Коллектив авторов

Фантасофия. Выпуск 5. Фэнтези и Магический реализм

© Э. А. Байков, 2005

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Эдуард Байков

Медвежья услуга

Как-то пошел мужик в лес по дрова. Был у того мужика домик на садовом участке, а в домике – печь. Дело происходило осенью, в прохладную пору. Вот и решил мужик растопить печку, глянул, а дров-то нет. Пришлось идти за дровишками в лес.

Шел он, шел и, наконец, наткнулся на большое сухое дерево. Поплевал на руки, ухватил топор покрепче и только собрался рубить, глядь – откуда ни возьмись, медведь появился, прет прямо на незваного гостя. Перепугался мужик, прижался спиной к дереву, да выставил перед собой топор, от отчаяния решил подороже жизнь продать. А Топтыгин ему и говорит: «Чего это ты, мужик, испугался меня? Не дрейфь, не обижу».

Удивился мужик таким речам зверя лесного, но вида не подал, помалкивает. А косолапый тем временем молвит: «Ты вот что, мужик, слушай сюда. Я тебя не трону, наоборот сослужу добрую службу. Ты, как придешь к себе, смело залезай в Интернет, отыщи там сайт «Медведь-точка-Ру» – там найдешь свое счастье».

Сказал и пропал с глаз долой, мужик даже моргнуть не успел.

«Вот диво дивное!» – подивился человече и, забыв про дрова и печь, кинулся со всех ног из лесу. Так взволновал говорящий медведь, что, не до ночевки ему в садовом домике, поехал сразу в город. Зашел в квартиру холостяцкую и прямиком к компьютеру. Давай стучать по клавишам да «мышь» давить. Залез, как и учил его Топтыгин, в Сеть, отыскал сайт «Медведь-точка-Ру» и, затаив дыхание, открыл его.

На экране появился тот самый лесной знакомец. Мужик аж подпрыгнул на месте от неожиданности.

– Ну, здорово, что ли, земляк, – ощерился тот в ухмылке, – молодец, что решился. Теперь лови свое счастье.

И с этими словами виртуальный медведь протянул с экрана лапу и, ухватив мужика за шкирку, втащил внутрь. Того словно поленом по темечку, очнулся уже на лужайке. Сидит в траве, глазами хлопает от непонимания. Медведь тут как тут, глубокомысленно заметил:

– Вид у тебя ошалелый. Ну, да это поначалу только так. Пойдем, покажу тебе свои хоромы.

Пришли они к дому, где жил косолапый. Не дом – а настоящий дворец, да с башенками яхонтовыми, а маковки все золотые, сводчатые оконца серебряными решетками забраны, все блестит и сверкает, аж в глазах резь.

«Богат хозяин, – подумал мужик, – коли такое великолепие выстроил».

А мишка словно и не замечает мужичьего восторга. Приглашает:

– Заходи, гость дорогой.

Ну, мужик вошел в хоромы и оробел. Вместо прихожей – огромная берлога вся каменьями драгоценными отделана. Шаг сделал – на лал наступил, другой – на яхонт там или алмаз. Присмотрелся мужик и заметил – сундуки стоят вдоль стен. А косматый хозяин уже семенит к ним, крышки отворяