквозь полупрозрачную ткань.

Но еще удивительнее было задумчивое выражение, застывшее на ее лице, и особенный свет в божественно синих глазах.

Как ни велико было искушение оставить Лидгейта на растерзание леди Стейн, Гриффин не мог не признать справедливость слов Розамунды: следовало обновить весь свой гардероб. Итак, надо было выручать Лидгейта.

Гриффин совсем не разбирался в моде и даже не знал, где располагаются магазины. В Лондоне он был всего один раз, разумеется, в тот единственный визит были дела поважнее, чем покупки.

Сейчас тоже не хотелось тратить время на посещение магазинов. С учетом своих непритязательных требований, он надеялся, что Лидгейт поможет ему сэкономить время – по-дыскать хорошего портного. Несмотря на внушительные габариты, он полагал, что заказ двух новых сюртуков не будет слишком обременительным делом. Он рассчитывал, что с помощью Лидгейта визит к портному займет не более часа.

Он сам нашел дорогу к библиотеке и на подходе позаботился о том, чтобы произвести как можно больше шума. Он топал ногами, то и дело кашлял, а затем целую вечность стучал в двери, прежде чем решился войти.

Однако все предосторожности оказались лишними. В библиотеке был только Лидгейт, он стоял, уставившись в пустой камин, и о чем-то думал.

– А, наконец-то! Я уже собирался идти вас искать. – Лидгейт выпрямил плечи и шагнул навстречу Гриффину. – Вас так долго не было, что я уже начал волноваться, не поджарила ли вас Розамунда на сковородке, не запытала ли каленым железом.

Гриффин усмехнулся.

– Неужели у нее склонность к насилию?

– Нет. Но любая женщина почувствует себя оскорбленной, если жених не замечает ее несколько лет.

Они вышли из библиотеки.

– Похоже, ей удалось отомстить. Мне придется прыгать перед ней на задних лапках и появляться в свете. Как вам это нравится?

– Молодчина она! – воскликнул Лидгейт. – Но в таком случае вам надо приодеться.

– До или после того, как меня поджарят? – пошутил Гриффин. – Я чувствую себя большим жирным гусем, честное слово.

Получив свои вещи у лакея, чей угрюмо-мрачный вид без лишних слов говорил о том, что он не забыл своей стычки с Гриффином, приятели вышли из дома.

Спустившись с крыльца, Лидгейт озабоченно сдвинул бобровую шапку назад.

– Где вы остановились? У «Лиммера»?

Лидгейт покачал головой.

– У «Лиммера» трудно оставаться больше чем одну ночь. Там чертовски шумно и многолюдно. Лондонские щеголи облюбовали это местечко для своих кутежей.

Лидгейт был прав, но Гриффин не собирался оставаться в гостинице больше чем на ночь, от силы на две. Но теперь все изменилось.

– Раз вам нужно где-то жить, то можно остановиться в доме Монфора, – сказал Лидгейт. – Не могу понять, почему герцог не предложил вам стол и кров.

– Он предлагал.

Об этом Монфор написал еще месяц назад. Однако от приглашения попахивало излишней любезностью: проживание в гостях у герцога ставило Гриффина в невыгодное или неловкое положение.

Гриффин очень хорошо запомнил герцога, когда тот посетил в первый раз Пендон-Плейс, а кроме того, был наслышан о его репутации. Но теперь, когда увиделся с Розамундой, какие бы планы ни лелеял Монфор, они больше не тревожили Гриффина. Жизнь под одной крышей с невестой должна была таить ряд преимуществ.

– Вы правы, – согласился Гриффин. – Я так и сделаю.

Лидгейт ускорил шаг.

– Я поставлю его светлость в известность. Слышал, что сегодня вечером наши устраивают увеселительную прогулку.

Взгляд Лидгейта в который раз скользнул по фигуре Гриффина, и от возмущения тот передернул плечами.

– Хотя, может быть, вы захотите провести вечер в одиночестве и покое.

– До тех пор пока я не оденусь во все новое, мне будет не с руки участвовать в светских мероприятиях, – ответил Гриффин, с полуслова уловивший намек.

– Ничего страшного. Завтра все ваши трудности с гардеробом будут разрешены.

– Хм-хм, я надеялся, что с этим мы сумеем справиться за час.

Лидгейт рассмеялся.

– Мой дорогой Трегарт, многому же вам надо научиться.

Гриффин закатил глаза. Ради чего все это? Стоило ли строить из себя осла?!

Стоило, но не ради любой женщины. При одной лишь мысли о Розамунде его сердце забилось быстрее.

Пока Лидгейт распространялся о разных стилях мужской моды, мыслями Гриффина завладели чудесные картины, полные сладострастия. Розамунда предоставила ему полную свободу действий. Понимала ли она, о чем идет речь? Возможно, она думала, что дальше поцелуев дело не пойдет, как это случилось три года назад.

Но ведь он ни словом не обмолвился о поцелуях, не так ли? Шок и огонь в глазах красноречивее любых слов говорили о том, что она поняла, к чему он клонит, даже если ничего не знала о тех радостях, которые дарят плотские утехи.

Интересно, догадывалась ли Розамунда о том, насколько далеко увело его воображение, рисующее одну картину волшебнее другой.

Глава 7

Как только Розамунда вспоминала, какими глазами смотрел на нее Гриффин, так сразу предательские мурашки начинали бегать у нее по спине. За несколько сезонов она хорошо изучила мужчин и могла сразу понять, когда они хотели ее.

Она едва не рассмеялась, вспомнив, с каким напряженным вниманием он говорил ей об интимных отношениях взамен на его согласие посещать вместе с ней светские вечера и пикники. Как будто она была вправе отказать ему!

Конечно, позволить себе говорить об этом благовоспитанная леди никак не могла. Разве могла она признаться, что сгорает от желания узнать, что именно он намеревался совершить. При одной мысли об их близости ее бросало в жар.

Непристойность такой беседы и смущение остановили Розамунду. Впрочем, нельзя было отрицать, что она поступила весьма мудро, проявив выдержку и мнимое нежелание. Теперь Гриффин думал, что ему сделали большую уступку, но, по правде говоря, она добилась всего, чего хотела.

Почти всего.

Розамунда не раз уверяла себя, что брак, построенный на дружбе и взаимоуважении, вполне ее устраивает: она, как ей казалось, никак не была создана даже для слабенькой страстной любви наподобие той, какой наслаждалась ее кузина Джейн, вышедшая за молодого лорда Роксдейла.

Хотя Джейн не рассказывала в подробностях о своей интимной жизни – кое-что утаивала – все-таки была достаточно откровенна насчет тех радостей, которые дарило супружеское ложе.

– «Дорогая, я хочу, чтобы ты знала, что это такое. И как это должно быть на самом деле. Подумай, что ты теряешь, если выйдешь замуж согласно этой нелепой помолвке. Если ты любишь капитана Лодердейла, то с твоей стороны будет преступлением предпочесть ему Трегарта».

Но она не любила Лодердейла. Возможно, не любила Гриффина Девера, ведь совсем его не знала, но в его взгляде явственно проглядывала жажда любви, – это волновало ее гораздо больше, чем все томные взгляды, полные благопристойности, которые бросали на нее светские кавалеры.

Как только Розамунда переоделась, к ней вошла мать.

– Моя дорогая Розамунда, бедняжка, какая ты несчастная.

Однако в ее голосе не слышалось волнения. Иногда Розамунда спрашивала себя, способна ли ее мать к проявлению искренних теплых чувств.

– Судя по всему, ты имеешь в виду лорда Трегарта, – как ни в чем не бывало заметила Розамунда.

– Конечно. А кого же еще? Он совершенно невозможен. – Нерисса изящно взмахнула рукой, жест должен был подчеркнуть убедительность ее слов. – Как ты собираешься с ним жить?

Очень просто. Она собиралась сделать из него образцового мужа и воспитывать рожденных от него детей. Любить его, любить детей, и чтобы в их доме было тепло и уютно. Вот так рисовала себе будущую жизнь Розамунда.

Но вместо всего этого она сказала:

– Энди постарается придать ему приличный вид. В новом обличье лорд Трегарт сможет производить более приятное впечатление. Какое-то время он под моим присмотром будет выходить в свет, ну а потом мы поженимся.

– Ага, а затем ты отошлешь его назад в провинцию, а сама останешься в Лондоне и будешь по-прежнему наслаждаться всеми радостями светской жизни, – одобрительно закивала Нерисса. – Чудесный план. А ты уже выбрала себе чичисбея, по-итальянски верного друга? Впрочем, я, кажется, догадываюсь, кто он.

Розамунде хотелось тут же опровергнуть материнские вымыслы, но, хорошо зная мать, решила не торопиться со своей откровенностью.

Осторожность взяла верх над искренностью. Розамунде не хотелось открывать перед матерью свои подлинные чувства. Ее влекло к Гриффину, но признаваться в этом было рискованно и легкомысленно. К переживаниям и чувствам своих детей Нерисса была совершенно равнодушна. По собственному опыту Розамунда знала: если ей что-либо хотелось, то об этом до поры до времени лучше было помалкивать.

Не желая выводить мать из приятных заблуждений, она постаралась придать своему лицу самое простодушное выражение.

– Не понимаю, кого ты имеешь в виду. Кроме того, как можно говорить о флирте, если я еще не замужем.

– Моя дорогая, а для чего тогда светские сезоны, как не для того, чтобы присмотреть себе будущего любовника? – искренне удивилась Нерисса. – Последние годы прошли для тебя впустую.

Тут Нерисса улыбнулась.

– Впрочем, не совсем впустую. Хотя тебя считают благоразумной, однако ни для кого не секрет, что Лодердейл только ждет своего часа, чтобы увести тебя от мужа.

– Капитан Лодердейл – благородный человек, – начала было Розамунда.

Мать рассмеялась.

– Он благородный до тех пор, пока светло. Он сгорает от желания согреть твою постель, как только этот ужасный увалень выполнит свой долг. – Нерисса пожала плечом. – Впрочем, тут нет никакого преступления. Единственная выгода, которую леди получают после замужества, заключается в том, что можно быть неверными своим мужьям. Как мне жаль тех несчастных, которые выходят замуж по любви! Быть привязанной к одному-единственному мужчине всю жизнь?!

Нерисса передернула плечами.

Розамунда ничего не сказала в ответ. Конечно, ей были известны наклонности ее матери. Маркиза без конца перебегала из постели одного любовника в постель другого, словно выполняя некий таинственный танец.

Розамунда на собственной шкуре изведала все печальные последствия подобного образа жизни и поклялась, что никогда не последует примеру легкомысленной матери. Как только она выйдет замуж за Гриффина, прежде всего станет охранять семейный очаг: в доме должно быть уютно и покойно.

Ничто на свете не могло поколебать ее мечты, помешать добиться своей цели – ни мать, ни даже будущий муж.

– Мама, ты поедешь сегодня на раут, который устраивает леди Бигглсуорт? – спросила она, меняя тему беседы. – Герцог придумал нечто вроде семейного вечера.

Слишком поздно Розамунда поняла, как ошиблась, упомянув о вечере, на который ее мать не была приглашена. И все из-за того, что она считала, что герцог, ее брат и кузины были ей ближе и роднее, чем мать.

Нерисса невозмутимо ответила:

– Нет, я приглашена в другое место. Полагаю, там будет интереснее и веселее, чем у вас, дорогая. Как тебе еще не надоел герцог своим занудством и тупостью?

Монфор и леди Стейн никогда не питали друг к другу теплых чувств, но когда герцог забрал к себе детей Нериссы, между ними, казалось, пробежала черная кошка.

Герцог заявлял, что поступил точно в соответствии с волей покойного отца. Розамунда подозревала кое-что другое, но об этом не осмеливалась заговаривать с опекуном.

– Я вполне довольна, мама, – ответила она. – Во всяком случае, мне остается жить у герцога не так уж долго.

Хотя Нерисса не намеревалась обижать ее, тем не менее Розамунде стало неловко. Однако она не подала и виду, хотя сегодняшний визит к матери оставил неприятный осадок в душе.

Она как ни в чем не бывало улыбнулась.

– О, можно смело сказать, что мы с тобой еще не раз увидимся до этого события.

Леди Стейн с рассеянным видом, как будто забыв о незаконченном портрете, думала о чем-то своем. Розамунда тоже не горела желанием напоминать об этом матери. Если повезет, то незавершенная картина, вероятно, перекочует в мансарду, где и останется, никому не нужная и всеми позабытая. Как она сглупила, когда, выполнив материнскую просьбу, согласилась стать моделью для портрета. В следующий раз, чтобы избежать подобной неловкости, она непременно возьмет с собой Тибби.

– Аревуар, моя любовь, – сказала Нерисса, махнув на прощание рукой.

Зная, что мать не любит целоваться, Розамунда просто сделала реверанс.

– И ты не попросил его остаться у нас! – Возмущению Розамунды не было предела. – Энди, о чем ты думаешь? Почему ты такой невнимательный?

Розамунда и Эндрю Лидгейт сидели в небольшой уютной комнате, где привыкли уединяться, еще когда были детьми. Она словно была создана для доверительных бесед.

В центре комнаты лежал огромный дог мраморного черно-белого окраса, всеобщая домашняя любимица по кличке Офелия. Собака, как и сама обстановка, остававшаяся неизменной на протяжении многих лет, придавала их беседе еще более непринужденный характер.

Хорошо знакомая обстановка, которая была точно такой же, как и в тот день, когда испуганную и растерянную Розамунду еще девочкой впервые привезли в этот дом, напоминая ей о прошлом, позволяла соотнести его с ее нынешним положением.

Она выросла и стала красивой, уверенной в себе молодой женщиной. Безукоризненный наряд, тщательно уложенные волосы, драгоценности, украшавшие шею, голову и запястья, лучше всяких слов говорили о том, как ее любят в этом ставшем для нее родным доме.

А причиной и основой этой любви был сам Монфор, а также ее кузины и кузены.

Эндрю задумчиво рассматривал свои отполированные ногти.

– Мне показалось, что короткое расставание немного подогреет его пыл.

– Но ведь ты против этого брака, – удивилась Розамунда.

Эндрю сел поближе к камину и вытянул ноги.

– Я бы так не сказал. На самом деле твой жених мне очень нравится.

– Как жаль, что я не видела, как ты ударил его! – воскликнула Сесили, присаживаясь на ковер рядом с Офелией и поглаживая ее. Старая собака положила большую голову на колени Сесили, искоса посмотрев на нее умными газами.

Розамунда сразу нахмурилась: как могла она забыть об этом и не упрекнуть Энди за недостойное поведение.

– Но ты оказал ему не очень-то дружественный прием, Энди.

– Дорогая, чтобы утешить тебя, замечу, что почти все мои приятели познакомились с моим ударом.

– Никогда не пойму мужчин, – покачала головой Сесили.

Взгляд у Эндрю стал острым и оценивающим, он будто видел перед собой Гриффина.

– Розамунда, он настроен решительно. Если хочешь дать ему от ворот поворот, то должна сделать это незамедлительно. Не стоит водить его за нос и выставлять на посмешище.

Розамунда вскинула голову.

– Когда мне понадобится, Энди, я обращусь к тебе за советом. Кроме того, герцог одобряет мое поведение.

– Не надо смотреть на меня свысока, – невозмутимо ответил Лидгейт. – Чтобы он отвернулся от тебя, выдвинутых условий более чем достаточно.

– А-а, он говорил что-нибудь о нашем договоре? – смутилась она.

Интимные отношения, как выразился Гриффин.

– Ха-ха! – усмехнулся Эндрю. – Какой это договор? Неужели ты не понимаешь, насколько ему ненавистны светские вечера и пикники? Ведь это доставляет ему столько же удовольствия, сколько нашей старой Офелии.

Услышав свое имя, собака насторожилась и приоткрыла глаза. Тихо поскулив, она опять задремала.

Розамунда вздохнула: хорошо, что Гриффин был сдержан и ничего не сказал о подробностях их соглашения.

– Надеюсь, Энди, на тебя можно положиться. Лорд Трегарт должен выглядеть достойно.

– О, я выберу для него самую лучшую одежду: как обещал, так и сделаю. Но изменить его самого не могу. Разве он станет меня слушаться? Весьма неблагодарное занятие объяснять человеку, как ему следует себя вести.

– Тем не менее, Энди, я уверена, ты найдешь способ повлиять на него, не опрокидывая на спину своим ударом. – Она умоляюще посмотрела на него. – Ради меня, Энди.

– Только не надо на меня так смотреть. Этот номер со мной не пройдет. Пусть хоть все мужчины Лондона попадают к твоим ногам, меня среди них не будет.

– Да мне и не надо, чтобы ты лежал у моих ног, – рассмеялась Розамунда. – Несмотря на все твое обаяние, Энди, мне известно, что у тебя каменное сердце.

Энди было нахмурился, но сразу же улыбнулся.

– Нет, оно не каменное, дорогая. Скажу тебе по секрету, у меня совсем нет сердца.

«Как, должно быть, это удобно», – подумала Розамунда.

И тут же удивилась своим мыслям.

– Чепуха! Конечно, оно у тебя есть. Но если оставить сантименты, то ты у меня в долгу после всего, что случилось в прошлом году.

– Верно, – согласилась Сесили. – Розамунда вызволила тебя из беды. Ты едва не скомпрометировал себя, а всему виной эта отвратительная Эмма Хоулинг.

Энди побледнел от нахлынувших на него воспоминаний. Вопреки его заверениям он никак не мог оставаться равнодушным к женским страданиям. Даже непривлекательные, с визгливыми голосами девицы, выезжавшие в свет уже десятый сезон и безуспешно пытавшиеся выйти замуж, вызывали у него сочувствие. Если бы не сообразительность и решительность Розамунды, Эмма Хоулинг вынудила бы его жениться на ней.

– Сдаюсь, вы победили, – сказал он, подняв руки. – Ладно, дорогая Розамунда, обещаю сделать все, что в моих силах.

В дверь кто-то постучал – по-особенному. Этот тайный стук был известен только молодым Уэструдерам, а также тем немногим, кто пользовался их общим доверием.

Первой подбежала к дверям Сесили, следом за ней поднялся Эндрю. В дверь вкатилась невысокая Тибби, поправлявшая перчатки.

– Славные мои. Пора собираться на раут.

Розамунда тепло улыбнулась своей любимой компаньонке.

– Благодарю тебя, Тибби.

Попрощавшись с Сесили и поцеловав ее на прощанье, Розамунда взяла под руку Эндрю, и они вышли из комнаты.

– Жаль, что не могу остаться дома с Сесили, – посетовала она. – Так не хочется ехать на раут.

Эндрю насмешливо приподнял брови.

– Скучаешь по своему гиганту?

Розамунда рассмеялась, пытаясь скрыть смущение.

– Скучаю? Боже мой. Конечно, нет. Не говори чепухи, Эндрю.

На рауте было шумно, людно и скучно – впрочем, такими были все вечера, устраиваемые леди Бигглсуорт. При входе кто-то наступил на подол платья Тибби и порвал оборку. Ей пришлось отойти, чтобы как-то исправить изъян в своем туалете. А тем временем Розамунда прошла в комнату для карточных игр.

Там уже сидели Эндрю, еще один джентльмен и две леди – вчетвером они собирались составить партию в вист. Встав за спиной Энди, Розамунда стала молча следить за игрой, всей душой желая, чтобы вечер закончился как можно скорее.

– Вы, как всегда, прекрасны, дорогая, – шепнул кто-то Розамунде на ухо.

– Ах! – Она вздрогнула от неожиданности. – Как вы меня напугали, капитан.

Капитан Филипп Лодердейл в блестящем красном мундире выглядел просто ослепительно. Он был настолько хорош, что от него невозможно было отвести глаз. Золотистые волосы, пронизывающий взгляд карих глаз, строгий классический профиль – такая внешность заставила бы побледнеть от зависти даже статую древнегреческого бога.

Несмотря на красоту Лодердейла, Розамунда почему-то оставалась к нему совершенно равнодушной, более того, она страстно желала…

Нет-нет, ни о какой страсти к Гриффину Деверу не могло быть и речи. Она всего лишь хотела выйти замуж, она так мечтала о семье. Она просто устала ждать.

Лодердейл увлек ее от карточных столов в сторонку, и они уселись на кушетке в углу. Он был мастером по отысканию укромных мест на вечерах и раутах, где можно было даже на виду у гостей пошептаться в благопристойном уединении.

Не зная, с чего начать, Розамунда спросила:

– Как ваши дела, сэр?

– Признаюсь, – капитан насмешливо улыбнулся, – они сразу испортились, как только до моих ушей долетела эта неприятная новость.

– Какая же?

– О появлении в Лондоне вашего жениха. Все только и говорят о том, что он приехал ради вас. – Карие глаза капитана с подкупающей укоризной смотрели на нее. – Как вы могли, дорогая? Вы ни единым словом не обмолвились об этом неприятном сюрпризе.

Отвернувшись от его вопрошающего взгляда, Розамунда заметила своих знакомых и приветливо им кивнула.

– А разве я могла поступить иначе? – повернувшись к нему, спросила она. – Мы с ним помолвлены, и у меня нет ни малейшего желания отказываться от помолвки. Будьте так добры, капитан, оставьте вашу манеру вести себя со мной излишне фамильярно. Я никогда не давала вам повода для этого.

Усмехнувшись, в знак согласия он кивнул головой.

– Разумеется, леди Розамунда. Прошу меня извинить, если я забылся и нарушил приличия.

Капитан лукаво посмотрел на нее. Розамунда удивленно воззрилась на него.

– Но ведь эта новость не стала для вас сюрпризом, – продолжал он тем временем. – Вы же знали о том, что Трегарт в Лондоне.

– Да… – смутилась она, – знала.

Разговор зашел в тупик, и Розамунда почувствовала себя в чем-то виноватой. Но разве она поощряла его? Разве давала понять, что его общество ей очень приятно? Вовсе нет. Какие, однако, странные создания мужчины: порой им кажется, что предмет воздыханий отвечает взаимностью.

Лидгейт так стиснул зубы, что желваки заходили на скулах.

– А что, лорда Трегарта здесь нет?

– Вот именно, его здесь нет.

Капитан рассмеялся.

– Какой же он доверчивый малый. Будь я графом, ни за что не выпускал бы вас из виду даже на минуту.

– Его доверие вполне оправданно, – холодным тоном произнесла Розамунда.

Уклоняясь от дальнейших расспросов и намеков, она попыталась перевести разговор на другую тему.

– Лучше скажите, сэр, как вы себя чувствуете? Рана больше не беспокоит?

– Она зажила – по крайней мере так считают врачи, – ответил Лодердейл. – Мне уже пора возвращаться в полк.

Ей стало страшно. На горизонте опять маячила война с Наполеоном, который, по слухам, собрал немалые силы. Конечно, она не любила Лодердейла, но относилась к нему чисто по-дружески. Правда на какой-то миг ей стало досадно, почему у него рана не столь тяжелая, чтобы помешать приступить к исполнению его воинских обязанностей. Однако она не подала виду, что тревожится за его жизнь.

– Вы скоро уезжаете?

– На следующей неделе. – В его голосе явственно слышалось сожаление. – Трегарт приехал за вами, не так ли? Все же приехал. Его следовало бы высечь за выказанное пренебрежение. – Он с нежностью посмотрел на нее. – Вы брильянт чистейшей воды.

У Розамунды от волнения перехватило дыхание.

– Простите, мне непонятна ваша восторженность. Более того, мне не хочется это слышать.

– А мне, напротив, очень приятно говорить об этом, – перебил он ее. – Я рад, что вы наконец выходите замуж.

– Рады? – От удивления она часто заморгала.

Он придвинулся к ней поближе, так что она уловила запах вина в его дыхании.

– Неужели вы не догадываетесь, к чему я клоню, леди Уэструдер?

– Нет, не догадываюсь. Даже не могу представить себе, почему вы так обрадовались.

– Розамунда, дорогая, неужели вы не понимаете? Все так просто. Наконец-то мы сможем быть вместе, настолько, насколько могут быть вместе настоящие влюбленные.

Розамунда чуть не поперхнулась – настолько поразило ее это признание.

– Что?

Если бы у нее было больше воздуха в легких, недоуменное восклицание прозвучало бы как крик, но вместо этого с губ слетел еле слышный шепот.

– О, разумеется, вы должны будете исполнить свой долг перед ним, – горячо зашептал в ответ Лодердейл. – Мне ненавистна сама мысль о том, что вы можете оказаться в чьих-то объятиях. Увы, мы оба знаем, что это неизбежно. Если все будет складываться хорошо, то к моему возвращению у вас, вероятно, родится ребенок. И тогда мы сможем смело…

Он запнулся. Его возбужденный взгляд сперва остановился на губах, затем скользнул вниз и уперся в высокую грудь.

Наконец-то она поняла, что он имел в виду. Его намек привел ее в такое смятение, что она даже утратила дар речи. Наверное, она ослышалась или что-то неправильно поняла? Нет, его слова, его взгляд не позволяли усомниться в откровенности его намерений.

Столь бесстыдная наглость шокировала ее. Тошнотворный комок застрял в горле. Ужас и отвращение охватили ее, слезы выступили на глазах.

Но разве в глубине души она не догадывалась о его подлинных намерениях? Как было глупо с ее стороны сидеть сейчас рядом с ним и выслушивать его непристойные предложения, она даже не предполагала, что они могут быть такими гнусными. Как все-таки была права ее мать!

Лодердейл поднес к губам ее руку и поцеловал. Прежде чем она успела вырвать ее и вскочить, он уже выпустил ее ладонь.

Осознание того, что они находятся на вечере, среди многочисленных гостей, заставило Розамунду сдержать свой гнев. Едва слышно она произнесла:

– Не стоит обольщаться, капитан Лодердейл. Смею вас уверить, что не собираюсь вступать с вами в любовную связь.

Ее слова не произвели должного впечатления на Лодердейла. Нисколько не смутившись, он понимающе улыбнулся в ответ.

– Посмотрим, посмотрим. Боже, Розамунда, разве этот олух знает, что такое любовь. – Опять взгляд его темных глаз прожег Розамунду насквозь. – Но поверьте, дорогая, что я умею любить. Через несколько месяцев после замужества вы будете сами умолять меня сделать это.

Он явно увидел по глазам, насколько она шокирована, и, нахмурившись, заметил:

– О Боже, не стоит изображать праведное возмущение. Может быть, я и поверил бы, будь на вашем месте какая-нибудь другая леди. Но дочь незабываемой леди Стейн? Ну полно, полно, дорогая. Боюсь, вы слегка переигрываете.

Розамунда буквально кипела от негодования, и в то же время ей хотелось смеяться над собой. Какая наивность! Как же она заблуждалась, когда переживала из-за этого наглеца, и более того, боялась обидеть его. А ведь он не любил ее, а испытывал лишь физическое влечение. Он любил ее лицо и тело, как и все мужчины.

Она вскочила на ноги. Гнев, злость, возмущение душили ее.

Лодердейл тоже встал, но не успел ничего сказать, поскольку рядом, словно из-под земли возник Эндрю и предложил своей кузине бокал шампанского.

Ей хотелось броситься ему на грудь и расплакаться. Боже, как хорошо, что рядом с ней Энди!

Розамунда дрожащей рукой взяла бокал и сделала глоток.

Эндрю напрямую обратился к Лодердейлу:

– Дружище, кажется, у вас назначена встреча…

Несмотря на дружескую манеру обращения, в его словах слышалось столько твердости и металла, что из них можно было ковать гвозди.

– Совершенно верно, дорогой Лидгейт.

Лодердейл непринужденно поклонился, не упустив возможности бросить на Розамунду взгляд, полный страстного желания.

– Увидимся позже, на суаре у леди Бакэм.

«Напрасно надеешься», – злобно подумала Розамунда.

Она смотрела на Лодердейла. Как он уходил прочь, божественно прекрасный, неотразимый в своем военном мундире. Само совершенство! Хотя в действительности он был самовлюбленный хлыщ и наглец. Ей стало горько и обидно от всех тех красивых глупостей, которыми она тешила свое сознание. Оказывается, он не испытывал к ней никаких чувств, о которых так любил распространяться, им владело одно лишь похотливое вожделение.

– Ты чем-то расстроена. Что-то случилось? – Эндрю еле заметно кивнул в сторону ушедшего Лодердейла.

– Нет-нет, ничего.

Увидев проходивших вблизи знакомых, Розамунда поспешно изобразила улыбку, но улыбка получилась натянутой.

Энди не унимался:

– Он приставал к тебе? Может, вызвать его на дуэль и убить? Что скажешь, дорогая?

Хотя слова звучали, как всегда, легкомысленно, в его глазах не было и тени шутки, они были мрачны и серьезны.

Она покачала головой:

– Не стоит, Энди. Просто я…

Ее улыбка погасла и рассыпалась на мелкие кусочки, едва заметные в уголках губ, которые предательски подрагивали. Притворяться у Розамунды больше не было сил.

– Энди, будь так добр, отвези меня домой.

Глава 8

Предсказание Лидгейта, что «у Лиммера» всегда беспокойно, даже по ночам, сбылось полностью. Шум, пьяные крики, доносившиеся с нижнего этажа, не давали сомкнуть глаз. Невыспавшийся, измученный Гриффин оплатил счет и тут же выехал из гостиницы.

Чуть ранее Лидгейт прислал ему записку, в которой сообщалось, что согласно договоренности он подтверждает приглашение герцога остановиться в его доме. Только когда Гриффин поднялся следом за старым дворецким в отведенные покои, он поверил: все, что с ним происходит, – происходит на самом деле. Он спросил, где Монфор, но герцог отсутствовал и обещал вернуться поздно вечером. Лидгейт спал; не было никаких сомнений, что раньше полудня он вставать не привык.

Когда Гриффин вчера попал в дом Монфора, он не слишком пристально разглядывал внутреннее убранство особняка. Теперь же, шагая следом за дворецким, он внимательнее смотрел по сторонам.

«Грандиозно» – вот то слово, которое, по его мнению, лучше всего подходило для описания обстановки дома Монфора. Он нисколько не походил на обычные городские дома – это действительно был особняк, окруженный настоящим парком.

Холл при входе поражал величественной высотой и воздушным пространством, очень напоминая храм. Здесь было просторно, а гулкое эхо от шагов, ударяясь о стены, уходило вверх, под сводчатый купол. Холл украшали греческие статуи между колоннами, резные капители которых также были выполнены в греческом стиле.

Поднимаясь по лестнице, Гриффин посмотрел в высокое окно. Веселое весеннее солнце яркими желтыми пятнами освещало пол, выложенный, словно шахматная доска, черными и белыми квадратами. Мраморные плиты блестели не хуже отполированной обеденной посуды. Они были такими чистыми, что при желании на них можно было бы поставить блюда с едой и пообедать.

Гриффин поморщился, невольно вспомнив пол своего родного Пендон-Плейс. На тамошних полах вольготно обедали серые обитатели подвала, для которых это давно вошло в привычку.

Особняк Монфора служил яркой противоположностью его ветхому жилищу. Стены дома буквально излучали роскошь словно некий драгоценный аромат. Неприкрытое, физически осязаемое богатство особняка угнетающе подействовало на Гриффина: им овладели тяжелые сомнения, сможет ли он прожить здесь хотя бы неделю.

Когда дворецкий ввел его в предоставленные покои, Гриффин изумленно остановился на пороге. Никогда в жизни он не видел подобных комнат, таких красивых и элегантно обставленных. Кроме… Внезапно он вспомнил свою мать. Шелка, атлас, бархат. Заботливые материнские руки, пальцы в бриллиантах.

Нет, не в бриллиантах. В изумрудах, под цвет ее глаз. Как он мог об этом забыть?

Гриффин стоял в дверях и смотрел, пока до его сознания не дошло, что дворецкий ждет, желая узнать, доволен ли граф отведенными ему покоями.

Не следовало открывать рот от изумления перед слугой. У состоятельного графа не могло быть других апартаментов.

Гриффин кивнул.

– Очень хорошо.

Дворецкий поклонился.

– Полагаю, милорд, вам будет здесь удобно. – Он махнул рукой вошедшему слуге, принесшему скудный багаж графа. – Сэр, вы взяли с собой лакея?

– Нет, – смущенно ответил граф. Разве мог он признаться, что у него нет личного лакея.

– Хорошо, милорд. В таком случае я попрошу слугу лорда Лидгейта позаботиться о вас.

– Сейчас в этом нет необходимости.

Он не собирался обедать, было уже поздно, а также не намеревался выходить в город, поэтому не требовались услуги лакея, чтобы привести в порядок его платье.

– Все, что мне нужно, – это горячая вода утром. – Гриффин опустил глаза на свою грязную обувь. – Да, и пусть вычистят мои сапоги.

– Я прослежу, милорд, – почтительно склонил голову дворецкий.

Одобрительно буркнув и вручив дворецкому щедрые чаевые, Гриффин отпустил слугу.

Встав у окна, откуда открывался приятный вид, он принялся внимательно разглядывать парк, там все радовало глаз: фонтаны, клумбы с цветами и чисто убранные дорожки. В тени садовых деревьев виднелся очаровательный летний домик, увитый побегами дикой глицинии. В его воображении возникла картина: Розамунда и ее подруги, беседуя, пьют чай и порхают с места на место, словно стая разноцветных бабочек.

От царившей вокруг умиротворенной утонченной атмосферы, как это ни удивительно, у него испортилось настроение. Как долго ему придется ухаживать за Розамундой, согласившись на ее условия, чтобы в конце концов повести к алтарю? Он упустил из виду, насколько легкомысленны женщины. Гриффин нахмурился: нет, наверное, все-таки следовало все предъявленные ею условия записать на бумаге, чтобы она не могла их расширять и увеличивать.

Боже, ну какого он свалял дурака, согласившись на ее условия! Но мог ли он поступить иначе? От воспоминаний – какая у нее высокая грудь и тонкая талия – у него пересохло в горле.

Все это может быть моим.

Вчера в его воображении царила очаровательная живая девушка в синем костюме для верховой езды, который подчеркивал голубизну ее глаз, а сегодня ее место занял совершено иной образ – образ обольстительной женщины, уверенной в себе и твердой в своих намерениях. Эта новая девушка была намного опаснее той, другой; у него мутился рассудок при взгляде на нее.

Он догадывался о том, что Розамунда непорочна. Хотя на ней был столь соблазнительный наряд, он не сомневался, что она еще не одарила ни одного мужчину своей любовью, что это чудо произойдет с ним, после того как она выйдет за него замуж.

Но это совсем другое дело – узаконенная любовь, несмотря на то что их брак не окажется обычным соблюдением условностей, как это было принято в роду Уэструдеров. В их избранном кругу никто не женился, повинуясь чувствам. Все заключаемые браки основывались на холодном рассудочном принципе, а вовсе не на взаимной любви.

В том кругу, к которому принадлежала мать Розамунды, леди Стейн, супружеская верность считалась чем-то немодным, во всяком случае, не совсем приличным. От жены ждали наследника рода. После его появления на свет она могла спать с кем угодно, что же касается мужей, то им совсем не надо было соблюдать супружескую верность.

От одной мысли, что Розамунда может пойти по стопам матери, Гриффину стало не по себе, он даже вспотел. Ему вдруг захотелось со всего размаху ударить в стену, как будто перед ним возник образ ее неведомого будущего любовника.

Он согласился на этот брак под давлением деда, не представляя, куда это его приведет. Он почти не думал о своей невесте до тех пор, пока они не встретились. Так почему она должна была думать о нем? Гриффин согласился на требование старого графа с неясным ощущением, что невеста скорее должна действовать как некое противоядие против него, раз родители позволяют ей погубить свою жизнь, выдавая замуж за такого как он.

Однако он недооценил коварство деда. Насколько злобным был его замысел, он понял лишь после того, как увидел леди Розамунду Уэструдер во всей ее безупречной и совершенной красоте.

Боже, он-то наделся увидеть тихое, послушное создание, согласное прожить вместе с ним в глуши до конца своих дней. Создание, которое не перечило бы ему и не требовало бы внимания. Создание, которое вряд ли было бы способно пробудить в нем безумное желание.

Боже, как можно было так ошибаться?!

И вот теперь она почти превратила его в дрессированного медведя, заставив плясать под свою дудку. Ну что ж, он все вынесет и стерпит, только чтобы она поскорее пошла к алтарю. А потом потребует, чтобы она выполнила все свои обещания.

– Неужели вы это серьезно? – удивился Гриффин.

Лидгейт шумно вздохнул.

– Совершенно серьезно. Я никогда не шучу, когда речь заходит о моде. Для начала, Трегарт, познакомьтесь с вашим лакеем.

Гриффин окинул представленного слугу оценивающим взглядом. Худощавый молодой человек среднего роста, правильные черты лица, самоуверенные манеры. Носил он темного цвета сюртук, простой жилет и ослепительно белую рубашку. Тонкий и опрятный, он чем-то напоминал булавку и в то же время выглядел любезным и мягким.

– Его зовут Дирлав, – сказал Лидгейт.

– Как-как? – опешил Гриффин. – Это что же получается? «Дирлав, где мое нижнее белье?» Или: «Дирлав, наполни мне через час ванну». Или…

– Хорошо, хорошо. Мне все понятно, – кисло промолвил Лидгейт и повернулся к слуге: – Какое имя дали тебе при рождении?

Лакей обиженно и смущенно откашлялся.

– Если вы не против, милорд, я бы предпочел, чтобы…

– Черт побери! Чтобы я произносил: «Дирлав», да никогда в жизни, – рассердился Гриффин. – Мне вообще-то не очень нужен лакей. Но если бы он был мне нужен, я придумал бы для него более подходящее имя.

Лидгейт с нескрываемым любопытством оглядел юношу.

– Ваше имя, Дирлав. Поживей.

Возможно, это было игрой воображения, но Гриффину показалось, что в глазах слуги промелькнуло еле заметное смущение или растерянность.

– Гм-гм… Сладкий Уильям, милорд.

– Сладкий? Очень интересно. – У Гриффина отвисла челюсть. Он взглянул на Лидгейта, чьи плечи вздрагивали от едва сдерживаемого смеха.

– Так решила моя матушка, да упокоит Господь ее душу, – с грустью произнес лакей.

Справившись с замешательством, Лидгейт хлопнул в ладоши.

– Вот все и уладилось. Не так ли? Можете звать его просто Уильям.

– Нет, сэр, – торопливо возразил слуга. – Моя матушка никогда не позволяла себе называть меня просто Уильям. Я единственный сын, и она не называла меня кратким именем, а также просила не позволять называть себя иначе. Это было бы крайне непочтительно по отношению к ее памяти. Кроме того, сэр, я предпочел бы, чтобы меня называли Дирлав, – в сущности, вам ведь все равно.

Лидгейт закатил глаза.

– Черт! – пробормотал Гриффин, растерявшись при упоминании покойной матери слуги. – Ладно, пусть будет Дирлав.

– Милорд, через пару недель вы привыкнете и перестанете обращать на это внимание, – поспешил успокоить своего господина Дирлав.

– Вот и отлично. – Лидгейт дружески хлопнул лакея по плечу. – Ну что ж, нам пора идти. У нас много дел.

Как так получилось, что Гриффин уступил Лидгейту, чей энтузиазм увлек его? Но вскоре он опомнился и снова стал брюзжать.

– Черт, ну зачем мне лакей? – обратился он к Лидгейту, как только они свернули на Нью-Бонд-стрит.

Он оглянулся на идущего сзади строго одетого лакея. Слуга держался незаметно, казался почти невидимым. И это тревожило Гриффина.

– У вас такой вид, будто следом за вами крадется чудовище, – усмехнулся Лидгейт. – Успокойтесь, Дирлав приходится кузеном моему лакею. Он очень толковый и сообразительный. Вам повезло, что у вас такой слуга и что так быстро его удалось найти.

– Очень польщен, – проворчал Гриффин. – Но, повторяю, мне не нужен лакей.

Грустно вздохнув, Лидгейт заметил:

– Честно говоря, я еще не встречал человека, которому был бы не нужен лакей. Если вы помолвлены с леди Уэструдер, это обязывает вас одеваться соответствующим образом, поэтому без помощи опытного слуги вам никак не обойтись. Лакей обычно следит, чтобы ваши рубашки были чистые и накрахмаленные, платье выглажено, а обувь почищена. Он поможет вам одеться, поможет снять обувь. Он даже завяжет вам галстук, если пожелаете.

Лидгейт посмотрел на завязанный узлом шейный платок Гриффина и на миг закрыл глаза, это зрелище оскорбляло его как джентльмена.

– Будь я на вашем месте, не преминул бы извлечь выгоду из его опыта и умения.

Гриффин недовольно засопел:

– Если вы стыдитесь появляться со мной на людях…

– Что за вздор! – отрезал Лидгейт. – Будь это так, я отправил бы вместе с вами Дирлава, а сам остался бы дома. Не стоит выглядеть увальнем больше, чем вы есть на самом деле.

Как ни странно, но от оскорбительного выпада в свой адрес настроение у Гриффина улучшилось. Ухмыльнувшись, он вошел в магазин следом за Лидгейтом.

Но вскоре настроение у него снова испортилось. К его удивлению и недовольству, выяснилось, что нельзя выбрать одежду в одном магазине и покончить со всей этой канителью. По мнению Лидгейта, с которым был согласен достойный Дирлав, лучшие брюки шил Майер, наиболее элегантные жилетки – Уэстон, лучшая обувь была у Хоби, а самые модные шляпы – у Локка.

Только в одном разошлись во мнениях два знатока моды. Предметом спора стал сюртук, самый важный предмет туалета.

Дирлав отстаивал свою точку зрения весьма рассудительно, без всякой горячности.

– Милорд, по-моему, лучше всего обратиться к Швейцеру и Дэвидсону.

– Нет-нет. Нам нужен Штульц, и только он, – запротестовал Лидгейт, указывая на Гриффина. – Взгляните, какие широкие плечи у лорда Трегарта, а Штульц как раз шьет мундиры для военных.

– Если позволите, сэр, то я с вами не соглашусь, – вежливо возразил лакей. – Военный покрой предназначен для того, чтобы придать фигуре больше внушительности. Нам же нужна элегантность, а это качество, как хорошо известно вашей светлости, прежде всего складывается из пропорций. Мистер Швейцер, вы должны согласиться, мастер пропорций, когда речь заходит о покрое сюртуков.

Дирлав принялся объяснять Гриффину неоклассические принципы пошива одежды, которыми вышеуказанный портной владел в совершенстве.

Заметив, что господин слушает его полуоткрыв от удивления рот, Дирлав остановился и, разведя руки в стороны, вежливо улыбнулся.

– Милорд, вам незачем вдаваться в подобные тонкости. Просто доверьтесь мистеру Швейцеру, его высокому искусству портного.

К удивлению Гриффина, Лидгейт согласился с приведенными доводами.

– Знаете, Дирлав, полагаю, вы правы.

– Я счастлив, милорд.

– Ладно, пусть будет Швейцер. – И виконт направился в другую сторону – на Корк-стрит.

Гриффин закатил глаза, пожал плечами и последовал за ним.

Больше половины недели ушло на посещение фешенебельных магазинов и портных, примерки, подбор необходимых аксессуаров – всего того, что должно было входить в гардероб джентльмена. Гриффин безропотно выполнял все, что от него требовалось. Без всякого преувеличения он исходил весь город вместе с Лидгейтом и Дирлавом в поисках самых модных и изысканных вещей, которым мог позавидовать любой лондонский щеголь.

Лидгейт заставлял его принимать участие в выборе всех вещей вплоть до запонок и заколок для галстука, интересуясь его мнением и поминутно спрашивая, нравится это ему или нет. Ошеломленный, мало в чем разбиравшийся, Гриффин тем не менее покорно выполнял все, что от него требовалось. Неким утешением для него служила мысль, что наличие прекрасного гардероба пригодится еще раз, когда придется вывозить Джекс в свет. Собираясь одним ударом убить двух зайцев, он старался как можно добросовестнее относиться к подобным занятиям.

Впрочем, он оставил за собой право ворчать.

Однажды, после невыносимо скучного похода по магазинам и утомительного подбора тканей самых разных цветов и оттенков для жилетов, Лидгейт согласился, что пора сделать перерыв. Их светлости отослали домой Дирлава в карете вместе с многочисленными пакетами и коробками, а сами решили пройтись пешком. У Лидгейта, кроме того, было небольшое дельце, и чтобы выполнить его, надо было зайти на Беркли-сквер.

– Почему бы вам не заглянуть к «Гантеру»? Превосход-ный освежающий пунш – вот чем вас могут там угостить, – обратился Лидгейт к своему спутнику. – А я скоро вернусь.

Гриффин не стал задавать лишних вопросов, судя по всему, Лидгейт явно избегал вдаваться в детали – целью его отлучки была женщина. Гриффин не спеша направился к кондитерской, где на вывеске был изображен заморский фрукт ананас.

Днем уже было жарко, а он изрядно намотался за полдня. Его измеряли, щупали, поворачивали из стороны в сторону, так что уже просто зудели руки врезать какому-нибудь портному, если тому вздумается опять пощупать его мышцы. Они обсуждали его телосложение с таким знанием дела, с таким увлечением, как будто перед ними стоял не человек, а племенной бык.

«Восхищение» – вот то единственное слово, которым можно было бы описать отношение к нему мистера Швейцера. Портной даже сравнил Гриффина с известным боксером по прозвищу Джентльмен Джексон, фигуру которого использовали как образец для бесчисленных портретов лондонских аристократов.

Портные, разумеется, умеют лить дифирамбы, и это вполне естественно: если хочешь выручить больше денег, надо польстить аристократам.

Да, денек выдался не из легких, так что мысль о холодном пунше казалась весьма соблазнительной.

На улице возле кондитерской «У Гантера» было шумно и людно. Большинство знатных клиентов предпочитали наслаждаться прохладительными напитками не в стенах кондитерской, а прямо в своих экипажах, которые прятались в тени старых раскидистых деревьев, росших вокруг Беркли-сквер. Суетливые официанты сновали между стоявшими, подъезжавшими или уезжавшими экипажами, выполняя заказы клиентов.

Вдруг в одном из изящных ландо Гриффин увидел Розамунду.

Сердце у него взволнованно забилось. После той памятной встречи в доме ее матери он почти не виделся с ней. Все эти дни он проводил в магазинах и у портных, а вечерами застать Розамунду дома было невозможно – она кружилась в вихре светской жизни.

Она сидела спиной к нему, повернувшись в профиль, и о чем-то беседовала с одной из своих спутниц. В ландо, кроме Розамунды, сидели леди Сесили и мисс Тиббс, компаньонка.

А рядом с ландо стоял военный в красном мундире.

Леди Сесили, видимо, закончила какой-то забавный рассказ и выразительно закатила глаза. Офицер разразился смехом, и у него от этого затряслись плечи.

Этим офицером мог быть кто угодно, однако Гриффин почти не сомневался в том, кто он. Он держался непринужденно, фамильярно склоняясь к уху Розамунды, что-то нашептывая ей. Иногда его рука как бы случайно касалась ее руки, когда он опирался на край открытого экипажа.

Лодердейл, и никто иной.

Негодование от осознания того, что его дурачат, охватило Гриффина. Пока он часами как болван бегал по магазинам с единственной целью – угодить Розамунде, она кокетничала и строила глазки своему бесценному ухажеру.

Вспыхнувший гнев овладел им, застил глаза, мешал дышать и ясно соображать. К черту все ее условия, светские вечера, прогулки в парке! Зачем надо что-то ей доказывать, в самом деле, зачем?

К ландо подошел официант с подносом, на нем стояли несколько вазочек с мороженым для дам. В то время как Сесили и мисс Тиббс принимали угощение, Лодердейл тайком положил свою руку поверх руки Розамунды.

На мгновение Гриффин совсем утратил над собой контроль. Гнев ослепил его, ревнивые подозрения получили наглядное подтверждение.

Но в тот же миг Розамунда высвободилась, что-то сказала капитану и даже указала головой в сторону. Лодердейл, явно рассерженный, убрал руку, он не понимал, почему отвергают знаки его внимания.

Гриффин облегченно вздохнул, напряжение отпустило его. Не меньше минуты он стоял посреди снующей вокруг него толпы, прежде чем пришел в себя. Он покачал головой, удивляясь своей неожиданной вспыльчивости.

Какого же он свалял дурака! Он вел себя как осел или глупый школяр. К чему было так переживать? Мало ли кому могла Розамунда оказывать знаки внимания. Ревновать он не станет, только этого не хватало, он не допустит, чтобы женщина взяла над ним такую власть. Однако посягательства на то, что он считал своим, возмутило его: чем раньше ее оловянный солдатик поймет, что он покушается на чужое, тем лучше.

Пока он так стоял, размышляя и строя планы, его заметила леди Сесили и приветливо помахала ему рукой. Розамунда тоже увидела его. Ему ничего не оставалось, как, скрипя зубами, присоединится к их обществу.

В последнее время он так часто скрипел зубами, что начал опасаться, как бы не стереть их в порошок, прежде чем они с будущей женой покинут Лондон.

– Лорд Трегарт, какая приятная неожиданность. – Она протянула ему руку.

Искренняя сердечность ее приветствия поразила его, и, растерявшись, он поклонился и поцеловал ей руку.

Их взгляды встретились, и в глубине ее синих глаз было заметно смущение, должно быть, из-за его неловкости. Впрочем, разве можно было ожидать чего-нибудь иного от такого осла, как он.

Выпустив ее пальцы, он поздоровался с леди Сесили и мисс Тиббс.

– А это капитан Лодердейл, – представила офицера Розамунда, подтверждая подозрения Гриффина.

Ее голос звучал ровно и бесстрастно, без каких-либо эмоций. Такой тон красноречивее любых слов говорил о ее равнодушии к капитану.

Лодердейл повернулся к Гриффину, и тут впервые как следует разглядел лицо своего мнимого соперника.

Черт. Если нужно было подтверждение тех серьезных различий между ним и его будущей женой, то наглядным воплощением этого служил офицер в своем ярко-красном мундире. Лодердейл выглядел как прекрасный сказочный принц. Разве могло такое страшилище, как он, состязаться с этим красавцем?

Ну что ж, он все вынесет и стерпит, ведь он дал слово. Но как только все закончится и Розамунда станет его женой, ей придется выбросить из головы свои глупые намерения изменить его, сделать таким, каким он никогда не был.

Несмотря на улыбку, глаза Лодердейла светились мрачно и жестко.

– Очень рад с вами познакомиться… наконец-то.

В последних словах прозвучала неприкрытая насмешка, но Гриффину было все равно.

– Я слышал, что ваша часть расквартирована в Брюсселе?

– Да, вскоре я направляюсь туда. – Лодердейл посмотрел на Розамунду. – Кажется, скоро весь свет переберется на континент. Леди Розамунда, попросите герцога взять вас с собой.

– Не понимаю, зачем это нужно, – ответила Розамунда. – Зачем доставлять ему лишние неудобства?

– О, я так не думаю, – вмешалась Сесили, кокетливо улыбаясь. – Мне кажется, что нам надо по мере своих сил поддержать боевой дух в наших солдатах. Кроме того, эта поездка будет сродни небольшому приключению, не правда ли?

Мисс Тиббс резонно заметила:

– Леди Сесили, вы так думаете, потому что еще не уехали. Но едва окажетесь в Брюсселе, он сразу вам покажется таким же скучным, как Лондон.

– Розамунда не едет в Брюссель, – брякнул Гриффин.

Брови капитана весело взлетели вверх, губы скривились от плохо скрываемой усмешки, он словно хотел сказать: «Неужели вы не видите, за кого выходите замуж? За неотесанного мужлана!»

Однако она держалась невозмутимо, словно не заметив бестактности Гриффина.

– Капитан, неужели вы не слышали, что лорд Трегарт и леди Розамунда скоро обвенчаются? Все мы безмерно рады этому событию, – подчеркнуто вежливо произнесла мисс Тиббс.

– Да, разумеется, слышал, – ответил Лодердейл, снова обращаясь к Розамунде. – Леди Розамунда сообщила мне эту новость вчера ночью, мадам. Можно я одним из первых поздравлю вас и пожелаю вам обоим счастья?

Лицо Розамунды окаменело. С трудом разомкнув губы, она коротко ответила:

– Благодарю вас.

Переведя взгляд на Гриффина, она тепло и радостно улыбнулась.

– Я уверена, что мы будем счастливы, – весело произнесла Розамунда. – Очень счастливы.

– Розамунда, милая, ваше мороженое тает, – заметила мисс Тиббс.

Посмотрев вниз и оценив своевременность замечания компаньонки, она торопливо и вместе с тем деликатно лизнула несколько раз мороженое в ложечке, а затем облизнула испачканные губы, – все получилось очень соблазнительно.

У Гриффина от вида этих очаровательных мягких губ и провокационного движения языка перехватило дыхание. Ему захотелось осыпать ее поцелуями. Разыгравшееся воображение увлекло его еще дальше, он представил, как ее язык ласкает его губы, затем ее губы скользят ниже и целуют, целуют его шею, грудь…

Вдруг с губ Лодердейла слетели слова, более похожие на тихий стон:

– Какой же вы счастливец, Трегарт.

«Да, – мысленно согласился Гриффин. – Я счастливец». И тут же нахмурился. Судя по всему, воображение Лодердейла действовало в том же направлении, что и его собственное.

Розамунда подняла глаза на Гриффина, и ее ресницы затрепетали, словно крылья бабочки. Их взгляды встретились, и по глазам она догадалась о той страсти, которая охватила его. Она невольно смутилась и покраснела, причем так очаровательно, что Гриффину захотелось обнять ее и прижать к сердцу.

Голос Лодердейла слегка дрожал от скрываемого волнения:

– Какой позор, Трегарт! Вы столько лет не обращали внимания на леди Розамунду. Ведь какой-нибудь горячий молодой кавалер за это время мог бы отбить ее у вас.

Глава 9

Розамунда едва удержалась, чтобы не сбить головной убор с головы Лодердейла и не вывалить мороженое ему на голову. Только привитые с детства понятия о приличиях и многолетнее пребывание в высшем свете помогли ей удержаться от столь опрометчивого поступка.

Сесили оказалась права: порой чертовски тяжело быть воспитанной светской леди.

– Кстати… – замялся капитан, – …когда наступит этот счастливый день?

Скрытая ирония последних слов разозлила Розамунду: пусть Лодердейл смеется сколько угодно, но ее брак действительно будет счастливым.

Страстный и в то же время все понимающий взгляд Гриффина утешил ее…

– Венчание состоится на следующей неделе. – Ответ Гриффина словно молнией поразил капитана.

– На следующей неделе? – переспросила Розамунда, изображая радостное недоумение. – Как вы нетерпеливы, сэр! К чему такая спешка? Мне хочется, чтобы все прошло должным образом. У меня даже нет подвенечного платья.

– Ты права, Розамунда, – сказала Сесили. – Такой прекрасный повод, чтобы потратить побольше денег на наряды, выпадает один раз в жизни. Нельзя терять ни дня: в это время года у портних очень много заказов. Надо как следует все продумать.

Какое счастье, что ее кузина, сама того не зная, ловко перевела разговор в безопасное русло. Розамунда вздохнула с облегчением.

– Я тоже так считаю. Как это удивительно, Сесили, когда наши мнения совпадают, такое случается очень редко.

– Великие умы, что тут говорить, – отшутилась Сесили. Откусив мороженое, она продолжала: – Свадебное платье, гм. Это кое о чем мне напомнило. Я имею в виду свадебное путешествие. Куда вы намерены поехать?

Розамунда чуть не поперхнулась мороженым.

– Свадебное путешествие? – переспросил Гриффин.

– Вот именно, – не унималась Сесили. – Как жаль, что сейчас нельзя ехать в Париж. Всему виной этот неистовый Наполеон Бонапарт. Можно поехать в Озерный край. Летом даже в Шотландии неплохо. Константин и Джейн отправились туда, и говорят, что им понравилось. Хотя они были так влюблены друг в друга, что вряд ли обращали на что-нибудь внимание.

Сесили поднесла ко рту мороженое.

– Какой восхитительный клубничный запах. Розамунда, ты не хочешь заказать еще мороженого?

Розамунда покачала головой.

Упоминание Сесили о свадебном путешествии всколыхнуло ее воображение: перед глазами возникла нескончаемая череда дней, проведенных наедине с Гриффином. Множество дней и такое же множество ночей. Ее бросило в жар. Сердце взволнованно забилось, и она покраснела от возбуждения. Она боялась взглянуть на Гриффина, чтобы не выдать себя.

– Сесили, лорд Трегарт совсем недавно приехал в Лондон. Думаю, сейчас не самое подходящее время, чтобы обсуждать подробности нашего будущего свадебного путешествия. До него еще далеко.

Лодердейл вынул часы из кармана.

– Леди, прошу извинить меня. Совсем забыл, у меня очень важная встреча. Мне надо торопиться.

– Ну что ж, не будем вас задерживать, – процедил Гриффин сквозь зубы.

Поклонившись дамам и сухо кивнув Гриффину, Лодердейл ушел. Все невольно посмотрели ему вслед.

Когда подошел официант, Розамунда с радостью вернула ему вазочку с остатками мороженого и, достав из ридикюля платочек, принялась вытирать липкие пальцы. На душе у нее было грустно, голова разболелась, а сердце болезненно щемило.

Нет, у нее щемило не сердце, это давала о себе знать ее уязвленная гордость.

Она никогда не любила капитана Лодердейла. Правда его преданность пролила целительный бальзам на ее сердце, страдавшее от пренебрежительного отношения к ней Гриффина, а также от оскорблявшей ее людской жалости. Мечтая о будущем, она никак не предполагала, что Лодердейл так равнодушно относится к ее браку, спокойно дожидаясь момента, когда сможет сделать ее своей любовницей.

Ее мать оказалась права.

Повинуясь секундному порыву, она повернулась к Гриффину.

– Не хотите ли пройтись со мной, милорд?

– Пройтись? – удивился Гриффин.

– Вот именно. Что ж в этом необычного? Прогуляемся и вернемся. Мне хочется прогуляться по парку, а вы будете меня сопровождать. Или вы против?

– Нет, я нисколько не против. – Гриффин смутился.

Краем глаза Розамунда заметила, как Сесили и Тибби обменялись многозначительными взглядами. Решительно натянув на руки перчатки, она сказала:

– Вы меня подождете? Мы скоро вернемся.

– Будь все время на виду у нас, Розамунда, – предупредила ее осторожная Тибби.

– Разумеется, а как же иначе, – улыбнулась Розамунда. Она давно обнаружила, как хорошо усыпляет любые подозрения согласие. Так герцог и Тибби не спускали глаз со строптивой Сесили, тогда как покладистая Розамунда позволяла себе больше вольностей, о которых ее опекуны даже не догадывались.

Взяв летний зонтик, она встала и повелительно посмотрела на Гриффина.

Тот не сразу понял ее намек, но когда понял, чего от него ждут, открыл двери ландо и подал ей руку. Слегка опершись на нее, Розамунда спустилась на землю. Она лишь слегка коснулась его руки, но и этого оказалось достаточно для того, чтобы ощутить его силу.

Зонтик раскрылся с сухим треском, изящный образчик женского туалета, покрытый шелком цвета морской волны, отделанный по краям белым крепом под цвет ее платья.

– Давайте пройдем вон туда, – предложила Розамунда. – Мне хочется посмотреть на скульптуру в центре парка. Вы видели ее? Король в образе Марка Аврелия, говорят, вышло не совсем удачно.

Боже, она болтала чепуху.

Слегка пожав плечами, Гриффин взял ее под руку и повел в парк в центре площади.

Некоторое время они шли в полном молчании. Она отнюдь не была воробышком, как часто говорила ей мать, но он был намного выше, шире, мощнее, чем она. Его было больше во всех отношениях. Ее рука казалась крохотной лапкой по сравнению с его рукой.

Ее белоснежные юбки выглядели весьма эффектно на фоне его до блеска начищенных сапог. Они медленно шли в тени густых крон старых кленов. Новый слуга Гриффина, должно быть, приложил немало старания для того, чтобы привести в порядок его обувь, мелькнула случайная мысль в голове Розамунды. Когда Гриффин приехал в Лондон, на его сапоги нельзя было смотреть без страха.

Вдруг Гриффин задал вопрос:

– Вы его любите?

Догадаться, о ком идет речь, было совсем не трудно, и разыгрывать непонимание было глупо.

– Нет, совсем не люблю.

Она вспомнила медальон с портретом Гриффина на своей шее, и на душе у нее стало легче.

С того самого момента, когда она увидела эту довольно неумело нарисованную миниатюру, только он один занимал ее мысли. Несмотря на ее успешный выход в свет, несмотря на то что Гриффин игнорировал ее, она никогда не думала о другом муже. Непонятно каким образом, но она сердцем привязалась к этому гиганту, упрямому и несговорчивому, больше никто из мужчин не привлекал ее внимания.

Даже во сне она не мечтала ни о ком другом. Впрочем, в ней больше говорил голос рассудка, чем сердце. Она, как в игре, сделала на него ставку. В ней не было места сердечным чувствам, и такая игра была не совсем в ее вкусе.

Помолчав, Гриффин с присущей ему откровенностью сказал:

– Приятно это слышать. Даже если бы мы разорвали помолвку. Он не стоит даже вашего мизинца; кроме того, герцог Монфор никогда не выдал бы свою племянницу за армейского капитана. Как бы то ни было, но я доволен.

Немного подумав, он добавил:

– Все это ради вашего же блага.

Розамунда напряженно размышляла над сказанным.

– Вы так сказали из-за моих родителей, которые живут раздельно. Вы, наверное, решили, что мне нравится такая жизнь?

– Я не знал, что ваши родители живут порознь. – Повернувшись, он посмотрел ей в лицо.

Ей сразу стало легче. Она улыбнулась.

– Не знать о том, как поссорился маркиз Стейн с женой? Помилуйте, милорд, где вы живете? В какой дыре?

– В Корнуолле. Видимо, это означает одно и то же.

Оценив шутку, Розамунда рассмеялась, затем вздохнула.

– Мои родители обладали удивительно несхожими характерами. Конечно, их брак – это обычный светский брак по расчету. Отец по натуре холодный, рассудительный человек. Он терпеть не мог сцен, но если его выводили из себя… – Розамунда передернула плечами. – А мать была очень вспыльчивой. Она обожала устраивать сцены и закатывать истерики, во время которых бросала все, что попадало ей под руку: фарфоровую посуду, разные вещи… Однажды она швырнула в отца каминные часы, но, конечно, промахнулась. Хотя со временем, как мне кажется, кто-нибудь из них все равно убил бы другого. Когда отцу надоело, они разошлись, а нас на время отослали из дому.

– Именно тогда вас взял к себе герцог?

Она покачала головой, удивляясь про себя, куда завел их разговор и как далеко он отклонился в сторону от того, что ей хотелось сказать.

– Нет, это случилось позже, после того как умер отец и мы остались целиком на попечении мамы. Вот тогда герцог и стал нашим опекуном. Он взял и Ксавье и меня к себе.

В итоге все оказалось не так уж и плохо.

– Но все равно это не родной дом.

– Как сказать. Нам там было совсем неплохо. Со мной были брат и кузины. Я их всех очень люблю. Нет, мне ничего не хотелось бы менять в своем прошлом.

Они подошли к центру парка, где на небольшой открытой площадке возвышалась статуя.

– Вот мы и пришли. Что скажете? – спросила Розамунда.

– Стоит как-то неустойчиво, того и гляди ненароком упадет.

– Надеюсь, что этого не случится. Такое происшествие будет оскорбительным для королевского величия.

Минута или две прошли в безмолвном созерцании. Наконец Розамунда указала на шедшую вправо тропинку:

– Давайте вернемся другим путем.

Она взяла Гриффина под руку, ее движение было естественным и непринужденным, словно ходить вдвоем для них было привычным делом. Оба явно не спешили вернуться.

Гриффин первый нарушил затянувшееся молчание:

– А вы? А вам хотелось бы жить… раздельно?

Розамунда покачала головой.

– Нет, так жить мне совсем не хочется. Я давно мечтала о счастливой семейной жизни, о том, чтобы жить всем вместе. – От волнения голос Розамунды дрогнул. – Большего мне нечего желать.

– Никогда не слышать резких слов или возражений? – Гриффин невесело улыбнулся. – Может быть, вы не знаете, но у меня довольно вспыльчивый характер.

– Ну что ж, видимо, придется примириться с этим, – не растерявшись, ответила Розамунда. Ей уже приходилось вносить гармонию в хаос, примирять более вспыльчивых людей, чем Гриффин. Что же касается его, то он, если вдуматься, все еще мальчишка, прячущийся под маской взрослого мужчины.

Да-да, большой, сильный, очаровательный, здоровенный мальчишка.

Она вздохнула. В этот миг ей даже стало жаль, что она не согласилась выйти замуж побыстрее.

Но поступить иначе было невозможно. Прояви она слабость и уступчивость, и тогда он помыкал бы ею и между ними никогда не возникло бы такого понимания, как сегодня, во время их короткой прогулки. Ключом к этому чудовищу была она сама: следовало оставаться твердой и неуступчивой, даже когда он сердился и выходил из себя, особенно в эти моменты.

Собравшись с духом, она задала давно мучивший ее вопрос:

– Почему за все эти годы вы ни разу не приезжали ко мне?

– По многим причинам, – помолчав, признался он. – Но ни одна из них никак не связана с вами.

Розамунда задумалась. Какой неожиданный ответ! Был ли он лестным для ее самолюбия или оскорбительным? Она никак не могла понять. Последние дни, исполненные тайной радости, внесли смятение в ее душу, и сейчас она была не в состоянии решить столь важный для нее вопрос. Лучше всего было отложить все непонятное, все недоумения на потом, когда она успокоится и хладнокровно во всем разберется.

Розамунда искоса посмотрела на него. Лицо Гриффина не выражало ровным счетом ничего: он словно ушел в себя, спрятался в раковину, откуда его было очень трудно извлечь.

Увидев эту отстраненную холодную маску, она поняла: сейчас от него все равно ничего не добьешься.

– Хорошо, не будем ворошить прошлое. Теперь вы в Лондоне, и скоро начало светского сезона. Будем наслаждаться. – И поспешно добавила, не позволяя ему возра-зить: – Да-да, наслаждаться, милорд.

В его глазах опять заплясали веселые огоньки.

– Ах да. Припоминаю кое-какие пункты из нашего соглашения, которые действительно сулят наслаждение.

Она шумно вздохнула: что он имел в виду?…

Заметив ее растерянность, он еле заметно улыбнулся.

– Сегодня вечером и начнем.

От низкого мужественного тембра его голоса, от горячего дыхания, опалившего лицо, мурашки забегали по спине Розамунды. Что же он имел в виду? От взметнувшихся в ее голове предположений и догадок ей стало жарко. Сердце забилось гулко и быстро. Краска залила лицо, кожа на груди тоже предательски покраснела.

По-видимому, он имел в виду близкие, интимные отношения.

Не следует ли ей признаться, что она с нетерпением ждет начала? Пожалуй, нет, не стоит быть столь откровенной. Что-то внутри ее подсказывало: надо оказать сопротивление, чтобы пробудить в нем еще большую чувственность.

– А-а! – протянула она. – Но вы до сих пор не сделали ничего, чтобы завоевать эту награду.

Гриффин тут же возразил:

– Если вы полагаете, что целой недели общения с вашим милым кузеном и моим новым камердинером недостаточно, чтобы завоевать вашу благосклонность, то в таком случае позвольте заметить, что сегодня я уже битый час танцую перед вами на задних лапках. Более того, я с вами прогуливаюсь! Разве этого мало?

Его раздражение развеселило Розамунду.

– Что верно, то верно. – Она лукаво поглядела на него, кокетливо склонив голову. – Но по-моему, это не входило в условия нашего соглашения. Я хорошо помню, какие именно развлечения были оговорены в том перечне, но среди них… ах?!

Гриффин, схватив ее за руку, потянул куда-то в сторону.

Он едва ли не сдернул ее с аллеи и повлек за дерево, так чтобы их не было видно гуляющим по дорожкам сквера. Не говоря ни слова, он выхватил из ее руки зонтик и отбросил прочь.

– Ой! Этот зонтик обошелся мне в двадцать гиней.

– Я куплю вам новый.

Прислонив ее спиной к дереву и склонившись над ней, он совершенно серьезно произнес:

– Если вы не хотите, чтобы я поцеловал вас здесь, на виду у всех, тогда скорее признавайтесь, что согласны назначить мне свидание ночью в вашем доме.

– О, да ведь это насилие! – воскликнула Розамунда, хотя очень обрадовалась. – Я отказываюсь подчиняться столь неприличному предложению.

Она отвернулась от него с притворным видом девы-мученицы, которая скорее готова взойти на костер, чем лишиться своей девственности.

Пролетело мгновение, другое; он молчал. Ее поощряющий намек, как и сама поза, не лишенная соблазна, не подтолкнули его к дальнейшему объяснению. Розамунда вздохнула.

– Сэр, по-моему, вы должны с большим уважением относиться к своей будущей жене.

– Но я и так отношусь к вам с большим уважением.

Его дыхание стало взволнованным и прерывистым. Замерев, она закрыла глаза, чуть приподняла голову и стала ждать – может, он все-таки поцелует ее.

Ее поведение было неслыханным. Они были на людях, хотя маловероятно, что кто-то мог заметить их за деревьями. Наплевав на осторожность, она больше всего хотела, чтобы в этот миг он исполнил свою угрозу.

Вдруг послышались голоса. Совсем близко. Какой бы смелой ни была Розамунда, страх овладел ею.

– Ах, кто-то сюда идет. Отпустите меня.

– Не отпущу до тех пор, пока не согласитесь на свидание.

– Да-да, я согласна! Только отпустите меня.

Он отступил на шаг, и вовремя. Рядом с ними пробежали двое мальчиков, которые катили перед собой игрушку – деревянное колесо.

Расслабившись, Розамунда прислонилась к дереву, голова у нее приятно кружилась от возбуждения, от ощущения его близости. Ей опять стало весело.

Гриффин подал зонтик, подняв его с земли. В его серых глазах плясали дьявольские огоньки.

– Где? И во сколько? – тихо спросил он.

Глава 10

– Дирлав, мне нужна ваша помощь.

Раньше трудно было себе представить, что он может произнести нечто подобное.

На самом деле Гриффин не переставал удивляться тому, как этот рафинированный джентльмен-лакей незаметно и прочно вошел в его жизнь. Увлеченный Розамундой, почти все время думавший только о ней, он даже не обращал внимания, насколько полезным и незаменимым стал для него Дирлав.

Французское мыло, от которого за милю пахло контрабандой, имело не менее сильный запах хвои и лимона – мыться им было настоящее наслаждение. Свежий и чистый как стеклышко, Гриффин, прежде не замечавший никаких запахов, теперь ощущал этот не лишенный мужественности аромат.

Перед тайным свиданием надо было побриться, но от волнения у него так сильно дрожали руки, что он непременно порезался бы. Опасаясь махать бритвой, он с радостью принял предложение Дирлава побрить его.

Не успел Гриффин прийти в себя, как был уже побрит, одет и со стаканом малаги усажен в кресло возле камина.

К хорошему привыкаешь быстро, и Гриффин уже не мог представить, как раньше обходился без всего этого.

Лакей поклонился.

– Помочь, милорд? С удовольствием. Чем могу служить?

– Завтра леди Бекхэм устраивает вечер. – Гриффин взглянул на пригласительную карточку в своей руке. – Мне хочется пойти, но мой вечерний костюм еще не готов.

Гриффин с сожалением покачал головой:

– Ладно, оставим эту затею. Я понимаю, что не смогу туда пойти.

Хотя Лидгейт называл Дирлава ловким малым, его слуга все же не был волшебником. Разве мог Дирлав словно фокусник достать из воздуха готовый фрак огромного размера? Будь у Гриффина более подходящая фигура, не исключено, что выход можно было бы найти.

Просьба Гриффина отнюдь не обескуражила лакея. Лукаво улыбнувшись, Дирлав ответил:

– Милорд, я попытаюсь.

– В самом деле? – Гриффин с надеждой взглянул на него.

– Да, милорд. Вы непременно будете на этом вечере.

– Благодарю, – коротко произнес очень довольный Гриффин.

– Пустяки, сэр, – ответил Дирлав и, помедлив, вопросительно произнес: – Милорд?

– Да, Дирлав, в чем дело?

– Я слышал, ваша светлость собирается жениться. Вы позволите принести вам мои поздравления?

Прозвучи этот вопрос, скажем, всего неделю назад, Гриффин свернул бы напрочь голову столь назойливому слуге. Хотя неделю назад в радиусе десяти миль вокруг Гриффина такого слуги, как Дирлав, не было и в помине.

Зато теперь с великодушием человека, собиравшегося встретиться с леди Уэструдер в саду при свете луны, ради того чтобы преподать ей некоторые интимные уроки, он благодушно ответил:

– Разумеется, позволю. Благодарю вас, Дирлав. Можете идти.

Вечером все семейство Уэструдер, как обычно, не осталось дома, а в полном составе отправилось веселиться кто куда, благо в Лондоне хватало разного рода светских развлечений. Гриффин решил было сходить в клуб, но раздумал. Предстоящее свидание не давало ему покоя. Он остался дома и поужинал в полном одиночестве наедине со своими мечтами и надеждами.

Потрапезничав и выпив три бокала вина – превосход-ного бордо, – он прошел в библиотеку, надеясь там скоротать время.

Собрание книг в особняке Монфора поразило Гриффина. Библиотека занимала огромную комнату; полки с книгами доставали до потолка. Никогда еще Гриффин не видел такого количества книг. Не зная, что взять, он выбрал наугад один трактат, посвященный дренажным системам и осушке болот.

Он принялся читать, но прочитанное ускользало от его внимания. Напрасно принуждал он себя – чтение не увлекало. Все мысли кружились вокруг предстоящего свидания. Кровь от волнения кипела в жилах, ни о чем другом он не мог думать. Захлопнув книгу, он бросил ее на стол и подошел к окну. Уже темнело. Ночное небо расстилалось за стеклом.

Он согласился на брак с Розамундой из-за сестры, чтобы Джекс не отдали замуж за человека, который годился ей даже не в отцы, а в деды. Но может быть, это была отговорка, предлог, увертка, чтобы скрыть, спрятать от самого себя самое сокровенное желание? Было уже не важно, что их обручили вопреки его воле.

Однако оказалось, что в отличие от него Розамунда была рада этому браку и мечтала о нем. Все это не укладывалось у него в голове.

Его мысли опять переключились на Джекс. Неужели она действительно дала обещание выйти замуж за молодого Уоррингтона, как уверяла его мать? Гриффин давно – несколько месяцев – не виделся с сестрой, но, зная ее характер, сильно сомневался в справедливости слов леди Уоррингтон. Влюбиться в щенка Уоррингтона – нет, такое опять же не укладывалось в голове Гриффина.

Хотя сейчас леди Жаклин Девер как будто ничто не угрожало. Она еще не достигла того возраста, когда сама могла принимать столь ответственные решения. За нее думал опекун, лорд Девер, а он ни за что не позволил бы ей выйти за Уоррингтона. Возможность побега с целью заключить незаконный брак не пугала Гриффина. Кроме боязни скандала, юного Уоррингтона останавливал еще более сильный страх перед братом Джекс. Уоррингтон догадывался, что ему несдобровать, если он осмелится поступить подобным образом. Гриффин порвал бы его как щенка.

Как только они с Розамундой поженятся, он перевезет Джекс в Лондон, где она будет жить вместе с ними. Розамунда обучит Джекс светским манерам и правилам приличия, а затем поможет вывести в высший свет.

Завтра он встретится с Девером и получит от него, Девер ведь обещал, список претендентов на руку сестры. И тогда начнется процесс отборки. Надо будет выбрать достойного человека, который более всего подходил бы его сестре, ее уникальным особенностям. Гриффин намеревался во что бы то ни стало найти такого джентльмена.

Одно было несомненно: сестра никогда не вернется в Пендон-Плейс.

Не мешало бы посоветоваться с Розамундой насчет тех джентльменов, которых предложит ему Девер, – есть ли среди них тот, кто достоин его сестры. Вращаясь в высшем свете более двух лет, Розамунда должна была кое-что слышать о ком-нибудь из них.

Вдруг Гриффину стало больно и стыдно. Сегодня Розамунда задала ему очень неприятный вопрос: почему он ни разу не приехал к ней? Все эти три года она была словно принцесса из сказки, запертая в высокой башне и ожидавшая своего рыцаря-избавителя.

Неужели она не видела, что он, если продолжать сравнение со сказкой, вел себя не как белый рыцарь, а как злой великан? Она притворялась, будто не замечает его грубости, дурного характера, эгоистичного желания, чтобы все оставили его в покое. Теперь он верил в ее искренность – она на самом деле не обращала внимания на громадное различие между ними, на его невоспитанность и грубость.

В чем, в чем, а в корыстных замыслах ее никак нельзя было заподозрить, хотя именно эта мысль первой пришла ему в голову, когда он впервые встретился с ней. Она мечтала о любви, она любила красоту самого чувства и его выражения, она мечтала о семье, о своей собственной семье. Она отказывалась видеть то дурное, что было в нем; увы, реальность супружеской жизни должна была вскоре развеять ее иллюзии.

Не в силах больше сидеть в своих комнатах, Гриффин взял фонарь, предусмотрительно заготовленный не без помощи Дирлава, и направился к выходу.

Розамунда вышла из дому, оставив по рассеянности окно в зимнем саду неприкрытым.

Ее томила неизвестность. Холодный ночной воздух приятно освежил ее, нервная напряженность понемногу спала. Ее бил чувственный озноб. Легкими неслышными шагами она подошла к летнему домику, стоявшему неподалеку от фонтана.

Вечер тянулся неимоверно долго и казался бесконечным. Монфор проводил ее на музыкальный концерт, невероятно скучный и утомительный: пришлось сидеть несколько часов и делать вид, будто наслаждаешься музыкой, – порой это казалось невыносимым. Весь вечер Монфор просидел, вежливо и внимательно рассматривая лепнину на стенах и потолке; Розамунда даже позавидовала его выдержке и спокойствию. Но когда выступление молодой исполнительницы завершилось и послышались жиденькие вежливые аплодисменты, Розамунде стало жалко ее.

Волнение вместе с нетерпением снедали ее на протяжении всего вечера.

Наконец-то они вернулись домой. Розамунда разделась с помощью своей горничной Мэг и легла в постель. Но едва Мэг вышла, как она тут же вскочила и принялась самостоятельно одеваться. Однако влезть самой в корсет оказалось ей явно не под силу. Оставив его, она поверх сорочки надела простое летнее голубое платье, бальные туфельки и уселась возле окна, ожидая, когда в доме все стихнет.

Эндрю и Ксавье еще не вернулись, но они могли вернуться домой лишь на рассвете. Приходилось рисковать, – любой из них мог увидеть, как она крадется на свидание в саду, – ничего другого ей не оставалось.

В конце концов, они с Гриффином были помолвлены, поэтому ничего особо предосудительного в назначенном свидании Розамунда не видела. Только ей очень не хотелось, чтобы кто-то пронюхал о ее тайне, особенно кузены.

Наконец долгожданный момент настал. Торопливо проскользнув по темной дорожке сада, миновав фонтан, она очутилась на месте.

Его фигура темнела в просвете арки летнего домика. Широкоплечий и высокий, он сразу пробудил в ней неясное томление, сменившееся четким осознанием того, ради чего она пришла сюда. Каждый лунный блик, каждый шорох, каждое дуновение ветерка возбуждали ее, волнение Розамунды нарастало.

Глициния и жимолость увивали стены и крышу летнего домика. Их аромат пьянил и кружил голову. Стояла такая тишина, что был слышен легкий шелест листьев.

Но в ее ушах громко звучал стук часто и сильно бившегося сердца.

– Вы пришли, – сказал он.

Его низкий голос, как всегда, проникал глубоко в душу, волнуя и томя ее.

– А разве вы сомневались?

Он пожал плечом.

– Как знать? А вдруг ваши колебания одержали бы вверх? Я рад, что ваше мужество оказалось сильнее.

Сладостное осознание чего-то запретного овладело Розамундой. В этот миг она забыла о том, что ей пришлось преодолеть, прежде чем она уступила соблазну прийти. Извечный женский инстинкт нашептывал, подсказывал, как быть, что не стоит упускать такой шанс.

Послушавшись инстинкта, она махнула рукой на осторожность. Была не была.

– Я держу данное слово, – произнесла Розамунда.

– Всегда ли? – Он ласково провел тыльной стороной ладони по ее щеке. – Впрочем, на этот раз, как мне кажется, вы без особого труда сдержали обещание.

Сдержать слово было легко; труднее оказалось стоять перед ним – у Розамунды от слабости подгибались колени.

– Пойдемте. – Взяв за руку, он повел ее в домик.

В домике было тепло – во всяком случае, теплее, чем на улице. В углу тускло мерцал огонек фонаря. Гриффин зажег несколько свечей. В глубине у стены стояла кушетка, обитая шелком. Посередине располагались выкованные из железа ажурные стулья и столик; обилие цветочных растений в кадках и жардиньерках создавало впечатление свежести.

Не сосчитать, сколько раз она была здесь! Мягкий лунный свет, играющие тени и свет от горящих свечей, запах цветов лишь подчеркивали очарование ночи.

Но сейчас больше всего ее волновал Гриффин, а еще сильнее ее беспокоила мысль, как долго придется ждать поцелуя.

Гриффин обернулся и окинул ее долгим взглядом; с горящими глазами он напоминал ночного хищника, вышедшего на охоту.

Время шло, но Гриффин молчал и даже не двигался. Напряжение, охватившее Розамунду, становилось невыносимым.

Для того чтобы побудить его к действию, она первой нарушила тишину:

– Перед тем как начать, следует установить кое-какие правила.

Он удивленно взглянул на нее.

– Вы это серьезно?

– Более чем, – ответила она. – Между нами заключено соглашение, не так ли? Близкие отношения взамен светских развлечений. Но я не очень понимаю, до каких границ мы дойдем в этих отношениях. Не могли бы вы рассказать поподробнее?

Она выдержала его напряженный, пристальный взгляд, не моргнув глазом. Он замер словно тигр перед прыжком.

Розамунда шумно вздохнула: в конце концов и у ее притворства были свои пределы.

– Мне бы не хотелось быть застигнутой врасплох.

Гриффин покачал головой.

– Тут нечего обсуждать. Близкие отношения должны быть такими, какими я желаю, чтобы они были. Впрочем, – он едва не замурлыкал, – может быть, вы хотите кое-что предложить?

О Боже… Она судорожно вздохнула.

– У меня нет никаких предложений. Но мне хотелось бы иметь право вето.

Он шагнул к ней.

– Едва переступив порог этого домика, вы дали мне полное право поступать так, как хочется.

Он впился глазами ей в лицо, затем его взгляд скользнул вниз, словно в поисках той части тела, которая первой должна была подвергнуться нападению. Розамунда испугалась: неужели она предоставила ему слишком большую свободу действий, гораздо большую, чем предполагала?

Она чувствовала себя совершенно беспомощной перед его жадным взглядом, полным чувственного желания. Она казалась самой себе слабой и беззащитной и в то же время польщенной столь откровенно проявленным восхищением.

Куда только подевалась ее храбрость? Она ведь надеялась быть равной ему в этой новой игре, придуманной им. Увы, слишком поздно Розамунда поняла, как сильно заблуждалась.

Все в Гриффине – напряженная поза, уверенные движения – говорило о том, что он твердо шел к поставленной цели. Из обрывков разговоров, слухов о ее матери и тех немногих сведений, которые Джейн решилась открыть ей, Розамунда кое-что знала о близких отношениях.

Она о многом догадывалась, но у нее не было никакого опыта.

Она инстинктивно отпрянула от него, но он по-прежнему шел прямо к ней. Она отступала до тех пор, пока металлический столик не остановил ее. Их разделяло всего несколько дюймов.

Его белые зубы блеснули в темноте, он хищно улыбался. Упершись в стол обеими руками, так что Розамунда оказалась между ними, он застыл на месте.

Она откинулась назад как можно дальше, но бежать было некуда и не было сил. Он нагнулся над ней, некрасивое лицо осветили лунные блики.

Едва она вдохнула его мужской запах, как ее сердце забилось так быстро, как будто собиралось выпрыгнуть из груди. От него пахло лесом, таинственным, диким и первозданным; что-то внутри у нее встрепенулось и жадно потянулось навстречу этому первобытному запаху. Она сопротивлялась из последних сил, отказываясь подчиняться этому одурманивающему запаху, она не хотела быть поглощенной, не хотела раствориться в нем.

– Страшно? – В его голосе явно звучала насмешка.

– Сэр, вы не джентльмен, – прошептала она.

– Не поздно ли вы это обнаружили? – пробормотал он и страстно поцеловал ее.

Глава 11

К удивлению Розамунды, его губы оказались теплыми и мягкими. Он нежно, как бы лаская, провел губами по ее рту и щекам.

Один раз, другой. Время остановило свой бег. Их губы слились, ее дыхание вдруг попало в такт его дыханию. Розамунда вдруг поняла, что летит в пропасть, в темную страшную пропасть, но ей совсем не страшно.

Неуверенно, но с неожиданной страстью, она прильнула губами к его губам. Издав одобрительное ворчание, он подхватил ее на руки словно перышко.

Подойдя к кушетке, он опустился на нее, посадив Розамунду к себе на колени. Его страстные, полные огня поцелуи зажгли внутри ее ответный огонь.

Пальцы Розамунды вцепились в его широкие плечи, как бы ощупывая, исследуя его мускулы.

Ей хотелось быть как можно ближе к нему. Хотелось чего-то большего. Обхватив рукой его за голову, она с неожиданной для себя силой прижалась губами к его губам.

Ее нетерпение разрушило то последнее, что сдерживало его. Застонав, он с новой силой начал осыпать ее поцелуями. Его жадные губы, не зная устали, впивались в ее губы. Его порыв встретил не менее страстный ответ со стороны Розамунды.

Словно пришпоренный, Гриффин обхватил губами ее нижнюю губу, от его резкого, даже грубого движения новая волна страсти пробежала по телу Розамунды. Ощущение было столь сладостным, что она удивилась: каким образом могут так совпадать боль и наслаждение?

Опустив голову, он принялся целовать ее шею. Новые волны наслаждения охватили Розамунду. Но когда он слегка прихватил зубами нежную кожу на шее, там, где билась тонкая голубая жилка, она, не в силах сдержаться, задрожала и плотнее прижалась к нему.

Удовлетворенно хмыкнув, Гриффин поднял голову и посмотрел ей в лицо. Одновременно он не забывал ласкать ее, его пальцы гладили ее плечо, затем, спустившись ниже, под вырез платья, принялись ласкать грудь.

Испугавшись, Розамунда издала слабый крик, но он тут же заглушил его поцелуем и смело обнажил ее грудь. Прохладный ночной воздух повеял на разгоряченную кожу. Ощущение оказалось таким пронзительным, таким волнующим, что Розамунда совсем забыла об осторожности и скромности. Намерение сдерживать себя исчезло.

Гриффин продолжал ее ласкать, Розамунда, уже не в силах сдерживать разгоревшийся внутри ее огонь, стонала, изгибалась и извивалась в его руках от нетерпения. Былая решимость быть твердой и неуступчивой испарилась.

Вдруг она услышала его горячий шепот:

– Я хочу видеть тебя всю. Покажи мне.

Не в силах сопротивляться, не понимая, что делает, Розамунда спустила платье с одного плеча.

– Мало.

Повинуясь, она спустила платье с другой стороны и медленно-медленно начала опускать его вниз, оголяя грудь. Еще несколько дюймов, лиф спустился еще ниже, и она оказалась перед ним наполовину обнаженной.

– Ты прекрасна, – прохрипел он. – А теперь встань.

Его искреннее восхищение ободрило ее. Не возражая и не споря, она выполнила его просьбу. Колени дрожали и отказывались держать ее, сердце так билось, как будто собиралось вырваться из груди, и тут она поняла, почему он попросил ее встать. Когда она стояла, его глаза находились на уровне ее груди, и он мог наслаждаться ее видом.

Розамунду не мучили никакие постыдные или гнусные мысли, напротив, она ничего не чувствовала, кроме охватившего ее радостного возбуждения. Смутное, щемящее ощущение, что, возможно, она еще пожалеет о содеянном, поглотила высоко взметнувшаяся волна страсти.

Гриффин поудобнее уселся на кушетке и не отрываясь смотрел на нее. Хриплым, срывающимся от возбуждения голосом он произнес:

– Обхвати руками груди и приподними их вверх.

В уголке ее сознания слышался внутренний голос: она не способна сделать то, о чем он ее просит. Тем не менее, не чувствуя никакого стыда, нисколько не колеблясь, она выполнила его просьбу. Она была желанной, она была прекрасной, она возбуждала в мужчине такую сильную, откровенную страсть; кроме того, Гриффин вскоре должен был стать ее мужем. Обхватив ладонями груди, Розамунда приподняла их.

Его глаза вспыхнули и загорелись невиданным прежде огнем. Слова, говорившие о его одобрении, не требовались, и без них было совершенно ясно, что он возбужден не меньше, если не больше, чем она.

Склонив голову, он обхватил губами один ее сосок и начал ласкать. Запрокинув голову, она застонала от неведомого, неизъяснимого наслаждения – это ощущение было выше всяких слов. Крепко обхватив ее руками и продолжая действовать губами, языком, он словно втягивал ее в круговорот блаженства, все быстрее и быстрее захватывавшего его.

Нет, он не дремал. Его руки решительно приподняли ее юбку и проскользнули внутрь. Погладив бедра, его пальцы проникли еще дальше, бесстыдно лаская ее самое сокровенное место.

Невозможно было описать наслаждение, охватившее в тот же миг Розамунду. У нее от счастья закружилась голова. Издав сдавленный крик и забыв обо всем, она отдалась овладевшим ею чувствам.

Сладостная дрожь волнами омывала ее всю, от головы до пят. Обхватив его за голову, она только и делала, что тихо и нежно стонала: «Гриффин, о, Гриффин», – с восторгом глядя ему в лицо.

Поняв бесплодность попыток словами передать те ощущения, которые испытывала, Розамунда крепко поцеловала его.

Невинность этого поцелуя после грубой распущенности ошеломила Гриффина. Его затуманенное похотью сознание вдруг очнулось и заявило о себе, напомнив о своих правах.

Боже, о чем он только думал?

По правде говоря, после того как ему удалось завлечь ее сюда, в летний домик, он уже ничего не соображал, находясь в любовном угаре. Он провоцировал ее, возбуждал в ней желание и вместе с тем восхищался ею, превозносил ее и любил, но в грубом, плотском понимании.

Ее поцелуй не стал прелюдией к дальнейшей распущенности, напротив, он оказался барьером на пути разгоравшейся страсти, скорее, он был выражением чистого нежного чувства; он более обладал божественно сладким вкусом, которым обладает спелая ягода земляники, надкусанная и лежащая в собственном соку на языке. Такой поцелуй обольстил его сердце, точно так же как его ласки обольстили ее тело.

Нет, так далеко заходить нельзя.

Руки Розамунды, нежно скользнув по его плечам, опустились ему на грудь. Гриффин весь задрожал от желания овладеть ею, сделать то, о чем он так долго мечтал, вместе с тем ее ласка непонятным образом лишала его мужественности, он чувствовал себя зеленым юнцом, беспомощно мнущимся перед девушкой на первом любовном свидании. Неужели вот так и закончится их столь восхитительное ночное свидание?

Он оторвал губы от ее губ и, схватив ее за руки, развел в стороны. Тяжело вздохнув, поднялся.

Она еле слышно вскрикнула, и по ее голосу было заметно, как она недовольна тем, что он прервал свои ласки.

Открыв глаза, она посмотрела ему в лицо.

– Что случилось?

Взглянув в последний раз на ее очаровательное полуобнаженное тело, Гриффин с мрачным видом натянул платье ей на плечи.

– Я воспользовался твоей неопытностью, – сказал он, чувствуя себя героем никудышной пьесы. – Еще немного, и у тебя больше не будет выбора – придется выйти за меня замуж.

Прошло около минуты, пока Розамунда поняла смысл сказанного; наконец дымка чувственной страсти, помутившей сознание, рассеялась. Ее синие глаза прояснились, в них промелькнуло ясное понимание всего того, что происходило между ними.

– Постой, разве ты не знаешь, что я уже все решила? Иначе я бы сюда ни за что не пришла.

Гриффин удивился – о чем она думала, чем руководствовалась, принимая столь важные решения? Но он был не из тех мужчин, которые позволяют женщинам думать.

Умный и находчивый человек извлек бы все выгоды из создавшегося положения. Ему следовало бы тут же воспользоваться ее согласием и немедленно жениться на ней. Ведь у него уже была брачная лицензия, благодаря помощи Девера. Стоило найти сговорчивого священника, и они смогли бы обвенчаться через несколько часов.

Ему следовало бы тут же продолжить с того же места, где они остановились, и в полной мере насладиться ее телом.

А утром, когда горечь сожаления начнет жечь ей сердце, он просто поставил бы ее перед свершившимся фактом.

И тогда ему не надо было бы посещать вместе с Розамундой эти чертовы светские развлечения: вечера, рауты – все то, о чем она говорила ему. А неодобрение ее близких он вынес бы легко, ему нечего стыдиться. Кроме того, Девер вынужден был бы выполнять взятые на себя обязательства. Девер не посмел бы выдать Джекс замуж до тех пор, пока она не проведет свой первый сезон в высшем свете, а уж за это время она нашла бы себе жениха.

И главное, Розамунда наконец-то стала бы его женой.

Все эти сложные и тонкие соображения промелькнули в его голове за одно мгновение. И в тот же миг он с негодованием отверг их как эгоистичный, своекорыстный вздор.

Тяжело вздохнув, он произнес:

– Миледи, в подобных делах не стоит спешить. Вы заслуживаете большего уважения, я в этом уверен, хотя вы, как мне кажется, ни о чем не думаете. Нам лучше подождать.

Розамунда нахмурилась.

– Итак, вы решаете, а я должна все выполнять, не так ли? Неужели я не могу изменить вашего решения?

– Нет, – ответил он. – Не можете.

– Но я не хочу ждать. Я хочу делать то, чем мы только что занимались. Да, я невинна, но мне известно намного больше, чем вы думаете.

Боже всемогущий! От удивления Гриффин растерялся.

– Вы женщина, и должны не подталкивать меня, а удерживать.

Почему из них двоих он должен первым говорить о соблюдении правил приличия?

Она рассмеялась. Смех был неприятный – низкий, вульгарный, саркастический смех, от которого у него по спине побежали мурашки.

– Странно, Гриффин, я не знала, что вы ханжа.

Если ее не остановить, то еще немного, и он обесчестит ее прямо здесь, на полу летнего домика, под кровом ее опекуна, и тогда им придется дорого заплатить за это.

– Сейчас, Розамунда, вы слишком взволнованы, не способны ясно мыслить и принимать разумные решения. Решать за вас буду я. Пойдемте.

С лукавой улыбкой она подошла к нему, соблазнительно покачивая бедрами, – такой он видел ее впервые.

– О, да вы испугались, Гриффин. Неужели боитесь, что я соблазню вас? – Она коснулась кончиками пальцев его губ. – Но как мне это сделать?

«Я уверен, ты можешь думать о чем-нибудь другом», – воскликнул его внутренний голос.

Справиться с пробудившимися похотливыми желаниями было нелегко, но многое стояло на кону и Гриффину не хотелось ничего портить.

Он схватил ее за руку, чтобы помешать дразнить и соблазнять его, и подтолкнул к выходу.

– Пойдемте домой, – буркнул он. – Живей.

* * *

– Постой, Розамунда, – вдруг раздался голос брата, звук вылетел из темноты подобно блестящему клинку рапиры. От неожиданности Розамунда испуганно вскрикнула.

Она рассталась с Гриффином на пороге дома. Как хорошо, что его сейчас не было рядом, иначе случилась бы беда.

– Ксавье, как ты меня напугал! – Розамунда прижала руку к груди, чтобы слегка успокоиться.

Она попыталась разглядеть лицо брата, но в темноте ничего не было видно.

Откуда он? Догадывается ли он о чем-нибудь? Розамунда ненавидела ложь, но чтобы сохранить мир между братом и ее женихом, готова была лгать и изворачиваться. Узнай Ксавье о том, как был близок Гриффин к брачной ночи, он мог бы натворить немало глупостей.

Хотя она не верила словам Сесили о том, что Ксавье способен убить человека голыми руками, тем не менее знала, какой крутой нрав у ее брата. Да, Гриффин большой и сильный. Но Ксавье в порыве бешенства становился беспощаден и жесток, к тому же слишком яростно защищал ее.

В любом случае, кто бы из двух мужчин ни вышел победителем из стычки, ничего хорошего это не предвещало.

– Пойдем, – бросил Ксавье и, повернувшись к Розамунде спиной, направился по коридору.

Вздохнув, Розамунда молча последовала за ним в библиотеку. Жестом предложив ей сесть, сам он уселся в кресло во главе стола красного дерева. Место Монфора. Только Ксавье мог позволить себе подобную выходку.

Надменно тряхнув головой, отчего черная прядь длинных волос упала на лоб, он произнес:

– Расскажи-ка мне.

Розамунда удивленно посмотрела на него:

– Не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.

Мысли закрутились в ее голове: что ему известно, что он подозревает? Или он действительно видел ее с Гриффином?

Нет, подумала она, если бы видел, то этого разговора не было бы.

Он смотрел на нее, только взгляд у него был более порочным и циничным.

– Скажу честно, я не понимаю, что за игру ты затеяла, но мне это не по душе.

– Пожалуйста, перестань говорить загадками, – спокойно ответила Розамунда. – Неужели ты меня в чем-то обвиняешь? Извини, но я очень устала и хочу спать.

Розамунда поднялась.

– Сядь, – произнес Ксавье, злобно улыбаясь. – Если не хочешь понимать, к чему я клоню, скажу более определенно. Сегодня ночью в саду ты встречалась со своим любовником?

– Что? – От удивления она едва не упала в кресло. – Нет, у меня нет любовника. Что за чушь ты болтаешь?

Хотя формально Ксавье был прав.

– А о чем еще я мог подумать, если моя сестра возвращается домой в столь поздний час?

Стараясь выглядеть как можно более спокойной, Розамунда ответила:

– Что за оскорбительные намеки! Как ты смеешь?

– Черт побери, Розамунда, ты только посмотри на себя. Твоя прическа, как и твое платье, в полном беспорядке. Ты вся красная от возбуждения.

– Я просто гуляла в саду и от быстрой ходьбы раскраснелась, что касается моей прически и платья, то я одевалась без помощи горничной.

– Неплохо, дорогая. Но меня не проведешь. – Помахав поднятым пальцем перед собой, Ксавье продолжил: – Неужели ты думаешь, что я не знаю, как выглядит женщина после любовных утех?

Розамунда ехидно возразила:

– Ну да, конечно, ты перевидал немало таких женщин на своем веку.

Взгляд, который Ксавье бросил на нее, был столь жестким, что им можно было бы гнуть гвозди.

– У мужчин все иначе, и тебе об этом известно. Если ты не желаешь это понимать, значит, твое благоразумие тебе изменило после того, как изменило тело.

– Ты хочешь оскорбить меня.

– Рози, если ты хотела получить его, почему не сказала мне об этом? Боже мой, ты ведь сама просила меня не вмешиваться. Рози, я смог бы все устроить. Он был бы твоим.

Совершенно сбитая с толку, Розамунда пробормотала:

– Но я…

– Черт побери Монфора, его несгибаемое упорство и пристрастие к сватовству. – Ксавье ткнул пальцем в сторону Розамунды. – Но ведь ты добровольно согласилась на свою собственную гибель, не так ли, дорогая сестренка? И вот теперь, когда ты обречена на брак без любви с каким-то монстром, ты по ночам крадешься в сад на свидание, с чем тебя и поздравляю.

Наконец-то стало ясно, к чему клонил брат. Ксавье полагал, что она встречалась ночью с Лодердейлом.

Розамунда побледнела.

– Ксавье, это совсем не то, о чем ты думаешь. Я не ходила на свидание к капитану Лодердейлу, клянусь тебе.

– Только не надо лгать, – буркнул Ксавье. – Если ты так хотела выйти замуж за Трегарта, то тебе остается ждать до тех пор, пока ты не подаришь Лодердейлу наследника, а уж потом можешь наставлять ему рога.

Розамунда с трудом сдерживала слезы. Как мог брат так плохо о ней думать!

Почему все думают, что поскольку у нее прекрасное лицо, то непременно должна быть низкая душа? Почему все считают, что она не может предпочесть Гриффина надутому индюку в павлиньих перьях вроде Лодердейла?

Волна холодного бешенства захлестнула ее. Она была готова отстаивать свою правоту и в том случае, если бы Ксавье стал обвинять ее в том, что, тайно встречаясь с Гриффином до свадьбы, она ставит себя в опасное положение. Вместе с тем она готова была к тому, чтобы оградить Гриффина от нападок.

Однако ее брат, которого она уважала, не имел никакого права обращаться с ней подобным образом. Приносить извинения – ни за что на свете: Розамунда не чувствовала себя виноватой.

– Ты не прав, Ксавье. Ты полагаешь, что мне не подобает вести себя подобным образом, но поверь мне, наше детство служит для меня весьма серьезным предостережением. Или ты не согласен со мной?

Охваченная бешенством, Розамунда воскликнула:

– Я не похожа на нашу мать. Ни в чем.

Ксавье удивился. В его взгляде еще горел гнев, но теперь Розамунда видела, что его гнев не имеет к ней никакого отношения.

Вздохнув, Ксавье откинулся в кресле.

– Хорошо, прошу прощения. Мне ничего не остается, как поверить тебе на слово, раз ты ни в чем не виновата. – Помолчав, он произнес: – Конечно, ты не похожа на нашу мать. Ты лучше всех, кого я знаю.

Столь искреннее признание вырвалось у Ксавье, потому что поверить, что его сестра могла стать развратницей, беззастенчиво обманывающей всех, он не мог: даже для него, надменного циника и скептика, это было бы настоящим ударом.

Никто лучше их двоих не знал, что лишь благодаря счастливой случайности или разумным мерам, принятым их умной матерью, и Ксавье, и Розамунда были признаны законнорожденными детьми.

К счастью, они оба в чем-то походили на их умершего отца, так что невозможно было отрицать родственное сходство.

В тот же миг злость и раздражение Розамунды исчезли, словно по мановению волшебной палочки. Она шутливо воскликнула:

– Итак, ты считаешь меня лучше всех, кого знаешь? Лестно это слышать! А что сказали бы приятели, если бы услышали твой комплимент?

Еле заметная улыбка затаилась в уголках рта брата. Он не поддался на уловку уйти от обсуждаемой темы. Помолчав, пристально взглянул на сестру, словно пытаясь прочесть ее мысли.

– Так что же ты тогда делала, дорогая сестренка?

– Не твоего ума дела, милый братец.

– Ясно, иного ответа я не ожидал.

– Ты весьма сообразителен, братец.

– Но я могу рассказать обо всем Монфору, – заявил Ксавье, угрожающе понизив голос.

– Нет, ты этого не сделаешь, – сказала Розамунда.

С детства они договорились поддерживать друг друга, поставив взаимную верность выше долга перед кем-нибудь из родственников.

Ласково улыбнувшись брату, Розамунда поднялась.

– А теперь, дорогой братец, поскольку допрос окончен, я пойду спать.

На следующее утро Розамунда проснулась поздно. Спала она не крепко, сну мешало переполнявшее ее сердце возбуждение. Даже утром ее не покидало радостное настроение, хотя оно смешивалось со смутным внутренним томлением, причин которого она не могла понять.

После нескольких минут сладкой утренней дремоты она наконец стряхнула с себя остатки сна.

Гриффин, летний домик, незабываемая ночь.

Перевернувшись на живот, она спрятала голову в подуш-ку, вызывая в воображении наиболее приятные картины свидания.

Отголоски пережитых чувств звучали в ее душе, они были мучительно сладостны в своей смутной неопределенности. Однако восстановить их ей никак не удавалось.

Теперь она поняла, из-за чего вокруг всего этого такой шум; если не все, то по крайней мере кое-что. Надо было заставить Гриффина показать ей все остальное.

Радостное предвкушение охватило ее, она не сомневалась, что преуспеет в остальном. Конечно, они должны вести себя более осторожно, чем накануне ночью.

– Доброе утро, соня! – В спальню вошла Сесили. – Ты готова совершить сегодня поход по магазинам?

– Да, конечно. Я совсем забыла об этом! – воскликнула Розамунда, сладко потягиваясь. Полученное обещание купить для свадьбы новые наряды в тот же миг вытеснило из ее головы дивные воспоминания и мечты.

– Я буду готова через минуту.

Следом за Сесили в спальню вошла Офелия, постукивая когтями о пол. Тяжело вздохнув, собака легла на ковер и положила голову на лапы. Поглядывая то на Сесили, то на Розамунду, она безмолвно принимала участие в их беседе.

Сесили утверждала, что Офелия прекрасно понимает английский, хотя ее родным языком был датский. По-видимому, собака, посчитав разговор двух девушек легкомысленным и неинтересным, закрыла глаза и заснула, похрапывая и рыча во сне.

Розамунда вскочила с постели и, погладив по голове Офелию, прошла к тазику с водой для умывания.

– Прежде всего, по-моему, нам надо составить список того, что мы собираемся купить, – весело и озорно улыбнулась Сесили. – На Бонд-стрит есть модистка, которая продает нижнее белье своим клиенткам в задней комнате мастерской.

– Я даже спрашивать не буду, откуда тебе это известно, – столь же весело отозвалась Розамунда, умывая лицо холодной водой.

– А что тут такого? Мне сообщила об этом Джейн. После замужества она стала бесценным источником информации, особенно когда рядом с ней нет Константина. Ты же знаешь, как она любит поболтать.

– Он замечательный муж, но, по-моему, безнравственный, – с усмешкой заметила Розамунда.

– О да, он умеет доставить удовольствие женщине, ты не находишь? Только, это между нами, он иногда слишком усердствует.

– В таком случае Джейн крупно повезло, что он полюбил ее.

– Что это? – удивленно воскликнула Сесили. – Откуда это письмо на каминной полке? А-а, судя по печати, это любовное послание от твоего гиганта.

– Письмо? – Обернувшись, Розамунда увидела, как Сесили берет письмо с камина.

Радостное возбуждение овладело ею, когда она взяла его из рук кузины. Но, прочитав письмо до конца, она безвольно опустила руки. От былой радости не осталось и следа. Розамунда машинально скомкала лист и уронила его на пол.

– Что с тобой, Розамунда? – испугалась Сесили. – Что случилось?

Она грустно покачала головой.

– Розамунда? – Сесили подняла письмо и начала расправлять скомканный лист.

– Это от Гриффина. Он уехал, – ответила Розамунда. Голос ее дрогнул от боли и волнения.

Глава 12

«…Как идут твои дела в Лондоне, дорогой брат? Рисуешься перед всеми в обществе? Мне хорошо известно, что задумал мой драгоценный опекун лорд Девер: продать меня по максимально высокой цене. – Ужасный старый черт!

Должно быть, именно этим вызвана неожиданная настойчивость леди Уоррингтон. Она хочет женить на мне своего сына, как тебе это нравится? Во время нашего путешествия по Шотландии она лелеяла этот замысел и готовилась его выполнить! Уоррингтон, бедный робкий юноша, не способен обидеть даже мухи. Перечить своей матери – у него даже в мыслях этого нет. И к чему это привело, к тому, что мне надо немедленно уезжать отсюда.

Я скучаю по Пендон-Плейс, по тебе, по морю, даже по нашим свиньям в хлеву, хотя не уверена, что перечислила все в правильном порядке, может, кое-что надо поменять местами.

Мне не хватает прогулок с мисс Пегги, ее глупой болтовни. У меня нет больше сил терпеть ни Бат, ни семейство Уоррингтон.

Обещай, что не будешь сердиться, дружище. Когда получишь это письмо, я буду уже дома.

Твоя и т. п. Жаклин Девер».

– Он пишет, что ему надо срочно уехать по семейным делам. Он даже не сообщил мне, что случилось.

Розамунда посмотрела на Монфора так, словно искала поддержки и утешения.

– Я не пользуюсь его доверием. Он неоткровенен со мной – видимо, для него я по-прежнему чужой человек. – Как ни старалась Розамунда выглядеть спокойной, ей не удалось скрыть ни своей обиды, ни горечи разочарования.

Гриффин оставил ее. Опять оставил. И это после их сближения, которое, как ей казалось, разрушило между ними стену непонимания и отчуждения. Ее сознание отказывалось принять его отъезд. В своей краткой записке он ни единым словом не выразил своей привязанности к ней, не успокоил, не утешил. Итак, все ее попытки заставить его вести себя галантно, ухаживать за ней окончились крахом.

Но хуже всего было то, что он не доверял ей, не поделился с ней тем, какая беда погнала его так поспешно обратно домой, в Корнуолл. Это было мучительнее всего, она даже не ожидала, что его недоверие до такой степени огорчит ее.

Она надеялась, почти поверила в то, что они достигли взаимопонимания, ведь он признался в том, что она ему небезразлична.

Но несмотря ни на что, он не доверял ей.

Почему он не мог ей поверить, ведь, собираясь за него замуж, она верила ему. Ему предстояло стать ее супругом, а она, как любящая жена, будет всегда рядом с ним и в счастье, и в горе.

Монфор пристально смотрел на Розамунду. Трудно было скрыть от его пытливого взгляда свое разочарование.

– Больше всего мне хочется быть ему верной женой, – промолвила она. – Как вы думаете, неужели я ошиблась, поставив свои условия? Может быть, мне стоило выйти за него замуж побыстрее – так, как он хотел?

«Я ведь могла быть рядом с ним, если бы не моя гордость».

Монфор нахмурился.

– Ну что ж, если мое опекунство имеет столь малый вес, то больше я не вмешиваюсь в твои дела.

Даже столь слабая поддержка согрела сердце Розамунды. Герцог не любил бросаться словами, ему также были чужды любые демонстративные поступки. Его холодная, лишенная родственной теплоты поддержка укрепила мужество Розамунды больше, чем если бы он принялся обнимать и утешать ее.

– Что ты намерена делать? – спросил герцог.

Вопрос прозвучал совершенно неожиданно, но не застал Розамунду врасплох.

– Наверно, я должна последовать за ним? Мне кажется, это самое разумное, что можно предпринять в сложившейся ситуации.

– Я не могу сидеть в Лондоне и ждать его возвращения.

– Какие слова, какая риторика, – невозмутимым тоном заметил Монфор. – Я почти шокирован, но одобряю твое намерение.

Он снова пристально посмотрел на нее, играя писчим пером между пальцами. Помолчав, он не спеша начал говорить:

– Я не из тех людей, кто любит льстить; во всяком случае, меня трудно обвинить в этом грехе. Может быть, поэтому ты с большим доверием отнесешься к тому, что я сейчас тебе скажу. Природа наградила тебя красотой, и в этом нет твоей заслуги. Хотя для некоторых женщин красота – это проклятие.

Розамунда тут же вспомнила свою мать, которая с отчаянием смотрела на увядающую с годами красоту. Монфор продолжал, тщательно взвешивая каждое слово.

– Но ты, Розамунда, обладаешь такими качествами, которые намного ценнее смазливого лица и стройной фигуры. Ты благоразумна, воспитанна, добра, у тебя твердый характер и живой ум. Думаю, Трегарт не настолько глуп, как кажется: как будущий муж, вероятно, он смог все это разглядеть и оценить по достоинству.

Слова Монфора ошеломили Розамунду, от удивления она на мгновение даже утратила дар речи.

Он заметил ее замешательство, и в его холодных мрачных глазах загорелись доброжелательные огоньки.

– Хорошо, ты поедешь в Корнуолл и дашь Гриффину еще один шанс. – По губам Монфора скользнула улыбка. – Но если он опять чем-нибудь обидит тебя, я вырежу сердце у него из груди и скормлю его Офелии.

Его последние слова рассмешили Розамунду, от былой грусти не осталось и следа.

– Благодарю, ваша светлость.

Он сказал именно то, что ей больше всего хотелось услышать. Успокоившись и взяв себя в руки, она подошла к герцогу.

Он встал ей навстречу. Розамунда положила руку ему на ладонь и нежно поцеловала.

– Благодарю вас, – прошептала она.

Отступив на шаг, она всмотрелась в его лицо, чувствуя, что сейчас ей удалось преодолеть невидимое препятствие, которое он воздвиг между ними много лет назад. По выражению его лица было заметно, как он тронут проявлением ее искренности, хотя это выражение быстро исчезло под привычной маской невозмутимости, и только теплая улыбка в углах губ и в глазах и слабый румянец на щеках напоминали о пережитых им чувствах.

О Боже! Неужели она смутила его?!

Монфор откашлялся.

– Гм, ну вот и отлично. Я отдам все необходимые распоряжения.

– Благодарю вас, ваша светлость.

– Вместе с тобой поедут, конечно, Тибби и горничная.

Розамунда закивала. Она предпочла бы отправиться одна, но ей не хотелось, чтобы разыгрался скандал. Кроме того, если бы это понадобилось, она без труда смогла бы умаслить Тибби и Мэг.

– Ах да, с нами поедет также и Дирлав. – Она весело рассмеялась. – Бедняга совсем потерял голову, после того как Гриффин забыл взять его с собой.

– Хорошо, я позабочусь об этом. – Монфор запнулся. – Ты, конечно, будешь жить в гостинице.

– Разумеется, – согласилась Розамунда.

Пендон-Плейс был обителью холостяка, поэтому посещение поместья выходило за рамки приличий. Однако она уже решила, что не будет придавать этому особого значения и подобные пустяки ее не остановят, но говорить об этом Монфору она не собиралась.

Судя по выражению лица герцога, он подозревал о ее намерениях, но пока она будет соблюдать хотя бы внешние приличия, он вряд ли станет вмешиваться в ее дела – главное, чтобы ее действия дали желаемый результат. Розамунда, как ей казалось, очень хорошо понимала Монфора и цели, которые он преследовал. Особенно после того, как она наблюдала за тем, как герцог устраивал брак Джейн и Константина.

Более того, она вовсе не собиралась долго жить в гостинице. Она не остановится ни перед чем, даже если потребуется повести Гриффина к алтарю под дулом пистолета.

Для Розамунды ясно было лишь одно: из Корнуолла она должна вернуться только графиней Трегарт.

Гриффин вытер вспотевший лоб рукавом рубашки, затем глотнул воды из фляжки. Копать канавы – это тяжелая, грязная и утомительная работа.

Как только он получил письмо от Джекс, поскакал домой сломя голову. Всю дорогу он то ругался, то обливался потом от страха за судьбу Джекс. Беспечная глупая девчонка! Разве нельзя было написать ему и подождать до тех пор, пока он не приедет и не заберет ее?

Впрочем, стоило ли ожидать чего-нибудь другого от Джекс? С ней всегда надо было держать ухо востро. Немного смущенный, он припомнил, что не соглашался на ее робкие просьбы приехать за ней в такую даль. Но ведь она должна понимать, что на этот раз поступила весьма опрометчиво. Узнай он, что Уоррингтоны строят брачные козни против нее, тотчас помчался бы на выручку.

Джекс поступила так, как ей хотелось, – обычное для нее дело. Совершенно безумная и нелепая выходка!

Примчавшись в Пендон-Плейс и найдя сестру живой и невредимой, он в гневе накричал на нее. Она как ни в чем не бывало выслушала обвинения и ругань, терпеливо ожидая, когда уляжется его гнев.

Он обрисовал перед ней все опасности, которые подстерегают в дороге молодую леди, путешествующую в одиночестве. В ответ Джекс беззаботно возразила, что все это пустяки, поскольку она ехала, переодевшись в мужскую одежду.

Черт! Час от часу не легче!

Страх бегал мурашками по его спине, когда он вспоминал рассказ Джекс о ее поездке домой. Какая беспечность! Какая глупость! Слава Богу, теперь она в безопасности. Хотя безопасность применительно к Джекс была весьма условным понятием.

Первым его побуждением было немедленно отправиться вместе с Джекс в Лондон, но, подумав, он отложил отъезд. Для того чтобы провести вместе с Розамундой и Джекс сезон в Лондоне, надо было как следует подготовить Пендон-Плейс к долгой отлучке хозяина, отдать необходимые распоряжения и указания.

Отбросив пустую фляжку, он с новой силой взялся за лопату. Уставшие мышцы протестующе заныли, но эта канава была необходима для новой, разработанной лично им системы осушения, поэтому Гриффин решил не уходить до тех пор, пока не выроет канаву.

Конечно, рытье канав не самое подходящее занятие для графа Трегарта. Теперь, когда он стал полновластным хозяином поместья и его окрестностей, ему больше не надо было слушаться деспотичного деда, который заставлял его выполнять грязную и тяжелую работу. Старый граф шутил, если очищением конюшен занимался Геркулес, то и Гриффину не стоит чураться столь благородной работы, а если граф злился, то говорил, что на большее Гриффин не способен.

Тем не менее Гриффину была по душе такая работа – простая и грязная, зато полезная. Более того, ее влияние благоприятно сказывалось как на его душевном, так и на физическом состоянии, а также внешнем облике.

К пятнадцати годам Гриффин превратился в мужчину с прекрасно развитой мускулатурой. Он не без явного удовольствия отмечал, какое устрашающее действие оказывают на деда его внушительные мышцы. Старый граф, боясь Гриффина, всегда разговаривал с ним в присутствии двух дюжих слуг.

После кончины деда прошло уже больше года, а Гриффин по-прежнему продолжал рыть канавы.

По правде говоря, он копал, чтобы во время работы все как следует обдумать. Вдали от одурманивающего сознание влияния Розамунды многое виделось более ясно и отчетливо. Ради чего он пытался соблазнить ее в летнем домике той ночью, кого пытался одурачить, уж не самого ли себя?

Она слишком много для него значила. Восхитительно красивая, живая, страстная и добрая. Он не мог так с ней обойтись. Разве можно было просто так взять то, что она ему предлагала, ничего не дав взамен?

Но она ему необходима! Девер поставил его в тяжелое положение. Прежде всего необходимо вызволять Джекс из ужасного положения. Надо было выдать сестру замуж и отправить подальше от Корнуолла ради ее собственного блага. С тех пор мало что изменилось.

Весеннее солнце кидало сквозь горячий воздух жаркие лучи на сухую землю. На дороге послышался приглушенный стук копыт. Он поднял голову, пытаясь разглядеть, кто едет. В его сторону двигались двое всадников.

Одним из них была Джекс.

Выругавшись, он бросил лопату и быстрым шагом пошел к незваным гостям.

– Джекс! – закричал Гриффин. – Какого черта ты приехала сюда?

– Не кричи на меня. Не забывай: ты разговариваешь с леди.

Леди Жаклин Девер спрыгнула с лошади уверенно и легко, но без женской грации. На ней были поношенные брюки, выцветшая блуза – наряд более соответствующий молодому наезднику, чем юной леди.

Непоседливая, непослушная Джекс была сущим наказанием для Гриффина.

Взглянув на ее спутника, он без особой радости воскликнул:

– Ба, кого я вижу. Мэддокс! Хотя мне следовало догадаться об этом раньше.

Мэддокс, их сосед по поместью, выглядел так, как будто сошел с картинки модного спортивного журнала: брюки галифе из буйволовой кожи, синяя куртка, начищенные до блеска сапоги; рубашка могла соперничать белизной с улыбкой самого наездника.

– Я не меньше вашего рад нашей встрече, Гриффин. Но вы правы: у вашей сестры весьма узкий круг знакомств в наших краях, поэтому угадать, кто ее спутник, довольно легко.

В его словах слышался то ли укор, то ли насмешка. Но в том, что многие их соседи избегали посещать Пендон-Плейс, нельзя было винить Гриффина.

– Мэддокс, зачем вы поощряете мою сестру совершать такие безрассудные поездки верхом?

– Судя по вашим словам, у вас сложилось странное представление обо мне. – В черных глазах Мэддокса блеснула молния.

– Вам следовало бы направить ее домой, чтобы она переоделась, – уточнил Гриффин.

– Еще лучше. Это говорило бы о том, что между мной и вашей сестрой существуют более близкие отношения, чем вы допускаете.

– Не стоит говорить обо мне, делая вид, будто меня нет рядом, – вмешалась в разговор Джекс. – Тони не обращает внимания на то, во что я одета, правда, Тони? Он совершенно прав. Он для меня не авторитет. С чего ты взял, что я буду его слушаться? Ты напрасно обвиняешь его в легкомыслии.

После возвращения Джекс из Бата Мэддокс проявлял необыкновенный интерес к ней. Хотя его сестра по наивности полагала, что ее и Мэддокса по-прежнему связывают давние дружеские отношения, осторожный Гриффин думал иначе.

Хотя Мэддокс был его приятелем, Гриффин меньше всего на свете хотел, чтобы он женился на Джекс.

Кроме того, Мэддокс попустительствовал многим странностям в поведении Джекс, включая необъяснимую страсть к переодеванию в мужскую одежду. Такое поведение шокировало, более того, оно могло вызвать скандал. Если бы слухи о столь эксцентричном поведении юной леди долетели до Лондона, выдать Джекс замуж было бы весьма затруднительно.

Нет, Мэддоксу нельзя было позволить ухаживать за Джекс. Кроме того, для всех Деверов брак никогда не был вопросом личного выбора или любовного увлечения. Гриффин знал это лучше, чем кто бы то ни было.

– Ступай домой и переоденься, – велел он сестре. – И скажи Пегги, чтобы она как следует причесала тебя.

– Ладно, – процедила сквозь зубы Джекс, прыгнув в седло и погнав лошадь вперед.

– Она совсем не салонная девушка, – улыбнулся Мэддокс.

– Вас это не касается, – рассердился Гриффин. – Моя сестра вам не пара, Мэддокс. Если у вас есть какие-то планы на этот счет, то лучше выбросьте их из головы.

– Однако девушка не устает мне напоминать, что до дня, когда ей исполнится двадцать один год, осталось всего девятьсот сорок девять дней, – пробормотал Мэддокс. – А я человек терпеливый.

От столь явного намека кровь бросилась в лицо Гриффину.

– Если она выйдет за вас замуж, то не получит от меня ни гроша.

Выражение лица Мэддокса оставалось невозмутимым.

– Вы очень грубы, Девер, но я не думал, что вы можете опуститься до банальной пошлости. Да будет вам известно, мне наплевать на ваши или ее деньги.

Однако Гриффин не очень-то поверил в его искренность. Он процедил сквозь зубы:

– Вы ее все равно не получите.

Да он лучше выдаст Джекс за древнюю развалину Мэлби.

– Вы всегда отличались несдержанностью характера, – заметил Мэддокс, покачиваясь в седле. – Меня нисколько не удивляет то, что о вас говорят. Быть может, все это правда?

Их взгляды встретились.

Нет-нет, неужели и Мэддокс тоже?… Конечно, он верил в невиновность Гриффина, даже если больше никто в графстве в это не верил. Боже, ведь они вместе росли.

– Коронер вынес вердикт – случайная смерть, – пробормотал Гриффин. – Дело закрыто.

– Ну и что? Его можно снова открыть, если правосудию станут известны какие-то дополнительные факты, – невозмутимо возразил Мэддокс. Он помолчал, а затем как ни в чем не бывало продолжил: – Ходят слухи о некоем свидетеле.

Холодный пот выступил у Гриффина на спине. Прошла минута, если не больше, прежде чем страх уступил место хладнокровию.

– Свидетель? Кто же он?

– Не знаю, но настоятельно советую вам нарушить свое уединение и показаться перед людьми. Пусть все увидят, что вы не людоед и не так страшны, как кажетесь. В наших краях многие настроены против вас. Привлечь пэра к суду за убийство – в наше время такая мысль многим по душе.

– Да, знаю.

Кивнув и прикоснувшись согнутым хлыстом к краю шляпы, Мэддокс пустил лошадь в галоп.

Гриффин долго смотрел ему вслед. Странное чувство неуверенности и растерянности охватило его, но вскоре сменилось бешенством, смешанным со страхом. Злобно ругаясь, он повернулся и шагнул назад в канаву.

Но тяжелый физический труд утратил свою прелесть и больше не приносил облегчения. Слишком долго он откладывал и тянул, пора решительно браться за дело.

Надо было срочно отвезти Джекс в Лондон и выдать замуж за человека, которого не звали Энтони Мэддокс, и не за старого, обезображенного оспой старика, которого выбрал ей в мужья дед. Без посторонней помощи тут никак не обойтись. Для того чтобы его сестра с блеском вступила в лондонский высший свет, требовалась помощь умной, тактичной, разбирающейся в светских условностях и тонкостях Розамунды.

Мэддокс намекнул, причем без обиняков, что собирается жениться на Джекс, когда ей исполнится двадцать один год, без всякого приданого.

Ну нет, этому браку не бывать. Он не допустит. Если Джекс согласится на предложение Мэддокса, значит, она рехнулась. Подумать только. Даже простые дружеские отношения таили в себе опасность.

Гриффин не был знатоком в таких вещах, но ему казалось, что сестра не любит Тони Мэддокса. Мэддокс ему не нравился, поскольку пользовался успехом у женщин, и если уж решил влюбить в себя Джекс, то скорее всего она попалась на его удочку. А влюбленная женщина не может не открыть все свои секреты любовнику.

Что неминуемо повлечет за собой пагубные последствия. Нет, надо во что бы то ни стало вызволить сестру из-под влияния Мэддокса и поскорее выдать ее замуж.

Времени оставалось мало.

Глава 13

Когда Розамунда и мисс Тибби, ее компаньонка, приехали в Пендон-Плейс, никто не вышел их встречать. Диккон, их лакей, помог дамам выйти из кареты и, шествуя впереди них, постучал кулаком в чистой белой перчатке во входную дверь.

Однако никто не спешил открывать им, ожидание явно затягивалось. Розамунда ободряюще улыбнулась мисс Тибби и от нечего делать принялась рассматривать здание.

То, что она увидела, не только удивляло, но и расстраивало. Фасад дома носил явные следы небрежения и заброшенности: грустный контраст по сравнению с тем, каким он был три года назад, от былой красоты и безупречной чистоты не осталось и следа. Штукатурка во многих местах осыпалась, окна покрывал сероватый слой грязи, газон перед домом явно давно не стригли, а подъездная дорожка была вся изрыта колеями и заросла сорной травой.

В поместье царила удручающая атмосфера заброшенности.

Если здание так выглядело снаружи, то что же внутри? Подумав об этом, Розамунда даже поежилась.

Наконец массивная дверь поддалась, скрипнула и слегка приоткрылась. В широкую щель высунулась голова женщины. У нее был недоверчивый взгляд, красные щеки и убранные в пучок волосы. Окинув гостей пристальным взглядом, она что-то пробормотала себе под нос.

Розамунда сочла такое поведение довольно невежливым, хотя для провинции, вероятно, это было в порядке вещей. Надо представиться и объяснить, с какой целью они пришли.

Лакей Диккон растерянно посмотрел на торчавшую из-за дверей голову и громко произнес:

– Леди Розамунда Уэструдер и мисс Тиббс с визитом к лорду Трегарту.

– А-а, вы, видимо, в гости? – Женщина взглянула сперва на Тибби, затем перевела взгляд на Розамунду. – В наших краях не очень-то жалуют гостей, да и хозяин ни с кем не хочет общаться.

– Но меня он рад будет видеть, – заявила Розамунда. – Пойдите к нему и доложите: приехала его будущая жена.

Розамунда улыбнулась.

– Будьте добры, впустите нас внутрь.

Она попыталась пройти мимо экономки, увы, тщетно, так как женщина была высокой, а телосложением похожа на диван. Хмуро и недоверчиво оглядев настойчивую гостью, словно подозревая ее в намерении украсть столовое серебро хозяина, экономка пробурчала:

– Хозяина нет дома, вернется он поздно, так что ждать его нет никакого смысла. Будущая жена, вы говорите?

– Совершенно верно, – невозмутимо ответила Розамунда и протянула ей свою визитную карточку. – А вы, должно быть, экономка, мисс?…

– Пегги, госпожа. – Экономка задумалась. – Вы та самая герцогиня.

На ее губах возникло жалкое подобие улыбки.

– В наших краях мы не привыкли принимать столь знатных гостей.

Розамунда едва не рассмеялась – разговор казался ей весьма забавным.

Диккон сердито фыркнул:

– Любезная, это очевидно. Но неужели вы так и будете держать мою госпожу на крыльце?

Розамунда одним взглядом остановила рассердившегося Диккона и вдруг спросила:

– А кто еще из хозяев дома?

– Дома только леди Жаклин Девер, госпожа, – проворчала экономка.

– Отнесите ей мою карточку и спросите, примет ли она меня.

Розамунда не была уверена, запомнила ли ее сестра Гриффина после единственного посещения ими Пендон-Плейс, но, может быть, она вспомнит ее имя.

Экономка вернулась.

– Сюда, пожалуйста.

Пока они шли по бесконечным коридорам особняка, экономка то и дело внимательно поглядывала на них через плечо.

Улыбнувшись, Розамунда переглянулась с Тибби и спросила:

– А когда вернется ваш хозяин?

– В последнее время он возвращается очень поздно, затемно. В четверг вечером он ужинал у викария, так что вернулся за полночь.

Ужинать с викарием? Не заметив удивления Розамунды, экономка остановилась.

– Вот мы и пришли.

Больше ничего не объяснив, Пегги удалилась. Розамунда и Тибби замерли на пороге комнаты.

Совсем еще юная леди, года на два моложе Розамунды, вышла из тени оконной ниши и направилась к ним. Платье на ней было какое-то серое и сидело неловко. Походка у девушки была быстрая, она шла почти вприпрыжку. Густые темные вьющиеся волосы, точно такие как у Гриффина, судя по всему, плохо повиновались расческе. Да и сама девушка была какая-то нескладная.

Розамунда сразу поняла, сколько понадобится труда, чтобы как следует одеть ее, привить необходимые манеры и с успехом вывести в свет, и обрадовалась столь нелегкой задаче. Как это ни странно, но такая явная трудность лишь подстегнула ее.

С другой стороны, несмотря на необычную внешность и слишком свободные манеры девушки, было в ней нечто такое, что внушало симпатию.

– О, леди Розамунда! – радостно воскликнула девушка, то ли протягивая, то ли вскидывая вверх руку в жесте приветствия. – Проходите. Я запомнила вас после того, как вы впервые посетили Пендон-Плейс. Вы будете смеяться, но сперва я подумала, что вы ангел, спустившийся на землю.

Я даже слегка испугалась. Мне показалось, что вы спустились с небес, чтобы забрать меня с собой туда, где находится моя мама. Хотя, если вдуматься, это было слишком самонадеянно с моей стороны. Мой брат называет меня чертовым ребенком. – Жаклин по-детски рассмеялась. – Как поживаете, леди Розамунда?

Если бы Розамунда не привыкла к манерам Сесили, то, вероятно, такая искренность и порывистость смутила бы ее. Уже поняв, с кем она имеет дело, она так же прямо и дружелюбно ответила:

– Пожалуйста, зовите меня просто Розамунда. Я очень рада возобновить наше знакомство.

Представив затем Тибби, она с удовольствием отметила про себя, что Жаклин приветствовала компаньонку с таким же дружелюбием, как и ее. Розамунда терпеть не могла и даже злилась, когда юные леди, надменно разговаривая, третировали тех, кто был ниже по происхождению, считая их недостойными благосклонности.

В ответ Жаклин воскликнула:

– О, в таком случае просто Джекс. Меня все так называют.

Розамунда слега растерялась.

– Вы не возражаете, если я все-таки буду называть вас Жаклин? У вас такое красивое имя.

– Оно мне совсем не подходит, – грустно ответила сестра Гриффина. – Я не красавица, не то что вы.

– Вы очаровательны, – успокоила ее Розамунда и поспешила сменить тему: – Вы ведь недавно вернулись домой, не так ли?

– Да, и с какой радостью! До этого я жила в Бате вместе с Уоррингтонами. Вы их знаете? Ужасно скучные люди. – Жаклин закатила глаза. – А сам Бат скучнейший городишко! Там даже нельзя ездить верхом – во всяком случае, почему-то не принято. Город переполнен больными, а также светскими дамами, которые полагают, что у них какая-то таинственная, присущая только им болезнь. И они едва ли не сгорают от желания поделиться со всеми своими жалобами, как будто от болезни они становятся более интересными. Тоска!

Розамунда рассмеялась.

– Как я вам сочувствую. Впрочем, когда приедете в Лондон, там, уверяю вас, столкнетесь с точно такими же дамами.

– В Лондон? – Брови Жаклин удивленно взлетели вверх.

Боже, неужели Гриффин ни о чем ей не говорил? Розамунда поспешила исправить оплошность:

– Возможно, я ошибаюсь. Забудем об этом.

Но Жаклин ее не слушала:

– Так вот в чем дело! Я так и знала. Это носилось в воздухе. – Насупив брови, она пробормотала: – Значит, он хочет выдать меня замуж, не так ли?

В ее голосе звучала такая неподдельная обида, что Розамунда растерялась.

– А что в этом плохого? Большинство юных леди только и думают…

– Гриффину все равно, что думают леди!

Жаклин вскочила на ноги. Ее лицо стало красным, но не от гнева, как заметила Розамунда, а от какого-то иного чувства.

– Он хочет избавиться от меня. Я доставляю ему слишком много хлопот и неприятностей, вот он и хочет поскорее сбыть меня с рук. Как вы думаете, ради чего он послал меня отдыхать в Бат?

– Нет, неправда. – Розамунда тоже встала, ей было обидно, что ее неосторожные слова так сильно расстроили Жаклин. – Умоляю, поверьте мне. Я знаю, что это не так.

Ей ничего не было известно, но вид расстроенной Жаклин огорчил ее.

– Вы… – Девушка округлила глаза. – Неужели он все рассказал вам обо мне?

Ее откровенный испуг смутил Розамунду. Неужели Жаклин думала, что Гриффин поделился с ней какими-то ее секретами? С горьким сожалением Розамунда опять упрек-нула себя за опрометчивость. Жаклин не стоило ни о чем волноваться, ведь Гриффин ничего не говорил ей.

– Нет-нет, клянусь, ваш брат не раскрыл мне ни единого вашего секрета. Но я уверена, что он вас очень любит.

В самом деле, разве можно было не любить эту смешную, такую нескладную и искреннюю в своих чувствах девушку?

Розамунда подняла руку.

– А теперь не торопитесь с выводами и не спешите обвинять Гриффина в том, чего он не собирался делать. Вероятно, я что-то напутала. Да-да, скорее всего я ошибаюсь. Ведь ваш брат не самый общительный человек на свете; впрочем, вы сами об этом знаете. Кроме того, уверена, он никогда не заставит вас поступить или сделать что-нибудь вопреки вашему желанию.

– Да, но дело в том… – Жаклин беспомощно развела руками. – Гриффин не мой опекун. Мой опекун – лорд Девер. Если он захочет показать меня на лондонских балах, словно призовую телку на ярмарке, то Гриффин не сможет ему помешать.

Жаклин понурилась.

– Видимо, надо бежать. Но куда?

– Что за чепуха? – Розамунда взяла Жаклин за руку, подвела к дивану и, присев, заставила сесть рядом. – Гриффин никогда не оставит вас, и не важно, обладает он законной властью над вами, или нет. Никто не сможет заставить вас выйти замуж, если вы сами этого не желаете.

Жаклин вздохнула.

– Что верно, то верно. Но как меня выводит из себя и утомляет эта постоянная необходимость быть начеку и сопротивляться им обоим – и опекуну, и Гриффину.

– Я никогда не думала о том, что надо сопротивляться воле опекуна, – сказала Розамунда. – Но понимаю, к чему вы клоните.

Розамунда нахмурилась. Она никогда не противилась воле опекуна, и могло создаться впечатление, что она слабое и безвольное создание. Но ведь это не так.

– Как жаль, что вы не хотите выезжать в свет в этом году. Но возможно, вы измените ваше мнение. Когда мы с Гриффином поженимся, я буду счастлива вывести вас в свет. Я даже полагаю, что ваше появление будет иметь успех.

Удивление и радость осветили лицо Жаклин.

– Вы с Гриффином наконец-то поженитесь? Какая чудесная новость! – Синие глаза Жаклин слегка затуманились. – Ну что ж, хорошо, что я хоть здесь ничего не испортила.

Она посмотрела на Тибби, которая деликатно занялась вышиванием, затем перевела взгляд на Розамунду.

– Наверно, вы были очень добры к Гриффину?

В вопросе прозвучали тревога и забота о брате. Жаклин все больше нравилась Розамунде.

– Да, – отозвалась Розамунда, – я и впредь намерена проявлять по отношению к нему доброту.

«Если только он это позволит».

– Замечательно! – воскликнула повеселевшая Жаклин. – Как жаль, что его сейчас нет здесь. Думаю, он помогает одному из арендаторов чинить крышу после недавнего урагана или делает что-нибудь еще. А дата бракосочетания уже назначена?

– Нет, пока еще нет, – улыбнулась Розамунда. – Гриффин не знает, что я приехала сюда. Надеюсь, это будет для него приятным сюрпризом. Хотя слух о моем приезде, наверное, прежде меня достигнет его ушей.

– О да, конечно. Особенно, если вы остановитесь в деревенской гостинице. Все местные жители тогда будут знать о вашем приезде. Он услышит об этом задолго до своего возвращения домой.

Хорошо знакомая с сельскими нравами, Розамунда нисколько не сомневалась в справедливости этих слов. Она не была уверена, обрадует ли Гриффина ее приезд. Она даже опасалась, что он разозлится, когда узнает, что она проболталась Жаклин о предстоящем ей выходе в свет. И может быть, вполне справедливо.

Надеясь, что ей удалось избавить Жаклин от печальных мыслей о ее будущем, Розамунда встала и начала прощаться.

– Но вы скоро вернетесь, не правда ли? – Жаклин взяла Розамунду под руку, чтобы проводить ее до дверей. – Вы ездите верхом? Может быть, вам будет приятно совершить прогулку по нашему поместью?

– Конечно, езжу. Мне будет действительно приятно проехаться вместе с вами. Наверное, вы покажете те места, которые полюбили в детстве.

Маленькая тучка пробежала по лицу Жаклин и тут же исчезла. Возможно, она даже показалась Розамунде.

– Да, непременно покажу, – ответила Жаклин. – Итак, вы намерены остановиться в гостинице? В таком случае я пошлю за вами завтра часов в девять.

Жаклин проводила гостей до дверей особняка.

Розамунда была и обрадована, и немного разочарована.

– Какая странная девушка, – заметила Тибби, когда карета уже отъехала довольно далеко.

– Чистая, открытая, ничуть не манерная. Мне она очень понравилась.

– Думаю, с ней хлопот не оберешься, – невозмутимо заметила Тибби. – Однако вы, милая, похоже, сумели подобрать к ней ключик.

Ах, если Тибби не ошиблась, это было бы прекрасно.

Таким девушкам, как Жаклин, необходимо постоянно что-то делать, их надо непрестанно чем-то занимать, чтобы удержать от беды. Теперь решение Гриффина вывести сестру в свет показалось Розамунде совершенно правильным. Даже если Жаклин не найдет себе жениха, то в любом случае приобретет светский лоск и некоторую утонченность. Розамунде не хотелось, чтобы Жаклин утратила свою непосредственность и живость, придававшую ей столько обаяния, но пребывание в свете пошло бы ей на пользу. Завязались бы разные знакомства, возможно, даже дружеские отношения, которые, кто знает, со временем могли бы перерасти в любовные. Розамунда намеревалась сразу после их с Гриффином свадьбы взять Жаклин под свою опеку.

Розамунда вздохнула, заметив невдалеке гостиницу, и отвернулась от окна, потеряв надежду увидеть Гриффина на деревенских улочках.

Но тут ей в голову пришла одна греховная и крамольная мысль. Впереди была целая ночь.

Веселое дружеское настроение от совместного ужина с викарием унесло прочь все дневные заботы. Но пока Гриффин поднимался по лестнице к себе в спальню, прежние тревоги опять ожили в его душе.

Мэддокс прав: кто-то явно постарался пустить слух об убийстве мистера Олбрайта, кузена Мэддокса, но откуда поползли слухи, было непонятно. Полный решимости покончить с грязными сплетнями, Гриффин съездил к местному судье сэру Уильяму Дрейку, однако почтенный джентльмен ничем не смог утешить владельца Пендон-Плейс.

От судьи Гриффин уехал совсем расстроенный.

Если никто толком ничего не знал, то откуда взялись эти нелепые слухи? Существовал ли на самом деле свидетель убийства Олбрайта?

Отыскать источник грязных слухов было так же трудно, как найти иголку в стоге стена. Чем больше интереса он проявлял к этому делу, тем виновнее выглядел в глазах местных жителей. Да, Олбрайт служил у него, а всем окрестным жителям был известен тяжелый и неуравновешенный характер нового владельца Пендон-Плейс. Вероятно, поэтому почти все местные жители считали, что именно он убил Олбрайта.

Иногда Гриффину хотелось, чтобы так оно и было.

Он свернул в коридор, ведущий в спальню. Пламя свечи дрогнуло и заколебалось под порывом воздуха.

Чертовы сквозняки! Не дом, а сарай какой-то! Как он ненавидел его! Это был дом, где его дед-самодур тиранил родных и заодно прислугу.

Даже под конец жизни дед собирал разные слухи от своих фаворитов и доносчиков, он сидел словно паук в центре огромной паутины, чутко реагируя на каждое ее шевеление. Для него не было большей радости, чем найти подходящий повод для физического наказания своих внуков. Если бы старый дьявол знал, что для Гриффина порка и битье было не самым худшим наказанием!

Как только дед умер, Гриффин сразу принялся за переустройство всей жизни в доме с целью сделать ее более счастливой. Он уволил плохих слуг, лентяев и доносчиков, и на их места нанял других. Однако новая прислуга покинула дом после того несчастного случая с Олбрайтом, когда его искалеченное тело было найдено у подножия высокой скалы.

Ушли все слуги, кроме Джошуа и Пегги и их маленькой кроткой Элис.

Дверь в спальню отворилась с нудным скрипом. Черт побери. Джошуа! Сколько раз надо ему говорить, чтобы смазал дверные петли. Неужели ему надо делать в доме все самому?! Глядишь, скоро придется самому готовить себе обед.

Гриффин почесал подбородок. Пожалуй, он справился бы с этим не хуже, чем Пегги, которая была никудышной кухаркой.

Уф, по крайней мере Джошуа выполнил то, что входило в его обязанности. Ванна была наполнена, в камине горел огонь. Гриффин вспомнил о мыле с запахом соснового леса и вздохнул.

Воспоминания уводили его все дальше, и все они были посвящены Розамунде. Белизна ее грудей, сладостный запах губ, волнующая, возбуждающая близость.

Отогнав приятные мысли, он вернулся к прозаичной действительности, на которую бросила мрачную тень смерть Олбрайта.

Ворча, он разделся и полез в ванну. Вода уже стала прохладной, но ему было все равно. После тяжелого трудового дня погрузиться в ванну было настоящим наслаждением. Намылив голову и тело, он стал мыться. Поплескавшись, протянул руку за кувшином с чистой водой, чтобы смыть пену.

– Добрый вечер, Гриффин, – вдруг прозвучал в темноте нежный женский голос.

Глава 14

– Боже! – воскликнул Гриффин, от неожиданности уронив кувшин в ванну и судорожно ища полотенце, чтобы прикрыться. Он стоял, словно морской бог, поднявшийся из морской пучины.

Розамунда хотела что-то сказать, но у нее перехватило дыхание и во рту пересохло.

Он был великолепно сложен, от него невозможно было отвести глаз. Розамунда ни разу в жизни не видела обнаженного мужчину, но разве можно было тут сравнивать? Ни один мужчина не годился ему в подметки.

Она никак не могла отвести восхищенный взгляд от его мощного и прекрасного в своей силе мужского достоинства.

К ее разочарованию, Гриффин быстро прикрыл свои чресла полотенцем.

– Черт, как ты здесь очутилась? – воскликнул Гриффин, бросая на нее сердитый взгляд.

Розамунда невозмутимо посмотрела ему в глаза.

– Я… пришла повидать тебя.

– Ну что ж, вот и повидала.

Он неловко вылез из ванны, прошел к комоду и начал выдвигать то один ящик, то другой, чтобы найти, во что бы одеться.

Розамунда закусила губу. Ей было нисколько не стыдно, что она застала его врасплох в таком виде: другие, более сильные чувства владели ею, отодвигая чувство вины далеко назад.

– Я скучаю по тебе, Гриффин.

Он замер на месте. Несколько длинных томительных мгновений она ожидала, что он кинется к ней и подхватит на руки.

Но Гриффин даже не обернулся, по-прежнему продолжая рыться в комоде.

– Как ты попала сюда? – спросил он через плечо, доставая из ящика брюки.

– Потайная лестница, – тихо ответила Розамунда, зачарованно глядя на мышцы, которые буквально двигались под его кожей. – Ее обнаружила Сесили во время нашего последнего визита.

Он продолжал смотреть на нее.

– Она, как ребенок, пыталась найти спрятанные сокровища. Порой она ведет себя ужасно.

– Что касается поведения…

– А-а, ты намекаешь на меня? – Розамунда грустно покачала головой. – В моем поведении нет ничего подобного. Просто я соскучилась и подумала – будь что будет.

Она подошла к нему и положила руку на плечо. Оно было теплым и мягким. Он слегка вздрогнул и шумно вздохнул.

Он явно был возбужден, хотя по-прежнему пытался выглядеть равнодушным. Их влекло друг к другу. Розамунда уже не верила в его напускное безразличие. Конечно, он не хотел, чтобы она уехала отсюда.

Она ласково обняла его одной рукой за голову, глядя ему прямо в глаза. Брюки с тихим шелестом выпали из его ослабевших пальцев.

Несколько мучительных секунд она внимательно разглядывала его лицо: глубокие морщины в уголках рта, болезненную бледность шрама, глаза, блестевшие от злости, хотя на их дне пробивался теплый и уже знакомый огонек желания.

Она привлекла его к себе.

Он не сопротивлялся. Его губы впились в ее губы с неутоленной страстью. Больше всего ей хотелось забыть обо всем и чтобы он тоже забыл обо всем, помня только о ней.

С глухим ворчанием он оторвался от ее губ.

– Тебе не надо было приходить.

«Но твой поцелуй говорил совсем о другом». Он явно хотел ее, так же как она его.

Охваченная напряженным горячим желанием, она с трудом собрала свои мысли.

– Гриффин, поверь, я ценю твою щепетильность, но…

– …тебе не стоит находиться в моем доме, – прервал он ее. – Брось свою глупую затею. Я действительно не хочу, чтобы ты здесь осталась.

Розамунда испугалась. От ее прежней уверенности не осталось и следа.

Гриффин обхватил руками голову и закачал ее из стороны в сторону.

– Я ведь написал тебе в письме, почему должен был вернуться сюда. Но там не было ни слова о том, чтобы ты приехала ко мне. Через неделю я опять был бы в Лондоне.

– Но после твоего отъезда прошло больше недели, – возразила Розамунда.

– Меня задержали дела, – вздохнул он.

– А может быть, эти дела задержали бы тебя еще на одну неделю? Или даже на две? А может, на три года? Гриффин, почему ты не доверяешь мне?

– Я бы не так поставил вопрос. Дело в том… – Он отвернулся.

Когда он поднял на нее глаза, на его лице застыло мрачное выражение покорного смирения.

У Розамунды упало сердце. Ей стало страшно: что он задумал?

– Ты не хочешь жениться на мне? После всего, что было между нами?

Его лицо превратилось в застывшую, равнодушную маску. Он молчал. Розамунда в ужасе отпрянула от него.

– Нет, Гриффин, не смей. Не смей опять бросать меня. Я не позволю тебе.

Он шумно вздохнул и провел рукой по лицу.

– Возможно, у нас нет выбора.

– Выбор всегда есть. Неужели ты не видишь? Я сделала свой выбор еще три года назад, и с тех пор ничего не изменилось.

– Ничего не изменилось, – повторил он. К ее удивлению, его лицо расколола… нет, не улыбка, а какая-то отталкивающая пародия на нее.

– Думаю, ты станешь думать иначе, когда узнаешь всю правду обо мне.

Слова прозвучали неожиданно пугающе, но Розамунда решила, что это проверка. Он, наверное, испытывал ее: отвернется она от него или нет. Если она сейчас не покажет, насколько верна ему, то он больше ей никогда не поверит.

– Меня это нисколько не беспокоит. Я вообще ничего не хочу слышать об этом. Потом ты мне объяснишь все причины, которые не позволяют нам быть вместе.

Розамунда опустила взгляд, глубоко вздохнула и, подняв глаза на него, вкрадчиво, но твердо произнесла:

– А теперь я хочу, чтобы ты взял меня, прямо здесь.

Ошеломленный откровенностью ее предложения, более того – скандальностью, Гриффин буквально окаменел. Своим нелепым и растерянным видом он напоминал безмолвное чучело, которое сжигалось в ночь Гая Фокса, когда по традиции отмечается раскрытие Порохового заговора.

Розамунда взяла его руку и положила себе на грудь.

– Послушай, как быстро бьется мое сердце. Смешно, не правда ли?

Ее глаза улыбались, она как бы приглашала его разделить вместе с ней ее радостное недоумение, и одновременно в них угадывалась чувственность.

«Да, очень смешно», – подумал Гриффин. Ни дать ни взять – парочка смешных чудаков. Однако он действительно ощущал, как быстро и сильно бьется ее сердце.

Он держал в руках чудесную волшебную округлость и едва дышал от волнения.

Им сразу овладело искушение, сопротивляться которому не было сил. Гриффин уже не понимал, что делает. Наслаждаясь, он машинально слегка сжал нежную упругую плоть. Его пальцы обхватили соски и принялись ласкать их.

От охватившего ее блаженства Розамунда запрокинула назад голову и застонала.

О Боже. Приятель Гриффина дернулся и встал, натянув обернутое вокруг талии полотенце. Он, волнуясь, покрепче затянул полотенце, очень ненадежное прикрытие.

– Только не отказывай, – прошептала Розамунда, крепко прижимаясь к нему.

Намеренно грубо Гриффин ответил:

– Против таких сисек не устоит даже святой. – Он поцеловал ее так же грубо, царапая кожу отросшей щетиной. – И Богу известно, что я не святой, – шепнул он ей на ухо.

Она издала сладострастный полусмех-полустон, предназначенный только для него и для нее, от которого фаллос Гриффина пришел в еще большее возбуждение.

– Знаешь, я ведь тоже не ангел, хотя все почему-то считают меня им, – прошептала она в ответ.

Он рассмеялся. Им овладело такое желание, что он с трудом сдерживал себя и почти не соображал, что делает. Но отпустить ее – об этом не могло быть и речи.

Он чуть-чуть отстранил ее и принялся срывать с нее одежду, от волнения и спешки обрывая ленточки и тесемки. Когда она встала перед ним обнаженная, он задрожал, охваченный сильным желанием взять ее прямо сейчас, но усилием воли удержал свой порыв.

Это была пытка – не касаться ее и не делать с ее телом то греховное, которым он наслаждался в своем воображении едва ли не с того дня, как впервые увидел ее.

Розамунда повернулась было к нему, но он остановил ее.

– Нет, ложись в постель.

Молча она пошла к огромной постели, покачивая бедрами, ее мягкие округлые ягодицы ритмично двигались в такт шагам, буквально сводя его с ума своим видом.

Она двигалась грациозно, нисколько не стыдясь своей наготы. Поднявшись по ступенькам, она залезла на ложе, легла на бок, упершись головой о руку и внимательно глядя на него.

Нежная белая кожа, точеная форма тела – с нее стоило бы написать картину. Но нет, Гриффин покачал головой. Она сама живое воплощение прекрасного, а он единственный обладатель такого шедевра, и только он имеет право любоваться им.

Страсть с новой силой вскипела и пробежала по его жилам. Но едва он сделал один или два шага к ней, как она воскликнула:

– Стой!

От неожиданности он замер на месте. Неужели она сейчас скажет ему, что их игра зашла слишком далеко и пора ее прекращать? Только не это.

Розамунда указала на полотенце и лукаво улыбнулась.

– Пожалуйста, сними это.

Просьба смутила его, но он не имел права отказывать.

И тут ему захотелось слегка подшутить над ней. Почесав подбородок, он задумчиво произнес:

– Даже не знаю. Боюсь тебя напугать.

– Очень смешно, – ответила Розамунда. – Я ведь видела, как ты плескался в ванне.

Да, но тогда его дружок лежал смирно, отнюдь не пребывал в том возбужденном состоянии, в котором находился сейчас.

Но деваться было некуда. Пожав плечами, она спросила:

– А это очень больно?

– Лучше не думать об этом, – заметил он, забираясь на кровать.

Розамунда прижалась к нему, вцепившись пальцами в выпуклые мышцы на его руке.

– Я слышала, что иногда это причиняет сильную боль.

– Бывает, – сдержанно подтвердил он, видя скрываемый страх под ее напускной смелостью. Волна неудержимой нежности овладела им.

– Но ты ничего не бойся, мое счастье. Я так все сделаю, что ты ничего не почувствуешь. А сейчас не думай об этом. Больно только в первый раз, зато потом…

– Хорошо, я верю тебе, – согласилась Розамунда.

От этих слов пьянящее радостное возбуждение охватило Гриффина. Он верил в их искренность, и тогда он решил, что ни в коем случае не обманет ее доверия, даже если это будет грозить ему неприятностями.

Он надеялся, что сумеет справиться со своими эгоистичными желаниями, чтобы ничего не испортить.

У него был не очень богатый опыт общения с женщинами, он больше следовал голосу инстинкта, внимательно следя за всеми ее пожеланиями. Доставляя удовольствие Розамунде, он заметил, что его собственное наслаждение увеличивается вдвое. Это было удивительно, никогда раньше он не замечал за собой ничего подобного. Встречаясь с женщинами, он не отличался особой нежностью, а стремился к той цели, ради которой и шел на свидание. Но ведь раньше он занимался любовью с теми женщинами, ни одну из которых не собирался брать в жены. С Розамундой все было иначе.

Выискивая наиболее чувствительные места на ее теле, он не пропустил ни одного, которые могли принести ей наслаждение. Сперва он осыпал поцелуями ее грудь, с удовольствием прислушиваясь к тихим сладострастным вздохам, которые издавала Розамунда. Следующей на очереди была бархатная кожа за ушами, нежный пупок, сгиб коленей, внутренняя поверхность бедер…

От возбужденной Розамунды исходил дурманящий аромат, от которого у него кружилась голова. Дрожащими от волнения руками он раздвинул ей ноги, любуясь тем, что открывалось его взгляду. Она была восхитительной женщиной, и ее лоно, теплое и влажное, уже было готово к дальнейшему.

Вот именно, готово.

Розамунда дрожала под его руками, она явно не хотела, чтобы он останавливался. Он нагнулся и прильнул ртом к ее самому сокровенному.

Вздрогнув, она слабо вскрикнула, но в ее крике слышалось только наслаждение. Удерживая ее ноги раздвинутыми, Гриффин принялся губами и языком ласкать ее, до тех пор пока она, не в силах сдержать стоны и дрожь, не начала просить его продолжать.

Он знал, чего она хотела, но намеренно тянул время ради того, чтобы продлить ее удовольствие, ее сладкие муки. Розамунда, охваченная нарастающей страстью, мотала головой, ее бедра непроизвольно двигались, то сжимаясь, то раздвигаясь. Если это и была мука, то одна из самых сладчайших, но она это заслужила. Сколько же он испытал мук от тех греховных видений с того дня, как впервые увидел ее полуобнаженной в комнате для позирования в доме ее матери.

Доставляя ей удовольствие, он неожиданно возбудился настолько, что ему пришлось сдерживать себя, чтобы не сорваться. Он твердо решил довести начатое до конца, он не имел права быть грубым.

Гриффин опять принялся ласкать ее лоно пальцем, до тех пор пока она не закричала от наслаждения. Стремясь продлить им обоим удовольствие и как можно лучше подготовить ее к завершающему действу, он опять принялся ласкать ее языком и губами.

Розамунда уже была на пороге оргазма, когда он, приподнявшись, ввел фаллос в ее влагалище. Хрипя от волнения, он продолжил начатое.

Вдруг она закричала, однако на этот раз в ее голосе слышался страх. Но ведь он сделал все, что мог, и она, судя по всему, была подготовлена к неизбежному. Впрочем, он никогда еще не имел дела с девственницей. Из-за боязни причинить ей боль он замер.

– Дальше, – прошептала она, извиваясь под ним. – Дальше, быстрее. Я вынесу.

– Хорошо.

Гриффина не надо было просить дважды. Он опять схватил ее за бедра и привлек к себе.

В следующее мгновение он уже был внутри ее, его страсть и животное желание обладать ею взяли вверх над сознанием. Словно издалека до его слуха донесся ее слабый болезненный крик, но его уже ничто не могло остановить. Ритмически волнообразные, неудержимые сокращения побежали по его телу. Он двигался быстрее и быстрее, проникая все глубже, и все сильнее погружал свой жезл внутрь, пока не заполнил ее всю. Его дыхание стало прерывистым и частым, глаза блестели, губы подергивались от необузданного желания. Он не владел собой, целиком отдавшись потоку страсти, несущему его к желанной цели.

Гриффин дернулся, задрожал, конвульсия пробежала по его телу. Он уткнулся головой в ее грудь, издав стон, и застыл прямо на ней, совершенно обессиленный.

Изнеможение овладело им. Слова с губ слетали прерывисто и невнятно. Больше всего на свете ему хотелось спать.

– Как… ты? Тебе… не больно?

Глупый вопрос.

– Немного.

Ее неуверенность смутила его. Ему стало неловко. Боже, как грубо он взял ее. Наверное, он отбил у нее на всю жизнь охоту заниматься любовью.

– Ты был просто великолепен… – Ее тихий голос едва долетал до его слуха. – После всего того, что ты сделал перед этим, мне было почти не больно.

«Как хорошо. Просто замечательно», – подумал он засыпая.

– Гриффин? – Розамунда ласково дотронулась до его плеча, но у него не было сил повернуть к ней голову.

Беда с этими женщинами. После любви им, как назло, хочется поболтать, излить свои чувства, поделиться своими ощущениями. Ему не хотелось обижать ее, но у него не было ни сил, ни желания объяснять ей, каким усыпляющим действием на мужчин обладает оргазм. Он почти отключился.

– Мм? – сквозь сон промычал он.

– Нам надо пожениться, завтра. Ты не против?

– Мм. – Гриффин ничего уже не слышал, он спал.

– Вот и прекрасно, – сказала Розамунда, целуя его в щеку.

Глава 15

Диккон ждал хозяйку, спрятавшись в глубокой тени стены конюшни при гостинице.

– Миледи. – Он слабо окликнул ее, услышав топот конских копыт. Подойдя, помог спуститься.

– Спасибо, Диккон, – поблагодарила его Розамунда, морщась от боли.

После ночи любви ездить верхом было весьма болезненно. Даже мерная рысь ее лошади причиняла ей боль.

Как только она спустилась на землю, то от усталости у нее едва не подгибались колени. Розамунда с трудом заставила себя выпрямиться. В первые мгновения она даже засомневалась в том, что сумеет дойти до гостиницы и подняться к себе в номер.

Краска стыда и смущения залила ее лицо, но к счастью, в темноте Диккон ничего не заметил. Или не хотел замечать. Была ли причина ее ночной отлучки столь же очевидна для него, как это казалось ей самой?

Отбросив эту неприятную мысль, она аккуратно всунула в руку слуге деньги. Сделав вид, что ничего не увидел, Диккон быстро спрятал деньги в карман.

– Задняя дверь в ограде не заперта, – прошептал он. – Затем пройдете по дорожке между гостиницей и прачечной и поднимитесь по черной лестнице. В столь поздний час вы вряд ли кого-нибудь встретите.

– Благодарю вас, Диккон. Вы самый лучший слуга.

Розамунда побрела к дому, тогда как сам Диккон тихо повел лошадь в конюшню.

Она шла и благодарила судьбу за то, что герцог послал вместе с ними в Пендон-Плейс именно Диккона. Иначе она вряд ли сумела бы так ловко устроить эту ночную отлучку. Диккон был сразу подкуплен Сесили, едва успев перешагнуть порог их лондонского особняка, и с того самого времени верно служил юной хозяйке, прикрывая все ее проделки и шалости, причем их было так много, что Розамунда уже ничего не хотела слышать об этом от Сесили.

Возможно, ни Розамунде, ни Сесили не надо было вовлекать его в свои тайные дела, с их стороны это было не очень порядочно. Однако Диккон ни разу за всю службу не возразил и не уклонился, напротив, у него всегда был такой вид, как будто ему нравилось принимать участие в их проделках. Конечно, он не мог не понимать, насколько рисковал, прикрывая столь опрометчивый, почти безрассудный поступок Розамунды. Если бы герцог узнал, то незамедлительно выгнал бы Диккона.

Совесть мучила Розамунду. Пробираясь тайком в свой номер, она решила: если герцог уволит слугу, то она, став графиней Трегарт, возьмет его к себе на службу.

О, с каким удовольствием она жила бы в Пендон-Плейс! Здесь было все, к чему стремилась ее душа. Или почти все.

С присущей ей силой духа и упорством она дождалась, когда Гриффин проснется и поговорила с ним. Перед ее уходом он твердо пообещал ей с утра послать за своим другом, викарием с тем, чтобы тот завтра обвенчал их.

От одной лишь мысли, что через несколько часов она станет графиней, у Розамунды сладко замирало сердце.

Несмотря на усталость и боль, ее тело буквально пело от радости: наконец-то осуществится ее мечта и она займет то положение, которое было ей предназначено с детства. Жаль, что Джейн и Сесили не смогут быть завтра рядом, два самых близких ей человека не разделят с ней огромное счастье.

На мгновение в ее сознании мелькнул образ Ксавье. Да, он лишь иронически улыбнулся бы ей и цинично заметил, что она совершила глупость. Ха, много он понимает!

Вдруг за углом раздался звук льющейся воды. Затем послышались пьяные голоса, запахло пивом. Выглянув, она увидела двух мужчин, стоявших к ней спиной и мочившихся на землю.

Розамунда быстро спряталась за какой-то дверью, судя по запаху мыла, прачечной. Она стояла и ждала, когда они закончат свое дело, почти не прислушиваясь к тому, о чем они говорили. Вдруг до ее слуха донеслось имя Трегарт. Она чуть-чуть приоткрыла дверь, чтобы лучше слышать.

Однако мужчины были сильно пьяны, говорили невнятно, к тому же на корнском диалекте, одном из кельтских языков, поэтому вообще было трудно понять, о чем они говорят.

Несмотря на это, ей удалось ясно и отчетливо разобрать одно-единственное слово – «убийца». Оно словно обухом ударило ее по голове.

На следующее утро, вернувшись с конной прогулки, Гриффин, к своему удивлению, обнаружил странную суматоху в огромном холле.

Джошуа и двое слуг, которых он никогда не видел, поднимали два тяжеленных сундука. Они втащили их наверх и понесли в его спальню. Гриффин торопливо шел следом за ними.

В спальне он увидел Дирлава. Камердинер стоял посредине комнаты в окружении несметного количества сундуков и коробок и раздавал распоряжения слугам.

– Черт, что все это значит? – рявкнул Гриффин, входя внутрь. Впрочем, он уже догадался, в чем тут дело.

Дирлав изобразил на лице почтительную улыбку.

– Милорд, после своего отъезда вы оставили кое-что.

Гриффин усмехнулся про себя, подразумевал ли Дирлав среди этого кое-чего и самого себя. Однако по лицу Дирлава никак нельзя было сказать, что он обижен. Гриффину стало неловко. В самом деле, хорошо ли он поступил, уехав, бросив беднягу одного в Лондоне?

– Большая часть ваших заказов, милорд, выполнена. Понимая, в чем вы можете нуждаться, я взял на себя смелость захватить с собой еще несколько вещей, без которых трудно представить себе жизнь в деревне.

– Неужели ты хочешь сказать, что это еще далеко не все? – Гриффин от удивления вытаращил глаза. Чудовищные размеры его нового гардероба поражали.

– Конечно, не все, милорд. Остальное хранится в ваших комнатах в особняке Монфора.

Гриффин напоминал собой статую, изображавшую удивление. Запинаясь, он спросил:

– К-когда же мне носить все это?

– Пусть милорд простит мне мою дерзость, но это моя забота. – Дирлав виновато развел руки в стороны. – Но, милорд, когда у вас есть камердинер, вам не стоит забивать голову подобными пустяками.

Гриффин задумчиво почесал подбородок. Раньше он почти не думал о том, что надеть, не стоило об этом волноваться и теперь. Отлично! Рядом с ним Дирлав, он обо всем и позаботится.

– Дирлав, сегодня я женюсь, – решительно произнес Гриффин, с удовольствием отмечая, как изменилось обычно невозмутимое лицо его слуги.

– О-о, в таком случае, милорд, следует выбрать соответствующий наряд для столь праздничного события. Но сперва надо побриться, вы не против? Ах да, еще подстричься. Джошуа, принесите горячей воды, и побыстрее.

Все более или менее обдумав этой ночью, Гриффин решил, что надо как следует подготовиться к свадьбе. Розамунда без всякого труда соблазнила его, он был как мягкий воск в ее руках. Пришло время расплачиваться.

Дело зашло слишком далеко. Подсознательно он догадывался, что ей не меньше, чем ему, хотелось завлечь его в любовные сети. Ну а о нем вообще говорить нечего, он давно и страстно мечтал о такой ночи любви.

Наконец Розамунда принадлежит ему. От одной этой мысли ему стало жарко и кровь быстрее побежала по жилам.

Хотя он вел себя как эгоист, она отдалась ему, надеясь обрести всю полноту счастья, он же поступил не совсем честно, пойдя ей навстречу. Розамунде ничего не было известно о тех трудностях, которые поджидали ее как будущую графиню Трегарт.

Если бы только знать, как велика опасность.

Ему ничего не было известно о тех уликах, которые опять всплыли в деле об убийстве Саймона Олбрайта. Если старина Уильям Дрейк, их мировой судья, уверял, что нет никаких оснований для беспокойства, то скорее всего так оно и было. В противном случае он уже сидел бы в заточении в кандалах.

Тем не менее факт оставался фактом. Все местные жители единодушно считали его убийцей. Казалось, что кому-то выгодно распространять и подогревать подобные слухи, благодаря чему изначальные подозрения в умах людей превратились в уверенность.

Розамунда ничего не говорила об этом, хотя это напрямую касалось ее. Она все равно вышла бы за него замуж. Но должен ли он обо всем рассказать ей? Скорее всего это испортит сегодняшний день. Но разве он не должен предоставить ей еще один шанс? Какая из женщин согласится выйти замуж за человека, которого обвиняют в убийстве и который ничего не сделал для того, чтобы доказать собственную невиновность?

От мысли, что она могла забеременеть, его бросило в холодный пот. Гриффину стало страшно. Но если он действительно понимал Розамунду, то она скорее вышла бы замуж за убийцу, предпочтя брак скандалу заиметь внебрачного ребенка.

Возможно, она выбрала бы третий вариант – выскочить замуж не за него, а за кого-нибудь другого. Пожалуй, Лодердейл, не колеблясь, взял бы ее в жены. Гриффин не сомневался в том, что Розамунда спокойно вышла бы замуж, ведь ее окружало столько мужчин.

Будь все проклято! Он хотел жить просто, и вот теперь где очутился. Его мысли бешено кружились в голове, и он никак не мог найти выход из положения.

Он не представлял себе, как будет жить дальше, если Розамунда станет презирать его. Ее мнение слишком много для него значило. Но если она будет жить в Пендон-Плейс, то вскоре правда выплывет наружу и она все узнает.

Нет, он должен сам все рассказать. Ради их общего счастья он все ей откроет прежде, чем они дадут друг другу брачные клятвы.

В мрачном угнетенном настроении он сел, и Дирлав принялся намыливать ему лицо.

Розамунда не могла открыть Жаклин подлинную причину, заставившую ее отказаться от утренней прогулки верхом.

Ей уже не было так больно, тем более она знала, что больно бывает только в первый раз. Хотя был один очень тяжелый момент, когда из-за резкой боли ей захотелось от-толкнуть его и закричать, чтобы он больше никогда не смел прикасаться к ней.

Но боль быстро утихла, впрочем, как уверяла Джейн, на смену боли должно было прийти наслаждение, если муж будет вести себя как чуткий и опытный любовник. При одном воспоминании о том, какие ощущения сумел он пробудить в ней своими ласками, приятные мурашки забегали у нее по коже.

Розамунда предложила Жаклин прогуляться по побережью, полюбоваться морем с прибрежных скал. Жаклин охотно согласилась. Когда они поднялись на вершину, под порывами ветра подолы их платьев то вздымались кверху, то обвивали ноги. Замедлив шаг, Розамунда приступила к разговору, ради которого и была затеяна эта прогулка.

– Расскажи, пожалуйста, о гибели мистера Олбрайта.

Жаклин так сильно побледнела, что даже загар не смог скрыть ее бледность.

– Откуда вы узнали об этом?

– Так, краем уха услышала чужой разговор, – серьезно ответила Розамунда. – Во время завтрака я трижды слышала, как люди говорили об убийстве. Похоже, здесь у вас только об этом и разговоров.

Ах вот о чем пытался ей сообщить Гриффин прошлой ночью.

– Он тут ни при чем! – горячо воскликнула Жаклин.

– Разумеется, ни при чем, – согласилась Розамунда. – Но все же расскажи.

Жаклин устремила взгляд в морскую даль. После продолжительного молчания она повернулась к Розамунде. На ее лице была написана решимость: губы крепко сжаты, глаза прищурены и мрачны.

– Давайте спустимся в ложбину. Тут слишком ветрено.

Девушки обогнули вершину и пошли вниз, в долину, по узкому проходу между скалами.

– Мистер Олбрайт учил меня музыке, – начала Жаклин. – Это было явно ни к чему: мне совсем не хотелось учиться играть на пианино, – однако наш дедушка настоял на своем. Ему, наверное, нравилось, смотреть на мои мучения и унижение учителя. Да, Олбрайт приходился кузеном Тони Мэддоксу. Вы скоро познакомитесь с Тони. Он живет по соседству, в Треноуэт-Холле. Вон там. – Жаклин махнула рукой в глубь долины.

– Как бы то ни было, но все знали, что через день после смерти дедушки Гриффин и Олбрайт поссорились и брат уволил его, а потом Олбрайт принялся ходить по округе и всем рассказывать, что Гриффин угрожал убить его, если опять увидит в своем поместье. Мы думали, что на этом все закончится, но тут Олбрайт опять вернулся. – Жаклин запнулась. – И вскоре его нашли у подножия скалы.

– Ужасно. Наверное, для вас это был тяжелый удар, – сочувственно заметила Розамунда.

– Да, ужасно. Но потом стало еще хуже. Брата вызвали к судье и стали расспрашивать. Никто не верил в его неви-новность. Никто… кроме меня, Тони и викария. Однако прямых улик не нашли, поэтому брата оставили в покое.

– Однако это не успокоило местных жителей, – заметила Розамунда.

Жаклин кивнула.

– Гриффин отослал меня, чтобы избавить от неприятностей. Он не хотел ничего слышать. А какое мне дело до того, что о нем говорят, я-то хорошо знаю, что он тут ни при чем!

Розамунда ласково обняла ее.

– Ваши чувства мне очень хорошо понятны, но ведь Гриффин хотел защитить вас.

Она по-дружески погладила Жаклин по плечу.

– Не пора ли нам вернуться и выпить по бокалу лимонада или чашке чаю?

А затем пора было начинать приготовления к бракосочетанию.

Глава 16

Гриффин шел по деревне, направляясь к гостинице, где остановилась Розамунда. За его спиной люди перешептывались и косились на него, но он не обращал на них внимания. Рот всем не закроешь, пусть судачат. Главное – поговорить с Розамундой до того, как они поженятся.

Он вбежал в холл гостиницы и бросил взгляд на лестницу, ведущую наверх. Повинуясь внутреннему голосу, он вдруг изменил направление, устремившись в бар.

Ему почему-то очень захотелось выпить.

В пустом баре, кроме жалкого пьянчужки, лежавшего возле негоревшего очага, не было никого. Служанка, вытиравшая столы, обернулась и от страха переменилась в лице.

– Бесси, кружку эля, будьте добры, – бросил Гриффин, но девушка не двигалась с места.

Гриффин замотал головой.

– А лучше плесни мне бренди, которое вы держите под прилавком.

Несмотря на ранний час, ему захотелось выпить что-то более крепкое. Перед свадьбой не было принято напиваться. Но разве не для того существуют обычаи, чтобы их иногда нарушать?

Темные, круглые от удивления глаза Бесси смотрели на наряженного Гриффина, но у него не было ни малейшего желания объяснять, в чем причина столь разительной перемены в его одежде. Скоро все узнают о его свадьбе – разумеется, если Розамунда не передумает.

– Ого, кто к нам пожаловал! Неужели сам мистер Гриффин?!

Он сразу напрягся. Ему был хорошо знаком этот хриплый ненавистный голос.

Крейн.

Гриффин притворился, будто не расслышал, но Крейна невозможно было задеть притворной невнимательностью. Облокотившись на стойку бара рядом с Гриффином и покачивая цепочкой, на которой висели золотые часы, Крейн спросил:

– Что с вами, милорд? Вы сегодня не в настроении?

Это был крупный мужчина лет на пятнадцать старше Гриффина. Раньше он служил дворецким у старого графа в Пендон-Плейс, любил наушничать, за что его ценил хозяин.

– Ах да, вы слишком высоко взлетели, чтобы замечать нашего брата, не так ли?

Наклонившись к Гриффину, он зашептал ему на ухо:

– А я помню то время, когда вы были просто жалким червяком под моими ногами.

Желваки задвигались на щеках у Гриффина, он сжал кулаки. Как будто со стороны услышал свой собственный голос:

– А ну проваливай отсюда.

Злобный огонек вспыхнул в глазах Крейна. Обернувшись, он обратился к служанке:

– Видишь, Бесс, этот шрам на лице графа? Моя работа. И я до сих пор горжусь этим. Кое-кто другой на моем месте испортил бы все дело, но только не Барнабас Крейн. Старый хозяин выдрал бы меня и выгнал, если бы я выбил глаз его внуку, но я не такой.

Ослепленный бешенством, Гриффин уже не понимал, что делает. Он схватил Клейна за рубашку и приподнял так, что их глаза оказались на одном уровне.

Испуганная служанка, ломая руки, закричала:

– О, милорд, не убивайте его!

Гриффин оскалился.

– Ты не достоин лизать подошвы моих сапог, Крейн. Ты просто жалкое ничтожество.

Но Крейн не испугался. Он хорошо понимал, что ему ничего не грозит, поскольку Гриффин находился под подозрением, и весьма серьезным. Он мог безнаказанно оскорб-лять Гриффина, ибо тот из-за опасений попасть под суд не мог позволить себе никаких резких выходок. Нельзя было давать местным сплетникам ни малейшего повода убедиться в необузданности его характера.

Задыхаясь, Крейн пробормотал:

– Вы мне угрожаете, господин Гриффин? Точно так же вы угрожали бедняге Олбрайту?

Гриффин стиснул его еще сильнее.

– Что ты сказал? Тебе что-нибудь известно о том, как это произошло? Если так, то я закажу шампанское.

Воротник рубашки душил Крейна, лицо у него стало багровым, однако самообладания он не потерял.

– Вы и ваше дурацкое правосудие ловко обтяпали это дельце, не правда ли? Все чисто и красиво. Но нам-то все известно, господин Гриффин. Все в округе знают правду.

Крейн склонил голову и не без злорадства спросил:

– Интересно, ваша светловолосая пташка слышала что-нибудь об этом? Бьюсь об заклад, что нет… Но она все равно услышит.

При упоминании о Розамунде красная пелена застлала глаза Гриффину. Не соображая, он размахнулся, собираясь как следует вмазать Крейну, как вдруг кто-то крепко перехватил его руку.

Гриффин круто развернулся, чтобы ударить того, кто помешал ему, но увидев викария, сразу опустил руки.

– Ну-ну, что тут происходит? – Голос доброго викария действовал, как всегда, умиротворяюще. – Трегарт, дружище, отпустите его. Не стоит пачкать об него руки.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Гриффин, придя в себя, обрел дар речи. Усмехнувшись, он сказал:

– Вы правы; с чего это я взбеленился? Не понимаю.

Он выпустил Крейна и отступил назад.

Однако Крейн добился своего, вызвав у вспыльчивого Гриффина вспышку бешенства, что никак не могло пойти на пользу его репутации. Подмигнув Бесси и злорадно ухмыляясь, Крейн вышел из бара.

Гриффин повернулся к служанке, которая сразу насторожилась, в руках она неизвестно для чего держала пустую бутылку. Едва Гриффин шагнул к бару, как служанка невольно вздрогнула от страха.

– Налей мне бренди, Бесси.

Девушка опустила пустую бутылку, достала из-под прилавка флягу с коньяком. Пока она наполняла стакан, руки у нее заметно дрожали.

Гриффин выругался про себя: черт бы побрал Крейна, ловко же он затеял ссору. Так глупо попасться на удочку.

Дав Бесси щедрые чаевые, он увидел, как смягчилось выражение ее лица.

Гриффин обернулся к викарию.

– Вы что-то слишком рано.

Олифант пожал плечами.

– Церковные заботы, как раз в доме напротив гостиницы. Я случайно заметил, как Крейн вошел следом за вами, и подумал: ну, быть беде. Ого! – Викарий потер руки, глядя на стакан Гриффина. – Для храбрости?! Отличная идея!

У доброго викария была одна слабость: он никогда не упускал возможности выпить за чужой счет, в любое время дня. Понимающе улыбаясь, Гриффин заказал еще одну порцию коньяка. Взяв стаканы, приятели уселись в дальнем углу бара, где Бесси никак не могла услышать, о чем они будут говорить.

– Ну и ну, – тихо, с удивлением произнес Олифант, разглядывая Гриффина. – Хорошо выглядите. Неужели таково благотворное влияние любви?

Гриффин пожал плечом. Он пытался убедить Дирлава, что Корнуолл не Лондон и ни к чему здесь так наряжаться, но Дирлав был непреклонен, поэтому выглядел Гриффин как заправский лондонский щеголь.

Кивнув в сторону стойки, Гриффин бросил:

– Спасибо, что вовремя вмешались.

– О, у меня не меньше, чем у вас, причин не любить Крейна. Он подбивает местную молодежь заниматься контрабандой, а это попахивает сами знаете чем – петлей. Но у нас, пожалуй, никто не в силах противостоять гнусным планам Крейна. Трегарт, вы не могли бы что-нибудь сделать…

– Давайте пейте коньяк, – прервал его Гриффин. – Если вас увидят в моем обществе, то это превратно отразится на вашей репутации.

– Нисколько, – весело отозвался викарий. – У меня есть оправдание. Я должен вас обвенчать. Кстати, хороша ли будущая графиня?

Гриффин сделал глоток и с наслаждением выдохнул. Сейчас это было очень кстати.

Да, бренди, безусловно, хорошая идея. Его взвинченные нервы после стычки с Крейном начали постепенно успокаиваться. А перед разговором с Розамундой надо было прийти в себя, чтобы не наломать дров.

– Леди Розамунда? – нежно произнес Гриффин, крутя в руке стакан и вдыхая аромат коньяка. – Несомненно, она самая прекрасная девушка, которую я когда-либо видел.

– Что же здесь плохого? – улыбнулся священник, удивляясь унылому тону жениха.

– Будь у вас такая внешность, как у меня, вы бы тоже не очень радовались, – возразил он. – Кроме того, она добра, великодушна и неглупа. Более того, она остроумна, воспитанна, в меру хитра.

Гм, в меру?! Как ловко она обвела его вокруг пальца! Но это все пустяки по сравнению с ее прекрасным лицом, восхитительными формами, не говоря уже о той решительности, с которой она встала на его защиту. Она смеялась над его неотесанностью, в ответ на его условия поставила свои, а потом лестью и хитростью уговорила его доставить ей удовольствие, – короче говоря, действовала как опытный наездник, объезжающий строптивого жеребца.

– Она само совершенство, – обронил Олифант.

– Да, похоже, у нее нет изъянов, – задумчиво произнес Гриффин. Он вспомнил, какой страстной и даже порочной может быть Розамунда, но у любой откровенности есть свои границы. В его ушах как будто зазвенел ее возбуждающий, волнующий смех, и у него сразу вскипела кровь в жилах.

Викарий сидел потупившись, затем, подняв глаза, спросил:

– А вы ей сказали?

Поглощенный приятными воспоминаниями, Гриффин сначала не понял, о чем говорит священник. Затем, подняв стакан, воскликнул:

– А как вы думаете, зачем я пью? Для храбрости.

– Если вы позволите, то я… – прошептал викарий.

– Нет, – оборвал его Гриффин. – Нет, мой друг. Предоставьте это мне. Поверьте, тут вы скорее испортите все дело, чем поможете.

– Дорогая, что с вами? Вы вертитесь как на раскаленных угольях, – удивленно произнесла Тибби. – Перестаньте метаться из угла в угол. Лучше почитайте что-нибудь, чтобы успокоить нервы.

– Почитать? Опять Мэри Уоллстонкрафт? Я уже читала ее. Сесили давала мне. Разве она не говорила?

– О нет, это другой роман, – ответила Тибби, беря со стола книгу. – Это Ханна Мор.

Тибби произнесла эти слова с таким неподдельным возмущением, что Розамунда рассмеялась.

– Дорогая Тибби, как можно читать такую чушь, тем более сейчас, в такой момент.

Тибби опять положила книгу на стол.

– Ты послала записку лорду Трегарту, но это отнюдь не означает, что он должен сломя голову мчаться к тебе. Может быть, его сегодня, как и вчера, нет дома.

Он должен прийти. Розамунде об этом было известно лучше, чем кому бы то ни было. Они ведь договорились, когда лежали, обнаженные, в одной постели, но говорить об этом Тибби явно не стоило.

– Почему бы тебе не взять с собой Мэг и не пойти прогуляться? – предложила добрая Тибби.

– Нет-нет, никуда я не пойду, – заявила Розамунда, останавливаясь перед зеркалом над камином и глядя на свое отражение.

Конечно, она не собиралась раскрывать Тибби ничего из того, что случилось с ней прошлой ночью. Компаньонка ее спала, пребывая в блаженной уверенности, что Розамунда тоже спит, а не теряет свою девственность в объятиях Гриффина.

Не изменилось ли что-нибудь в ее облике после той ночи? Розамунда пристально всматривалась в свое отражение – точно так же ее мать вглядывалась в зеркало, выискивая морщины.

Розамунда нахмурилась. Пожалуй, щеки стали более румяными и прибавилось блеска в глазах, но во всем остальном она не замечала никаких изменений. Тогда почему она чувствовала себя совсем другим человеком?

В дверь постучали. Сердце Розамунды подпрыгнуло.

– Войдите, – сказала она.

Дверь открылась, и на пороге появился Гриффин.

У Розамунды едва челюсть не отвисла от его вида.

Одет он был безукоризненно – от головы до пят. Прошлой ночью она была в восторге от его силы, великолепного телосложения, но даже не подозревала, насколько эффектнее все это выглядело под тщательно продуманным нарядом.

А его гладко выбритое лицо! Безукоризненно уложенные волосы, красиво очерченные скулы, глаза, в которых вспыхивала безудержная страсть. Шрам, конечно, портил вид, но она уже привыкла к нему и почти не обращала на него внимания.

Их взгляды встретились, и у Розамунды мурашки побежали по телу, ее спасала только привычная напускная светская холодность. Вожделение, страсть, порочность овладели ее душой.

Внезапно она поняла, что прошлой ночью рассталась не только с девственностью, а с чем-то большим.

Он наклонил голову, словно птица, пристально всматриваясь в ее лицо. Она покраснела, вопреки ее желанию сразу припомнились подробности их ночного свидания.

– Розамунда, дорогая, – окликнула ее Тибби.

– О-о… – Присущее ей хладнокровие оставило Розамунду, наконец она встряхнулась, избавляясь от наваждения. – Не знаю, что со мной. Проходите, Гриффин.

– Я закажу чай, – предложила Тибби, позвонив в колокольчик.

– П-присаживайтесь.

От растерянности и смущения Розамунда не знала, как, о чем говорить с этим человеком, который был ближе всех ей на свете и в то же время в новом наряде казался чужим и незнакомым.

Гриффин не поспешил ей на помощь – напротив, он выглядел не менее смущенным, чем она. Неужели он забыл, что, явившись в гостиницу, должен выразить удивление по случаю ее приезда.

Розамунде пришлось брать инициативу в свои руки.

– Полагаю, мой приезд вызвал у вас недоумение, Гриффин?

– Что?

Скверно, очень скверно – он не понимал, что она играет, притворяется. Бросив на него многозначительный взгляд, она обернулась к Тибби.

– Тибби, дорогая, надеюсь, вы не рассчитываете, что я спущусь вместе с вами вниз, чтобы заказать чай.

Бедная компаньонка вскинулась и понимающе закивала:

– Да-да, конечно. Все верно. Хотя я не собиралась спускаться вниз.

– Ну… – протянула Розамунда, значительно поглядывая на Гриффина, который стоял, совершенно сбитый с толку.

– Я пришел для того…

Гриффин встряхнулся и внимательно посмотрел на Тибби.

– Ах да, прежде всего мне следует… – Он откашлялся. – Розамунда, можно мне поговорить с вами наедине?

Она нахмурилась. Он выполнял совсем не те указания, которые она давала вчера.

Несмотря на ее откровенно угрожающий вид, он, видимо, думал о чем-то своем. Пожав плечами, Розамунда улыбнулась.

– Тибби, оставь нас, пожалуйста. Всего на несколько минут.

– Конечно, дорогая. – Тибби взяла с собой книгу. – Но я вернусь через пятнадцать минут. Ровно через пятнадцать.

Едва Тибби закрыла за собой дверь, как Розамунда зашипела Гриффину.

– В чем дело? Надеюсь, ты не изменил своего решения, ведь все зашло слишком далеко…

– Ничего я не менял. – Глаза Гриффина злобно блеснули. – Разве я похож на негодяя?…

– Тише! Ради Бога, тише. Не надо так кричать.

– Неужели ты считаешь меня подлецом? Мое решение неизменно, но прежде тебе следует кое о чем узнать.

Его серьезный тон напугал Розамунду, но потом, вспомнив свой разговор с его сестрой, она начала догадываться, о чем сейчас пойдет речь.

Впрочем, она решила ничего не говорить об этом, а прежде услышать версию трагического случая из уст самого Гриффина.

Не успел он начать, как вошла служанка с чаем.

Они тут же замолчали. Пока девушка шла к столу, было заметно, как дрожал в ее руках поднос с чаем и чашками.

Когда служанка расставляла все на столе, Розамунда увидела, как она перепугана, более того, на ее лице был написан ужас. Бросая испуганные взгляды на Гриффина, она едва не уронила сахарницу.

– Осторожнее, милая, – сказала Розамунда. – Ну чего вы так боитесь? Не съест же он вас, в конце концов?!

Служанка пискнула и по привычке спрятала руки под фартуком. Руки у нее явно тряслись.

– Ступайте, я сама разолью чай. – Розамунда отпустила служанку.

– Боже мой, неудивительно, что у тебя такой плохой характер. Как я погляжу, тебе тут многое приходится терпеть.

– Вовсе у меня не плохой характер, – проворчал Гриффин.

– Плохой, плохой, но я не собираюсь спорить с тобой. Лучше расскажи то, что хотел сообщить. Крайне любопытно узнать об этом.

Ее легкий, непринужденный тон успокаивающе подействовал на Гриффина.

Взяв чашку с чаем, он сделал пару глотков и не без удивления посмотрел на Розамунду.

– Крепкий чай с молоком; то, что я люблю. Откуда тебе известны мои вкусы и привычки?

– Как, тебе нравится именно такой чай? – с притворным удивлением воскликнула Розамунда. – Какое поразительное совпадение!

Она ни за что не призналась бы в том, что старательно запомнила многое – его привычки и пристрастия – во время первого пребывания в Пендон-Плейс. Несмотря на ужасный прием, оказанный им, она буквально сходила с ума из-за него, поэтому, чтобы не упустить свой шанс, собиралась быть идеальной женой.

Розамунда потрогала медальон и тут же отдернула руку. Пора было отучиться от этой привычки.

Гриффин недоверчиво хмыкнул.

– Пожалуйста, начинай. Расскажи обо всем.

И он поведал ей все. О том, как угрожал Олбрайту и как потом его мертвое тело обнаружили на камнях у подножия скал.

– Понятно, – медленно произнесла Розамунда. Она видела, как нелегко ему рассказывать о том, что случилось в тот день. Рассказывал ли он кому-нибудь еще эту историю так подробно?

– Но это еще не самое худшее, – под конец заявил Гриффин. Встав от волнения, он подошел к окну и взглянул на улицу. – Ходят слухи о новых уликах. Якобы есть свидетель. А я по-прежнему единственный подозреваемый. Если опять начнут следствие, то, возможно, из меня сделают козла отпущения.

– Но ведь ты невиновен.

– Ты веришь мне… – В его голосе звучало удивление.

– Конечно, верю. И поэтому не могу понять, почему тебя так волнует наличие свидетеля. Если есть свидетель, то он или она смогут оправдать тебя.

Скрестив руки на груди, Гриффин нахмурился.

– А что, если нет никакого свидетеля и это всего лишь злобная попытка притянуть меня к преступлению? Пока никто не выдвинул конкретного обвинения. Тем не менее слухи-то ходят, и до тех пор пока они подогревают какое-нибудь расследование, Пендон-Плейс будет одним из самых неприятных мест на свете. А каково придется тебе, если ты станешь моей женой?!

Внезапно Розамунду осенило. Но почему она не догадалась об этом еще тогда, когда ей рассказала эту историю Джекс?

– Так вот почему ты не приезжал за мной? Неужели все из-за этого? Сперва умер твой дед, а затем эти нелепые подозрения, омрачившие твою жизнь.

Гриффин промолчал, но она сразу почувствовала, что угадала. Ей стало легко и радостно, с ее стороны это было настоящее свинство, ведь он все это время мучился, страдал. Но разве могла она чем-нибудь помочь ему? Он отгородился от нее, нарочно избегал ее, чтобы не доставлять ей лишних неприятностей.

– Ты по-прежнему хочешь выйти за меня замуж? – спросил он.

– Конечно, хочу. Еще как хочу!

Судя по ее тону, нельзя было сомневаться в ее искренности. Гриффин остолбенел.

Ему хотелось прижать Розамунду к себе и расцеловать за безграничное доверие. Хотя времени у него было не много, но поскольку компаньонка только что вышла из комнаты, можно было рискнуть.

– Тебя обвиняют лишь потому, что ты угрожал ему незадолго до его гибели. Ответь, почему ты это сделал?

Гриффин молчал. Даже сейчас, спустя столько лет, ему было неприятно вспоминать об этом.

– Олбрайт метил высоко, у него были свои планы насчет моей сестры. Он доводился ей кузеном, хотя и служил учителем музыки.

Разумеется, он ни в чем не винил Мэддокса. Тот не мог знать о намерениях Олбрайта, в противном случае не стал бы рекомендовать его на должность учителя музыки.

Гриффин тяжело вздохнул.

– Я доверял ему. Я оставлял их наедине. И вот однажды я нашел его…

Вспыхнувший гнев не дал ему закончить фразу.

– Полагаю, что его намерения так и остались намерениями. – Розамунда побледнела от волнения.

Гриффин покачал головой.

– Она была такой невинной. Она даже не понимала, чего он добивался от нее. Конечно, о любви говорить здесь бессмысленно и даже глупо. Он ей не нравился. Я вошел к ним, потому что услышал какой-то шум.

– Я бы не удивилась, если бы ты прибил его прямо на месте! – воскликнула разгневанная Розамунда. – Более того, я сама убила бы его, если бы оказалась на твоем месте. Воспользоваться невинностью слабой девушки – какой же он негодяй!

Гриффин не выдержал, быстро подошел к Розамунде, прижал к себе и поцеловал.

Смешанные чувства переполняли его. Злость к Олбрайту за его низость и вероломство, а также за те страдания, которые он доставил своей странной смертью, удивительно соединилась с чувством искренней благодарности к человеку, который понимал его, как никто другой. Джекс тоже понимала его, но разве мог он искать поддержки и утешения от сестры, которую именно он должен был оберегать, защищать и утешать?

От избытка благодарности на сердце у него стало тепло и радостно. Он расслабился, подобрел, растрогался.

Ответ Розамунды был столь же искренним и полным: он буквально впитывал ее благодарность, ее доверие. Слава Богу, она поверила в него, и теперь он не мог без нее жить.

Когда он оторвался от ее губ, они оба дышали глубоко и взволнованно, словно после долгого бега. Она погладила его по голове, как ребенка. Этот ласковый жест растрогал его еще сильнее. Глубоко тронутый ее участием, он пошатнулся.

– Гриффин, надо найти способ смыть все эти гнусные подозрения с твоего честного имени. Знаешь что… нам надо найти настоящего убийцу.

Вздрогнув от неожиданности, он отшатнулся от нее.

– Что ты несешь? Это же полная чепуха!

– Это не чепуха! Напротив, это единственный выход из создавшегося положения.

Не успел Гриффин возразить, как в комнату вошла Тибби.

– Ну как дела, дорогая?

Розамунда просияла.

– О, Тибби, милая, ты можешь первой пожелать нам счастья. Гриффин и я собираемся сегодня пожениться!

Глава 17

Розамунда торопливо вышла в гостиную, для того чтобы рассмотреть себя в зеркале над камином и убедиться, что выглядит она хорошо.

Гриффин направился к викарию, а затем к себе домой, чтобы тоже подготовиться к праздничному событию. Розамунда надела белое муслиновое платье, украшенное незабудками.

– Дорогая, а ты не слишком торопишься? – осторожно спросила Тибби, которая, несмотря на простодушный вид, многое понимала лучше, чем кто бы то ни было. – Наверное, следовало на свадьбе присутствовать Сесили и, конечно, его светлости и лорду Стейну. Такое знаменательное событие…

– Обстоятельства складываются не совсем удачно, – принялась объяснять Розамунда, дрожащими от волнения пальцами застегивая сережки. – Но, Тибби, дорогая. Неужели ты не понимаешь, как мне хочется быть независимой, начать новую жизнь в качестве замужней леди. Я так долго ждала этого.

– Всего два сезона, – фыркнула Тибби. – Если бы ты знала, сколько пришлось дожидаться мне, то так бы не говорила.

Розамунда удивленно посмотрела на Тибби.

– Тиб, готова поспорить, что у тебя не было недостатка ни в кавалерах, ни в предложениях.

– Из скромности не стану уточнять их количество, – с лукавым блеском в глазах ответила Тибби. – Можешь поверить: прежде чем давать согласие, я убедилась бы в высоких достоинствах моего избранника, а уж потом согласилась бы признать его власть надо мной.

– Почему ты говоришь о мужчинах как о каких-то чудовищах? Я убеждена, что это не так.

– Некоторые из них точно чудовища. Розамунда, до сих пор ты жила в хрустальном дворце, поэтому не знаешь, что порой муж может испортить жене всю жизнь. Впрочем, об этом не принято говорить, поэтому ты до сих пор ничего и не слышала, а если и слышала, то самую малость. Однако я знала много юных леди, которые вступали в брак с сияющими от радости лицами, а потом появлялись в свете с потухшими печальными глазами. – Тибби передернула плечами. – Иногда бывает еще хуже.

– Гриффин никогда не обидит меня, – возразила Розамунда, которую прямые намеки компаньонки повергли в шок. В Гриффине она чувствовала внутреннюю природную мягкость, которой остальные просто не замечали, подавленные его внешностью и напускной грубостью.

– Побои – это всего лишь один из возможных ужасов семейной жизни, – спокойно рассуждала Тибби. – Не хочется распространяться об этом, но, прежде чем выходить замуж, следует задать себе вопрос: готова ли ты подчиняться ему, более того, оказаться целиком в его власти. Доверяешь ли ты ему настолько, что готова пойти на это?

– Конечно. – Розамунда, нахмурившись, вдела вторую сережку. – Не бойся, Тибби, я могу управлять им. И не позволю ему издеваться надо мной. Кроме того, я знаю, как наладить его домашнюю жизнь, сделать ее удобной.

– О, я уверена, с этим ты легко справишься. Но вот вопрос: действительно ли он самый желанный мужчина, ради которого можно отвергнуть всех остальных?

Под остальными Тибби, надо полагать, подразумевала Лодердейла.

– Да, я в этом уверена.

Нос Тибби издал странный звук, в котором смешалось воедино фырканье со вздохом.

– Как знать, может быть, в один прекрасный день ты передумаешь.

Розамунда сердито взглянула на Тибби.

– Тибби, дорогая, неужели ты намекаешь на любовь? Не верю своим ушам! Кому-кому, а уж тебе следует хорошо знать, что Уэструдеры женятся и выходят замуж отнюдь не по любви. Это наш долг, и в семнадцать лет я осознала всю его важность. И вот сейчас я всего лишь исполняю мой долг. Я буду счастлива с лордом Трегартом. У нас будет счастливая семья. Уютный дом. И если Господь благословит наш союз, у нас появятся дети. Я буду любить их всем сердцем и заботиться о них.

Розамунда говорила, и в то же время у нее в горле стоял комок, который мешал говорить. Напрасно она пыталась проглотить его. Больше всего она опасалась, что не выдержит и расплачется, это было бы совсем некстати. Незачем было показывать Тибби, насколько серьезно она отнеслась к ее опасениям.

Черт побери эту Тибби за то, что она испортила ей настроение, да еще в такой день, которого она ждала всю жизнь.

– Понятно, – после продолжительной паузы ответила компаньонка. – А как же лорд Трегарт? Неужели он не достоин любви?

У Розамунды защемило сердце. Что можно было возразить на это?

– А что ты скажешь, если он полюбит другую женщину? – не унималась Тибби. – Такое бывает, и тебе об этом известно, причем довольно часто, особенно если речь идет о браках по расчету.

Мысль о вероятной неверности Гриффина острой иглой уколола ее в сердце. Ни разу в своих свадебных мечтах она не задумывалась о такой возможности. А почему бы и нет? Супружеская неверность была довольно широко распространенным явлением в их среде. Наглядный пример – ее родители…

Розамунда поежилась, неприятные мурашки побежали у нее по спине. Предательский комок в горле все увеличивался и увеличивался.

Подняв подбородок, она гордо заявила:

– Я буду следить, чтобы он не сбился с истинного пути.

По лицу Тибби было заметно, насколько скептически относится она к подобным уверениям.

Розамунда с трудом проглотила комок в горле, но положение от этого не стало лучше, слезы по-прежнему душили ее.

– А теперь, – ее голос звучал неестественно натянуто, – с твоего позволения я пойду к себе, чтобы закончить свой туалет.

Скрывшись в спальне, она тут же разрыдалась.

Все утро плохое настроение не покидало Розамунду. Как она ни пыталась справиться с ним, ей это не удавалось.

Пора взглянуть правде в глаза. Она безнадежно влюблена в Гриффина Девера.

Она влюбилась в своего мужа.

Свадебная церемония протекала словно в тумане. В отличие от нее Жаклин радовалась и веселилась, так словно невестой была не Розамунда, а она. Ее сопровождал высокий темноволосый кавалер, который был представлен как мистер Мэддокс. Присутствовали также Джошуа, Пегги и их молчаливая дочь. И конечно, Тибби, которая, как казалось, забыла об опасениях и возражениях и теперь с сияющим растроганным видом стояла в церкви, вытирая изящным платочком счастливые слезы с глаз.

Доброжелательный улыбающийся викарий тоже радовался, как и сам жених, однако опечаленная Розамунда никак не могла найти теплых слов для него, а говорить банальности не хотелось. Новые грустные мысли, появившиеся утром, не оставляли ее.

На Гриффине был элегантный костюм, который прекрасно сидел на его атлетической фигуре. От него нельзя было отвести глаз. Однако Розамунда, как это ни странно, с горечью призналась себе, что в новом обличье Гриффин уже не так страшен и грозен, как раньше. Ей было горько сознавать, что теперь и другие смогут заглянуть за отчужденную, злобную маску, которую он так привык носить.

Но она тут же с негодованием упрекнула себя в эгоизме и себялюбии.

Если бы люди смотрели на Гриффина ее глазами, они перестали бы бояться его и вели бы себя с ним вежливее и обходительнее. За короткое время пребывания в Корнуолле она была поражена тем отношением, которое сложилось у местных жителей к ее мужу. Достаточно было вспомнить ту перепуганную служанку в гостинице, которая от страха едва не выронила поднос с чаем.

Наконец викарий громко объявил их мужем и женой и попросил поцеловать друг друга. Гриффин поцеловал ее в губы. В тот миг, когда их губы соприкоснулись, любовный жар пробежал по телу Розамунды. Даже от его обычного поцелуя она млела и таяла словно воск.

Открыв глаза, Розамунда посмотрела на него. Он был счастлив, а она?

В ответ она не столько улыбнулась, сколько выдавила улыбку. Как это ни странно, ей приходилось притворяться и изображать счастье. Она надеялась, что ее природная веселость возьмет вверх над печалью.

В чем дело? – один вопрос все вертелся в ее голове. Неужели всему причиной был страх перед ним? Неужели она, напуганная Тибби, утратила свой душевный покой? Как она мечтала о семье, о своем будущем доме, о жизни в любовном согласии и покое, короче – о том, чего так не хватало ей в детстве.

Но почему она так встревожилась? Ведь он недвусмысленно дал ей понять, что их брак не будет похож на брак по расчету. Однако его горячие чувства – это ведь еще не любовь? Когда увлечение ею пройдет, не станет ли все хуже? Сколько раз Розамунда видела любовников ее матери, покидавших ее без всякого сожаления. Тогда она поняла, что страсть и любовь – это не одно и то же. Она понимала, что такое может вполне случиться и с ней, но сердце отказывалось в это верить.

Невольно она коснулась медальона, она часто так делала: прикосновение к холодному металлу действовало успокаивающе. Медальон стал для нее неким талисманом, но сейчас он скорее посмеивался над ней, напоминая о том, что любовь преходяща, что она кончается, как и все в этом мире.

Расцеловавшись с Тибби, вручив свой чудесный букет Жаклин, приняв поздравления, она забралась в старую семейную карету Деверов и поехала с мужем в свой новый дом.

Сидевший напротив Гриффин улыбнулся.

– Дорогая, какая у тебя очаровательная шляпка. Сними ее и иди ко мне.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Розамунда.

– Ничего. Что плохого в том, если ты снимешь шляпку? – спросил Гриффин. – Разве я не могу взглянуть на лицо своей жены?

– Ты очень хорошо знаешь, что я имею в виду, – рассмеялась Розамунда. Она сняла шляпку и подошла к нему.

Он усадил жену к себе на колени. Она испуганно вскрикнула, но Гриффин подхватил ее, привлек к себе и целовал, и неловкость создавшегося положения понемногу стала затушевываться в сознании Розамунды.

Напротив, непристойность их поведения взволновала Розамунду. Забыв про стыд, она хотела только одного: чтобы он продолжал свои ласки.

Пылкий и страстный, он пробуждал в ней такую же ответную пылкость чувств. Возбужденная, Розамунда обняла его за голову, гладя его темные густые волосы.

Неужели только вчера она отдалась ему? Ей казалось, что началась новая, совершенно другая жизнь; впрочем, так оно и было.

Карета вздрогнула и остановилась. Розамунда поспешно встала, села на прежнее место и надела шляпку.

Дверцу открыл Диккон.

– Простите, миледи, я кричал кучеру, но он, видимо, глуховат. Вместо парадного входа он остановился здесь, прямо посреди двора.

Выйдя из кареты, Розамунда увидела, что стоит в хозяйственном дворе напротив конюшни, на том месте, где впервые встретилась с Гриффином.

Она звонко расхохоталась.

– Нет-нет, Диккон, все хорошо, просто замечательно.

Она обернулась к Гриффину, вышедшему из кареты и стоявшему чуть позади.

– Памятное место: тут произошло наше бесславное знакомство. Ты был очень груб тогда.

– Горшок котел сажей корил, а ведь оба черны. Ты обращалась со мной как с конюхом.

Розамунда фыркнула.

– Это был тебе урок на будущее. Ведь ты выглядел как настоящий конюх.

Но при взгляде на его элегантный вид ей стало грустно. Прежний Гриффин, грязный, со взлохмаченными волосами, одновременно вспыльчивый и страстный, как живой стоял перед ее мысленным взором.

– А ты знаешь, чем я был занят в тот день?

Его вопрос раздразнил ее любопытство.

– Нет. Скажи.

– Пойдем. – Он кивнул в сторону загона, вдоль которого ходила черная кобыла. Ее шерсть лоснилась и блестела на солнце.

– Какая красавица! – восторженно заметила Розамунда. – Как ее зовут?

– Черная Рози или просто Рози.

Пораженная и польщенная, Розамунда тихо спросила, будучи совершенно уверенной в ответе:

– Ты назвал ее так в мою честь?

Он кивнул.

– Да, я не забыл тех мрачных грозных взглядов, которые ты тогда бросала в мою сторону.

– Мрачные и грозные? – удивилась она. – Это как-то плохо вяжется с моим характером.

– Но мне это понравилось. Почти все знакомые мне женщины боязливо прячут глаза и шарахаются от меня.

Гриффин облокотился на изгородь.

– Жеребенок появился на свет за день до твоего приезда, а мать умерла. Я пытался заставить другую кобылу стать приемной матерью жеребенку, а тут старик граф посылает за мной с известием, что вы приехали. Я не мог оставить бедного сиротку.

– Разумеется, не мог, – горячо поддержала его Розамунда, ей даже стало неловко за то давнее свое поведение. – Наверное, ты счел меня избалованной и вздорной.

Гриффин рассмеялся и покачал головой.

– Напротив, я нашел тебя восхитительной, чудесной. Принцессой, пришедшей из сказки. Ты казалась мне недоступной, я даже подумал, что ты мне не пара.

Он подошел к Розамунде, глядя горящими глазами на ее губы. Подняв лицо, она подставила губы для поцелуя.

Едва их губы соприкоснулись, как она задрожала от волнения. Его поцелуи казались особенно нежными и страстными – может быть, именно такой оттенок им придавало их новое положение, ведь теперь они муж и жена.

Для того чтобы продлить наслаждение, он ласково обхватил ее лицо, как будто держал в руках сокровище или что-то очень драгоценное.

От избытка нежности к нему сердце Розамунды сладко заныло. Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Розамунда с удивлением увидела в них боль.

– Розамунда, я… – Он остановился. Незаметно подошедшая к ним Рози сильно ткнулась мордой ему в плечо, словно напоминая о себе.

– Эй, кто тут толкается? – Гриффин обернулся к кобыле и погладил ее по носу там, где красовалось белое пятнышко. – Не так сильно, красавица.

– Да ведь она ревнует, – воскликнула Розамунда.

Сняв перчатки, она вместе с ним принялась гладить лошадь по голове. Поняв, что ее не угостят ни яблоком, ни куском сахара, Рози отвернулась и пошла прочь щипать траву.

Гриффин взглянул на небо.

– Итак, мы поженились. Что бы тебе предложить? Может, ты хочешь осмотреть наши владения?

– С удовольствием, но давай это сделаем завтра.

– Может, попросить Пегги показать тебе дом?

Розамунде не понравилось последнее предложение, с домом она была знакома достаточно, а уж экскурсия с экономкой и подавно нисколько не воодушевляла.

– Благодарю, но я думаю, что это тоже не к спеху.

– Гм-гм. – Гриффин задумчиво почесал подбородок. – Можно проехать верхом к морю.

В другое время она, наверное, подпрыгнула бы от радости, но не сейчас. Наклонившись, она смотрела на него сквозь опущенные ресницы.

– Помнится, ты меня уверял, что здесь нет ни одной лошади для меня, чтобы я могла проехаться верхом.

– Я так сказал только для того, чтобы позлить тебя.

– А вот ты и признался, что был груб со мной в тот день. Налицо кое-какие успехи и изменения в лучшую сторону.

Он обнял ее.

– Послушай, жена, если бы наш поцелуй продлился чуть дольше, я…

Розамунда переспросила:

– Что… ты?

Он шумно вздохнул, схватил ее за руку и повлек за собой.

– Идем.

Глава 18

В сарае при конюшне приятно пахло свежим сеном. Там было пусто, и Розамунда не поняла, зачем ее привел сюда Гриффин.

Но ее удивление быстро развеялось.

Мягко опрокинув ее на сено, он присел рядом, поглаживая ее ноги.

Сердце Розамунды учащенно забилось, дыхание стало прерывистым. Его глаза больше не искрились весельем, напротив, в них чувствовалась напряженность. Нежно сжав голову обеими руками, он начал осыпать ее лицо и шею поцелуями.

У Розамунды закружилась голова. Она крепко ухватилась руками за его широкие плечи. Даже под сюртуком и рубашкой выступали его могучие мышцы.

Все время целуя ее, Гриффин аккуратно приподнял ее юбки, обнажив ноги. Когда он ласково погладил ее бедра пальцами, у нее от возбуждения остановилось дыхание. Он смотрел на нее, и по его лицу было видно, как он хочет ее.

Раздвинув ей ноги, он нежно коснулся самого сокровенного и чувствительного места. Одного этого прикосновения хватило, чтобы она задрожала, изогнулась от сладкой муки и умоляюще застонала. Его не надо было просить, он неутомимо ласкал ее, и ее возбуждение все усиливалось и нарастало.

– Если тебе вдруг станет неприятно, скажи мне, – прошептал он.

Розамунда покачала головой. Она готова была вынести любую боль ради того наслаждения, которое он дарил ей. Но во второй раз ей уже не было больно. Странное, удивительное ощущение овладело ею, ее тело приняло его, а он входил все глубже и глубже, пока наконец с хриплым стоном полностью не погрузился в нее.

На миг он остановился, как будто ему, а не ей, стало больно.

– Продолжай, – шепнула она. – Не останавливайся.

Розамунда попыталась двигаться в такт его движениям, но он удержал ее на месте. Он хотел взять ее так, как ему хотелось, и для нее было огромным блаженством просто лежать, ничего не делая.

Эхо отдаленного, но приближающегося наслаждения прокатилось по ее телу. Оно было еще далеко, но трепетное звучание волшебного оркестра пробегало по струнам ее души. Музыка ширилась, нарастала, он был дирижером, и чудесные звуки подчинялись взмахам его палочки.

Просунув под нее руки, он слегка приподнял ее, положение их тел изменилось, и он вошел в нее еще глубже, словно ударив по струнам блаженства в ее теле. Близилось крещендо.

От жгучего нетерпения она стонала и дрожала. Розамунда сама не знала, чего ей хочется, но музыка внутри звучала все громче, все настойчивее – ей казалось, что еще чуть-чуть, и она сойдет с ума от волнующих, сильных звуков, сотрясавших ее тело.

– Розамунда, – исступленно прошептал Гриффин. Она не поняла, о чем он просил ее. Но тут он поднял ее еще выше и, войдя внутрь резким мощным движением, пробудил внутри ее неведомое до сих пор наслаждение. Розамунда напряглась словно струна – казалось, еще немного и она порвется от мучительного напряжения, – но тут внезапно сладострастные конвульсии овладели ею. Крещендо зазвучало в ее душе и теле.

Волны музыки взметнули ее вверх, даря настоящее блаженство. Он лежал, хрипло дыша и не двигаясь, пока звучание чудесной музыки не стало ослабевать, стихать, и не угасло совсем.

Приоткрыв глаза, Розамунда увидела его довольное лицо. Она была так счастлива, что не могла вымолвить ни слова. Однако что-то самодовольное и в его взгляде подсказало ей, что не стоит быть такой пассивной в следующий раз.

Несмотря на это, блаженство переполняло ее сердце.

Они оба лежали на мягком душистом сене, постепенно приходя в себя. Искоса наблюдая за ним, она увидела, что он опять поглядывает на нее с нетерпением. Каким бы он мог быть восхитительным любовником – страстным, неутомимым, любвеобильным.

Но она не стала говорить ему об этом, а лукаво заметила:

– Похоже, ты очень доволен собой.

– Да, – усмехнулся он, – не стану скрывать. Очень доволен.

– И я тоже очень довольна тобой, – рассмеялась Розамунда.

Выражение его лица вдруг изменилось, став мягким и добрым.

– Нам пора идти домой. Мне кажется, что то же самое с не меньшим успехом мы повторим в нашей спальне.

Следующие дни, точнее ночи, были наполнены плотскими наслаждениями. По утрам Гриффин уходил по делам, отлучаясь почти на весь день. Требовалось много сил и времени, чтобы управлять таким большим поместьем как Пендон-Плейс.

Розамунда, засучив рукава, принялась наводить порядок в главном доме. Задача непосильная для трех служанок, оставшихся в доме. После кончины деда Гриффин уволил почти всю домашнюю прислугу, а те, что остались, сами уволились после страшной и таинственной гибели мистера Олбрайта. Те слуги, которые работали на конюшне, птичнике, в саду, одним словом, вне дома, ни за что не хотели делить кров со страшным господином Гриффином Девером.

– Что за чепуха! – возмутилась Розамунда. – Откуда такое предвзятое мнение?

– Рози, не могла бы ты говорить потише, – попросила ее Джекс. – Вон там идет миссис Симпкинс, главная сплетница во всей округе.

– Неужели? – с неожиданным любопытством воскликнула Розамунда. – Дорогая, у меня возникла одна мысль.

К удивлению Джекс, Розамунда, взяв ее под руку, потащила следом за миссис Симпкинс, которая вошла в галантерейную лавку. В этом популярном среди женщин всей округи заведении продавались ткани, пуговицы, ленты, тесьма и нитки. Розамунда уже не раз под разными предлогами посещала эту лавку и была знакома с хозяйкой миссис Торн.

Понимая, насколько хорошо слышно любое, даже негромко произнесенное слово в столь небольшом помещении, Розамунда намеренно четким и даже звонким голосом обратилась к Джекс:

– Ничего не поделаешь, дорогая Жаклин, наверное, придется нанимать прислугу из Лондона. Очень досадно, но я не вижу иного выхода. Если не считать двух приходящих служанок, которых я переманила из гостиницы, похоже, здесь нет приличной прислуги.

Жаклин все поняла с полуслова и ловко подхватила:

– Да-да, дорогая. Ты совершенно права.

– Придется платить слугам из Лондона двойное жалованье, чтобы заманить их в такую глушь. Хотя мне совсем не по душе нанимать для работы в провинции городскую избалованную прислугу. Они тут совершенно не на своем месте, да и местные жители точно не станут их любить.

– У всех приехавших слуг, наверное, есть дочери, а эти чудесные создания, выросшие в городе, презирают провинцию.

– О да. Еще как. А как надменно они смотрят на простых сельских обывателей! Пожалуй, я согласилась бы платить двойное жалованье местным жителям, разумеется – из числа честных и добросовестных, – но где их взять?! Хотя мне это не очень нравится, но, видимо, все-таки придется обратиться в лондонское агентство по найму прислуги. Без прислуги в Пендон-Плейс никак нельзя.

С замирающим от волнения сердцем Розамунда услышала оживленное перешептывание хозяйки галантерейной лавочки с самой злостной сплетницей во всей округе. Теперь она почти не сомневалась в том, что к концу недели Пендон-Плейс не будет испытывать ни малейшего недостатка в прислуге.

Выбрав ленту малинового цвета, Розамунда принялась разглядывать ее на ладони.

– Какая прелесть. Жаль, для меня она слишком темновата, но тебе такой цвет подойдет как нельзя лучше.

Примеряя цвет, она приложила ленту к руке Жаклин.

– М-да, она выглядела бы прекрасно, но у тебя не очень белая кожа.

Но тут ей на глаза попалась лента бледно-голубого цвета, которая как раз подходила под цвет глаз ее золовки и хорошо гармонировала с ее смугловатой кожей.

– Не вижу никакого смысла подбирать что-либо по цвету, – заупрямилась вдруг Джекс. Ей было противно заниматься подобными пустяками и безделушками, как она насмешливо называла галантерейные товары и украшения.

– Не говори впредь подобной чепухи, а я сделаю вид, будто ничего не слышала, – спокойно ответила Розамунда. – Дорогая, будет намного лучше, если ты перестанешь сердиться и ворчать. Давай лучше займемся делом. Красота в жизни во многом зависит от нас, надо только приложить к этому руки.

Жаклин понурилась и жалобно, хотя и пыталась выглядеть веселой, проговорила:

– Рози, но я ненавижу танцевать. Я переставляю ноги неуклюже, как пьяный жираф, так шутит Гриффин. Бедный Дирлав дает мне уроки танцев, но все бесполезно. Он буквально рвет на себе волосы от отчаяния. Я не преувеличиваю. Бедняга, по моей вине он скоро будет совсем лысым.

– Ну нет, мы этого не допустим, – усмехнулась Розамунда. – Как жаль, что здесь нет моего кузена Лидгейта. Он превосходный танцор и очень терпеливый учитель.

Сразу после свадьбы Розамунда обо всем написала родным, вызвав в ответ целую бурю писем со множеством подчеркиваний и восклицательных знаков от Сесили и сдержанных похвал от герцога Монфора.

От Ксавье не пришло ни строчки.

Розамунда просила родных и друзей не спешить к ней с визитами, до тех пор пока она не приведет Пендон-Плейс в надлежащий порядок. Ни она, ни Гриффин не собирались ехать в Лондон, хлопот было полным полно.

Но это не могло длиться вечно. Гриффин успешно наводил порядок в поместье, Жаклин тоже была готова к выходу в свет, и Розамунду почти ничего более не удерживало в Пендон-Плейс. Она с затаенным нетерпением предвкушала встречу со своими близкими, только мысль о Ксавье острой иглой торчала в сознании, но Розамунда всегда отгоняла ее прочь. Она едва не витала в облаках от счастья, и ей не хотелось ничем, даже в мыслях, омрачать его.

Несмотря на скрытую неприязнь Жаклин, Розамунда продолжала покупать разные ленты, кружева, пуговицы, нитки для вышивания, хотя уже не знала, куда все это девать: по своему качеству они заметно уступали схожим товарам, продававшимся в Лондоне.

Делая столь обильные покупки, она тем самым пыталась завоевать доверие владелицы галантерейной лавки. Давая деньги, она видела, как радостно и жадно горят глазки миссис Торн. И тут ей пришла в голову еще одна мысль. Вместо Диккона, который доставлял покупки в Пендон-Плейс, кстати, это входило в его обязанности, она попросила сделать это миссис Торн.

Надо было видеть, как загорелось от алчности ее лицо, с каким удовольствием она сжимала в руках полученные монетки. Через несколько дней Розамунда повторила подобный трюк еще раз. Вскоре она сделала столько ненужных покупок, что уже не знала, куда их девать.

– Дорогая, не могла бы ты объяснить, зачем нужно столько платков с моей монограммой? У меня их уже не меньше тридцати штук, – как-то раз спросил ее Гриффин.

– Их вышивает одна женщина в деревне, – намекнула ему Розамунда.

– Ага. – Гриффин задумчиво почесал подбородок. – Все равно я что-то ничего не понимаю.

Она знала, что если откровенно признается – а правда заключалась в том, что Розамунда пыталась во что бы то ни стало завоевать доверие местных жителей, – то ему точно не понравится.

– Милый, это одна из моих причуд. Зачем покупать три платка, если можно заказать тридцать.

Не дав опомниться, она поцеловала его в лоб, и он, отвлеченный ее нежностью, не стал больше задавать вопросов.

На другой день ей предстояло переговорить с множеством народу, который уже мечтал служить в Пендон-Плейс. Хотя Гриффин не вмешивался в ее дела, ей не хотелось обманывать его.

Ни слова не сказав ему, она поставила в известность новую прислугу, что жалованье будет удвоено. Это было неприятно, расточительно, но необходимо.

Розамунда очень хорошо понимала – иногда стоит быть щедрым.

Она сомневалась, что Гриффин поймет все как надо. Тем не менее она училась управлять мужем и уже узнала, что по утрам после страстной ночи он обычно более мягок и покладист, чем вечером.

Итак, завтра надо было с этим кончать. Еще неделя такой неустроенной жизни, и она чувствовала, что не выдержит, сорвется. Пегги как экономка и ее близкие тоже не слишком утруждали себя, и вообще они были не самыми идеальными слугами. Розамунда не могла не видеть, что Пендон-Плейс слишком велик, что без штата вышколенной прислуги тут никак не обойтись.

Она сделает все возможное, чтобы превратить Пендон-Плейс в уютный дом, и когда Гриффин увидит, как все удобно и хорошо, не станет возражать и согласится на все ее нововведения. Сейчас он может не согласиться, но потом, убедившись в ее правоте и ощутив на себе все преимущества новой жизни, станет более сговорчивым. Вот так, постепенно будут сбываться ее мечты.

Розамунда была довольна собой. Ей нравилось спать вместе с Гриффином, и она мечтала иметь детей. Ей так хотелось прижимать их маленькие тельца к своей груди, гладить их нежную кожу, смотреть на их улыбающиеся лица.

Большой дом, налаженный порядок, вышколенная прислуга, любезные соседи, ежегодное появление в лондонском высшем свете на время сезона, радостные детишки в детской. Верный любящий муж, чтобы уважал ее, выполнял малейшие прихоти, утолял любовный пыл.

И все было рядом, все это было осуществимо.

Для счастья более чем достаточно… если бы только…

Глава 19

Розамунды нигде не было. Гриффин напрасно искал ее по всему огромному дому, неудобно и довольно бестолково устроенному.

Его очень увлекала идея покинуть Корнуолл и переехать жить в поместье в Линкольншире, но, увы, это было невозможно. Как бы он ни любил Корнуолл, его неприязнь была взращена долгими и умелыми стараниями жестокого деда, он не мог бросить древнее поместье. Пендон-Плейс на протяжении многих веков был их родовым гнездом, и не сосчитать, сколько поколений предков жило и умирало на этой земле. Он не нарушит традицию. Кроме того, Гриффин был упрям и не собирался уезжать под давлением общей неприязни к нему.

Глухие звуки музыки из глубины коридора подсказали ему, где могла быть Розамунда: в старой музыкальной комнате. Боже, сколько же лет он не заходил туда.

Розамунда, должно быть, настроила пианино, так как ритмичные звуки вальса слышались отчетливо. Нельзя сказать, что Гриффин не любил музыку, однако ни он, ни его близкие не играли на пианино; они не приглашали никого из музыкантов, поэтому он давно уже не слышал хорошей музыки.

Последний раз на пианино играла его мать, когда няня приводила к ней детей. Острая боль воспоминаний полоснула его по сердцу. Так бывало всякий раз, когда он думал о матери.

Не слушать музыки столько лет – в мыслях он даже не допускал, что в доме будет так грустно и пусто. Но в те времена разве мог он представить себе жизнь без матери.

Толкнув двери, он вошел в музыкальную комнату… и остолбенел.

Он увидел Джекс в объятиях мужчины и узнал его.

– Черт, зачем вы обнимаете мою сестру? – почти крикнул Гриффин.

Музыка умолкла. Джекс и Мэддокс повернулись к дверям.

– Главным образом для того, чтобы мне оттоптали ноги. Но если вы против, я был бы очень рад перепоручить это занятие вам.

– Я тоже была бы этому рада, – шумно выдохнула Джекс, сняв руку с плеча Мэддокса. – Гриффин никогда не стал бы так жаловаться, как вы, Тони. Сегодня вы явно не в духе, черт, что случилось?

– Джекс, пожалуйста, не чертыхайся, – умоляюще воскликнула Розамунда, вставая из-за пианино. Она подошла к мужу и ласково взяла его за руку.

– Дорогой, ты напрасно сердишься. Я тут рядом, так что незачем подозревать что-то плохое. Твоя сестра должна научиться танцевать, прежде чем появится в свете. Если она не научится танцевать здесь, у себя дома, то на людях в бальном зале может ошибиться и попасть в затруднительное положение.

– Еще в более затруднительном положении будет ее партнер, особенно его несчастные ноги, – пробормотал Мэддокс. – Кстати о лондонском сезоне, Трегарт, на что вы намекали? Неужели вы хотите обставить меня?

– Мэддокс, зачем мне обставлять вас? Вам лучше кого бы то ни было известно, что ваши шансы равны нулю.

– Что-то я не пойму, о чем вы говорите, – сказала Джекс.

– Как-нибудь объясню в другой раз, – отозвался Мэддокс.

– Другого раза не будет, – сквозь зубы процедил Гриффин. – Держитесь подальше от моей сестры.

– А если нет? – невозмутимо произнес Мэддокс. – Вы сбросите меня со скалы?

Джекс побледнела. В комнате повисла напряженная тишина.

– Мистер Мэддокс, я не ожидала от вас такого, – вмешалась Розамунда. – Думаю, вам лучше покинуть нас.

Резкие слова Мэддокса, как показалось Гриффину, задели Розамунду.

– Тони! – воскликнула Джекс. – Как ты мог? Неужели ты в самом деле считаешь, что Гриффин… – Она осеклась и бросила настороженный взгляд на брата.

Гриффин едва заметно покачал головой, словно предостерегая ее, затем мрачно взглянул на Мэддокса.

Тот, не отводя глаз, встретил его взгляд и, чуть помедлив, произнес:

– Нет, конечно, я так не думаю. Неужели ты полагаешь, что я мог бы переступить порог вашего дома, если бы так думал? – После короткой паузы Мэддокс добавил: – Прошу извинить меня, Трегарт.

На глазах Джекс выступили слезы. В ее взгляде, устремленном на Мэддокса, явно читалась боль, смешанная с обидой. Она сразу как-то сгорбилась, стала маленькой и беззащитной. У Гриффина при взгляде на сестру сжалось сердце: он уже поверил, что тяжелые времена для них обоих кончились, а тут Мэддокс вкладывает персты в их незажившие раны.

Теперь он понял: до тех пор пока они будут жить в Корнуолле, этот кошмар никогда не закончится. Нет, надо во что бы то ни стало увезти отсюда Джекс, здесь у нее никогда не будет спокойной жизни.

Гриффин со злостью бросил Мэддоксу:

– Вы слышали, что вам сказала моя жена?!

– Гриффин, – умоляюще воскликнула Розамунда, одновременно дружески кивая Мэддоксу. – Мистер Мэддокс попросил прощения. Давай не отталкивать от себя друзей, их у нас и так не слишком много.

Но в душе Гриффина царили обида и гнев. Он уже не слышал никаких разумных доводов. Надо было отвадить Мэддокса от Джекс, чтобы духу его не было у них в доме.

– Я принимаю ваши извинения. Тем не менее считаю, что вам не стоит появляться в моем доме.

Не веря собственным ушам, Джекс закричала:

– Ты не можешь запретить мне видеться с Тони. Он мой лучший… единственный друг!

– Завтра мы уезжаем в Лондон, и ты больше с ним не увидишься. Ни к чему это.

Мэддокс спокойно подошел к Жаклин и, мягко взяв за подбородок, приподнял ее лицо.

– Не надо плакать. Это не такие неприятности, из-за которых стоит расстраиваться.

Вынув платок, он вытер слезы, бежавшие по ее щекам.

В его глазах светилась небывалая нежность, так что Гриффин растерялся. Он боялся называть это любовью, но тогда что же это такое?

Черт, какое скверное положение. Очень скверное, решил он.

Откашлявшись, он взглянул на Розамунду. По выражению ее лица было видно, что она также заметила взгляд Мэддокса, исполненный любви.

– Ну вот, похоже, все и разрешилось. Мистер Мэддокс, надеюсь, вы извините нас, но нам перед отъездом надо кое-что сделать, собраться, подготовиться.

– Конечно, конечно. – Поклонившись, Мэддокс вышел из комнаты.

Джекс вопрошающе посмотрела на брата.

– Почему ты так обращаешься с ним? Он мой друг. Кроме него, никто из наших соседей не оказал нам поддержку, когда стряслась беда. Он всегда хорошо относился к нам. А теперь, когда ты так удачно женился, зачем захлопывать двери перед его носом?

– Вспомни его недавние слова в мой адрес, – напомнил Гриффин.

– Он сказал это сгоряча, не всерьез. Ты сам это знаешь, – вступилась за Мэддокса Джекс. – Вспомни, как нам было тяжело в первое время после того случая с мистером Олбрайтом. Зачем ты отталкиваешь нашего единственного в здешних краях друга?

– Да потому, что ему нужна не твоя дружба, наивная маленькая глупышка. Тебе опасно находиться рядом с ним.

Гриффин скрестил руки на груди.

– Ты просто слепа, если не понимаешь, что скрывается за его дружбой.

– Нет, Гриффин, это ты слеп. Более того: все, что о тебе говорят, это правда. Ты груб и жесток, и я тебе ненавижу.

Разрыдавшись, Джекс выбежала из комнаты.

После ее ухода в комнате повисла гнетущая напряженная тишина.

– Расскажи мне все, что тебе известно о мистере Мэддоксе, – нарушила молчание Розамунда.

– Все равно я не позволю Джекс выйти замуж за него. У лорда Девера, опекуна Жаклин, есть целый список претендентов на руку и сердце. Скажу тебе по секрету, мне стоило немалого труда склонить его к моей точке зрения. Если бы Девер захотел, он мог бы выдать Джекс за старого лорда Мэлби.

– За Мэлби? – ахнула Розамунда. – За этого старого распутника?!

– Вот именно. Он друг моего деда. Это была давно обговоренная помолвка.

Все это было очень неприятно, даже ужасно. Розамунда заметила, с какой взаимной нежностью говорили Мэддокс и Джекс между собой во время танцев. Они по-дружески шутили, подтрунивали друг над другом. Вместе с тем Джекс нисколько не походила на тех девушек, которые жеманились, закатывали глаза, притворяясь, будто влюблены. Розамунда первая догадалась, что Джекс влюблена в Мэддокса, только сама еще не понимает этого.

В то же время по глазам Мэддокса, по его любовному взгляду было заметно, что и он…

– Но они, по-видимому, любят друг друга. – Розамунда все-таки не удержалась. – С твоей стороны было бы жестоко разлучать их.

Гриффин фыркнул.

– Любят? Ну ты и скажешь. Джекс никого не любит. Она ведь еще совсем юная.

– Но это же видно невооруженным взглядом, – не отступала Розамунда. – Хотя она не призналась, но если бы я была чуть настойчивее, то, возможно, правда выплыла бы наружу.

Она замолчала и нахмурилась.

– Думаю, что Мэддокс тоже влюблен. Я даже уверена в этом.

– Ну что ж, в таком случае ему стоит выбросить глупости из головы, – ответил Гриффин.

– Он что, незнатного рода? – спросила Розамунда.

– Напротив, он очень знатного происхождения. Младшая ветвь старого рода Мэддоксов.

– Но все-таки не совсем подходящая партия для сестры графа, я правильно поняла?

Почему она так рассердилась? Неужели из-за сложностей с помолвкой Джекс? Но ведь она сама была почти в таком же положении. Более того, ее положение было намного хуже и сложнее, чем у Джекс, ведь та, сама не ведая того, выбрала лучшего претендента на ее руку среди всех подходящих кандидатов.

Может быть, всему виной любовь? Может быть, поэтому она хотела, чтобы все вокруг нее были счастливы, как и она?

– Гриффин, Жаклин будет счастлива с Мэддоксом!

– Не хочу ничего слышать. Неужели ты не понимаешь, что это невозможно?

– Ну если честно, то не понимаю. Если ты сможешь уговорить Девера…

– При чем тут Девер? – вспылил Гриффин. – Я не хочу, чтобы она вышла замуж за Мэддокса.

– Но почему? Ты же сам только что сказал, что он знатного рода и наверняка не зарится на ее богатство. Кроме того, Джекс будет жить рядом с нами. Ну что в этом плохого? По-моему, все прекрасно!

– А по-моему, нет! Я хочу, чтобы Джекс уехала, как можно скорее и как можно дальше.

Розамунда шумно вздохнула.

– Значит, Жаклин была права. Ты нарочно отправил ее в Бат, чтобы избавиться от нее.

– Черт, я был совершенно прав.

– А теперь ты хочешь погубить ее, выдав замуж, хотя она влюблена в другого. И этот человек тоже любит ее. Разве это не жестоко, Гриффин?

– Жестоко? – усмехнулся он. – Точно так же поступили и те, кто выдал тебя за меня.

Сдерживая негодование, Розамунда ответила:

– Нет, у нас все было иначе.

«Я ведь любила тебя, тупоголовое чудовище, с самого начала».

– Иначе? Неужели? – притворно удивился Гриффин. Он очень напоминал ручного медведя. Да Дирлав сумел навести некий внешний лоск, но внутри он по-прежнему оставался диким и грубым чудовищем. – С самого рождения тебя приучали к мысли, что ты должна быть послушной и выйти замуж за того, кого выберут тебе родные. Когда тебе исполнилось восемнадцать – в этом возрасте любая девушка только и мечтает о каком-нибудь принце, – ты, повинуясь долгу, без колебаний вышла замуж за меня, настоящее страшилище.

– Если бы ты мне не понравился, герцог никогда не выдал бы меня насильно замуж, – ответила Розамунда. О, как она ненавидела его внутреннее, безосновательное презрение к самому себе. Как надеялась справиться с этим, восхваляя его физическую привлекательность. Увы, у нее это не получилось.

Он приподнял пальцем ее подбородок и посмотрел ей в глаза.

– Однако Монфор никогда не позволил бы тебе взять в мужья твоего прекрасного солдата, не так ли? – Его голос звучал хрипло и отрывисто, напоминая чем-то хруст гравия под ногами. – Не стоит отпираться, дорогая. Предательский румянец изобличает тебя.

Но виной тому был вовсе стыд, она покраснела от возмущения. Гриффин ошибся, сочтя краску на ее лице признаком вины.

– Это звучит оскорбительно, сэр.

Он удивленно приподнял брови, изображая насмешливое недоумение, но в его глазах светилась настоящая ярость. Гриффин весь напрягся, словно перед прыжком.

– Правда всегда звучит оскорбительно, не так ли?

– Ты не имеешь ни малейшего представления о правде, – выпалила Розамунда. – Но ты все поймешь. Не стоит меня ревновать, милорд. Я никогда не давала повода для ревности.

– Я не ревную.

– Нет, ревнуешь. Иначе с чего ты стал бы так злиться?

Я никогда намеренно не сделаю ничего такого, что может причинить тебе боль. Капитан Лодердейл мне совершенно безразличен. Я нисколько не расстроюсь, если его никогда больше не увижу. Теперь ты доволен?

Взгляд Гриффина случайно упал на медальон, всегда висевший на ее шее. Розамунда машинально коснулась его рукой.

– Знакомая вещица. Она была у тебя во время нашей первой встречи. Похоже, ты всегда носишь ее, – шумно вздохнул Гриффин. – Покажи мне, что там внутри.

Розамунда окаменела. Внутри был его портрет, но она скорее умерла бы, чем позволила ему увидеть. Ведь тогда он сразу поймет, как давно она была влюблена в него словно глупая и наивная, романтичная простушка. Когда-нибудь она обязательно покажет ему медальон, но только не сейчас, когда он откровенно намекнул, что она притворщица и обманщица.

Увидев, как исказилось от гнева его лицо, она отступила назад.

Он не посмеет обидеть ее, она была в этом уверена. Однако от волнения кровь быстрее заструилась по ее жилам, и она еще сильнее покраснела.

Он надвигался на нее, а она шаг за шагом отступала назад, прикрывая медальон рукой.

Дыхание Гриффина стало тяжелым и прерывистым.

– Я твой муж, и я велю тебе показать мне медальон.

– Нет, можешь мне поверить – это не подарок от Лодердейла.

– Тогда почему ты не хочешь показать его мне?

– Это мое личное дело, – ответила Розамунда, прислоняясь спиной к стене. Дальше отступать было некуда. – Я требую, Гриффин, чтобы ты уважал мои желания. Ни один джентльмен не смеет не уважать желание дамы.

Он уже не мог сдерживать себя, бешенство застилало ему глаза. Не понимая, что делает, Гриффин схватил Розамунду, пытаясь сорвать медальон.

Цепочка порвалась. Несмотря на ее протестующий крик, медальон оказался в его руках.

– Грубиян! – Розамунда кипела от возмущения. Он по-настоящему разозлил ее, никогда никто ее так не обижал.

Не успел Гриффин поднять крышку медальона, как по комнате пронесся звук звонкой пощечины.

Медальон вывалился у него из рук, но Гриффин даже не обратил на это внимания. С глухим ревом он бросился к Розамунде и впился губами в ее рот.

Сперва она пыталась бороться с ним, била кулаками по его широким плечам, топталась на его ногах. Бесплодные, жалкие усилия. Она билась в его объятиях словно бабочка, пойманная в кулак. Продолжая целовать, он схватил ее руки, развел в стороны и прижал их к стене.

Оторвавшись от ее губ, он взглянул ей в лицо. Несмотря на его ярость, как это ни странно, в его глазах она увидела глубоко спрятанную боль и страдание. Кроме них Розамунда ощутила нараставшее в нем желание овладеть ею. Глаза у него были точно такие, какие бывают у голодного человека, который смотрит на хлеб и продукты, выставленные в витринах магазина.

Розамунда все поняла, ей стало жаль его. В ее сердце проснулась нежность, которая начала одолевать полыхавшие там обиду и гнев. Чувства настолько переполняли ее, что она, не выдержав возбуждения и закричав, ответила на его поцелуй. Ответила яростно, горячо, страстно.

Она буквально впилась в его губы, прокусив зубами кожу на нижней губе.

Гриффин застонал. Однако в его голосе слышалась не боль, а настоящее животное вожделение. Его чувственный стон пробрал Розамунду до самых костей.

В тот же самый миг у нее все завертелось перед глазами. Обида и гнев превратились в страсть. Она облизала кровь на его губе и, возбужденная ее запахом, с такой же ответной силой вцепилась в него. Чувствуя себя слабой, находящейся целиком в его власти, она подчинялась его воле. Однако его желание, отразившись в ее душе, усилилось в них обоих, породив взаимное, чувственное стремление.

Щетина на его щеке царапала ее нежную кожу. Осыпая ее поцелуями, он вдруг приник к нежной коже прямо под ее подбородком. Горячая волна пробежала по ее телу, по ее жилам, знакомое ощущение жара овладело ею. Она бесстыдно начала тереться об него, возбуждаясь все сильнее.

Гриффин, возбужденный ею не менее, приподнял ее чуть вверх, так что ее голова оказалась на одном уровне с его головой. Одним бесстыдным движением он вошел в нее, глядя нагло и вызывающе.

– Боже, – застонала она от вожделения.

Поддерживая ее за бедра, тогда как она обхватила его ногами, он начал двигаться взад и вперед в привычном ритме, наполняя ее, возбуждая, приводя в неистовство.

Они много раз занимались любовью, но сейчас все было иначе – острее, жестче, необузданнее. Взаимная злость воспламенила жгучую, почти звериную страсть, и теперь они сгорали в ее огне.

Как только стих первый порыв, Гриффин начал двигаться внутри ее тише, продлевая удовольствие. И эта медленная мука была самой сладкой.

– Быстрее, – не выдержав, взмолилась Розамунда.

Но он лишь покачал головой и ухмыльнулся.

Она знала, что он, как и она, стремится к максимальному наслаждению, он входил все глубже и плотнее. Невольно она обхватила губами мочку его уха, а потом больно прикусила.

Он едва не задохнулся от вспышки наслаждения и, потеряв над собой власть, в исступлении приник к ней, пока она вся не задрожала от охватившего ее света и тепла. Розамунда извивалась и целовала его, передавая ему всю ту звериную плотскую страсть, которую он возбуждал в ней. Через миг и его тело задрожало, напряглось, и он издал восторженный первобытный крик победы.

Хрипло и тяжело дыша, Гриффин осторожно поставил ее на пол. Пока он приводил себя в порядок, Розамунда рассматривала его. В ней уже не было ни гнева, ни обиды, одно лишь любопытство двигало ею.

Что за черт! Было бы из-за кого впадать в такую ярость? Из-за Лодердейла?! Разве он не знал, что она рассталась с капитаном без малейшего сожаления. Даже если бы она испытывала нежные чувства к мужчине, ничего здесь нельзя было поделать. Брак графа и графини Трегарт не мог быть заключен по любви. Он не имел никакого права требовать ее сердца, а также супружеской верности.

Даже если бы она не скрывала чувств, которые могла бы питать в глубине сердца к капитану, у Гриффина не было причин для недовольства.

Впрочем, от таких рассуждений веяло некоторым лицемерием. Рассудком он понимал, что у него нет повода для гнева, однако благоразумие не спасло его от краткого умопомешательства. Он хотел ее, она была ему нужна, а она могла думать лишь о нем.

Да, верно, он ревнив! Но разве он не признавал, что ревнив? Хотя это была его проблема, а не ее, он должен сам держать себя в руках. Среди многих пунктов свадебного договора любовь не значилась. Он не имел права приказать ей выбросить Лодердейла из сердца.

– Прости меня, – пробормотал он. – Сам не знаю, что на меня нашло.

Розамунду словно кольнуло в одно место, от ее благодушия не осталось и следа.

– Если ты хочешь извиниться за то, что так грубо занимался со мной любовью…

– О, я извиняюсь не за это, – рассмеялся он. – Откровенно говоря, я был бы только рад, если бы наши стычки приводили к таким необузданным проявлениям чувств. Я отнюдь не против повторить.

Розамунда зарделась от смущения. Ее голубые глаза стали совсем синими, пронизанными светом искренней радости, пылкости и любопытства.

– Ты хочешь знать, на что я способен, если разозлюсь как следует? – Он задумчиво побарабанил пальцами по подбородку. – Хм, дай-ка подумать.

Гриффин притворился, что думает, хотя на самом деле уже знал, что будет делать. Его воображение рисовало причудливые любовные сцены, тесные объятия, соития…

Розамунда облизнула свои красные припухлые губы, и сразу у него в горле пересохло. Нет, пока еще рано делиться подобными фантазиями. Но как знать, в будущем…

– Надумал? – спросила Розамунда. Она стояла, по-прежнему прислонившись к стене.

Ухмыльнувшись, Гриффин ответил:

– Тебе придется подождать. И тогда посмотрим.

Она нахмурилась и недовольно выпятила нижнюю губу.

На губах Гриффина заиграла лукавая улыбка.

– Ты выглядишь словно падший ангел, которого не впускают в рай.

Розамунда рассмеялась.

– После того, чем мы с тобой занимались, меня бы это нисколько не удивило.

Нагнувшись, он поднял медальон и без колебаний, не открывая его, подал ей. Несмотря на их примирение, она не показала ему то, что было внутри.

– Я починю цепочку, – уныло предложил он.

– Не беспокойся, сама справлюсь, – весело ответила она. – Я умею исправлять такие небольшие повреждения.

Медальон исчез в складках ее платья, по-видимому, во внутреннем кармане.

– Гриффин? – окликнула она.

– Да?

– Я сказала тебе правду о Лодердейле. Ты сам, наверное, это знаешь. Я никогда не любила его и даже не вспоминала о нем, после того как мы расстались.

По-видимому, она сама верила в то, что говорила. Разве могла она сказать ему что-нибудь другое? Поверил ли Гриффин в искренность ее слов? Говорила ли она правду или просто отказывалась от своих чувств к Лодердейлу? Как бы то ни было, но представление Розамунды об идеальном браке подсказывало ей, как надо действовать в подобном положении.

Гриффин мучительно раздумывал над ее словами. А ему следовало быть на седьмом небе от радости, ведь она верна ему, мечтает о семье, о детях. Внезапно перед его мысленным взором возникло видение золотоволосой девчушки – у него даже захватило дыхание от счастья и боли.

Он нежно поцеловал Розамунду в щеку.

– Прости меня за эту вспышку. Обещаю, такое больше не повторится.

– Охотно прощаю, – улыбнулась она. – Только знаешь, я была бы очень рада, если бы имя Лодердейла больше никогда не всплывало в нашем разговоре. Что же касается остального, то на самом деле меня не пугает твоя вспыльчивость, я нахожу ее очень возбуждающей.

Вот это новость! Он удивленно посмотрел на нее.

– Ты это всерьез?

– Более чем. Когда мои родители ссорились, то мать швыряла в отца все, что попадало ей под руку. Отец превращался в холодную сосульку и уходил, иногда не бывал дома неделями. Мне же больше по душе честность и откровенность во всем.

Однако сегодня, мелькнуло в голове Гриффина, она была не совсем откровенна. Ладно, это не так уж важно.

– Особенно когда разговор на высоких тонах перерастает в столь захватывающее и увлекательное действо.

Розамунда рассмеялась и сделала несколько шагов вперед. Разбросанные по полу шпильки заставили их обоих вернуться к реальности. Гриффин помог ей собрать шпильки.

Розамунда заколола рассыпавшиеся волосы и поправила прическу. Помогая ей, Гриффин больше мешал ей приводить себя в порядок.

Подойдя к зеркалу над камином, она взглянула на свое отражение, все ли в порядке. Любуясь собой в зеркале, она задала все тот же вопрос:

– Так что насчет Жаклин? – И тут же поняла бесполезность вопроса.

Лицо Гриффина сразу стало жестким и суровым.

– Мы немедленно уезжаем в Лондон.

Глава 20

«Я знаю, ты не убивал Олбрайта».

Скомкав клочок бумаги, Гриффин уставился в окно, выходившее в сад. Долгие годы сад выглядел заброшенным и диким, но теперь изменился, стал опрятнее, чище, красивее, как в далеком прошлом, когда жива была его мать.

Теперь в саду трудились садовники, следившие за цветниками, оранжереями, газонами и деревьями. Сад словно воскрес и все благодаря ее усилиям.

Почему Розамунде удавалось так легко сходиться с людьми? Почему так легко она завоевывала их доверие?

Гриффин покачал головой. Довольно глупые вопросы! Точно так же, как и он, прислуга Пендон-Плейс поддалась ее неотразимому очарованию. Медленно, но осязаемо, Пендон-Плейс превращался из музея в жилой дом.

Он скорее согласился бы умереть, чем признаться, что ему очень нравятся перемены. Он предпочитал ничего не замечать. Более того, даже делал вид, будто не знает, что прислуга получает двойное жалованье.

Осторожно, вернее, неуверенно, он развернул скомканную записку и вгляделся в написанное.

Видел ли он раньше этот почерк?

Раньше он получил несколько анонимных писем с обвинениями его в убийстве Олбрайта, но все они были написаны полуграмотно и не очень хорошим почерком. Однако в последнее время местные жители стали увлекаться новыми сплетнями, дававшими недоброжелателям новую пищу для удовлетворения их желчи и злобы.

Неутихающие слухи о свидетеле убийства Олбрайта занимали мысли Гриффина. В самых грустных видениях он представлял себя в кандалах, бредущим вместе с другими заключенными, и Розамунду, с презрением отворачивавшуюся от него.

Он слегка повернул голову в сторону Розамунды, чьи пальцы ласково касались его щеки, вторая рука лежала на его груди. В ответ на это движение она прошептала что-то тихо и ласково – так мать шепчет сквозь сон зашевелившемуся спящему ребенку, успокаивая его.

Он нежно обнял ее, любя больше своей жизни, он искал и находил в тепле ее тела, в тепле души свое убежище.

Она ни разу не спрашивала его о снах, возможно, многое знала и о многом догадывалась, прислушиваясь к его сонному бормотанию или шепоту.

Внезапно страх охватил его. Неужели он проговорился во сне о том, что его больше всего волновало и тревожило?

Нет, скорее всего нет. Если бы Розамунда знала правду, вряд ли она молчала бы.

Занимаясь с ней любовью, он отгонял тревожные мысли на время в сторону, но они неизменно возвращались, когда он засыпал или, вернее, пытался заснуть. Гриффин лежал, наслаждаясь близостью ее теплого тела и мерного тихого дыхания.

В предрассветной тишине лежать вот так рядом с ней было неизъяснимое блаженство. Сделав усилие, он попытался отогнать прочь мрачные мысли, как вдруг холодный липкий страх проник в его душу. Неужели он может все это потерять? Потерять ее?

Никто не смог доказать, что он убил Олбрайта, но ведь его невиновность отнюдь не была похожа на высокую крепкую стену, за которой можно было бы спрятаться от обвинений. Гриффин не доверял местным жителям. Разве можно было поручиться, что среди них не найдется хотя бы одного-двух недоброжелателей, которые дадут ложные показания против него?

Как было бы хорошо, если бы удалось найти мотив, намерение, стоявшие за этим слухом о свидетеле, мнимом или настоящем. Гриффин не сомневался: хороший адвокат камня на камне не оставит от лжесвидетельства, если только дело дойдет до суда.

Думать о другой противоположной возможности совсем не хотелось. Мерное дыхание Розамунды по-прежнему успокаивало его.

Вдруг она зашевелилась и с глубоким вздохом проснулась.

– Гриффин?

– Да?

– Ты не спишь? – Она улыбнулась. – Это совсем не похоже на тебя.

Он ласково провел рукой по ее плечу.

– Мне что-то не спится.

– Может, я смогу тебе чем-то помочь? – От одного лишь звука грудного голоса Розамунды у него поползли мурашки по коже.

– Давай я попробую тебя успокоить, и ты уснешь, – предложила она.

У него перехватило дыхание, когда ее длинные нежные пальцы заскользили по его коже. Вслед за ними пришла очередь поцелуям и ласкам.

«Успокоить?» – Он застонал. Скорее всего она доведет его раньше времени до могилы.

Она правильно расценила его нетерпение. Усевшись сверху, она с новой силой принялась гладить и ласкать его. Ее обнаженные груди касались его тела, сводя с ума. Обхватив его ногами и упершись руками в широкие плечи, она то приникала к нему, целуя в шею или в глаза, то слегка приподнималась, чтобы, отдышавшись, опять припасть к его груди.

У него перехватило дыхание. Невероятно, но он снова был возбужден, несмотря на бурные любовные игры, закончившиеся всего несколько часов назад. Она действовала на него, как никакая другая женщина.

Он обхватил ее за бока, но она отвела его руки.

– Нет, предоставь мне все сделать самой.

Она поцеловала его – долго, сладострастно. Ее груди терлись о его кожу – это было восхитительно.

– Лежи, не двигайся и наслаждайся.

Прерывистый стон – это все, на что был способен Гриффин. Было мучительно приятно думать, что божественно прекрасная и в то же время смертная женщина принадлежит ему. Ее ласки возбудили его до такой степени, что ему уже хотелось непосредственной близости.

– Позволь мне взять тебя, – простонал он. – У меня нет сил больше терпеть.

Она промолчала и, откинувшись назад мокрым от пота телом, привстала над ним. Изменив положение, она прицелилась и обхватила своей сладкой плотью его фаллос, затем чуть присела, так что тот проник внутрь, и, наконец, плотно уселась на его бедрах.

Обхватив ее за бедра, Гриффин укрепил их взаимное положение, но на этот раз ведущую роль играл не он, а она, доказав на деле, что является удивительно способной и прилежной ученицей. Она двигалась все быстрее, позволяя его копью проникать все глубже и заставляя его подчиняться старому как мир ритму. Она была изобретательна и находчива, ее хриплый чувственный смех возбуждал его еще больше.

Гриффин принялся гладить ее грудь и играть сосками. От его ласк у Розамунды перехватило дыхание.

– Давай, еще сильнее, – хрипло выдохнула она. Откинувшись назад, шумно и тяжело дыша, она двигалась все быстрее и быстрее. Она была сладострастна и распутна и не скрывала этого, может быть, поэтому казалась ему еще восхитительнее и прекраснее. Она не только самозабвенно наслаждалась сама, но не менее щедро одаривала его наслаждением. Ничего более чудесного Гриффин не испытывал в своей жизни.

– Покажи мне, насколько сильно тебе этого хочется. Гриффин взял ее руки и приложил ладонями к ее собственной груди.

Розамунда была в таком сладострастном состоянии, что не могла отказать ему в столь маленькой просьбе. Ее покорность не только приносила Гриффину невероятное удовольствие, но и безмерно удивляла его.

От вида Розамунды, играющей своими высокими округ-лыми прелестями, у Гриффина пересохло во рту. Его возбуждение достигло еще большего градуса. Крепко обхватив ее за бедра, он энергично начал приподниматься навстречу ее движениям, тем самым приводя ее в еще больший экстаз.

Вдруг она задрожала, ее тело обмякло под его руками. Стиснув зубы, он удерживал себя до тех пор, пока у него еще хватало сил. Наконец, перед самой кульминацией, когда их близость стала максимальной, он вдруг с отчетливой ясностью понял, что готов умереть ради этой женщины, что не может без нее жить.

Щипчики опять сорвались и третий или четвертый раз больно прикусили палец Розамунды.

– Черт! – с досадой воскликнула она и облизнула языком придавленный палец.

– Дорогая Розамунда, держите себя в руках. Чертыхаться неприлично, – не без издевки сказала Жаклин, как раз в этот момент вошедшая в комнату и услышавшая восклицание, неприличное для леди.

– Черт побери. – Она пососала палец, затем взглянула на него: кроме покраснения, больше ничего не было.

– Какое шокирующее поведение, – по-прежнему с насмешкой сказала Жаклин. – А что ты делаешь?

– Чиню свой медальон, – объяснила Розамунда. – Но со мной нет моих обычных инструментов. Диккон нашел подходящие щипчики, но они чуть великоваты. Я кое-как соединила звенья, но лучше всего, для большей надежности, их следует спаять, однако сейчас, увы, это невозможно.

– Ну что ж, вот так. Еще чуть-чуть. Готово. – Она взглянула на Жаклин. – А ты готова к завтрашнему отъезду?

Несмотря на стремление Гриффина как можно скорее ехать в Лондон, прошло больше недели, прежде чем все приготовления к отъезду были завершены. Диккон был произведен в дворецкие в качестве награды за ловкость и умение держать язык за зубами.

Кроме того, Розамунда нашла экономку, очень приятную даму. Миссис Фейтфул вдова викария, предпочла вести хозяйство и получать за это жалованье, чем быть в услужении у своих многочисленных родственников в обмен лишь на стол, кров, да еще покровительственный тон.

Аккуратность, исполнительность и педантичность миссис Фейтфул очень понравились Розамунде, и она недолго думая произвела ее в экономки. Теперь Розамунда могла со спокойной душой ехать в Лондон, поскольку была уверена, что Диккон в паре с миссис Фейтфул сумеет поддерживать в Пендон-Плейс надлежащий порядок.

Единственное, что тревожило Розамунду, это Жаклин. Девушка старательно, хотя и не очень искусно, скрывала свои чувства и мысли за деланым смехом и насмешками. Узнавая все ближе Джекс, Розамунда все больше и больше убеждалась в том, что под ее напускной веселостью прячется душевная боль.

Неужели Джекс все-таки любит Энтони Мэддокса?

Ответ на вопрос Розамунды об отъезде прозвучал довольно искренне.

– Более или менее. Что толку жаловаться? Зачем злиться, если это не помогает? – Она шумно вздохнула. – Ну а раз так, то почему бы не принять участие в этом фарсе?

– Восхитительно! Какое приятное отношение! – Розамунда протянула медальон Жаклин. – Застегни, пожалуйста.

Металлический замочек щелкнул сзади на шее у Розамунды, и медальон, как обычно, скользнул в ложбинку корсажа.

– Благодарю.

Жаклин вздохнула и принялась ходить по комнате из угла в угол словно дикий зверь, заключенный в клетку. Она явно была чем-то удручена.

– Почему бы тебе не присесть рядом? Мы бы с тобой пошептались, – предложила Розамунда, принимаясь за вышивание. – Мы ведь даже не составили план, что ты будешь делать, когда мы приедем в Лондон.

– Думаю, надо посетить Тауэр, – лениво заметила Жаклин, присаживаясь в отдалении от Розамунды.

– А также «Амфитеатр Эстли», – предложила Розамунда, пытаясь заинтересовать Жаклин. – Я не была там с самого детства, однако мастерство наездников вызывает настоящее удивление.

Жаклин недовольно сморщила нос.

– Лошади благородные и очень чуткие животные. К чему эти глупые трюки? – Искоса посмотрев на Розамунду, Жаклин продолжила: – Что касается внешности, то мой брат за последние дни сильно изменился. Он просто великолепен. Как тебе удалось добиться такой перемены?

Розамунда остановилась. Язвительность Жаклин задела ее. К чему это сравнение с цирковыми лошадьми?

– Мне кажется, Гриффину нравится так одеваться, – как можно спокойнее ответила она. Думаю, он сам вскоре ясно выскажется по этому поводу.

Насмешливо улыбнувшись, Жаклин отвернулась и стала смотреть в окно, утратив всякий интерес к беседе.

Решив, в свою очередь, уколоть Жаклин, Розамунда равнодушно обронила:

– Я слышала, что мистер Мэддокс тоже готовится к отъезду в Лондон.

– Неужели? А я не знала. Мне не позволяют видеться и разговаривать с ним, а он настолько глуп, что послушно исполняет желание брата, хотя я чихать хотела на эти глупости.

Глаза Жаклин внезапно блеснули, в них вспыхнул явный интерес. Видимо, упоминание, что ее друг последует за ней в Лондон, обрадовало девушку.

– Ты ведь знаешь, я пробовала говорить с Гриффином, но он неумолим. Одно имя мистера Мэддокса вызывает у него раздражение. Ты, случайно, не знаешь, какая кошка пробежала между ними? Я слышала, что раньше они были друзьями и он даже ухаживал за тобой.

– Тони ухаживал за мной? Не смешите меня, Рози. Тони никогда не женится.

Розамунда пристально взглянула на Жаклин. Неужели она настолько недогадлива и невинна?

И тут же плотно сжала губы. Если Гриффин хотел выдать сестру замуж за одного из кандидатов в пресловутом списке, то не следовало забивать голову Жаклин мыслями о мистере Энтони Мэддоксе.

– Жаклин, по-моему, ты не очень хочешь выходить замуж.

Выражение лица девушки стало серьезным.

– Честно говоря, я не задумывалась об этом до тех пор, пока ты не появилась здесь, у нас. – Она тихо и грустно рассмеялась. – Я почти не помню маму и не очень хорошо знаю, как должна женщина вести хозяйство.

Помолчав, она вдруг спросила:

– Наверное, ты удивляешься, почему я не взялась за ведение домашнего хозяйства, чтобы сделать дом более уютным.

– Нет, что ты. Такая мысль ни разу не приходила мне в голову.

В самом деле, Розамунда никогда не задумывалась об этом. Но почему? Может быть оттого, что ее переполняли собственные планы по обустройству Пендон-Плейс?

– Да, я ничего не делала по дому, предпочитая заниматься конюшней и лошадьми. Грязь для людей привычна, но лошади не могут сами заботиться о себе. – Она потупилась. – Я смутно сознавала, что если буду работать не покладая рук, то, вероятно, превращусь в сварливую ведьму, и тогда у Гриффина не будет намерения менять свой отшельнический образ жизни.

– Похоже, твой план не вполне удался, не так ли?

– О, я так не думаю. – Жаклин весело улыбнулась. – В конце концов, он ведь женился на тебе.

Глава 21

В лондонский особняк Розамунда приехала, полная скрытых надежд.

Поздоровавшись с прислугой, она вошла в главный зал и огляделась.

– О, как здесь красиво!

Зная о приезде самого хозяина с новоиспеченной графиней, прислуга постаралась не ударить лицом в грязь. Действительно, дом буквально весь сиял, вычищенный и вымытый, как витрина фешенебельного магазина. У особняка был парадный вид, что очень понравилось тщеславной Розамунде.

Расточая комплименты миссис Минчин, экономке, Розамунда поднялась наверх, в свои апартаменты, следом молча шла Жаклин.

Предложив усталым спутницам выпить чаю, миссис Минчин быстро удалилась, сказав, что лично проследит, чтобы угощение было подано как можно скорее.

– Завтра, дорогая Жаклин, мы позовем к себе Сесили и все вместе отправимся в опустошительный набег по магазинам.

Рассмеявшись от вида ужаснувшейся Жаклин, Розамунда сняла шляпу и накидку. Привычно сунув руку за корсаж, она вдруг испугалась не меньше своей золовки – медальона не было на месте.

– Может, он упал на пол. – С этими словами Жаклин, нагнувшись, стала внимательно осматривать пол. Но медальона нигде не было.

– Я должна найти его. – Розамунда едва не плакала от огорчения.

Вскоре вся прислуга в доме во главе с миссис Минчин принялась искать потерявшийся медальон. Но его нигде не было – ни в карете, ни в прихожей, ни в гостиной, ни на лестнице. Все искали его, кто ползал на коленях, кто, согнувшись, искал его глазами, когда в дом вошел Гриффин.

– Что случилось? – удивился он.

– Розамунда потеряла медальон, – призналась Жаклин.

– Гриффин, какое несчастье, я не знаю, что делать.

В воздухе повисла долгая, напряженная тишина. Вдруг Розамунда встрепенулась, заметив напряженное молчание мужа.

– Что с тобой?

– Мне надо кое-куда сходить, неотложное дело, – мрачным тоном заявил Гриффин. Он обжег ее взглядом и вышел.

В растерянности Розамунда смотрела ему вслед. Как опрометчиво она вела себя. Как необдуманно прозвучали ее слова, пробудившие в нем, она в этом нисколько не сомневалась, ревность к Лодердейлу.

Внезапно до ее сознания дошло, что к ней обращается Жаклин, но смысла не уловила.

– Извини, я не расслышала. Повтори, что ты сказала.

– Вспомни. Ты надевала его сегодня утром?

Сдвинув брови, Розамунда застыла, вспоминая, что было утром, наконец покачала головой. Они рано выехали из гостиницы, но Розамунда не помнила, чтобы, одеваясь, застегивала замок медальона.

– Нет. Похоже, я даже не снимала его, потому что накануне носила крестик.

– Так может быть, медальон остался в Пендон-Плейс? – воскликнула Жаклин.

– Тогда я должна была положить его в шкатулку с драгоценностями. Мэг, принеси, пожалуйста, шкатулку.

Когда камеристка принесла шкатулку, Розамунда торопливо перерыла ее всю сверху донизу, но медальона не нашла.

– Надо написать миссис Фейтфул. Пусть там поищут как следует.

Ей самой хотелось помчаться назад в Пендон-Плейс и отыскать там во что бы то ни стало медальон. Но Гриффин не поймет такого нелепого и сумасбродного, с его точки зрения, поступка.

Покончив с бесплодными поисками, Розамунда прошла к своему угрюмому медведю.

– Я подумала, надо устроить вечер, для того чтобы ввести Жаклин в свет.

– Делай что хочешь. Только бы мне не торчать на этих чертовых балах. – Он не смотрел на нее, но по всему было видно, что рассержен. В таком состоянии его лучше не задевать, Розамунда это хорошо понимала, поэтому, взяв себя в руки, она, с присущим ей тактом, принялась за дело.

– Итак, мой неуклюжий милый медведь никак не хочет танцевать со мной? Но ведь не может быть, чтобы тебя не учили танцевать? Ты из столь знатного рода и не мог не посещать балы?

Он окинул ее мрачным взглядом.

– Хватит. Я довольно долго плясал под твою дудку, дорогая. Никаких балов. Никаких танцев, слышишь? Я так решил, и больше не будем об этом говорить.

Вопреки ожиданиям Жаклин очень понравилось ездить по магазинам. Сесили, прямая противоположность Жаклин, быстро нашла с ней общий язык.

– Как я завидую тебе! – говорила Сесили. – Герцог очень упрям. Он ни за что не соглашается отпускать меня в свет до тех пор, пока я не стану достаточно благоразумной и сдержанной. Представляете?

– Не огорчайся, Сесили. Твой выход в свет не за горами – этой весной, – утешила ее Розамунда.

Жаклин попыталась встать на защиту благоразумия своей новой подруги, но Сесили звонко рассмеялась.

– Нет-нет, Рози абсолютно права. Наши родные сразу приходят в ужас, как только начинают представлять себе, какие глупости я могу натворить. Что правда, то правда. Иногда меня заносит, но никогда за границы приличий.

Сесили была полна энергии покорить высший свет и продолжала вслух мечтать о тех удовольствиях, которые покамест были ей недоступны. Благодаря ее восторженным отзывам и сетованиям Жаклин начала понимать, как много хорошего ждет ее впереди.

Сесили и Розамунда лестью, уговорами и даже угрозами добились того, чтобы Жаклин выбрала себе наряды по вкусу и соответствующие требованиям света. Однако убедить ее отказаться от столь понравившегося ярко-красного костюма для верховой езды им так и не удалось.

– Да, в таком наряде можно не только ездить верхом, но и освещать дом в мрачную погоду, – растерянно пробормотала Розамунда.

– Более того, – шутливо подхватила Сесили, – в таком костюме точно не замерзнешь, даже в очень холодную погоду.

Жаклин весело рассмеялась на дружескую шутку.

Посмеявшись, девушки забрались в карету.

– Сесили, ты не сердишься, что я забрала у тебя Диккона? – спросила Розамунда.

– Да, я заметила, что он не вернулся назад. И куда же ты его девала?

– Назначила дворецким. Он давно мечтал об этой должности, так что можешь порадоваться за него.

– Чему тут радоваться? Впрочем, я рада. Между нами говоря, Диккон уже начал тяготиться взятой на себя ролью. Наши проделки изрядно помотали ему нервы.

– Вне всякого сомнения, – сухо ответила Розамунда. – Хотя я уверена в том, что вскоре ты найдешь себе другого несчастного, который будет покрывать твои проделки.

– Проделки? – удивилась Жаклин.

– Твой побег из Бата – это пустяки по сравнению с проделками Сесили, – не без гордости объяснила Розамунда.

– Послушай, я расскажу тебе, как меня посадили почти под арест, когда ты уехала, – с довольным видом сказала Сесили.

– Под арест? – удивилась Розамунда.

– Вот именно. – И Сесили принялась рассказывать, удобно откинувшись на подушки.

Дамы Девер, к своему удивлению, вскоре обнаружили – для того чтобы ввести Жаклин в свет, даже не надо устраивать специально вечер. По какому-то стечению обстоятельств матери всех молодых людей, которым пора было жениться, каким-то образом пронюхали об огромном приданом Жаклин. И все – дело было сделано.

Самой заметной фигурой среди этих матрон, желавших сбыть с рук своих сыновей, была леди Арден. Она оказала высокую честь дамам Девер, пригласив на чай. Розамунда была хороша знакома с леди Арден и знала о долгой дружеской привязанности между ней и герцогом Монфором.

Леди Арден была известной любительницей устраивать браки. Именно благодаря ее стараниям был заключен удачный во всех отношениях брачный союз между кузиной Розамунды Джейн и Константином Блэком, лордом Роксдейлом.

Может быть, поэтому энтузиазм леди Арден был и понятен и одновременно загадочен.

Леди Арден, приветливо глядя на Жаклин, обронила:

– Она сама непосредственность.

Резкость в манерах Жаклин не только не вызывала недоумения, но даже, к удивлению Розамунды, восхищала. Видимо, лишь такие тяжкие преступления, как прелюбодеяние или убийство, могли бы вызвать осуждение Жаклин в светском обществе. Ее резкие выражения воспринимались как остроумие, неловкость – как природная непосредственность и отсутствие притворства.

Розамунда подозревала, и не без оснований, что слухи об огромном приданом Жаклин затмили все ее мнимые и реальные недостатки. К чести Жаклин, она не обращала внимания на откровенную лесть и угодничество со стороны светских дам.

Вдруг дверь открылась и в зал вошел еще один гость.

– А, вот и вы, мой дорогой друг. Очень рада вас видеть, – приветливо встретила гостя леди Арден.

Розамунда, сидевшая спиной к дверям, не видела вошедшего, зато Жаклин его сразу узнала. Откровенное удивление отразилось на ее лице, руки, дрогнув, упали на колени.

Энтони Мэддокс, а это был он, подошел ближе к дивану, на котором сидела Розамунда.

– Мистер Мэддокс! Как я рада вас видеть.

Розамунда великолепно сыграла свою роль, как будто и не писала Мэддоксу записку, приглашая его ехать следом за ними в Лондон. Впрочем, ее удивление кое в чем оказалось неподдельным: она никак не ожидала увидеть Мэддокса в гостиной леди Арден.

Мэддокс приветливо улыбнулся Розамунде. Но когда повернулся к Жаклин, выражение его лица сразу переменилось. Он был поражен.

– Как вы полагаете, преображение состоялось? – лукаво спросила Розамунда.

На Жаклин было платье из белоснежного муслина, отделанное вышитыми ярко-синими фиалками. Цвет фиалок как нельзя лучше подходил под цвет голубых глаз Жаклин. У нее была очень красивая прическа, на щеках играл румянец. Она выглядела весьма привлекательно.

Мэддокс явно был очарован, но через миг чары рассеялись. Опомнившись, он вежливо поклонился Жаклин и направился к хозяйке салона.

– Присаживайтесь, Тони, – любезно предложила леди Арден. – Надеюсь, вы знакомы?

– Да, знакомы, – ответил Мэддокс, – во всяком случае, так было раньше.

Удивленная улыбка скользнула по лицу Жаклин.

– Совсем недавно мы считали друг друга друзьями, мистер Мэддокс. Надеюсь, что с тех пор ничего не изменилось.

Розамунда быстро вмешалась в беседу, чтобы не позволить ей скатиться до взаимных упреков. Жаклин, уже две недели проходившая школу юной светской леди и понемногу учившаяся сдерживать свои эмоции, тут же уловила, чего хочет от нее Розамунда, и принялась болтать о разных пустяках, в умении находить которые и состоит великое искусство светского разговора.

Полчаса пролетели незаметно, и все это время Розамунда видела, что Мэддокс глаз не сводит с Жаклин, в то же время осмысленно и впопад отвечая на все вопросы. Она справилась со своими чувствами, и выражение ее лица опять стало невозмутимым. Наконец Розамунда поднялась, собираясь домой. Жаклин последовала ее примеру с излишней поспешностью.

Розамунда ловко сгладила возникшую неловкость.

– Мистер Мэддокс, через одну-две недели я намерена дать бал. Надеюсь, что вы не успеете к этому времени уехать из Лондона. Я пришлю вам приглашение.

Мэддокс нахмурился.

– Не слишком ли это опрометчиво?

– Я предоставляю полное право вам самому решать, насколько это опрометчиво, – улыбнулась Розамунда.

Очутившись в карете, Жаклин пожала ей руку и прошептала:

– Рози, Гриффин убьет тебя. Бал, и на нем мистер Мэддокс. Не слишком ли ты решительно берешься за дело?

– Да, он придет в ярость, – согласилась Розамунда, сильно сомневаясь, что на этот раз его бешенство растворится в кульминационной любовной схватке. – Впрочем, когда он узнает, будет уже поздно.

«Я могу управлять им, Тибби». – Неужели она говорила эти слова, думая, что так оно и будет? Не без помощи хитрых уловок, без которых невозможна семейная жизнь.

Ей припомнились восхищенные, полные любви взгляды Мэддокса, которые тот украдкой бросал на Жаклин. Как ей хотелось, чтобы точно так на нее смотрел Гриффин!

– Рози, ты не находишь, что Тони переменился? Сегодня он вел себя так сдержанно, так сухо.

– Не смеши меня. Сама подумай. Разве может леди Арден разговаривать с тобой в знакомой тебе шутливой манере?

– Да, ты права, – просияла Жаклин. – Должно быть, именно поэтому он держался не так, как прежде.

– А может, изменился не он, а ты сама, – помолчав, заметила Розамунда. – Возможно, это изменение было неожиданным для мистера Мэддокса.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Жаклин. – Ты же сама говорила, что я стала намного красивее в новом наряде. Мне кажется, что я действительно стала красивее.

– Ты всегда была очень красивой, – поспешила успокоить ее Розамунда. – Платья и прическа лишь подчеркивают твою красоту. Но у меня возникли кое-какие мысли. Мне кажется, мистер Мэддокс хотел, чтобы ты навсегда осталась в Пендон-Плейс, ведь тогда, будучи твоим единственным кавалером, он не боялся конкуренции. Теперь же все изменилось, за тобой увиваются множество лондонских джентльменов.

– Им нужны только мои деньги, – вздохнула Жаклин.

– Среди твоих обожателей есть и такие, которые не засматриваются на твое приданое, – возразила Розамунда.

Сбитая с толку, Жаклин задумалась.

– Неужели все эти ухищрения в нарядах и прическе для того, чтобы пробудить в Тони ревность?

– Разумеется, нет. Все это должно показать ему, какая ты на самом деле. Да, в провинции он был внимателен к тебе, но теперь должен взглянуть на тебя другими глазами, оценить по достоинству.

Жаклин молчала, переваривая услышанное.

– Все это зря. Неужели ты пытаешься поженить нас – меня и мистера Мэддокса?

Голос Жаклин дрогнул, и на глаза навернулись слезы.

– Дорогая, не надо так расстраиваться из-за пустяков.

Жаклин вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Ты не понимаешь. Никто не понимает. Каждый раз, когда вижу его, я обо всем забываю. А потом это опять возвращается, и мне больно. Рози, я не могу выйти замуж за Тони. Гриффин совершенно прав.

Тронутая ее горем до глубины души, Розамунда обняла Жаклин и ласково прижала к себе.

– В чем дело, дорогая? Поделись своим секретом со мной, и тебе станет легче.

Жаклин покачала головой и разрыдалась. Несмотря на все старания и утешения Розамунды, девушка никак не могла успокоиться.

Карета остановилась, и Жаклин пришлось взять себя в руки.

– Ступай к себе наверх, – ласково сказала Розамунда. – Я подойду через несколько минут.

– Не надо. – Жаклин попыталась улыбнуться. – Мне хочется побыть одной.

Гриффин прибыл домой поздно и навеселе, выпив немного больше бренди, чем следовало бы. Лидгейт и его друзья пришлись ему по душе.

Он поднялся к себе, где его поджидал камердинер.

– Вы, как всегда, на месте, Дирлав.

– Да, милорд, – ответил слуга, снимая сюртук с широченных плеч господина. – Вечер был приятным, милорд?

– Да, очень.

В новой компании ему было приятно. Все новые знакомые старательно выказывали ему дружелюбие. Действовал ли Лидгейт по просьбе Розамунды или по собственному желанию, в любом случае, и Гриффин видел это, Уэструдеры делали все от них зависящее, чтобы вступление в свет стало для него как можно более приятным.

Да, вечер удался. И теперь он собирался продолжить его с еще большим наслаждением в объятиях своей супруги.

– Леди Розамунда дома?

– Да, милорд. Графиня и леди Жаклин вернулись домой примерно с час назад.

– Хорошо. – Гриффин откинулся на изогнутую спинку своего любимого кресла и вытянул ноги.

Дирлав в рабочих перчатках принялся стаскивать сапоги, но так бережно, будто это было произведение искусства, а не обычная обувь. Впрочем, Гриффин привык к странностям слуги и перестал обращать на них внимание.

Приняв ванну, Гриффин отпустил дворецкого и, уже в халате, направился в их общую спальню. К его удивлению, она была пуста. Пожав плечами, он решил, что Розамунда еще не успела раздеться.

Сгорая от желания увидеть ее, он прошел через смежные комнаты на ее половину.

Она была у себя. Стоя перед зеркалом, любовалась своим отражением.

Действительно, тут было чем любоваться. У Гриффина перехватило дыхание, сладко сжалось сердце.

На ней была лишь одна сорочка, сшитая на манер греческой туники. Коротенькая, с глубоким вырезом, туника ничего не скрывала, а лишь подчеркивала ее красоту. Сквозь тонкую ткань просвечивали все ее прелести: круглые ягодицы, стройные ноги, высокая грудь.

Она выглядела словно прекрасная богиня. Возможно, как Афродита? Она сочетала в себе невинность и порочность, чистоту и грех – подобная смесь всегда возбуждала его.

– Боже мой, что за женщина. Ты хочешь, чтобы меня хватил удар? Чтобы я прямиком отправился на тот свет?

Она обернулась, на ее губах играла улыбка искусительницы.

Их тела сплелись в одном бешеном и страстном порыве, а потом они оба, расслабленные, довольные незаметно заснули. Проснувшись, утром, Гриффин увидел, что Розамунда лежит на боку, спиной прижавшись к нему. Его дружок тут же возбудился, и, не удержавшись, он овладел ею, возбуждая ее и вызывая острое наслаждение.

– Мм, – тихо прошептала она, – как приятно вот так просыпаться.

Она прильнула к нему.

– Может, у тебя еще кое-что осталось в запасе – порадовать меня?

– А как ты думаешь? – сгорая от желания, отозвался он.

Глава 22

Они еще лежали в постели, когда Розамунда решилась заговорить о том, что очень волновало ее.

Розамунда хотела обсудить все это еще вечером, после возвращения Гриффина из клуба, но он застал ее врасплох, именно в тот момент, когда она примеряла один из шокирующих нарядов, сшитых портнихой Джейн, которую ей порекомендовала Сесили.

А потом все покатилось, и уже никак нельзя было остановиться. Нет, она ничего не имела против занятий любовью, но во время их страстных слияний говорить о Мэддоксе было невозможно, да и сейчас неудобно. Гриффин счел бы это попыткой манипулировать им и встал бы на дыбы.

Но разве рано или поздно об этом не пришлось бы начать беседу? Скрепя сердце Розамунда решила приступить, пусть издалека, к интересующему ее предмету, тем более что она видела, в каком прекрасном благодушном настроении пребывает Гриффин.

– Наверное, я всю следующую неделю просижу дома, – сказала она, сладко потягиваясь.

– Какое несчастье. Тогда мне придется быть все время рядом с тобой.

– Бедненький! Как ты сможешь пережить это?

Он поцеловал ее. Глядя ему в глаза, Розамунда решилась.

– Гриффин, мне надо поговорить с тобой.

– Я так и знал, что хорошее рано или поздно заканчивается. Говори, я внимательно тебя слушаю.

– Я хочу поговорить о Жаклин и мистере Мэддоксе.

Гриффин чертыхнулся. Розамунда взяла его за руку.

– Я не собираюсь снова докучать тебе, но не могу взять в толк, Гриффин, почему тебе не нравится, что Мэддокс ухаживает за Жаклин. Вчера она была вся в слезах. Я хотела бы знать почему.

– Откуда мне знать? – Гриффин обхватил голову руками. – Женщины плачут из-за разных пустяков. По поводу и без повода.

– Но только не Жаклин, – возразила Розамунда. – До этого я видела ее плачущей всего один раз, когда ты…

Она запнулась, поняв, что дальнейшие ее слова обидят его.

– Когда я… Что еще я сделал, дорогая? Смелей, я привык к тому, что меня считают чудовищем. Ну давай. Нечего щадить мои чувства.

– Хорошо. Слушай. Она думала, что ты послал ее в Бат только потому, что она причиняла тебе слишком много хлопот и тебе это надоело.

Хриплое дыхание со свистом вырвалось из груди Гриффина, словно он получил тяжелый удар.

– Она не могла так думать. Она так не думала.

– Возможно, это звучит не очень приятно, но боюсь, что она думала именно так. Я попыталась успокоить ее, но тогда мы были мало знакомы и, полагаю, мне не удалось этого сделать.

– Да, ну и дела, – тяжело вздохнул Гриффин.

– Но мне хочется поговорить не только об этом, – вдруг вырвалось у Розамунды. – Жаклин призналась мне, что согласна с тобой: ей не стоит выходить замуж за мистера Мэддокса.

Гриффин почувствовал облегчение.

– Хорошо, что у нее есть хоть крупица благоразумия.

– Но почему? – вскипела Розамунда. – Мэддокс подходит во всех отношениях. Он даже живет рядом с Пендон-Плейс. Жаклин не придется расставаться с нами.

– Тебе будет не хватать ее, если она уедет? – удивился Гриффин.

– Конечно! Я полюбила ее. И если она окажется несчастной… Думаю, Жаклин не будет счастлива без Мэддокса. Почему им нельзя быть вместе?

– Девер не позволит.

– Дорогой, ты только скажи, и я попытаюсь уговорить Девера. Герцог Монфор имеет на него очень большое влияние. Уверена, он сможет убедить Девера, причем за такое короткое время, которое требуется для того, чтобы сложить вместе два и три. Я уверена, что это не может быть единственной причиной против. Если бы все было так, Жаклин не согласилась бы.

– Хватит об этом, – резко произнес Гриффин. Он сел, спустив ноги с кровати. – Поверь мне, так будет лучше.

– Поверить тебе? – возмутилась Розамунда и тоже села в постели, прижав к груди одеяло. – Почему я должна верить тебе, когда ты мне совершенно не доверяешь?

– Я не могу все открыть тебе, потому что это не моя тайна. Все держится в секрете по очень серьезной причине. Даже Джекс так считает. Если не веришь мне, тогда прислушайся к мнению той же Джекс. Все хорошо.

– Ты считаешь, похоронить любовь – хорошо? Как же так можно? Что может быть важнее и сильнее любви?

– Ты так полагаешь? В таком случае скажи: ты ставила любовь превыше долга, когда выходила за меня замуж?

– Нет, – тихо ответила она. – Не ставила.

Он взглянул на нее, и по выражению его лица было видно, как больно ему было слышать такой ответ.

В голове Розамунды вихрем взметнулись мысли – безрассудные и вызывающие. Она выскажет ему все начистоту, чего бы это ей ни стоило. Может, это что-то изменит в их отношениях – все равно у нее не было больше сил сдерживаться. Она решила быть с ним честной до конца.

Твердо и решительно она сказала:

– Я не ставила долг выше любви, потому что в данном случае это было одно и то же. Я люблю тебя, Гриффин, и всегда любила.

Их взгляды встретились, и в тот же миг в его глазах вспыхнула и радость и надежда.

Признание Розамунды так сильно подействовало на Гриффина, что у него перехватило дыхание и радужные кольца поплыли перед глазами. Всю глубину и важность ее слов он понял скорее не умом, а сердцем. Однако это было не только приятно, но и мучительно больно.

В таких случаях говорят, что стрела Амура попала в сердце, но ему казалось, что его как будто ударили ножом.

Раньше никто не говорил ему таких слов. Его любят – это прозвучало как удар грома. Он не верил собственным ушам. Конечно, мать любила его, но он не помнил, чтобы она говорила ему о своей любви. Его душа буквально изголодалась по любви.

Было горько, даже жестоко сознавать, что она, возможно, ошибается. Если Розамунда заблуждается – это было мучительнее всего, от одной этой мысли ему хотелось выть волком.

Он смотрел на нее, а она – на него. И в его, и в ее глазах застыли вопрос, надежда и… желание любви.

– Я не знаю, что сказать, – промолвил Гриффин. Он действительно не знал. Он видел ее искренность, и в то же время ему чудилась некая надуманность в ее словах. Ничего не было удивительного в том, что она пыталась любить своего мужа или делала вид, что любит.

Однако вид у Розамунды был грустный, и он догадывался почему. Какая женщина не опечалилась бы в подобной ситуации? А мужчина? У мужчины тоже было достаточно оснований для грусти. Что, если он совершил глупость, так опрометчиво и доверчиво выказав ей свою любовь…

– Ничего не надо говорить, Гриффин. Ты просто должен мне поверить.

Слезы навернулись ей на глаза и медленно потекли по щекам. Ему хотелось прижать ее к своей груди, утешить, приласкать, но на сердце у него было так тяжело, что Гриффин, напротив, даже боялся, что вместо ласковых и добрых слов у него могут соскочить с языка обидные и жестокие упреки.

Он ничего не мог сделать. На ум не приходило ничего такого, что могло бы ее утешить; он даже не мог сказать, что верит в ее любовь, не говоря уже о том, что любит.

Он мог солгать. Да, он солгал бы, если бы язык повиновался ему. Он мог бы ей солгать, что любит ее, желая остановить ее слезы.

Но он не мог солгать, потому что это было правдой.

Вечером они обедали в доме Монфоров. Розамунда изо всех сил старалась выглядеть довольной. Несмотря на все ее усилия, к концу вечера настроение у нее испортилось.

Все ее утренние опасения оправдались. Гриффин не выказывал ни теплоты, ни нежности. Она боялась признаться себе – а что, если он ее разлюбил. Теперь она точно знала его умонастроение, а ведь раньше он так мечтал о счастливой семейной жизни. И вот все ее мечты рассыпались прахом. И все же она верила в глубину его чувств к ней, только пылкий и нежный Гриффин был способен на такую любовь, которую он подарил ей. Можно ли быть таким внимательным, заботливым и страстным к нелюбимой женщине? Она отказывалась этому верить. Вот поэтому она не теряла ни веры, ни надежды: он ее любит – это несомненно.

Сегодня вечером, как никогда раньше, ей не хотелось ни общаться, ни ужинать с членами ее семьи, которые проявляли к ней излишнюю внимательность и чуткость. Когда ей удалось укрыться в небольшой гостиной, где никого не было, Розамунда с облегчением вздохнула.

Но не успела она привести свои нервы в порядок, как перед ней словно из-под земли возник Ксавье и спросил, нельзя ли им поговорить с глазу на глаз.

– Что-то случилось? – Розамунда разволновалась, следуя за ним в библиотеку.

Ничего не ответив, Ксавье провел ее к креслам возле камина и знаком предложил сесть.

О Боже, неужели он задумал разговор по душам?! Только этого не хватало. У Розамунды сразу застучала кровь в висках.

Ксавье подошел к бару, взял два бокала и плеснул на дно виски.

– У тебя такой вид, что глоток виски явно не помешает, – заметил он, протягивая ей бокал.

Розамунда пригубила напиток и с непривычки закашлялась.

– Боже, как можно пить такую гадость?

Но тут теплая волна прокатилась по ее телу, ей стало приятно.

Заметив, как улучшилось у нее настроение, Ксавье улыбнулся. Он начал ее расспрашивать о Пендон-Плейс и Корнуолле, об их приезде и жизни в Лондоне. На все вопросы Розамунда отвечала, не забывая об осторожности. Ксавье явно пытался усыпить ее бдительность: она чувствовала, что в любой момент он может задать ей какой-нибудь странный вопрос.

Наконец этот вопрос прозвучал.

– Ты как-то очень неожиданно вышла замуж. Разумеется, я приехал бы в Корнуолл на бракосочетание. Странно, почему ты не согласилась немного подождать. Наверное, всему виной нетерпение, вызванное любовной страстью.

– Не стоит острить – у тебя не очень хорошо получается, – как можно веселее проговорила Розамунда.

– Зато, когда я шучу, у меня поднимается настроение. Впрочем, мне не до шуток. Розамунда, сегодня я наблюдал за вами обоими, и мне не понравилось, как вы выглядите, как будто между вами черная кошка пробежала. Что же нарушило любовную идиллию?

Розамунда заставила себя рассмеяться.

– Братец, я не успеваю следить за твоей мыслью. Помню, ты упрекал меня в том, что я якобы вожу за нос моего будущего мужа; теперь ты думаешь, что мы, как влюбленные голубки, поссорились.

Но она не выдержала напряжения, и в конце фразы ее голос предательски зазвенел.

Ксавье встал, подошел к ней и обнял за плечи.

– Ну-ну, лучше расскажи своему брату, что у вас случилось.

Неожиданная чуткость и теплота со стороны ее всегда сдержанного брата тронула Розамунду, и она расплакалась.

– О, Ксавье, я не знаю, как быть! Ну зачем мне повстречался этот Лодердейл… Как все плохо.

– Не волнуйся. – Ксавье сразу стал мрачным. – Неужели Лодердейл чем-то обидел тебя?

– Нет, что ты! – вскричала Розамунда. Если бы подозрения Ксавье превратились в уверенность, то капитан вскоре был бы мертв.

Ксавье недоверчиво хмыкнул, переплетая пальцы точно так же, как это делал старый герцог.

Слишком поздно Розамунда поняла, насколько опасно доверять подобные вещи брату. Ради нее он готов на все, но эту проблему она должна решить сама.

– Прошу меня извинить, но думаю, что не стоит взваливать на тебя мои мелочные заботы и тревоги. Ради Бога, Ксавье, не вмешивайся. Я уверена, что твое вмешательство все испортит. Сам понимаешь, в семейных делах третий лишний. Ах зачем только я впутала тебя!

Но он не слушал ее.

– Я что-нибудь придумаю. Черт, мне надо отъехать из города на неделю. Неотложные дела.

– Зато в этом есть и свои выгоды. Тебе не придется присутствовать на следующей неделе на вечере, который устраивает мама.

– Да, меня не будет. – Ксавье еще сильнее нахмурился. – Мне не хочется говорить об этом, но дело в том, что мать пригласила к себе на вечер Лодердейла.

– Разве он не в армии на континенте? – удивилась Розамунда.

– Уже нет. Я слышал, он продал свой патент и вернулся домой. Но с какой целью, мне неизвестно.

Ксавье отпил глоток, пристально глядя на сестру. Неужели он подозревал ее в нежных чувствах к капитану? Только этого не хватало в довершении всех неприятностей с Гриффином.

– Боже, что же мне делать? Идти или не идти?

– Конечно, идти. Если ты останешься дома, то поползут неприятные слухи, причем мать первая начнет говорить об этом. Тебе ничего не остается, как взять с собой Гриффина, чтобы показать всем, какая вы счастливая семейная пара.

– Непонятно, зачем вернулся Лодердейл…

Не будучи тщеславной, Розамунда тем не менее почти не сомневалась, что Лодердейл вернулся из-за нее. Придется расстроить коварные замыслы, которые явно лелеяла ее мать. Розамунда не сомневалась, что Нерисса опять взялась за старое. Скорее всего мать задумала свести ее с Лодердейлом, предполагая, что дочь только и мечтает упасть в его объятия.

– Маме, по-видимому, очень нравится ставить меня в неловкое положение, – поморщилась Розамунда. – Боже, как не хочется идти туда. Но ты прав, придется. Хотя бы ради того, чтобы не позволить нашей матушке распускать сплетни о мнимой причине моего отсутствия.

– Наша мать та еще штучка, – мрачно согласился Ксавье. – Она завидует тебе; более того – ревнует.

Розамунда от удивления раскрыла рот.

– Нечему здесь удивляться, – усмехнулся Ксавье. – Ну-ка призови на помощь свой ум и смекалку. Наша мать ревновала тебя, можно сказать, с момента твоего появления на свет. Если бы она имела хотя бы одну десятую долю твоего обаяния, то легко удерживала бы подле себя всех тех мужчин, которых соблазняет ее тело. Они спят с ней, не испытывая особо теплых чувств. Как только их желание удовлетворено, они без всякого сожаления бросают Нериссу.

– Верно. А еще она отталкивает их своими гневными вспышками. Все это довольно грустно, – сказала Розамунда. – Не так ли было с нашим отцом?

– Как это ни странно, – вздохнул Ксавье, – но, похоже, он действительно любил ее, иначе не прожил бы с ней так долго.

Ксавье замолк, а потом вдруг заметил:

– Наш отец души не чаял в тебе.

Розамунда положила голову брату на плечо.

– Да, отец… я его почти не помню. Единственное, что сохранилось в моей памяти, так это его ссоры с матерью.

– Он скрывал свои чувства. Ты была совсем маленькой и не понимала этого. Я был старше и понимал отца, пожалуй, даже лучше, чем его понимала мать. Он обожал тебя. – Ксавье поцеловал сестру в макушку. – И я тоже тебя обожал.

От его признания у Розамунды сразу стало легче на душе. Она не сомневалась в искренности Ксавье, который своей скрытностью и сдержанностью во многом походил на отца. Да, Ксавье любил ее. Но тут Розамунде пришла в голову невеселая мысль: кажется, брат, кроме нее, не любил никого. Он был очень одинок.

– Только обещай мне, – вдруг сказал Ксавье, поглаживая ее руку.

– Да? Что именно?

– Обещай мне вести себя очень осторожно на этом вечере. У меня дурное предчувствие.

Розамунда вздрогнула, у нее тоже было нехорошее предчувствие.

Глава 23

– Ты не предупреждала меня, что мы едем на бал, – ворчал Гриффин, поднимаясь с Розамундой по лестнице. – Я же говорил: никаких балов.

– Несколько танцующих пар под музыку рояля – это не бал, – с улыбкой отвечала она. – Это обычный раут, Гриффин. Почаще улыбайся, а то у тебя такой вид, как будто ты собираешься проглотить живьем любого из гостей моей мамы.

Они слегка опоздали – не без тайного умысла со стороны Розамунды. Сперва они с Жаклин приняли приглашение леди Баркер пообедать у нее дома. Затем немного потанцевали на балу у миссис Эштон. И только потом Розамунда, заехав за Гриффином, отправилась на вечер к маме.

Розамунда пыталась сократить, насколько позволяли рамки приличий, время пребывания в Стейн-Хаусе. Мать уже успела оповестить весь город, как ей жалко свою дочь! Обвенчаться в Корнуолле! В глуши! Без родственников и друзей. Не без ехидства мать спрашивала – что же такое делается в доме Монфоров?

Гриффин и Розамунда вошли в гостиную, и тут он сквозь зубы процедил:

– Напомни, с какой целью мы сюда приехали.

– Гриффин, должны же мы когда-нибудь навестить мою мать.

Розамунда терялась в догадках, зачем ее матери понадобилось приглашать на вечер Лодердейла. Неужели ее мать не оставила надежды свести ее и Лодердейла в каком-нибудь укромном уголке? Розамунда была более чем уверена в том, что ее мать затеяла коварную игру, поэтому она намеревалась ни на шаг не отходить от Гриффина на этом рауте.

Вдруг она заметила Лодердейла, и неприятные мурашки забегали у нее по спине.

– Скорее всего мы тут не задержимся, – шепнула она на ухо Гриффину, и тот, разумеется, обрадовался.

Розамунда поглядела по сторонам и увидела, как к ним направляется мистер Мэддокс. Жаклин, рассматривавшая толпу нарядно одетых дам, не видела его.

Но не успел Мэддокс подойти к ним, как она обернулась в его сторону, словно чувствуя его приближение. От его жадного, полного любви взгляда сердце у Розамунды забилось радостно и быстро. О том, что чувствовала Жаклин, можно было лишь догадываться.

Но по румянцу, вспыхнувшему на ее лице, было понятно, какие чувства владеют ею. Мэддокс поздоровался с ними, избегая встречаться взглядом с глазами Гриффина. Впрочем, он видел одну только Жаклин, не замечая никого вокруг.

– Леди, вы не хотите немного потанцевать?

В голосе Мэддокса не было прежнего безразличия, напротив, в нем явственно слышались нетерпение и страсть.

Жаклин смутилась и еще сильнее покраснела. Она украдкой посмотрела на брата, но лицо его ничего не выражало.

– Мне очень жаль, мистер Мэддокс, но сегодня мне не хочется танцевать.

Розамунда готова была убить мужа за его упрямство.

– Чепуха! – воскликнула она. – Ступайте танцевать, дорогая. Если мы с Гриффином не танцуем, это вовсе не значит, что и вы должны воздерживаться от столь маленького удовольствия.

– Она не хочет танцевать, оставь ее в покое, – ледяным тоном возразил Гриффин. – Мэддокс, вы слышали, что сказала моя сестра.

Мэддокс, не сводя глаз с Жаклин, произнес:

– Да, слышал. Очень хорошо.

Отвесив короткий поклон, он резко повернулся и пошел к карточному столу.

С блестящими от злости глазами Гриффин обратился к жене:

– Пойду выпью чего-нибудь.

Розамунда повернулась к Жаклин.

– Мне очень жаль, дорогая. Я пыталась, но ничего не получилось.

– Больше не пытайтесь и не помогайте, – плачущим голосом сказала Жаклин. – Мне от вас ничего не надо. От вашей помощи становится только хуже. Вам все понятно? Оставьте меня в покое.

Не успела Розамунда ответить, как Жаклин бросилась прочь.

Расстроенная, Розамунда застыла на месте, не зная, как быть. Она стояла среди толпы, погрузившись в печальные мысли и ничего не видя вокруг себя. Вдруг над ней раздался знакомый низкий приятный мужской голос.

– Леди Розамунда.

Она обернулась словно ужаленная и увидела перед собой невозмутимое и красивое лицо Лодердейла. Через мгновение ее взгляд перешел на его спутницу.

Его спутницей была ее мать.

– О, как приятно видеть вас, леди Трегарт.

С самодовольной улыбкой Лодердейл нагнулся с намерением поцеловать ей руку, но Розамунда тут же отдернула ее.

Ее первая реакция – неприязнь тут же сменилась отвращением.

– Добрый вечер, мама. Добрый вечер, капитан.

Вдруг ее взгляд упал на штатский костюм Лодердейла.

– О, я слышала, капитан, что вы продали свой патент. Теперь вас можно называть просто «мистер», не так ли?

Лодердейл рассмеялся, но мать Розамунды поспешила встать на его защиту:

– Капитан всегда останется капитаном, дорогая.

– Понятно, понятно, – закивала Розамунда.

Странно, но Лодердейл не выглядел таким ослепительным красавцем, каким был раньше. То ли этому мешало отсутствие блеска военного мундира, то ли, что было более вероятным, злоба, блестевшая в его глазах.

– Прошу прощения, мне надо найти герцога, – сказала Розамунда. Не было никаких сомнений – рядом с Монфором ей не будет угрожать никакая опасность.

– О, его срочно вызвали в связи с каким-то неотложным делом. – Леди Стейн вяло махнула рукой. – Можешь не сомневаться, сегодня он сюда точно не вернется.

– Какая жалость, – притворным тоном воскликнул Лодердейл. – А я как раз искал случая возобновить знакомство с его светлостью. Однако, дорогие леди, не прогуляться ли нам по крытой галерее, чтобы подышать свежим воздухом. Здесь очень тесно и душно.

Розамунде не хотелось никуда идти, тем более в уединенную галерею да еще вместе с Лодердейлом и матерью. Нет… этого не может быть. Впрочем, кто знает… Неужели Лодердейл и ее мать любовники? От одной этой мысли холодные мурашки поползли по спине Розамунды. От ее матери можно было ждать чего угодно. Тогда понятно, почему Лодердейл сопровождает ее. Кроме того, Нерисса была вполне в его вкусе.

Розамунда не могла поверить, что совсем недавно восхищалась его подчеркнутым вниманием к ней и даже страдала, боясь оскорбить его чувства.

– Розамунда, я настаиваю, ты должна подняться сейчас же наверх. Мне надо с тобой посоветоваться.

Ее мать обменялась многозначительными взглядами с Лодердейлом, что не могло укрыться от Розамунды.

– Постойте, мама. Я только что приехала, мне надо… мне надо поздороваться со знакомыми. О, там я вижу леди Арден, она кланяется мне.

– О, что за ерунда! – ответила Нерисса, схватив дочь за руку. – Это никуда не годное объяснение. Кому нужна леди Арден, да никому. Я требую, чтобы ты пошла вместе с нами. Лодердейл, вы должны убедить ее.

Голос Нериссы стал резким и крикливым. Розамунда замерла от ужаса: ее мать была на грани срыва, еще немного – и она закатит истерику. Надо что-то делать.

Больше не возражая, Розамунда последовала за Нериссой и Лодердейлом. Оглядываясь по сторонам в поисках Эндрю или Гриффина, которых могла бы позвать на помощь.

Не было никого, кто мог бы ей помочь. Втроем они поднялись наверх, в пустынную галерею. Дурное предчувствие и ощущение безысходности охватило Розамунду. Чувства, очень похожие на те, которые она испытывала в детстве, когда мать ограничивала ее независимость. Внезапно она остановилась, пораженная одной мыслью. Что хуже – быть причастной к скандалу, устроенному ее матерью, или по-прежнему идти на поводу у нее из-за боязни подобного скандала, что в итоге могло окончиться очень плачевно? Все, больше она не позволит манипулировать собой. Довольно!

Резко повернувшись, Розамунда вырвалась из-под руки матери.

– Я дальше никуда не пойду. Никогда больше я не буду слушаться тебя.

Тряхнув решительно головой, Розамунда подняла глаза и увидела… свой портрет.

Нет, это не был портрет с ее телом и лицом матери. Это был целиком ее собственный портрет. Более того, она была изображена очень чувственной и соблазнительной, художнику удалось передать то, что отнюдь не предназначалось для посторонних глаз. К ее огромному удивлению, именно так она, должно быть, выглядела в их общей спальне, ее и Гриффина.

Теперь ее портрет висел в доме матери. В художественной галерее, где ее мог увидеть любой человек.

– Прекрасная картина, не так ли? – пробормотал Лодердейл. – Я жду не дождусь момента, когда смогу повесить ее в моей спальне. Тогда каждому станет ясно, какие мы испытываем чувства друг к другу.

– Вы для меня ровным счетом ничего не значите. – Обернувшись к матери, она почти крикнула: – Есть ли предел твоей подлости, мама?

В ответ леди Стейн ехидно усмехнулась.

– Моя дорогая, ты должна благодарить меня за это.

А сейчас я оставляю вас, думаю, вам есть что обсудить.

Сама не зная зачем, Розамунда бросила ей в ответ:

– Леди Стейн, мне кажется, вы скоро станете бабушкой. И заниматься сводничеством вам совсем не к лицу.

Лицо Нериссы со следами увядающей красоты искривилось от гнева. Она повернулась и быстро ушла прочь.

– Неужели вы собираетесь применить силу?

– Нет-нет, – усмехнулся Лодердейл. – Я подожду, когда вы сами придете ко мне.

– Мой муж убьет вас как собаку, – презрительно бросила Розамунда. – А мои братья бросят ваше мясо на съедение псам.

По лицу Лодердейла пробежала судорога, но не от обиды: он явно страдал от любви к ней.

– Розамунда, неужели вы не догадываетесь? А впрочем, мне все равно.

И тут впервые Розамунда начала кое-что понимать.

– Я люблю вас, Розамунда. Я всегда вас любил, зная, насколько это безнадежно. Но ваш граф больше похож на неотесанного мужлана, он никогда не подходил вам. И поэтому я обманывал себя, тешил надеждой… – Лодердейл горько рассмеялся. – Мечтал о военной славе, о подвигах, о том, что, вернувшись героем домой, в Англию, смогу убедить вашего опекуна герцога выдать вас за меня.

Розамунда обхватила голову руками, не зная, как быть. Такое ненужное объяснение в любви. Ее положение было более чем двусмысленным.

– И вот тут опять появился он, – горячо зашептал Лодердейл. – Вы все время улыбались ему. И я понял, что мои надежды тщетны.

– Какие надежды, капитан Лодердейл? Когда мы с вами встретились, я была помолвлена с графом, и вам было об этом известно. Сколько раз я вам повторяла – мы друзья, и только. Вы правы, герцог никогда не дал бы своего согласия на наш брак, но тут есть и другая, более важная причина.

Я не люблю вас. Я люблю своего мужа. – Голос Розамунды дрогнул. – Давно люблю.

– Нет, – закричал Лодердейл. – Вам только казалось, что вы его любите. Разве можно полюбить такого урода как граф Трегарт? Никогда не поверю в это. От одной мысли, что он обнимает вас своими грубыми ручищами, мне становится тошно.

– Какое мне дело до того, верите вы мне или не верите. Мне это безразлично. Если бы вы любили меня, то никогда не устроили бы мне такую ловушку. Вы ведете себя оскорбительно.

Она понимала, что он руководствуется желанием мести, порожденной глубокой обидой. Он хотел унизить ее точно так же, как она унизила его, оттолкнув от себя.

– Я вернулся за вами, – продолжал он. – Когда видишь перед собой лицо смерти, начинаешь придавать мало значения таким условностям как брак. Что может быть выше любви, Розамунда? Неужели вы так слепы?

– Я не люблю вас, капитан Лодердейл. И никогда не полюблю, – произнесла Розамунда.

Но он не слушал ее, он был словно в чаду, буквально помешавшись от любви. Розамунде даже стало страшно. Казалось, еще немного – и он забудет о своем обещании держать себя в руках.

А Гриффин?! Разве он поверит в ее невинность до их свадьбы, если Лодердейл покажет ему ее портрет? Кто поверит в то, чтобы родная мать могла поступить так подло по отношению к собственной дочери?

А что будет, если Лодердейл начнет показывать портрет своим приятелям и намекать на их близость? Дрожь пробежала по спине Розамунды. Тогда она пропала, погибла. Ее репутация будет испорчена навсегда.

– Что вы хотите в обмен за эту картину? – спросила она.

Обеспокоенный, Лидгейт подошел к Гриффину:

– Вы не видели Розамунду?

Гриффин покачал головой и плеснул себе еще бренди. Библиотека, где он пребывал в одиночестве, с появлением Лидгейта явно утратила прежнее очарование.

Лидгейт нахмурился.

– Я видел, как она разговаривала с матерью и Лодердейлом.

Стакан едва не выпал из рук Гриффина.

– Неужели? С этого и надо было начинать.

Понадобилось немало времени, чтобы найти, куда направилась вышеупомянутая троица. Гриффин надеялся, что присутствие матери отобьет у Лодердейла желание приставать к Розамунде; впрочем, как он полагал, на леди Нериссу не стоило слишком полагаться.

Наконец лакей сказал, что видел, как они поднялись наверх, в галерею.

– Нам сюда. – Лидгейт указал, куда идти.

По лестнице они бежали, перепрыгивая через одну-две ступени. Сердце едва не выпрыгивало из груди у Гриффина. Если этот негодяй осмелится что-либо сделать с ней, он разорвет его на части голыми руками.

Когда, запыхавшись, они вбежали в галерею, там была только Розамунда.

– Боже! – тяжело дыша, воскликнул Гриффин.

Она стояла на краю стула с изогнутыми ножками, и в руках у нее блестела шпага. С одной ноги свалилась бальная туфелька, тщательно уложенная прическа покривилась, а часть волос рассыпалась по плечам.

Пораженные Гриффин и Лидгейт застыли на месте, Розамунда еще не заметила их появления. Со злобным криком она наносила удары по висевшему на стене портрету. К удивлению Гриффина, это был портрет самой Розамунды. Она колола и рубила свое изображение до тех пор, пока не обессилев от усталости, не опустила шпагу вниз и не разрыдалась.

В тот же миг Гриффин, отняв у нее шпагу, отдал ее Лидгейту и тут же подхватил ослабевшую Розамунду на руки. Рыдания сотрясали ее тело. В промежутках между всхлипываниями она рассказала ему все. При упоминании о требовании Лодердейла Гриффин и Лидгейт обменялись свирепыми взглядами.

– Я сказала, что хочу получить удовольствие, а для этого лучше всего будет поехать к нему, причем прямо сейчас. Он пошел распорядиться, чтобы его экипаж подали к черному ходу. Мне надо было избавиться от него, чтобы успеть сделать это.

Она указала рукой на жалкие остатки портрета и истерически рассмеялась.

– Ха-ха, ха-ха, портрета больше нет. Теперь он не посмеет коснуться меня.

Холодная ярость ослепила Гриффина. Лодердейл должен умереть, но его смерть не будет легкой и быстрой. Он посмел подло шантажировать его жену; мало того, чтобы избежать его домогательств, ей пришлось уничтожить свое прекрасное, Гриффин все-таки успел многое разглядеть, изображение. Как это ни странно, но Гриффина больше огорчила утрата чудесного портрета, чем гнусные приставания Лодердейла.

Когда он увидел, как жена исступленно колет свое изображение, ему стало обидно и досадно. Теперь наконец он все понял.

– Я убью его, – тихо сказал он Лидгейту.

Голубые глаза Лидгейта холодно и злобно блеснули, в них отразилось предвкушение убийства, именно того, что хотел сделать Гриффин со своим обидчиком.

– Он мой, – предупредил Гриффин.

– Будь по-вашему, – буркнул Лидгейт. Но в его тоне прозвучали невысказанные слова. – Посмотрим, как вы это сделаете.

На лестнице послышался шум шагов, и через минуту перед ними предстал слегка запыхавшийся Лодердейл.

Следует отдать ему должное. Увидев Гриффина и брата Розамунды, он не испугался, не побежал назад. Подойдя поближе, Лодердейл высокомерно кивнул. Приподняв брови, он столь же надменно произнес:

– Видно, вы собираетесь бросить мне вызов, милорд? Какое оружие…

Он не успел закончить фразы. Кулак Гриффина заткнул ему рот.

– Нет, не собираюсь, – ответил Гриффин, надвигаясь на отлетевшего к стене Лодердейла. – Вызов на дуэль – это удел благородных джентльменов. А вы, сэр, к ним не относитесь.

Лодердейл пришел в себя и принял боевую стойку. Гриффин немедля напал на него: первый удар он нанес в печень, другой – в солнечное сплетение, а потом сразу – апперкот. Едва не взлетев на воздух, капитан рухнул на пол.

Но он был крепким и не стал отлеживаться как трус. Он медленно встал. Покачиваясь словно пьяный, он, защищаясь, опять приподнял руки.

– Кончай с ним, – буркнул Лидгейт. – Побыстрее.

Гнев застилал сознание Гриффина, но он все расслышал. Да, сейчас он покончит с ним. Он уничтожит Лодердейла, убьет, накажет за все унижение, которое он причинил Розамунде.

Он нанес ему удар в голову. Лодердейл обмяк, и Гриффин начал его избивать, стремясь превратить его красивое лицо в кровавое месиво.

Но тут каким-то чудом Лодердейлу удалось выйти из схватки. Его ноги запутались, он оступился и упал, покатившись вниз по лестнице.

Добыча ускользнула. Гриффин с глубоким сожалением смотрел туда, где раньше стоял его противник, который вдруг исчез из виду.

Послышался удивленный и испуганный шепот гостей. Но тут же раздался спокойный голос Лидгейта. Он быстро спустился вниз и всех успокоил.

– Извините, дорогие леди и джентльмены. Сожалею, но, видимо, он выпил слишком много ликера и не удержался на ногах. Эй, слуги, вызовите экипаж капитана. Осторожней, тут ведь леди. – Последние слова адресовались Гриффину.

Все поняв, он быстро отскочил назад, чтобы его не было видно смотревшим снизу вверх вдоль лестницы гостям. Хотя вмешательство Лидгейта его не обрадовало, поскольку он собирался раз и навсегда покончить с Лодердейлом.

Но придя немного в себя, Гриффин уже с большей теплотой подумал о Лидгейте. Он избавил его и Розамунду от скандала. Более того, Лидгейт продолжал усердно гасить возникшее внизу недоумение.

Успокоившись на этот счет, Гриффин повернулся к Розамунде. Она, сидя на диване, плакала, закрыв лицо руками, и повторяла:

– Я никогда не любила его… никогда не любила…

– Я знаю, дорогая. С моей стороны было бы глупо поверить в такую нелепость.

Нежно обняв Розамунду за плечо, он принялся ее утешать. Опомнившись от пережитого кошмара, она испуганно воскликнула:

– Боже мой, наверное, я ужасно выгляжу.

– Мне это безразлично, – ободрил он ее.

– Зато мне не безразлично, – заметила она.

– Я поднимусь наверх в одну из спален и вызову к себе горничную. Она поможет привести меня в порядок.

– Я пойду вместе с тобой, – прошептал Гриффин.

Улыбнувшись, она ответила:

– Нет, не надо. Но я буду тебе очень благодарна, если ты вызовешь наш экипаж. Я намерена как можно скорее уехать отсюда.

Перед тем как уйти, Розамунда пожала ему руку и тихо шепнула:

– Огромное тебе спасибо, Гриффин.

Приподнявшись на цыпочки, она поцеловал его в щеку.

Глава 24

Лежа на спине, Гриффин напряженно думал о том, что произошло сегодня на рауте. Рядом с ним неподвижно и тихо спала, или делала вид, будто спит, Розамунда.

Гриффин не сомневался: ей, как и любой женщине, хотелось выговориться, так сказать, облегчить душу – но не знал, как выразить свое участие, предложить поддержку – одним словом, помочь.

Главное затруднение заключалось в том, что он не знал, с чего начать. Все понимая, он никак не мог представить главного, как может быть легче после такого разговора, во время которого пришлось бы восстанавливать в памяти неприятные и даже гнусные детали случившегося. Надо было, чтобы она перестала страдать, отбросила прочь все мучившие ее мысли.

Гриффин молчал и тоже мучился. Мысленно он клялся, что вот сейчас соберется с духом и даст ей то, в чем она нуждалась – участие и любовь.

Он еще поворочался немного, а затем, не выдержав, начал:

– Я не сплю. Если ты не против, то мы могли бы…

В ответ послышался напряженный голос Розамунды:

– Мне очень жаль, Гриффин, но сейчас у меня нет никакого настроения заниматься любовью.

Шокированный, Гриффин произнес:

– Нет, я хотел, я думал, может, тебе хочется… мм… поговорить. О том, что случилось.

Он поморщился, ему показалось, что она сейчас выразит ему свое презрение. Но она молчала, хотя до его слуха долетали еле слышные сдавленные вздохи, отдаленно похожие на сдерживаемые рыдания.

– Любимая. – Он нежно прижал ее к себе.

Положив голову ему на плечо, Розамунда дрожащим от слез голосом спросила:

– А если бы моя мать предложила тебе купить этот портрет, ты бы согласился?

– Портрет? – Он понимал, как важен для нее ответ, но не знал, что ответить.

– Гм-гм, я как-то не думал об этом.

– Ладно. Забудь.

Искушение поверить ей на слово было велико, но Гриффин отмел его.

– Конечно, я купил бы его, лишь бы не ставить тебя в неловкое положение.

– А с другой стороны? – не унималась Розамунда. – Ты бы хотел иметь такую картину?

Он не успел как следует рассмотреть картину лишь в общих чертах. Впрочем, он видел ее позирующей.

Но в этом портрете было что-то непристойное. Дело в том, что ее полуодетый образ был дорисован намеренно в чувственных выражениях. Картина была написана с единственной целью – возбудить похотливое, гнусное желание, с которым старые развратники рассматривают непристойные картинки в тех местах, где их продают.

– Нет, вряд ли, – задумчиво произнес он. – Особенно из рук твоей матери. Да и зачем мне такое изображение, когда рядом со мной находится живая женщина из плоти и крови?

Она всхлипнула. Гриффин испугался. Неужели он сказал что-то не то?

– Нет, конечно, мне всегда приятно смотреть на тебя, но мне хочется не только смотреть, хотя ты очень красивая. Мне нравится разговаривать с тобой, смеяться вместе с тобой. Мне хочется, чтобы ты делилась со мной своими мыслями, переживаниями. Мне ты нравишься такая, как есть.

Гриффин умолк, не зная, что еще сказать.

– Прости, не умею объяснить как следует.

– Не волнуйся, кажется, я поняла. Спасибо.

Он с облегчением вздохнул наконец-то в ее голосе послышалась радость.

– Я правильно ответил?

– Абсолютно правильно. Ты ответил лучше, чем я ожидала.

Прильнув к нему, она поцеловала его в знак благодарности, обвила шею руками и прошептала:

– Знаешь, я передумала. Если не возражаешь, давай займемся любовью.

Когда леди Стейн вошла в гостиную, то там, к своему немалому удивлению, нашла Гриффина, который терпеливо дожидался ее возвращения.

Он встал, но не из вежливости, а из презрения к ней.

Леди Стейн сняла шляпку, но ее руки дрожали и движения были неловкими. Однако она нашла в себе силы гордо вскинуть голову и спросить:

– Каким образом вы попали сюда?

– О, это было не трудно.

Она торопливо оглянулась по сторонам и вдруг увидела сына, стоявшего у входа в гостиную с внутренней стороны дома. Его мрачный вид не предвещал ничего хорошего. Ксавье окинул мать долгим, испытующим взглядом, от которого у Нериссы мурашки побежали по коже.

Насторожившись, она замерла на месте.

– Я слышала, ты уехал из города, – пробормотала она, но тут же не без ехидства добавила: – Впрочем, отъезд ты мог придумать в виде предлога, чтобы не ходить на мой вечер.

– К сожалению, я должен был уехать, иначе непременно был бы на твоем рауте, можешь мне поверить. Тогда я смог бы избавить мою сестру от унизительного оскорбления. И от кого? От своей родной матери.

Леди Стейн приободрилась.

– А-а, вот чем вызван ваш визит? Что за пустяки, стоило из-за этого так волноваться? Моя дочь слишком впечатлительна. Тут не было ничего оскорбительного. Если бы я знала, что это вызовет у нее неодобрение…

Усмехнувшись, леди Стейн опустила глаза.

– Вот уж не думала, что Розамунда расскажет обо всем тебе, а также своему мужу. Не пойму, из-за чего весь шум.

– Не надо нам морочить голову, мадам. Не тратьте попусту слова, – сказал Гриффин.

Как это ни странно, он больше не ревновал Розамунду к Лодердейлу. Как было разумно с ее стороны не обращать внимания на его слабость. Но если бы подобное случилось несколько недель назад, – тут Гриффин покачал головой, – не стоило даже думать об этом.

Холодным тоном Ксавье произнес:

– Ваше коварство не знает пределов, тем не менее не стоит намекать, что моя сестра по своей воле приняла участие в вашей затее.

Леди Стейн открыла было рот, чтобы возразить, но Ксавье прервал ее, не позволив произнести ни слова.

– Если вы в самом деле вынашиваете подобный план, тогда мне следует подумать о более суровом наказании дополнительно к тому, что я уже придумал для вас. Вы сейчас немедленно покидаете этот дом, а также я урезаю ваше содержание, которое так щедро выплачивал до сих пор.

Глаза леди Стейн округлились от ужаса, когда чудовищность услышанного дошла до ее сознания.

– Что? – жалобно воскликнула она. – Ты неблагодарный. Эгоистичный негодяй! Мне следовало сделать аборт, чтобы ты не появился на свет!

В бешенстве она схватила китайскую вазу и бросила ее, целясь в голову сыну.

Но Ксавье на лету играючи поймал вазу и, повернувшись, как ни в чем не бывало поставил ее на каминную полку.

Презрительно хмыкнув, он произнес:

– Приберегите вашу злость и негодование для других, матушка. Мне уже надоели ваши фокусы. Хватит.

Ксавье открыл дверь, ведущую на улицу, и крикнул стоявшему там лакею:

– Вещи ее светлости упаковали и снесли вниз? Готов ли экипаж?

– Ты не посмеешь, – растерянно залепетала леди Стейн. – Это возмутительно! Это неслыханно! Ксавье, что ты делаешь? Разве можно так поступать с матерью? Что скажут люди?

– О, я уверен, все скажут – поделом ей, – невозмутимо возразил Ксавье. – Но если ты станешь распространять грязные сплетни о Розамунде, винить ее во всем и чернить в глазах света, я уничтожу тебя.

– Я хочу получить то, что принадлежит мне по праву!

Я одна воспитывала двух детей, когда отец ушел от нас. Неужели ты не видишь, какая это была жертва с моей стороны?

Ксавье презрительно улыбнулся:

– Нам с сестрой было бы спокойнее жить среди волков, чем вместе с тобой.

После некоторого раздумья Ксавье тряхнул головой:

– Нет, бесценная матушка, вы растратили все свое состояние на драгоценности, туалеты, наряды… Ах да, вы еще безудержно играли и чаще всего проигрывали. Однако вам досталось наследство от отца.

– Жалкие крохи!

– Не говорите так, мадам, – возразил Ксавье. – Вы получили гораздо больше, чем имели на это право.

Леди Стейн облизнула губы и прищурилась.

– Сколько вы заплатите мне за то, чтобы я молчала об этой истории с Розамундой?

Ксавье бросил на мать такой презрительный и жестокий взгляд, что Гриффину стало не по себе.

– Лучше поговорим о том, что я предприму, если вопреки благоразумию вы не будете хранить молчание. – Ксавье шумно вздохнул. – Жизнь в больших городах полна опасностей, разве не так? Несчастный случай с каретой, неожиданная пуля от браконьера в лесу или непомерно большая доза снотворного на ночь…

Ксавье широко развел руки:

– Вот видите, сколько возможностей.

Сломленная, леди Стейн заплакала. Вид у нее сразу стал жалким и беспомощным.

Вышколенный слуга, по всей видимости – из числа прислуги Ксавье, с невозмутимостью, достойной похвалы, взирал на сцену.

Уничтоженная и униженная, маркиза вышла из гостиной.

Ксавье повернулся к Гриффину и ухмыльнулся.

– Вы себе не представляете, какое удовольствие доставляет мне подобное зрелище. Сколько лет я искал предлог, чтобы осуществилось мое тайное желание.

– Мне тоже очень приятно. – Гриффин протянул руку Ксавье, и тот не задумываясь пожал ее.

Несмотря на весь свой сарказм, Ксавье выглядел довольно мрачно: лоб пересекла глубокая морщина, лицо серое, щеки ввалились. Что бы он ни говорил, но расставание с матерью давалось тяжело.

Гриффин посочувствовал ему:

– Если бы я знал, что все так кончится…

Ксавье нахмурился еще сильнее.

– Вы ни в чем не виноваты. Более того, вы даже не представляете себе, на что способна моя мать. Откровенно говоря, даже я не представляю всей меры ее коварства. – Он горько усмехнулся. – Мне не следовало уезжать. Тогда, полагаю, ничего подобного не случилось бы.

– Мы не отвечаем за чужие ошибки.

Ксавье лишь пожал плечами и вдруг совершенно неожиданно для Гриффина произнес:

– По-видимому, мне следует выразить вам мою благодарность.

– Какую благодарность? Зачем?

– Вы любите мою сестру, а она – вас.

Ксавье помолчал.

– Ведь я думал о вас обоих иначе, плохо думал.

Гриффин не знал, что ответить. Его чувства к Розамунде были слишком сокровенными, чтобы говорить о них в открытую. Он не любил откровенничать.

Отвернувшись, он посмотрел в окно.

По двору шла леди Стейн в сопровождении слуги, направляясь к дожидавшемуся ее экипажу. И хотя ее голова была высоко поднята, красные пятна на щеках выдавали боль и волнение.

Гриффин вздохнул: как было бы хорошо, если бы их жизненные пути никогда больше не пересекались.

Глава 25

Письмо было написано тем же самым почерком, что и в предыдущий раз. Но теперь отправитель не поленился и послал письмо не в Пендон-Плейс, а прямо в Лондон.

В раздумье Гриффин смотрел на лист бумаги. Раньше он не знал, какие чувства движут автором письма – то ли злоба, то ли обида. Теперь же не могло быть никаких сомнений – шантаж.

Да-да, шантаж. Отправителю нужны были деньги, и он теперь перешел к угрозам. Однако Гриффин прекрасно понимал: заплати шантажисту один раз – и будешь платить до конца жизни. Но у него не было ни малейшего желания разыгрывать из себя дойную корову.

Ведь должен быть способ обнаружить отправителя писем. Скорее всего злостный распространитель слухов в Пендон-Плейс и писавший письма шантажист – одно и то же лицо. Он образованный человек. Некто прятавший камень за пазухой…

Вдруг Гриффин вспомнил, что однажды видел бумагу, написанную рукой Крейна. Да-да, пару раз он видел бумаги, написанные Крейном, когда просматривал деловые счета, оставшиеся после смерти деда.

Он подозревал Крейна, и, надо сказать, у него имелись на это основания. Бывший управляющий был нечист на руку, склонен к мошенничеству и вообще прихватывал все, что плохо лежит. Пропавший скот, исчезнувшее собранное зерно – как справедливо полагал Гриффин, все это были проделки Крейна.

Хотя по здравом размышлении подобные послания были не в духе Крейна. Как деловой человек бывший управляющий не стал бы тратить время, бумагу и чернила на пустые угрозы.

А если у писавшего была иная цель – держать Гриффина в постоянном напряжении, а когда у него сдадут нервы, потребовать сразу побольше денег, лишь бы только шантажист хранил молчание?

Впрочем, для Крейна это было не характерно. Если бы он знал правду, то не стал бы ждать, сразу использовал бы подобные сведения в своих интересах, стремясь извлечь из них скорейшую и максимальную для себя выгоду.

– Гриффин, лорд Девер опять напоминает о том… О, ты занят, извини.

Подойдя поближе, она заметила его хмурое лицо.

– Что случилось? Что-то не так?

– Нет-нет, все в порядке, – ответил он, пряча письмо в нагрудный карман. – Да, что говорит Девер?

Она смотрела на него с тревогой в глазах. В них было еще что-то.

Душевная боль, вот что. Она увидела, как он прятал от нее письмо, и ей явно хотелось узнать, что там написано. Он не собирался рассказывать ей правду, но вкравшаяся между ними ложь не сулила ничего хорошего, ложь разделяла их.

Раскаяние овладело им. Ему захотелось рассказать ей обо всем, но ведь он обещал никому ничего не говорить. Это была не его тайна.

Она что-то говорила о бале; о Боже, она все время трещит об одном и том же, совсем не обращая внимания на то, что волнует его.

Он нахмурился.

– Бал? Здесь, в моем доме? Ты что, шутишь?

– Нисколько. Мы в Лондоне уже целый месяц, пора выводить Жаклин в свет. Она уже немного привыкла, держится более уверенно, кое с кем познакомилась, так что все идет как надо. Мы вовсе не бросили ее в море, кишащее акулами.

Розамунда рассмеялась.

– Неуклюжее сравнение, хотя высший свет полон опасностей. Их не меньше, если не больше, чем в теплых морях, где полным-полно акул. Без поддержки друзей и родных в свете можно так же легко погибнуть, как и в море среди акул.

Гриффин кивнул в знак согласия. Он это хорошо понял после своего первого, памятного выхода в свет.

– Кроме того, – продолжала Розамунда, – на балу можно собрать претендентов на руку Жаклин, подобранных Девером, чтобы ты смог всех их осмотреть.

Розамунда сказала об этом так, как будто речь шла о каком-то приятном развлечении. Гриффин тяжело вздохнул. Ну что же, в конце концов, в этом была доля правды. Следовало заключить помолвку до того, как закончится сезон. Но поскольку симпатии Жаклин были на стороне Мэддокса, ему оставалось лишь разыгрывать из себя купидона. Роль, которая была ему совсем не по душе.

– Почему обязательно бал? – вдруг рассердился Гриффин. – Разве нельзя устроить что-нибудь попроще – суаре, раут или музыкальный вечер?

– О, нет ничего лучше на свете, чем бал; более того, бал идеально подходит для нашей цели, – возразила Розамунда. – Танцевать в паре с кавалером – для девушки нет ничего более восхитительного.

Неожиданно ее лицо стало грустным, блеск в глазах погас.

– Хорошо, думаю, суаре нас тоже вполне устроит, – как-то вяло сказала она.

Гриффин выругался про себя. Как она обрадовалась одной лишь мысли устроить бал, а он в одно мгновение разрушил все ее надежды.

– Ладно, пусть будет по-твоему. Только учти, я не собираюсь танцевать на балу, никогда.

Она подлетела к нему словно мотылек и несколько раз радостно поцеловала его.

– Благодарю, Гриффин. Ты не разочаруешься. Это будет самый грандиозный бал, который когда-либо видел в Лондоне. На нем будет весь свет.

Черт, чему тут радоваться?

Впрочем, он не мог отказать ей, тем более что награда за его покладистость была так велика. Он поцеловал ее в ответ.

– Как бы мне хотелось, дорогой, протанцевать с тобой хотя бы один тур вальса. Ты представить себе не можешь, насколько это восхитительно…

Ее теплое дыхание на его щеке приятно щекотало кожу, более того, слегка возбуждало.

– Ты не поверишь, – шептала Розамунда, – насколько возбуждающе это будет действовать. Быть вместе с тобой среди танцующих и знать, что нельзя заняться… тем самым…

Он едва не задохнулся от наслаждения, когда ее руки нежно коснулись его и пробежали сверху вниз.

– Впрочем, с тем всегда можно успеть после, – проворковала она. – Даже можно во время бала, если на короткое время спрятаться от гостей. Ты умеешь вальсировать, хотя бы чуть-чуть?

Он кивнул.

– Это прекрасно. Какое удовольствие покружиться в вальсе вместе с тобой!

– Ладно. Один тур вальса. Обещаю.

Сапфировые глаза Розамунды заблестели от счастья.

– Не обманываешь?

– Слово джентльмена, – буркнул он, подхватывая ее и кружа вокруг себя.

Глаза Жаклин широко раскрылись от удивления.

– Неужели тебе удалось уговорить его танцевать? Даже не верится?!

Розамунда была вправе гордиться собой. Ее усилия не пропали даром, хитрости и уловки принесли наконец-то свои плоды.

Впрочем, цель, которую она ставила перед собой, была вполне достойной. Она никак не могла взять в толк, почему Гриффин терпеть не может балы. В чем причина такой откровенной неприязни, даже отвращения? Она очень надеялась, что со временем он привыкнет как к изящным костюмам, так и к светским развлечениям, перестанет презирать себя.

Высший свет тоже привыкнет и не будет со страхом взирать на этого провинциального медведя. До сих пор в Лондоне не стихли недоуменные сплетни, вызванные женитьбой графа Трегарта. Однако Розамунда надеялась, что со временем, куда бы они ни ходили вместе, везде их будут встречать с дружеским вниманием и уважением.

– Почему он так упорно не хочет танцевать, Жаклин? Почему он так плохо танцует? У него отличная координация движений, ведь он прекрасный боксер – так меня уверял Энди. Он ведь должен легко двигаться, не так ли?

Сесили не удержалась от саркастического выпада.

– А если он забудется и посреди танца случайно двинет партнершу по лицу?

Все вокруг рассмеялись.

Вытирая выступившие от смеха слезы, Розамунда сказала:

– В моем случае не стоит так бояться, поскольку танцевать он будет всего лишь один вальс и то со мной; надеюсь, все обойдется без скандала.

– Надень прочные туфли, – посоветовала Жаклин.

– Ни за что на свете. – Розамунда гордо вскинула голову. – Бальные туфельки, и ничто иное! Я верю в него больше, чем вы все.

– Вот что значит любовь. – Сесили насмешливо закатила глаза.

– Любовь? – одновременно воскликнули Розамунда и Жаклин.

Последняя выпрямилась и внимательно взглянула на Розамунду, та покраснела и, нагнувшись, принялась за свое рукоделие.

– Как ты можешь говорить такие глупости, Сесили?

– В самом деле? Она действительно любит Гриффина? – спросила Жаклин у Сесили. Розамунда отметила про себя, что вопрос был задан не ей, а ее кузине.

– Конечно, – отозвалась Сесили. И заговорила гнусавым, менторским тоном, каким знаменитый ученый читал свои лекции в Королевском обществе, которое раньше обе кузины часто посещали. – Вы видите, дорогая Жаклин, что экземпляр, который сейчас перед нами, склонил голову и прячет глаза. В животном мире, особенно среди стайных животных, такое поведение символизирует подчинение или покорность более слабой особи перед более сильной. Хотя для Rosamundus подобная поза и вид скорее говорят о виновности или смущении.

Жаклин глупо захихикала. Розамунда подняла голову и метнула в сторону Сесили гневный взгляд.

– Далее, – как ни в чем не бывало продолжала Сесили, – как можно заметить, кожные покровы у данной особи порозовели. Если бы речь шла о хамелеоне, то это была бы защитная реакция в целях естественной маскировки. Если бы наша Rosamundus захотела, то могла бы стать незаметной на фоне вот этого дивана; к сожалению, она не сидит на нем. Кроме того, в последнее время у нее появилась одна особенность: очень яркие, предательски блестящие глаза. У животных это служит признаком хорошего здоровья, но у женских особей Humanus…

– Довольно! Хватит! Так и быть, я признаюсь, лишь бы только не слышать такой жалкой имитации, – воскликнула Розамунда. – Да, я люблю его. Вот! Я призналась, все слышали!

Сесили театральным жестом указала на нее:

– Изменница.

– Прости, не поняла?

– Что же тут неясного? – вздохнула Сесили. – Монфор из сил выбивался, чтобы выдать каждую из нас замуж по расчету, а не по любви. И что мы видим?! Джейн оставила нас из-за любви, и теперь ты наслаждаешься счастьем с человеком, по которому так долго сохла. Я единственная из всех вас, кто не отличается подобной чувствительностью.

Я никогда не полюблю.

Сесили озорно подмигнула.

– Во всяком случае, только не своего мужа.

– Ха, поглядим еще, – откликнулась Жаклин. – Как знать, может, ты так же сдашься, как и твоя кузина? Может быть, твой герцог лучше, чем ты о нем думаешь?

Розамунда и Сесили обменялись взглядами.

– Ты ведь ничего не знаешь, поэтому задаешь такие наивные вопросы. Монфор не выбирал для меня жениха. Его выбрали мои родители. Наша помолвка состоялась до их смерти.

Жаклин наморщила нос.

– Он что, ведет безнравственную жизнь или он урод?

– Нет, – ответила Розамунда.

– Он что, старый и беззубый, как лорд Мэлби?

– Нет. – Сесили снова покачала головой. – Впрочем, будь он безнравственным, оказался бы намного интереснее.

Сесили улыбнулась.

– Мой жених один из самых знатных герцогов в королевстве. Я знакома с ним давным-давно. Это тихий и спокойный человек, и я очень рада, что выйду замуж именно за него.

– Потому что ты будешь властвовать над ним, – усмехнулась Розамунда.

Сесили тряхнула головой.

– Вот именно.

Жаклин нахмурилась:

– Чужая душа потемки, нельзя быть такой уверенной.

Я была знакома с одним джентльменом, который казался тихим и застенчивым. Он выглядел смирной овечкой, а на деле оказался похотливым волком в овечьей шкуре.

Жаклин умолкла, и по ее задумчивому взгляду было видно, что она больше ничего не скажет. Чуткая Розамунда положила ладонь на руку Жаклин и слегка пожала ее. Она поняла, на что намекала Жаклин. И ей очень хотелось завести разговор об Олбрайте, но только не в присутствии Сесили.

Как бы подводя черту под вышесказанным, Розамунда заметила:

– Ну что ж, Сесили, твой герцог будет на нашем балу, и тогда Жаклин решит, кто из животных скрывается под его мягкой пушистой шерсткой.

Сесили рассмеялась.

– У меня нет сомнений, что за зверек скрывается под его обличьем: конечно, это мышь.

Глава 26

Оглядывая зал, Розамунда не сомневалась: бал будет чудесным. Зал был наполнен цветами. Начищенные канделябры сияли, натертый до блеска пол так и манил танцевать. Были приглашены самые лучшие музыканты, а за угощение отвечал нанятый Розамундой французский повар.

За последние три года Розамунда до тонкости изучила роль хозяйки бала, поскольку именно она выступала в этой роли, когда герцог Монфор устраивал бал или другое светское развлечение. Но сегодня все было иначе. В первый раз она принимала бал в качестве графини Трегарт. Кроме того, надо было как можно элегантнее вывести Жаклин в свет.

Розамунда вместе с Гриффином и Жаклин стояла на площадке перед входом в бальный зал, приготовившись к встрече гостей.

Перед балом они пообедали в узком кругу, состоявшем из близких и друзей, среди которых находились две почтенного возраста матроны, которые должны были помочь Жаклин сгладить возможные шероховатости на ее первом в жизни балу.

Во время обеда герцог Монфор неожиданно заговорил с Розамундой:

– Дорогая, в последнее время я почти ненавидел тебя. – Герцог перевел взгляд на Гриффина. – Надеюсь, ничего не случилось.

Избегая внимательных, все понимающих глаз герцога, Розамунда потупилась. Казалось, Монфор обо всем знал. Неужели он даже догадывался, в чем причина? Что она влюбилась в своего мужа?

Конечно, герцог догадывался. Его интуиция и всеведение были просто поразительными.

Розамунда принужденно рассмеялась.

– Мы, дамы Уэструдер, иногда хандрим, вы ведь знаете об этом, ваша светлость?

Теплый свет в глазах герцога заставил Розамунду ласково взять его за руку и пожать ее.

– Ваша светлость, хотя я выгляжу хрупкой и нежной как ангел, я сильная.

Выражение лица Монфора смягчилось. Хрипло вздохнув, он заметил:

– В последнее время мне что-то нездоровится.

– О, так вот в чем причина вашего плохого аппетита, ваша светлость, – с сочувствием произнесла Розамунда. – Я скажу об этом повару, иначе он, бедняга, расстроится, решив, что его искусство не понравилось вашей светлости.

Монфор криво улыбнулся.

– Я краем уха слышал, что вы пригласили на бал вашу матушку. Это правда?

– Да.

– После всего, что она сделала, я полагал, что ты прекратишь с ней общаться. Хотя в любом случае ты можешь рассчитывать на мою поддержку.

Тонкие губы Монфора сжались в тонкую линию.

– Думаю, Стейн поступил правильно, выпроводив ее из своего дома.

Розамунда знала обо всем. Она также знала, что Гриффин там присутствовал, но он ни о чем не рассказывал.

А она его не расспрашивала.

– Я думал, между вами полный разрыв, – продолжал Монфор. – Но, как говорится, ты решила: если тебя бьют по щеке, надо подставить другую. Не слишком ли опрометчивое решение?

– О, нисколько, ваша светлость, – ответила Розамунда. – Но в моем случае точнее будет другое высказывание из Библии. Оно гласит: око за око. Сегодня на балу ей воздастся за содеянное.

– Ты никогда не была мстительной, – удивился Монфор.

– О нет, – усмехнулась Розамунда. – Я не вынашиваю специальных планов отмщения. Мне не до этого. Кроме того, в роли хозяйки бала я почти не замечу, что она будет делать. Вам, ваша светлость, хорошо известно, сколько обязанностей у хозяйки бала.

Видя недоумение на лице Монфора, Розамунда подавила улыбку.

– Моя месть очень проста. Пусть она увидит, как я счастлива, несмотря на все ее старания. И даже вопреки им. – Розамунда задумалась. – Знай она об этом, наверняка позеленела бы от зависти.

Плечи Монфора затряслись от беззвучного смеха.

– У кого ты научилась такой дьявольской хитрости?

Розамунда лукаво улыбнулась.

– У меня был один из самых лучших учителей.

Гриффин воспринял приглашение леди Стейн на бал не столь равнодушно, как, по-видимому, относилась к этому его жена. Маркиза опоздала, очевидно намеренно, поэтому хозяева бала не встретили ее. К счастью – так решил Гриффин.

Поэтому, когда леди Стейн, освободившись от ее раболепного кавалера, подошла к Гриффину, это нисколько не обрадовало его.

– Лорд Трегарт, наверное, вы удивлены моему появлению?

– Нисколько не удивлен. Жена предупредила меня.

– Да-да, она меня пригласила, – легкомысленно отвечала маркиза. – Как вы думаете, она простила меня?

– Простила? – в замешательстве спросил Гриффин. – Простила тот случай с портретом или ваши фокусы за все двадцать лет жизни вместе с вами?

Маркиза побледнела от злости.

– Вы ничего не знаете о том, как я страдала все эти годы. Ничего о моей семейной жизни, о том, что мне пришлось пережить.

– Мне неинтересно, что вы думаете о своих страданиях. Если Розамунда вас простила, то пусть будет так. Возможно, она не могла поступить иначе. Что касается меня, то я ни за что не простил бы.

Гриффин поклонился, собирался уже отойти, как вдруг маркиза крепко схватила его за руку. Из ее горла вылетел свистящий хрип, отдаленно напоминающий рычание.

– Как вы смеете так обращаться со мной?! Как будто я погубила ее жизнь? Нет, это вы погубили ее, когда женились на ней.

– Мне некогда выслушивать подобную чушь.

– Нет, вы меня выслушаете, или я подниму крик на весь дом, – зашипела леди Стейн. – Вряд ли вам это понравится. Вы ведь не хотите испортить первый бал, устроенный Розамундой? Поверьте, лорд Трегарт, мне терять нечего.

Гриффин сжал кулаки. Никогда в жизни он не посмел бы ударить женщину, но сейчас был очень близок к этому.

От ее слов что-то внутри его сжалось, так сжимается жалкая дворняга от занесенной над ней палкой. Слабая с виду маркиза при желании могла очень сильно навредить. Знакомое с детства ощущение воздействия чужой злой воли овладело им.

С невозмутимым выражением лица он стоял и слушал леди Стейн. Гриффин решил выслушать все, что она скажет, а затем выпроводить ее из дому, не обращая внимания на то, понравится это его жене или нет.

Почему Розамунда никак не хочет понять, что на ее мать нельзя ничем воздействовать – ни добротой, ни снисходительным отношением. Леди Стейн была законченной эгоисткой. Она была ядом, отравляющим любые человеческие отношения. Надо раз и навсегда избавиться от нее, чтобы она больше не портила жизнь Розамунде.

– Поглядите на нее! – Маркиза вскинула руку, указывая на свою дочь. – Моя дочь обладает всем: красотой, умом, изяществом, – всем, чего так желает любая девушка. Любой мужчина почел бы за честь жениться на ней. Но Монфор почему-то выбрал вас.

Злые глаза маркизы превратились в узкие щелочки.

– Неужели вы столь наивны и поэтому полагаете, что, надев на себя костюм джентльмена, сразу перестали быть тем, кем являетесь на самом деле, – чудовищем? Моей бедной дочери следовало выйти замуж за красивого, утонченного джентльмена, с которым было бы приятно спать вместе, а не за такого грубого и неотесанного мужлана, как вы.

Ее голос поднялся до истеричного визга, который услышали стоявшие поблизости гости. Вначале послышался шепот, а потом злобные насмешки. Но леди Стейн было все равно, к тому же она привыкла к скандалам.

Лицо леди Стейн исказилось от злобы, ненависти и презрения.

– Боже мой, как только я представлю, что моя дочь должна лежать под вами – потным волосатым похотливым животным – и молиться про себя, чтобы вы быстрее…

Но тут Гриффин проговорил:

– Хватит. Вы уже достаточно много сказали, чтобы понять, насколько у вас грязные мысли. Можете кричать во все горло: мне все равно, что подумают гости. – Он нагнул голову и взглянул ей прямо в глаза. – А теперь слушайте внимательно. Если по вашей вине разразится скандал и повредит моей жене, я просто возьму вас за горло вот этими руками и сломаю шею. Понятно? Выбирайте.

Гриффин отодвинулся и пошел прочь. Гости невольно расступались перед ним. Гриффин шел, не слыша позади себя удивленных вскриков, не замечая недоуменных взглядов. Вдруг раздались мерные, отчетливые звуки вальса. Он ускорил шаг, чтобы их не слышать.

Он шел все быстрее и быстрее, пока не оказался далеко от бального зала, там, где не было слышно музыки.

Розамунда не сразу нашла Гриффина в их спальне. Самое неподходящее место во время бала, она меньше всего рассчитывала увидеть его здесь.

Однако Гриффин был именно здесь и, судя по беспорядку, занимался совсем неожиданным делом: собирал вещи. Дирлав ходил от раскрытых шкафов к раскрытому сундуку и укладывал рубашки, штаны, чулки, сюртуки.

Не глядя на нее и не говоря ни слова, Гриффин вышел следом за слугами, уносящими сундук.

– Гриффин? – опомнившись от изумления, окликнула его Розамунда. – Что случилось? Дурные новости из поместья?

Он повернулся к ней, лицо его было бледным, глаза блестели, и столько в них было злости, отчаяния и страданий, что Розамунда невольно вскрикнула.

– Я возвращаюсь домой, Розамунда. Я здесь не ко двору и не к месту.

– Постой, но ведь мы… – Она осеклась, пораженная столь неожиданным его решением, столь эксцентричной выходкой. – Но ведь все шло так хорошо. Ты шутил, смеялся, разговаривал с приятелями. Мисс Портер даже пыталась флиртовать с тобой.

Он упрямо покачал головой.

– Гриффин, но ведь этот бал был специально устроен для Жаклин, – напомнила Розамунда.

– Да, но ты сделала все для нее. Ты предоставила ей чудесную возможность показаться в высшем свете. Уверен, теперь ее окружат самые лучшие кавалеры, среди которых она может выбирать того, кто ей больше понравится. И все это… благодаря тебе.

«Боже, да не нужны ей никакие кавалеры», – подумала Розамунда.

Но ничего не сказала. Она также не сообщила о том, как Мэддокс ловко пригласил Жаклин на вальс, на тот самый вальс, который они с Гриффином должны были танцевать вместе.

Она мечтала о том, как они будут вместе танцевать, как она будет кружиться в его объятиях. Она даже специально выбрала вальс «Вальс ангелов». Она с наслаждением предвкушала наступление этих минут. Если даже Гриффин никогда не испытывал удовольствия от танцев, вместе с ней он должен почувствовать, как прекрасно танцевать.

Розамунда никак не думала, что ее нажим, ее подталкивания заставят его убежать с бала. Если бы она знала, никогда не стала бы приставать к нему с подобными просьбами.

А теперь он уезжает, оставляет ее. Колени у нее ослабели и едва не подкосились. Внезапно ей стало тоскливо и плохо, точно так же плохо ей было, когда отец, отослав ее и брата к родственникам, разошелся с матерью.

Розамунда со слезами в голосе спросила:

– Но ведь твое решение вызвано не моей просьбой танцевать вальс?

– При чем здесь вальс? Вальс есть вальс, обычное дело, особенно для тебя, – устало проговорил Гриффин.

– Нет, этот вальс не был для меня обычным. – Голос Розамунды дрогнул. – Он был очень важен для меня. Мне хотелось кружиться в твоих объятиях, забыться в романтическом порыве. Пусть все видят, как мы любим друг друга.

– Нет, – еле слышно промолвил Гриффин, – мы не подходим друг другу. Ты хочешь, чтобы я стал другим.

Он встал, не обращая внимания на протестующий возглас Розамунды.

– Ты леди Уэструдер и принадлежишь к сливкам высшего общества. Ты бриллиант чистейшей воды. Ты порождение этого мира. Ты его ярчайшая звезда. В твою честь называются фасоны дамских шляпок, причесок, и Бог еще знает что будут называть.

– Но разве я виновата?

– Нет, тебе это дается легко, без всяких усилий. Вот ты стояла и глядела на бал. Для тебя в этом нет ничего сложного или трудного. На балу ты как рыба в воде.

Розамунда видела, как мало Гриффин разбирается в сложной механике бала, но главное она поняла. На балу он чужой, она же была здесь своей.

– Ты так считаешь? – с мягким упреком сказала Розамунда.

– Да. А разве ты сама не видишь? – Он тяжело вздохнул. – Как сейчас вижу себя, семнадцатилетнего неуклюжего увальня, на балу посреди утонченных джентльменов и изящно одетых дам, на балу, устроенном старым графом. Многие из них перешептывались, посмеивались, а некоторые даже тыкали пальцем в мою сторону, указывая на грубого и неуклюжего здоровенного парня.

Сдавленный, жалкий смех вырвался из его груди.

– Тот бал был устроен в мою честь, точно так же как этот – для Жаклин. Представь только, бал в честь общего посмешища, Гриффина Девера.

Боль и обида в его голосе больно царапнули Розамунду по сердцу. Ни разу в жизни ее не унижали на людях, даже мать не додумалась до того, чтобы выставлять дочь на посмешище. Душевные раны, причиненные злыми, презрительными насмешками, очень болезненны и способны причинять страдания многие годы, особенно нанесенные близкими людьми. Едкие замечания запоминаются надолго, но постепенно, кусочек за кусочком, забываются, изглаживаются из памяти… впрочем, далеко не всегда.

С Гриффином происходило все именно таким образом. Но у него не было, как у Розамунды, ни старшего брата, ни такого чуткого умного опекуна-наставника, как лорд Монфор. У Гриффина все было с точностью наоборот. Только кончина старого графа предоставила ему свободу, положив конец бесконечным унижениям и издевательствами. Но, как полагала Розамунда, свобода наступила с опозданием.

– Я люблю тебя, Гриффин, таким, как ты есть. И мне совсем не надо, чтобы ты превращался в другого человека. Может быть, тебя насмешит мое признание, тем не менее я все расскажу. Так вот, когда ты подстригся и надел новый наряд, у тебя стал вид настоящего джентльмена, но мне он почему-то не понравился.

Глаза Гриффина вспыхнули, в них светился явный интерес, смешанный с любопытством.

– Конечно, ты стал выглядеть намного приятнее. Красивее. А что подумают другие леди, когда увидят твое новое обличье, тем более те, которые ни разу не видели тебя раньше? Я ревновала тебя. Сегодня, когда ты беседовал с мисс Портер, мне захотелось подойти и пребольно уколоть ее шпилькой из моей прически. Пусть больше не флиртует с тобой.

Это было сказано полушутливо-полусерьезно, и Гриффин улыбнулся.

Она не притворялась, не лгала ему. Все это было чистой правдой. Смысл происходящего в его абсолютной полноте дошел до сознания Розамунды. Трещина в их отношениях ширилась и разрасталась, надо было что-то немедленно предпринимать. Расстроенный Гриффин замкнулся в себе и ничего не хотел слышать.

– Ну что ж, в таком случае я еду с тобой в Пендон-Плейс, – решительно заявила Розамунда.

– Бросишь бал? Оставишь гостей? Нет, дорогая, так нельзя. Кроме того, не забывай, это бал для Жаклин. Она поверит, если ты скажешь, что мой отъезд вызван чрезвычайными обстоятельствами. Но если ты уедешь вместе со мной, она наверняка сперва удивится, потом огорчится и расстроится.

– Может быть, я смогу недолго побыть вместе с ней потом.

От отчаяния Розамунда, цепляясь за соломинку, сама не знала, что говорила.

Гриффин помрачнел.

– Я не хочу, чтобы Джекс возвращалась в Пендон-Плейс.

– Но послушай…

– Ради Бога, Розамунда…

Раздражение в его тоне заставило ее замолчать.

Его внезапное решение вернуться в поместье не казалось ей непреодолимым препятствием. Надо было как-то обойти его, но как?

– Я могу попросить мою хорошую знакомую взять Жаклин под свое крылышко до окончания сезона. Как только я найду для Жаклин надежную компаньонку – думаю, это не займет больше нескольких дней – я сразу приеду к тебе в Пендон-Плейс. Если тебе не нравится Лондон, то почему бы нам не жить в поместье?

Гриффин помедлил с ответом, наконец сказал:

– Ты не создана для сельской жизни, Розамунда. Ты похожа на прекрасную бабочку, и я не могу держать тебя взаперти в провинции.

– Нет-нет, напрасно ты считаешь меня этаким эфемерным легкомысленным созданием, порхающим по жизни.

– Нет, я считаю тебя доброй, великодушной, прелестной. Я мог бы добавить еще кучу эпитетов, но не стану этого делать. Так или иначе, но ты должна остаться в Лондоне до конца сезона.

– Как я могу оставаться здесь без тебя?

– Ты принадлежишь этому миру, ты с ним неразрывно связана.

– Глупенький, я неразрывно связана с тобой. Как ты мог подумать, что я предпочту тебе эту мишурную жизнь? Гриффин, я люблю тебя. А ты признавался, что любишь меня.

Вдруг в голову Розамунды пришла одна мысль, от которой ей стало дурно. Все поплыло у нее перед глазами, и, обессиленная, она почти упала в рядом стоявшее кресло.

Она выбрала его. А он в отличие от нее считал иначе, смотрел на все происходившее чужими глазами.

– Впрочем, если ты так решил… – промолвила она. – Это твое окончательное решение?

Гриффин молча кивнул.

Глава 27

Глубокое отчаяние – неведомое для Розамунды чувство – овладело ею. Никогда в жизни она не испытывала подобной боли, никогда раньше не мучилась так и не страдала. Нынешняя боль и обида не шли ни в какое сравнение с той болью, которую она чувствовала в своем сердце, когда Гриффин на протяжении ряда лет откровенно пренебрегал ею. Ей кое-как удалось довести бал до конца, хотя она почти не сомневалась в том, что плохое настроение не укрылось от глаз гостей. Розамунда изо всех сил притворялась веселой и счастливой, но выражение отчаяния, появлявшееся на ее лице, выдавало ее с головой.

Привыкшая с детства контролировать свои чувства, она делала хорошую мину, нет, не при плохом, а при просто отвратительном положении дел. Как ни в чем не бывало улыбалась и в качестве объяснения внезапного отъезда Гриффина приводила его слова.

Неотложные чрезвычайные обстоятельства. Какая жалость! Ну что ж, ей, видимо, придется остаться. У нее есть обязательства перед золовкой. Не стоит ей портить ее первый сезон в высшем свете.

Розамунда не могла без горькой усмешки вспомнить свой разговор с Монфором, в котором она с неприкрытой радостью говорила о том, какую месть она приготовила матери. Увидев, насколько она, ее дочь счастлива, мать, по ее мнению, должна была позеленеть от зависти. Все это было бы смешно, если бы не было так грустно.

В довершение всего, когда гости разъехались гости, Розамунда, проходя мимо библиотеки, заметила скрывающихся там Жаклин и Энтони Мэддокса. Влюбленные юноша и девушка обнимались.

Разумеется, они ее не заметили. Увидев, как Энтони, склонившись над Жаклин, целует ее, Розамунда застыла в шоке. Тем не менее они были на удивление превосходной парой.

С точки зрения компаньонки, ей следовало тут же войти и положить конец безобразию. В качестве жены Гриффина она должна была потребовать надлежащих объяснений.

С другой стороны, Гриффин проявлял такое упорство и так противился браку сестры и Мэддокса, что Розамунда, призадумавшись, не стала устраивать сцены, обострять ситуацию и доводить до логичного завершения – предложения со стороны Мэддокса руки и сердца.

Кроме того, чуткая Розамунда не хотела мешать влюбленным. Вид искреннего счастья, а Розамунда теперь понимала, насколько преходяще и скоротечно счастье, заставил ее быть деликатной и чуткой к чужим чувствам. Они любили друг друга. Но без венчания нечего и надеяться на их общее будущее. Так пусть хоть сегодня вечером будут счастливы.

Уходя незамеченной от дверей библиотеки, Розамунда приняла твердое решение. Она ни за что не позволит Жаклин поступиться счастьем из-за сумасбродного желания брата подыскать для нее более подходящую партию.

Решено: она постарается поставить Гриффина перед браком Жаклин и Мэддокса как перед свершившимся фактом. Для этого надо было получить согласие Девера. Кроме того, необходимо заручиться поддержкой леди Арден, ну а с помощью этой леди им обеим удастся получить необходимое согласие от Девера. Если же все ее старания окажутся тщетными, тогда придется обратиться за помощью к хитроумному герцогу Монфору.

С этими мыслями Розамунда разделась и легла спать в одинокую холодную постель.

– Я не могу выйти за него замуж, – ломая руки, едва не плакала Жаклин.

– Могу или не могу – об этом надо было думать раньше, до того как ты целовалась с мистером Мэддоксом в библиотеке, – заявила Розамунда.

Мэддокс, побледнев, замер на месте.

Розамунда встретила Мэддокса на следующий день после завтрака. Она не знала, когда он ушел из их особняка. Более того, даже не хотела ничего знать об этом и не могла понять, почему не укажет ему на дверь. Хотя верила в него, надеясь, что Мэддокс не переступил грани дозволенного.

Но как только она начнет разговор на эту тему – Розамунда нисколько не сомневалась, – Мэддокс сразу сделает предложение, устраняя одним шагом все возникающие недоразумения. Что ни говори, она была о нем самого лучшего мнения.

Розамунда очень сомневалась в искренности отказа Жаклин выйти замуж. Девушка наверняка даже не представляла, как скверно ее положение. Репутация Жаклин была подмочена, и теперь она не сможет отказаться от брака с Мэддоксом.

– Почему ты так решительно настроена против брака? Говори правду, Жаклин. Нам обеим надо ее знать.

– О-о, ладно… тут все так запуталось, и я… – Она умоляюще посмотрела на Мэддокса. – Тони, ты, возможно, возненавидишь меня, когда все узнаешь. Я ведь поклялась Гриффину, что никому не скажу об этом ни слова. И вот теперь я окончательно все испортила.

Жаклин начала тихо всхлипывать.

С самым серьезным выражением лица Мэддокс взял руку Жаклин и приложил ее к сердцу.

– Ненавидеть тебя? Ни за что. Можешь мне верить.

В его взгляде, устремленном на потупленную голову Жаклин, было столько нежности, что у Розамунды сжалось сердце от радости за них обоих.

– Кажется, я догадываюсь, что ты хочешь мне сообщить. Гриффин убил моего кузена Олбрайта, не так ли?

Ошеломленная, Розамунда тихо вскрикнула.

– Нет, этого не может быть. Не верю.

Жаклин задрожала и отчаянно затрясла головой.

– Это все из-за меня! Виновата я одна. Если бы только я сказала ему, что мне больше не нужны уроки музыки, что они мне разонравились, то ничего бы не случилось.

Она поникла, и Мэддокс отвел ее на диван.

– Что не случилось бы? – с тревогой спросил он. – Что сделал тебе мой кузен?

– Сначала все выглядело как-то несерьезно. Я даже не понимала, чего он хочет от меня. Он слегка касался то моей руки, то моего плеча, то слегка задевал грудь. Мне казалось, что все это происходит чисто случайно.

Мэддокс опустил голову, но через минуту поднял. В его глазах сверкнул такой огонь, что Розамунде стало страшно. Олбрайту явно повезло, что он перешел в иной мир, иначе ему не поздоровилось бы.

– А что было дальше? – спросил Мэддокс.

– Дальше? – Жаклин явно пыталась взять себя в руки. – Однажды он поцеловал меня, но это был не простой поцелуй. Он обхватил меня своими ручищами и хотел заставить меня раздеться. Он говорил, что мне самой хочется этого, просто я не смею признаться. Я совсем растерялась. Мне было противно и стыдно. Неужели я каким-то образом навела его на подобные мысли? Он не вступил со мной… в известные отношения. Оглядываясь назад, теперь я ясно вижу, чего он добивался с самого начала. По всей видимости, он решил не спешить, чтобы не вспугнуть меня или чтобы я не нажаловалась Гриффину. Но с того дня уроки музыки мне опротивели.

Розамунда остолбенела от услышанного. Ей хотелось прижать Жаклин к сердцу и утешить. Она не понимала, почему сидевший рядом с Жаклин Мэддокс, влюбленный в нее, не пожалеет девушку, не приласкает. Неужели сердится? Нет, он не мог сердиться. Скорее боялся, что эта не слишком уместная ласка, ласка мужчины, вызовет у Жаклин неприятие во время столь тяжелого признания о домогательствах со стороны другого мужчины.

– И Гриффин посмотрел и все понял, – осторожно заметила Розамунда.

– Да, он буквально оторвал мистера Олбрайта от меня и избил до полусмерти. Все это произошло на моих глазах. После этого мне стало намного легче. Если бы мои занятия с мистером Олбрайтом продолжались, я, наверное, сошла бы с ума, не выдержав его приставаний.

– Именно поэтому Гриффин обещал убить моего кузена, – мрачный как туча, заметил Мэддокс.

Жаклин кивнула.

– Тогда мистер Олбрайт стал распространять слухи по всей округе о том, что ему угрожают. Затем куда-то исчез. Мы надеялись, что теперь все в порядке, но не тут-то было. Вскоре Олбрайт опять появился в наших местах.

Жаклин обхватила голову руками.

– В наших местах есть живописная пещера на одной скале. Я как-то показывала ее тебе, Рози. Мне нравилось приходить туда и мечтать в одиночестве.

Она вздохнула, словно боялась продолжать. Мэддокс наконец-то положил свою ладонь на ее руку и сочувственно пожал.

– Однажды вечером я пришла туда. А он следил за мной и специально догнал меня на вершине скалы… он хотел меня обесчестить. «Надо как следует проучить твоего братца», – ухмылялся он. Я отчаянно сопротивлялась, я кусалась и царапалась. Я была не в себе. Я вела себя как сумасшедшая.

– Гриффин был там? – нахмурился Мэддокс.

– Нет, его там не было. Случайно во время схватки я толкнула Олбрайта, он потерял равновесие и упал вниз.

Я даже не посмотрела, что с ним случилось, а просто бросилась прочь оттуда.

Мэддокс прищурился, напряженно о чем-то думая.

– Ты обо всем рассказала Гриффину. Он пошел на поиски Олбрайта и нашел его лежащим у подножия скалы.

Жаклин кивнула.

– Он встал на мою защиту, оберегал меня от всех опасных слухов, которые ползли по окрестностям. Брат принял на себя удар. Всю ненависть и страхи. Слуги покинули нас. Соседи нас избегали. Только ты, Тони, и добрый викарий не оставили его.

Она робко улыбнулась, осторожно взяла его за пальцы и пожала. Мэддокс, в свою очередь, ответил ласковым пожатием.

– Ты не сердишься на меня? – В глазах Жаклин мелькнуло удивление. – Не сердишься? Ведь Олбрайт твой кузен и…

– Сержусь? На тебя? Не говори чепухи. Впрочем, да, сержусь, но только на себя. Разве не я рекомендовал его вам в качестве учителя? Никогда не прощу себе этого.

– Гриффин строго-настрого запретил мне рассказывать об этом кому бы то ни было. Я видела, как ему хочется, чтобы ты поверил в его непричастность. Но всеобщее отчуждение и страх заставили брата замкнуться в себе, он просто не знал, кому можно доверять, кому нельзя. Олбрайт был таким приятным и обходительным юношей. Ему удалось всех обвести вокруг пальца.

Медленно, взвешивая каждое слово, Розамунда проговорила:

– Значит, все это время Гриффин сознательно нес на себе всю тяжесть случившегося, чтобы отвлечь от тебя внимание.

– Да. Меня это очень угнетало! Но он не позволил мне рассказать правду. Почти все местные жители не любят нашу семью, и все из-за грубого и деспотичного характера умершего деда. Брат не знал, какие последствия может вызвать мое признание. Его вызывали и расспрашивали, однако не нашлось ни одного доказательства, подтверждавшего, что он был там в тот день. Кроме того, не нашлось ни одного свидетеля, который слышал, как Гриффин угрожал убить Олбрайта. Коронер установил, что это был несчастный случай. После этого стало намного спокойнее. Однако слухи продолжали ходить. Они не давали покоя брату. Думаю, именно в этом кроется причина его мрачного и раздражительного настроения.

– Да, в округе поговаривают о некоем свидетеле, – сказал Мэддокс. – Слава Богу, если это так. Если свидетель все расскажет, то отпадут подозрения. То, что ты нам открыла, вовсе не убийство, а самозащита. Ведь Олбрайт хотел тебя обесчестить, а ты просто оборонялась. Возможно, ты даже не толкнула его, он сам свалился.

– Как знать? Свидетелю могло показаться, что я столкнула его, – возразила Жаклин. – И почему это всплыло именно сейчас? Ведь это лишь слухи и догадки. Кем бы ни был этот свидетель, но он явно не спешит с официальным заявлением в местный суд. Напротив, он затягивает дело. Мне кажется, этот человек вынашивает какие-то злобные и мстительные планы.

Розамунда стиснула пальцами подлокотник кресла, на котором сидела.

– Неужели ты полагаешь, что Гриффин открыл настоящее лицо этого мнимого свидетеля? А вдруг он намерен совершить какой-то необдуманный опрометчивый шаг?

– Что? Что вы хотите этим сказать? – вскричал Мэддокс. – Надо быть идиотом, чтобы совершить такую глупость. На его месте я подождал бы, пока Джекс не предъявят обвинение в убийстве. Но прежде надо использовать любую возможность – в рамках закона, разумеется, – избежать этого.

Розамунда глубоко вздохнула:

– Ну что ж, надо отправляться в дорогу. Нельзя медлить. Жаклин, ты останешься. Я отправлю тебя в дом Монфора, он позаботится…

– Нет, – воскликнула Жаклин, – я поеду с вами, и не вздумайте меня отговаривать!

Она гордо подняла голову, выставив, как Гриффин, вперед подбородок, – столь знакомый Розамунде жест.

– Кроме того, Тони меня защитит. Правда, Тони? А если дела пойдут совсем плохо, можно будет скрыться во Франции. Контрабандисты нам помогут.

Наивная восторженность Жаклин не могла не вызвать улыбки.

– Контрабандисты? – переспросила Розамунда. – Неужели на побережье до сих пор действуют контрабандисты?

– А как же. Их там целая шайка, во главе которой стоит некий Крейн, – сказал Мэддокс. – До войны на них смотрели сквозь пальцы, относились к ним вполне терпимо. Но теперь многое изменилось. Контрабандисты передают сведения нашим врагам. Однако Крейн и его сообщники держат в страхе местное население. Никто не хочет с ними связываться. Все знают: если донесешь на контрабандиста, то потом тебе отомстят его дружки. Даже местное правосудие закрывает на них глаза.

– Постойте, – вдруг произнесла Розамунда, – а не может быть так, что именно кто-то из контрабандистов случайно видел, что произошло на скале между Олбрайтом и Жаклин?

– Но ведь тогда было еще достаточно светло. Слишком рано для контрабандистов. Хотя все может быть.

Розамунда вскочила, поправляя складки на платье.

– Боюсь, моя дорогая Жаклин, с твоей свадьбой придется подождать. Мне надо распорядиться насчет отъезда. Мистер Мэддокс, вы едете вместе с нами, не так ли?

– Конечно, графиня. – Энтони любезно поклонился.

Розамунда быстро вышла из комнаты. В дверях до ее слуха донеслись слова Мэддокса:

– А теперь позволь предложить тебе руку и сердце, любовь моя…

Розамунда сделала еще несколько шагов, как вдруг до ее слуха донесся отчаянный крик Мэддокса.

Глава 28

Ветер вздымал на поверхности моря рокочущие валы волн. Сквозь тучи еле-еле пробивалась луна. Неплохая ночь для того, чтобы переправить контрабандный груз, – по крайней мере так полагал Гриффин.

Они с верным Олифантом лежали на скале, спрятавшись в расщелине, и наблюдали за морем. Сверху все было хорошо видно – превосходное место для наблюдения. Каждый имел под рукой заряженное ружье и пару пистолетов. Кроме того, несколько местных жителей находились неподалеку, они тоже были наготове, предупрежденные викарием. Поскольку правосудие дремало, жители Пендон-Плейс сами решили взяться за оружие и положить конец бесчинствам контрабандистов.

Избавиться от Крейна и его сообщников, избавиться от грязного шантажа – вот задача, которую поставил перед собой Гриффин.

– А что, если Крейн не появится? – шепотом спросил викарий.

– Тогда мы придем сюда завтра, послезавтра, будем устраивать засаду до тех пор, пока не схватим с поличным негодяя. Мне надоело, что он сбивает с пути хороших честных парней и вообще мутит воду в округе. Надо поймать Крейна, он главный зачинщик, нам не нужна мелкая рыбешка.

Они лежали долго, очень долго, пока Гриффин не заметил какое-то движение внизу на побережье. Одинокая темная фигура осторожно вела вдоль узенькой тропинки, зажатой между морем и скалами, упряжку из нескольких пони. Если бы у Гриффина не было подзорной трубы, с помощью которой он разглядел их, он мог бы их прозевать в ночной темноте за шумом прибоя и ветра.

– Пора, Олифант.

Они, как можно быстрее и осторожнее, начали спускаться вниз.

Как только под ногами заскрипел песок, стало ясно, что они уже на берегу. Налетавший с моря ветер обдавал брызгами их лица. Хотя шум прибоя заглушал все звуки, Гриффин знал, куда человек повел лошадей.

Дальше за скалой находилась глубокая пещера, одно из любимых мест Джекс и Тимоти, так же как и его самого в детстве.

Вдруг под его ногой громко хрустнула ракушка.

И тут же раздался птичий крик. Конечно, это кричала не птица, а подавал условный знак часовой.

– Черт, – выругался под нос Гриффин.

Со стороны пещеры раздался выстрел. Их обнаружили.

– Быстрей, – крикнул Олифанту Гриффин и сам засвистел, призывая на помощь своих людей, скрывавшихся в засаде.

На побережье поднялась суматоха. Одни темные тени бежали со стороны пещеры, другие – им навстречу со стороны скал.

Наконец они схлестнулись друг с другом, как две волны, и Гриффину пришлось пробиваться сквозь ряды контрабандистов, но он не хотел никого убивать, ведь в большинстве своем они тоже были местными жителями. Отшвырнув прочь ружье, он бросился в драку.

Схватка происходила на узкой песчаной полосе, сквозь шум набегавших волн слышались яростные вопли, сквернословие, хриплое дыхание.

Наделенный немалой силой, Гриффин уверенно прокладывал себе дорогу сквозь толпу дерущихся. Краем глаза он заметил шевеление у выхода из пещеры: кто-то грузил пони, намереваясь под шумок дать деру, прихватив с собой контрабандный груз.

Это мог быть только Крейн. Негодяй, который готов был бросить своих сообщников, спасая собственную шкуру.

Гриффин крикнул Олифанту, чтобы привлечь его внимание, махнул рукой в сторону пещеры и кинулся туда, выхватив из кармана пистолет.

Подойдя поближе, Гриффин понял, что не ошибся. Хотя в темноте нельзя было различить черты лица, но громадная, неуклюжая фигура выдавала Крейна. Гриффин не сомневался, кто перед ним стоит – старый враг, мучитель еще с детских лет.

Гриффин сжал рукоятку пистолета и поднял ствол. Он не хотел стрелять. Но если Крейн не оставит ему выбора…

Осторожно он шел ему навстречу. Рядом с Крейном виднелась, как ни странно, женская фигура.

Это была Бесси, служанка из гостиницы. Непонятно, что она здесь делала.

Пока Гриффин колебался, Крейн резко повернулся, и фонарь, который он держал в руке, на мгновение ослепил Гриффина.

Поняв, что его узнали, он бросился на землю. В тот же миг раздался выстрел. Пуля просвистела в нескольких дюймах от головы и, ударившись о скалу, осыпала Гриффина мелкими каменными осколками.

Не растерявшись, он схватил камень и бросил в Крейна. Однако второй выстрел грянул, но пуля пролетела мимо.

Крейн стрелял дважды. Гриффин полагал, что у его врага было только два пистолета, ну, конечно, еще нож.

Он привстал и бросился на Крейна, но тот ловко и сильно ударил его в живот. У Гриффина помутилось в глазах и перехватило дыхание. Но, превозмогая боль, он стиснул руками шею врага.

И тут в темноте блеснул нож. Гриффин вовремя перехватил руку Крейна, а другой по-прежнему держал врага за горло.

– Ты, кажется, против свободной торговли, – хрипел Крейн.

– Нет, это личная месть. – Собрав все силы, Гриффин вывернул Крейну руку.

Нож выпал из ослабевших пальцев врага.

Ловким броском Гриффин опрокинул противника на спину и начал наносить удары прямо в лицо.

– Ты думал напугать меня глупыми письмами? Ты хотел заставить плясать меня под свою дудку? Так получай. Ничего у тебя не вышло.

Крейн улыбнулся разбитыми губами.

– Я ничего не писал. Да и зачем? Если бы я что-то знал, то высказал бы тебе это прямо в лицо.

Гриффин опять ударил его по лицу.

– Кто же свидетель? Кто видел, как погиб Олбрайт?

От боли Крейну было уже не до смеха, еле слышно он прохрипел:

– Не знаю никакого свидетеля. Кто-то просто дурачит тебя.

– Лгун. – Гриффин опять ударил Крейна наотмашь. Он бил и бил своего врага, мстя ему за все детские обиды и унижения, за побои и шрамы на теле и в душе, которые остались после издевательств Крейна.

Как ни странно, вид поверженного врага никакой радости не вызвал в душе Гриффина. В этом-то и состояло огромное различие между двумя сильными и мужественными людьми. Гриффин не был способен хранить в сердце холодную злобную ненависть.

Глядя вверх тупыми, бессмысленными глазами, с лицом, превращенным в кровавое месиво, Крейн простонал:

– Ну что ж, пора кончать. Меня все равно повесят. Или у тебя кишка тонка?

– Ты прав, – ответил опомнившийся Гриффин, поднявшись на ноги. – Я не гожусь для этого.

Крейн молчал. Сознание на миг оставило его.

Гриффин оглянулся назад. На берегу виднелось множество поверженных тел, но все они шевелились, жалобно постанывая и тихо ругаясь. Его люди сплоченной кучкой подошли к нему, во главе шел викарий.

Послали за мировым судьей, который тихо и смирно сидел в своем доме, ожидая, чем все это закончится. Послали также за констеблем, который должен был арестовать контрабандистов и конфисковать запрещенный груз.

Гриффин окинул долгим задумчивым взглядом поверженного врага, тихо вздохнул и пошел к скалам, туда, где стояли пони, которых держала за поводья Бесси.

– Он мертв? – спросила она.

– Нет, но его ждет виселица.

Взяв из рук девушки поводья, он повел лошадей за собой не оборачиваясь: ему было все равно, идет Бесси следом за ним или нет. Странное оцепенение овладело его душой.

Весь путь до деревни они прошли в молчании. Только здесь Гриффин пришел в себя.

– Чьи это пони? Куда их надо отвести?

– Это наши пони, с постоялого двора. Милорд, не хотите ли выпить чего-нибудь? – Бесси улыбнулась. – За счет заведения.

Гриффин взглянул на светящиеся окна постоялого двора, прислушался к глухому шуму, доносившемуся из-за дверей, и покачал головой.

– Нет, в другой раз.

– Тогда всего вам доброго, милорд. – Бесси взяла поводья из рук Гриффина и присела в знак прощания.

Он хотел повернуться и уйти, но не успел. Бесси, всхлипнув, схватила его за руку и принялась осыпать ее горячими поцелуями.

– Как мы благодарны вам, милорд. Очень благодарны. Слава Богу, теперь мы свободны.

– Свободны от Крейна, ты хочешь сказать?

– Да, да, милорд. – Она замолчала и потупилась. – Милорд, знаете, те письма… писала я.

Гриффин замер на месте, не веря своим ушам.

– Ты? Так это была ты?

Бесси молчала, не зная, что сказать.

– Видите ли, милорд, Олбрайт погиб не из-за вашей сестры. Его столкнул вниз Крейн.

– Что? Что ты сказала? – крикнул Гриффин.

От испуга Бесси втянула голову в плечи. Гриффин опомнился и торопливо спросил:

– Крейн убил Олбрайта?! Как это случилось?

– Я видела, как ваша сестра боролась с Олбрайтом на вершине скалы. Я хотела закричать, позвать на помощь, но со мной был Крейн. И он запретил мне поднимать шум. Когда леди Жаклин вырвалась и побежала прочь, я очень обрадовалась. Она толкнула Олбрайта, он упал и, кажется, растянул лодыжку. Но он не упал вниз, до края обрыва было еще далеко. Мы подошли к нему, он дышал, но, по-видимому, был без сознания. Я побежала за врачом.

Бесси всхлипнула.

– Невольно я оглянулась, и увидела, как Крейн ногой столкнул Олбрайта с обрыва.

Она уткнулась лицом в поднятый передник и заплакала. Гриффин обнял ее за плечи, пытаясь успокоить.

– Значит, ты видела, как Крейн убил Олбрайта? Но почему ты все это время молчала?

Бесси подняла на него заплаканные глаза.

– Я боялась, милорд. Он грозил убить меня, если проболтаюсь. И убил бы, сами знаете, милорд.

Да, это была правда. Гриффин не смел винить Бесси за ее преступное молчание. Но сколько же им всем пришлось пережить! Ему, Жаклин и той же Бесси. Подлости и низости Крейна не было предела.

– Ты подпишешь бумагу со своим признанием? Обещаю тебе, что покажу ее только в случае крайней необходимости. Крейна в любом случае ждет петля, и поскольку больше некому будет ворошить прошлое, то, полагаю, эти мерзкие слухи пройдут сами собой.

– Да, – ответила Бесси, – подпишу, милорд.

Вдруг крепкая рука похлопала Гриффина по плечу, и следом прозвучал голос викария:

– Не пора ли нам промочить горло, а? Что-нибудь для согрева?

Тут викарий разглядел Бесси.

– А вот и сама хозяйка! Давай пошевеливайся. За мной идет целая толпа жаждущих выпить. Думаю, сегодня в пивной будет некуда яблоку упасть.

И действительно, нагнавшая их толпа увлекла за собой Гриффина, и он следом за всеми вошел в пивную.

Он, внутренне поеживаясь, ожидал встретить злые лица, хмурые взгляды и недобрый шепот. Но его встретил оглушительный хор дружественных приветствий и радостных поздравлений.

Удивленного, ничего не понимающего Гриффина похлопывали по спине, желали выпить за его здоровье, поздравляли с успехом. Никаких косых взглядов, никакой былой враждебности, а ведь это были те же самые люди, что и раньше. Ему совали в руки кружку за кружкой, все хотели, и те, кого он знал, и совсем незнакомые люди, выпить с ним. Со всех сторон его окружали улыбающиеся веселые лица.

Этой ночью, несмотря на настороженность, укоренившиеся в его сердце обида и злость под напором всеобщего дружелюбия рухнули, рассыпались и исчезли.

– Не принимай все за чистую монету, дружище, – охладил восторг Гриффина лукаво улыбавшийся викарий. – Подожди, завтра увидишь, как эти же самые люди будут ворчать из-за высокой арендной платы и так же злиться.

Улыбнувшись, Гриффин поднес ко рту кружку и сделал глоток. Конечно, будут, кто бы сомневался. Они ведь простые люди.

Домой он возвращался, слегка пошатываясь. Голова приятно кружилась, то ли от выпитого эля, то ли от сознания, что всем их мучениям наступил конец.

Все окончилось как нельзя лучше.

По крайней мере для Жаклин.

* * *

– Я не могу оставить ее, – ответила Розамунда Мэддоксу, державшему в руках букет маргариток. Влюбленный топтался на пороге спальни, где лежала заболевшая Жаклин, не решаясь войти.

Жаклин, совсем недавно принимая его предложение руки и сердца, упала в его объятия, потеряв на миг сознание. Конечно, эту слабость можно было бы приписать романтическому настроению девушки, но Жаклин отнюдь не была романтической особой. К несчастью, ее минутный обморок был вызван не столько драматическими переживаниями, сколько нервным перенапряжением.

Розамунда взяла цветы и поставила в вазу рядом с постелью спящей Жаклин. Приложив палец к губам, она тихо прошла мимо Мэддокса и вышла в коридор, жестом позвав его за собой.

– Врач говорит – это лихорадка. Он прописал ей полный покой. Он полагает, что болезнь развилась в результате излишнего напряжения: выход в свет, светские развлечения и все в таком духе – но мы-то с вами хорошо знаем истинную причину ее заболевания.

Розамунда скривила губы, показывая одновременно недовольство и нетерпение: больше всего ей хотелось знать, как обстоят дела в Пендон-Плейс. Ее нервы тоже были натянуты до предела.

– Я не могу оставить ее. Может быть, вы, сэр, возьмете на себя роль почтальона и поедете в Корнуолл, чтобы рассказать там обо всем, что здесь случилось?

Мэддокс метнул озабоченный взгляд на двери спальни, за которыми лежала Жаклин. Его лицо искривилось от жалкой неуверенной улыбки.

– Но ведь и я тут не совсем бесполезен, не так ли? Как только ей станет немного лучше и она сможет сидеть в постели, я могу играть с ней в карты… и в другие игры.

Окончательно растерявшись, Мэддокс вздохнул и промолвил:

– Ладно, поеду. Хотя не уверен, что Гриффин примет меня с распростертыми объятиями. Будет ли он мне доверять?

– Думаю, будет. Ведь вы едете к нему как друг.

Говоря так, Розамунда сама не очень-то в это верила. Гриффин был очень упрям.

Зачем она позволила ему уйти?! Она очень переживала за него.

А тут еще Мэддокс подлил масла в огонь, не без оснований заметив:

– А что, если он сгоряча сделает ложное признание? Он вполне способен на такое благородное сумасбродство.

– Мистер Мэддокс, я очень на вас надеюсь. Отговорите его от подобных глупостей. – Розамунда посмотрела в окно. – И еще передайте ему…

«Скажите, что я люблю его, уговорите вернуться ко мне».

Она улыбнулась.

– Передайте, что Жаклин больна. Но жизнь ее вне опасности. Ему не надо сломя голову мчаться в Лондон, если у него нет особого желания.

Глава 29

Гриффин чертыхнулся про себя, когда услышал бодрый голос Олифанта, приветствующего викария. Послышался стук приближавшихся шагов.

Викарий, как обычно, выполнявший свою духовную миссию, теперь шел спасать Гриффина, который прямым путем направлялся в ад. Трудно было представить, чтобы кто-нибудь по своей воле мог взяться за столь неблагодарное занятие. Впрочем, ничего удивительного: именно для этого и существуют викарии.

Тупо глядя на пустой стакан для бренди, Гриффин мрачно думал, что Олифант мог бы относиться к своим обязанностям столь же ревностно, как викарий – к своим.

Бурная радость, вызванная победой над Крейном, наконец-то тайный враг был обнаружен и уничтожен, вскоре сменилась унынием и печалью. Несмотря на то что теперь в доме было полно слуг, он казался Гриффину пустым и холодным. Без Розамунды дом словно вымер.

Боже, какой же он идиот. Напившийся, расчувствовавшийся до слез идиот. Боже, как ему хотелось, чтобы она была рядом с ним. Казалось, после расставания на том памятном балу прошла целая вечность, и ничего не изменилось с тех пор. Ровным счетом ничего.

Приехавший Мэддокс хотел увидеться с ним. Но ему было отказано. Только один верный Олифант имел смелость заходить к нему, но, несмотря на все его старания, ему никак не удавалось развеселить Гриффина. Мрачное настроение и грубость Гриффина возрастали день ото дня.

– Эй, встань и приободрись, – воскликнул вошедший викарий. Подойдя к окну, он отдернул гардины, и яркий солнечный свет хлынул сквозь стекло в комнату.

Гриффин поморщился, яркий свет лишь усилил его раздражение. От длительного запоя у него болела не только голова, но и живот. Он выбранил викария, но, привыкший видеть человеческие слабости, тот даже ухом не повел.

Олифант бросился на помощь викарию.

– Неужели, господин, вы всю ночь проспали в этом кресле? Боже, на вас все то же грязное платье?! Куда только смотрит Дирлав?

– По правде говоря, я не знаю, зачем он мне нужен. Ему тут больше нечего делать.

Гриффин был не в духе.

– Знаешь, Олли, какая это морока – иметь такого чувствительного к подобным мелочам слугу? Он просто невыносим, вечно волнуется из-за какой-то ерунды. Это все равно что жить с истеричной женщиной, только без возможности удовлетворять свой любовный пыл.

Викарий плеснул в стакан бренди и уселся в соседнее кресло, вытянув перед собой ноги.

– Конечно, не знаю, – ответил Олифант.

Гриффин безнадежно махнул рукой.

– Вчера я ему говорю: «Дирлав, подай мне зеленую куртку». Знаешь, что он мне ответил? «Милорд, это никак нельзя назвать курткой. Это какие-то обноски. Они не годятся даже для того, чтобы натирать ваши сапоги. Я не могу позволить вашей светлости ходить в таком наряде». Представляешь? Он не может позволить! Как будто здесь хозяин он, а не я. Он даже что-то там мычал о своей репутации. Тем не менее я надел эту куртку. И тут он знаешь что сделал?

– Не знаю, господин.

– Он разрыдался словно женщина. – В голосе Гриффина слышалось явное возмущение.

– Боже мой! – удивился викарий.

– Вот именно!

Воцарилась тишина. Олифант первым нарушил ее.

– Но как я погляжу, на вас, господин, нет никакой зеленой куртки.

Гриффин притворно закатил глаза.

– А что мне оставалось делать? Женские слезы – это невыносимо, но когда плачет мужчина… – Он передернул плечами от возмущения.

– Тем не менее вы должны одеться и поехать вместе со мной на прогулку. Я настаиваю, господин.

Гриффин выругался, послав его подальше, и поудобнее уселся в кресле.

Ему не хотелось ни есть, ни спать. В равной степени ему было наплевать и на прогулку верхом. Все вызывало у него отвращение, потому что без Розамунды теряло всякий смысл.

Бессмысленно даже было пить бренди, тем более что он не заглушал боль, а лишь притуплял.

И вот теперь Олифант приставал с прогулкой верхом, как будто она одна могла пробудить его к жизни?! Заставить опять заняться делами по хозяйству.

Да, у него были обязанности, он знал свой долг. Но сейчас ему было все безразлично. Он топил тоску в бренди, и ничего лучшего для себя не видел. Любого, кто отвлекал его от пьянства, он готов был послать к черту.

Однако до перепалки дело не успело дойти. В дверь постучали, и в комнату вошла сияющая миссис Фейтфул.

– Милорд, одна из служанок нашла медальон графини. Он завалился за обивку дивана. Я очень рада, ведь графиня так переживала, так искала эту вещицу.

Она протянула Гриффину медальон, и тот машинально взял его, словно бокал с бренди. Еле ворочая языком, он все-таки нашел в себе силы поблагодарить экономку.

Закрыв глаза, он вспомнил, как они поссорились из-за этой безделушки, как в ярости он сорвал медальон с ее шеи. Вспомнил, как потом они занимались любовью и как это было восхитительно.

Она упорно не хотела показать ему, что там внутри. Но какое это теперь имело значение?

Гриффин пристально смотрел на крышку медальона, словно хотел проникнуть взглядом сквозь позолоченный металл и увидеть то, что там было скрыто. Пальцы невольно нащупали защелку на краю медальона, и он уже готов был сделать то самое…

Но он не стал его открывать. Это было бы вторжением в ее сугубо личную жизнь, покушением на ее свободу.

Она просила его не открывать, хотя он отнял медальон, но из соображений чести в последний миг остановился.

В конце концов, только отчаянная любовь пробудила в нем такую необузданную ревность.

Тогда он полагал, что внутри либо портрет Лодердейла либо золотистый локон, короче говоря, что-то, что напоминало бы золотоволосого капитана. Но теперь был уверен в противном: там не могло быть ничего от Лодердейла, и никогда не было.

Он вертел в пальцах медальон, напряженно пытаясь уловить неожиданно мелькнувшую в голове мысль. Вдруг его осенило. Ему незачем открывать медальон. Загадочным, непостижимым образом он понял, чье лицо там увидит.

Чуть раскрывшийся в его пальцах замочек медальона защелкнулся, и с этим щелчком, словно по мановению волшебной палочки, все стало ясно, все стало на свои места.

Розамунда вовсе не пыталась его исправить или изменить. Нет, она хотела подарить ему жизнь, полную, яркую, счастливую – одним словом – такую, какой он должен был жить. Если бы не его деспотичный дед-самодур, если бы так рано не умерли его отец и мать, он вращался бы в светском обществе так же непринужденно и свободно, с таким же удовольствием, как и она.

Розамунда не пыталась вылепить из него идеального мужа. Она пыталась извлечь то сокровенное, что помогло бы ему обрести самоуверенность и самоуважение, избавиться от детских страхов.

Страхи? Кто бы мог подумать, что такой огромный и сильный детина, как он, мог испытывать страх? Однако Розамунда почувствовала в нем страх с их самой первой встречи, не так ли? Столь удивительная чуткость, которую, несмотря на его угрозы, ворчание и грубость, обнаружила совсем юная девушка, поразила его.

Страх помешал ему принять ее любовь. До этого страх помешал занять положенное ему место в светском обществе, а также избавиться от ощущения подвластности, которое он испытывал к Крейну и его сообщникам.

Из-за страха он стеснялся соседей по графству, а потом они, по вполне понятным причинам, сами стали сторониться его. Он замкнулся в себе, испытывая к ним ненависть и обиду, вместо того чтобы выказывать им свое расположение, чтобы не выглядеть этаким монстром, каким намеренно выставлял его перед всеми дед. По его вине, поскольку он стеснялся и чуждался всех, общественное мнение повернулось против него, когда началось расследование обстоятельств гибели Олбрайта.

И все из-за того, что он боялся протянуть руку дружбы кому бы то ни было, боялся, что над ним будут смеяться, как дед, который нарочно выставлял его на посмешище.

Удивительно, как Розамунда смогла сразу все увидеть и понять. Как она старалась помочь ему! И ей почти удалось справиться с его главным недостатком. Надо было сделать только последний шаг, но этот шаг должен был сделать он сам.

– Вы отошлете медальон графине? – нарушил затянувшееся молчание Олифант.

– Что?

– Медальон?

– Нет, – ответил Гриффин, поднявшись с кресла. – Я сам верну его ей.

После двух недель пребывания в четырех стенах вместе с заболевшей Жаклин Розамунде меньше всего хотелось присутствовать на балу, который раз в году давал герцог Монфор.

Сесили, наоборот, придерживалась совершенно противоположного мнения.

– Хватит сидеть в заточении! Пойдем, покажешь мне, что ты наденешь на бал.

Подтрунивание и упреки Сесили, ее собственное нежелание выглядеть брошенной женой, соединившись вместе, побудили Розамунду отбросить колебания и поехать на бал.

Она умышленно выбрала платье со шлейфом, чтобы иметь предлог отказаться от танцев. Танцевать она была еще не готова. Хотя послушать музыку тоже было приятно, танцы, как это ни странно, на этот раз ее не очень привлекали.

В самом начале бала Розамунда похвалила себя за благоразумное решение.

Эндрю предложил ей станцевать первый тур.

Услышав отказ, он очень удивился. Вытаращив глаза, прошептал:

– Никогда раньше ты не отказывалась от танцев. Неужели ты в положении?

Его вопрос смутил ее, она покраснела и отвернулась. У нее на глаза навернулись слезы.

– Энди, что за бестактный вопрос? Конечно, нет. Если я выгляжу бледной и осунувшейся, то все это из-за болезни Жаклин. Я ведь ухаживала за ней, поэтому сегодня у меня нет настроения танцевать.

– Трегарт еще не вернулся? – спросил Эндрю.

– Пока нет.

– Ты не знаешь, когда он появится? У нас с ним важная встреча у Джексона на следующей неделе.

– Ничего не знаю, Энди, – довольно резко ответила Розамунда. – На твоем месте я не очень-то рассчитывала бы на него.

– Черт бы его побрал. Я так надеялся, что он изменится к лучшему.

Розамунда бросила на него настороженный взгляд. Не стоило недооценивать Энди, он очень чуткий человек.

– Он причинил тебе боль, я же вижу. – Он вздохнул. – Именно этого я и боялся.

Розамунде не хотелось говорить о наболевшем. Улыбнувшись, она сказала:

– Ради Бога, прости меня. Я вижу знакомых, которых должна поприветствовать.

Энди шутливо поклонился и отошел.

Розамунда шла через бальный зал, кивая знакомым и улыбаясь, но из осторожности не вступая в разговор, чтобы уклониться от неизбежного вопроса – почему не видно графа Трегарта. Благополучно миновав всех известных сплетниц, она решила подойти к беседовавшим в сторонке герцогу Монфору и леди Арден.

Через несколько минут обычной светской беседы она коснулась темы, которая ее волновала: брак Жаклин с Мэддоксом.

Резким движением закрыв веер, леди Арден заметила:

– Дорогая, не беспокойтесь. Все в наших руках. Мистер Мэддокс просил меня о помощи раньше вас, и я, смею вас уверить, обо всем переговорила с Девером. Он пришел в ярость, рычал словно раненый лев, но я его уговорила, пообещав ряд уступок взамен на его согласие на брак Мэддокса и Жаклин.

Она обернулась к герцогу.

– Ваша светлость, вы слышали об Энтони Мэддоксе из Треноуэт-Холла? Мне очень нравится этот молодой человек.

Герцог повернулся к Розамунде.

– Рад слышать, что ваша золовка нашла более подходящего жениха, чем тот немощный старец, которого выбрал для нее старый граф.

– Да, я тоже рада, – согласилась Розамунда. – Кроме того, они любят друг друга.

На лице Монфора появилось скептичное выражение, как бы говорящее: «Ну-ну, ты тоже вышла по любви, и вот что из этого получилось». Но говорить об этом вслух он, разумеется, не стал.

– Как здоровье леди Жаклин? – спросила леди Арден. – Нет ничего ужаснее, если девушка падает в обморок, не успев ответить на предложение руки и сердца, не так ли? Впрочем, тут можно только гадать, отчего она упала – от счастья, или от страха. Но разве от этого легче несчастному влюбленному?

– Полагаю, как только Жаклин окрепнет, она с восторгом согласится на его предложение, – улыбнувшись, ответила Розамунда. – Сейчас у нее немного подавленное настроение. Конечно, ей до смерти надоело сидеть в четырех стенах.

Подлинная причина как подавленного настроения, так и обморока Жаклин была вызвана не волнением от сделанного ей предложения, а душевным напряжением – слишком много сил потребовалось от Жаклин, чтобы поведать угнетавшую ее тайну.

Эта мысль тут же пробудила в Розамунде беспокойство: как там Гриффин, с какими трудностями он столкнулся в Корнуолле. От мучительной тревоги болезненно сжалось сердце, на какой-то миг ей стало трудно дышать, не было больше ни сил, ни желания притворно улыбаться, отшучиваться, обмениваться любезностями.

Без Гриффина бал неожиданно превратился для нее в настоящее мучение. Вдруг оркестр заиграл вальс. Извинившись, она оставила герцога и леди Арден. Ей хотелось найти тихое местечко, где она могла бы успокоиться и даже тихонько всплакнуть.

Она оглянулась и вдруг услышала мерные, отчетливые звуки «Вальса ангелов». Того самого, который она так хотела станцевать с Гриффином.

Слезы навернулись ей на глаза и вскоре потекли по щекам. Розамунда поспешно выбежала из бального зала и по черной лестнице прошмыгнула в спальню Сесили.

Конечно, кузины там не было, да и не могло быть, зато была старая верная Офелия. Розамунда упала на колени возле собаки и обняла ее в порыве безутешного отчаяния за шею.

Прошло не менее получаса, прежде чем Розамунда успокоилась. Утерев слезы, она подошла к зеркалу и ужаснулась. Пришлось срочно звать горничную.

Спускаясь обратно в бальный зал, Розамунда втайне надеялась, что если сядет играть в карты, то тем самым избежит танцев. Энди с удовольствием составит ей партию.

Неожиданно для себя она нос к носу столкнулась с Ксавье.

– А, вот ты где. – Он окинул ее внимательным взглядом, который показался Розамунде весьма странным. – Я уже с ног сбился, разыскивая тебя.

Музыканты опять заиграли «Вальс ангелов». Неужели этот вальс все время будет преследовать ее? Розамунда схватила Ксавье за руку.

– Пожалуйста, проведи меня в комнату для карточных игр. Я больше не могу оставаться в танцевальном зале.

– Но я не хочу играть в карты. И ты тоже, как мне кажется.

– Да, ты совершенно прав. Больше всего мне хочется…

– Если не ошибаюсь, это тот самый вальс, который ты хотела танцевать со мной.

Розамунда остолбенела. Этот низкий мужественный голос невозможно было не узнать.

Подняв глаза, она увидела, как Ксавье дружелюбно подмигнул ей и тут же растворился в окружавшей их толпе. Предатель!

Сделав глубокий вздох, Розамунда взяла себя в руки и медленно обернулась, но стоило ей увидеть Гриффина, как сердце взволнованно забилось. Губы стали сухими.

Но он причинил ей обиду, об этом не стоило забывать. Надо было поставить его на место.

Розамунда приняла надменно-холодный вид.

– Настоящий джентльмен никогда не предложит даме танцевать, если видит, что у нее платье со шлейфом.

– В самом деле?

Столь холодная отповедь Розамунды отнюдь не обескуражила Гриффина, напротив, в его голосе явно слышалась ирония.

– Графиня, вы же сами не раз говорили, что я не джентльмен.

Смерив его взглядом, она не могла не заметить, как тщательно он оделся для бала. Строгий фрак, жемчужного цвета жилет, искусно повязанный галстук с бриллиантовой заколкой, облегающие ноги белоснежные панталоны, начищенные до блеска черные туфли. Высокий, мускулистый, мужественный, он был неотразим.

Розамунда нахмурилась, указывая на шлейф.

– К сожалению, я не могу танцевать, даже если бы захотела. Шлейф будет мешать нам, путаться под ногами. Более того, в глазах окружающих мы будем смешно выглядеть, не так ли?

– Значит, проблема в шлейфе?

– Как видите, да. Ничего не поделаешь.

Гриффин ухмыльнулся.

– Неужели ничего?

Не успела Розамунда сообразить, что он имел в виду, как Гриффин нагнулся и одним сильным и резким движением оторвал шлейф.

Выпрямившись, он бросил на пол бесполезный кусок атласа.

Радостный смех вырвался из груди Розамунды. Стоявшие поблизости люди удивленно переглядывались и перешептывались, лишь немногие понимающе улыбались.

Опершись на протянутую им руку, Розамунда, счастливая, улыбающаяся, пошла к танцующим.

Откровенно говоря, он не был хорошим танцором, хотя среди джентльменов можно было бы легко найти и таких, которые танцевали хуже его.

Наконец-то они танцевали! Ее давнишняя мечта сбылась, и Розамунда буквально не чувствовала ног под собой от счастья. Тем не менее ее ножки помимо воли быстро и легко порхали над полом. Вальсировать в его объятиях, было величайшим наслаждением.

Ею овладело пьянящее чувство восторга, которое только усиливалось от сознания того, что она танцует в порванном платье, что было неприлично в глазах света. Его близость кружила ей голову.

Они разговаривали, и их разговор протекал легко и свободно. Им было что сообщить друг другу. Розамунда рассказала о Жаклин, как она призналась во всем, а он, в свою очередь, поведал ей всю правду о Крейне и Бесси.

– Значит, Жаклин ни в чем не виновата! – воскликнула Розамунда. – С какой радостью она встретит это известие!

Гриффин кивнул.

– У меня есть письменное признание Бесси. В случае необходимости его можно будет использовать. Впрочем, я очень сомневаюсь в том, что такой случай действительно возникнет.

– Кроме того, у тебя есть алиби, – веско заметила Розамунда. – Как известно, по четвергам ты сидишь у викария. Когда Жаклин упомянула, что это произошло в четверг, я тут же вспомнила о викарии.

– И верно, алиби, – согласился он. – Но я не мог бы им воспользоваться. Из-за Жаклин, если бы подозрения пали на нее.

– Ты не просто чудовище, ты благородное чудовище, – улыбнулась Розамунда. – Как я счастлива, что ты вернулся.

– А я тем более. – Вдруг он стал серьезным. – Розамунда, сейчас не самое подходящее время, но я…

Она заморгала, прогоняя навернувшиеся слезы.

– Нет-нет, сейчас не надо об этом. Я понимаю, что ты хочешь сказать, Гриффин, но об этом как раз не надо говорить.

Отвернувшись, она заметила, что герцог Монфор наблюдает за ними. Улыбнувшись ему, она тряхнула головой: у них все прекрасно, что бы там ни говорили.

Поняв, что она хотела сказать, Монфор, улыбнувшись, поклонился в ответ, затем отвернулся и как ни в чем не бывало продолжил беседу с леди Арден.

– С кем это ты переглядываешься? – заинтересовался Гриффин.

– С его светлостью. Герцог не верит в любовь, или по крайней мере не верит, что браки надо устраивать по любви. Однако его протеже, как это ни странно, женятся именно по любви. – Розамунда вздохнула. – Интересно, способен ли герцог кого-нибудь полюбить?

– Он? – фыркнул Гриффин. – Да никогда в жизни.

Она лукаво поглядела на него.

– Да. А мне известен кое-кто, кого тоже считали совершенно неспособным на такое, и тем не менее…

– Когда ты на меня так смотришь, я готов забыть обо всем на свете. Даже о том, что мы на балу, в толпе танцующих.

Застонав, он схватил ее за руку и повлек за собой. Они вышли из дома в сад прямо под дождь. Ноги разъезжались на намокшей земле. Гриффин подхватил на руки не поспевавшую за ним Розамунду. В темноте возник темный силуэт летнего домика, того самого, где прошло их первое любовное свидание.

– Как быстро у нас все получилось, – прошептала Розамунда, соскальзывая с его рук на диван.

– Розамунда, я люблю тебя.

В его голосе звучала неподдельная теплота и искренность. Он обнял ее, прижал к себе и начал осыпать поцелуями.

– Нас могут увидеть, – испугалась она.

– В такой дождь никто даже носа из особняка не высунет.

Она отдалась ему, радостная, желанная, счастливая. Она дарила ему свою любовь, а он с неменьшей радостью принимал ее, щедро одаряя своей нежностью и пылкостью. Забыв обо всем, влюбленные слились, охваченные пламенем страсти.

Когда все было закончено, Розамунда замерла в блаженстве, глядя сквозь застекленную крышу на мерцавшие в ночном небе звезды.

– Постой, я чуть было не забыл, – прошептал Гриффин и, вынув что-то из кармана, протянул ей.

– Боже, мой медальон.

Она схватила вещицу, сгорая от желания узнать, открывал ли ее Гриффин. Если открывал, то видел свой портрет.

В смущении она искоса посмотрела на него. Он понял ее без слов.

– Я не открывал его.

– Да-а, – полувопросительно отозвалась она. Было приятно, что он из уважения к ней не стал открывать его, но тут ее уколол червячок ревности: неужели он так равнодушен к ней…

– Неужели тебе не хотелось увидеть, что там, внутри?

– Нет.

– Ни капельки?

Озорно улыбнувшись, он покачал головой.

– Ни капельки, так как знаю, что там.

– Откуда же ты узнал об этом? – кокетливо спросила она.

– Мне это подсказала твоя любовь. Ты любишь меня, и всегда любила, – целуя ее, ответил он.

– Точно так же, как и ты меня.

– И пусть так будет всегда. – Он рассмеялся и прижал ее к своей груди.

Эпилог

Для герцога Монфора стало традицией оканчивать свой ежегодный бал дружественно выпитым бокалом вина вместе с леди Арден в библиотеке.

Впрочем, дальше вина дело не заходило. Пока не заходило.

Герцогу просто нравилось завершать бал приятной во всех отношениях беседой. Подобные дружеские отношения – надо заметить, что герцог и леди Арден вот так встречались на протяжении пятнадцати лет, – нравились Монфору, и ему ничего не хотелось в них менять. Несмотря на кокетство, тонкие намеки и шутки и прочие разыгрывания герцог оставался непреклонным. Отношения между ними так и оставались дружескими, хотя леди Арден, откровенно говоря, волновала чувственность герцога.

Леди Арден была весьма привлекательна. Карие глаза, каштановые волосы, тонкий благородный нос, красиво очерченные скулы – да, безусловно, она была красивой женщиной, не говоря уже о роскошной фигуре.

Она бросила на герцога лукавый взгляд.

– До меня дошли слухи, что ваша маленькая роза с острыми шипами, леди Стейн, выходит замуж. Кажется, за дипломата.

– Да, – как ни в чем не бывало ответил Монфор, – я тоже слышал об этом.

– Говорят, что ее будущего мужа вскоре ждет новое назначение в Сибирь или еще куда-то? Представляю себе, как ей будет нелегко уезжать на край земли сразу после свадьбы.

Монфор улыбнулся.

– А я слышал, что они едут в Санкт-Петербург. – Монфор твердо знал, что новый муж леди Стейн едет именно в столицу Российского государства. – Впрочем, для леди Стейн Санкт-Петербург мало чем отличается от Сибири.

– Вполне возможно, – усмехнулась леди Арден. – Как бы то ни было, она окажется очень далеко и больше не будет досаждать своими выходками Розамунде. Надеюсь, светские развлечения в Санкт-Петербурге заставят ее забыть горечь отъезда. Может быть, ей там даже понравится. Не хотелось бы, чтобы она оказалась в тягостном для нее изгнании. А то, глядишь, еще вернется в Лондон.

– Мне всегда нравился склад ваших мыслей, – усмехнулся Монфор.

– В самом деле? – не без иронии воскликнула леди Арден. – В настоящее время мой ум изо всех сил ищет хорошую партию для леди Сесили.

– Не стоит так напрягаться. Она уже помолвлена.

– Но я вам уже говорила: мне не нравится этот брак.

– Он вам не нравится только потому, что вы не участвовали в его устройстве. Но я тоже не был его сторонником. Все решили родители Сесили. Они выбрали для нее этого герцога, а через месяц трагически погибли, их карета разбилась.

– Да, понимаю, – нахмурившись, отозвалась леди Арден. – А была ли заключена формальная помолвка или все осталось на уровне устной договоренности?

– А вот это, дорогая леди Арден, не ваша забота. – Монфор нахмурился. – Будьте довольны тем, что так ловко устроили брак между Мэддоксом и леди Жаклин. Как вам удалось добиться согласия Девера, просто уму непостижимо.

Леди Арден отмахнулась.

– Пустяки. Хотя у меня есть свои приемы.

Наступила тишина. Они как будто задумались над тем, какими хитрыми, тонкими и сложными могут быть уловки при заключении брака. Они, как люди, немало повидавшие на своем веку, лучше кого бы то ни было понимали, как непросто заключать браки. Вдруг их внимание привлекло какое-то движение в парке.

Герцог прошел к дверям, выходившим на балкон, и, приоткрыв их, выглянул наружу. Шел дождь.

Две темные тени, судя по одежде, насквозь промокшие, проскользнули к заднему выходу.

– Как вы полагаете, не собираются ли они весь обратный путь домой проделать пешком? – прошептала леди Арден над ухом Монфора.

– Они? – в притворном удивлении воскликнул Монфор. – Я никого не заметил. А вы?

– Я? Да, тоже никого. Видимо, мне показалось. – Леди Арден лукаво усмехнулась.

Несмотря на всю свою сдержанность, герцог не смог спрятать улыбки. Непонятное, загадочное чувство внутреннего удовлетворения овладело им.

Задернув гардины подчеркнуто театральным жестом, он словно давал понять: очередная глава из жизни семейства Уэструдер закончена, и закончена счастливо.

Content

Кристина Брук
Без ума от графа
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог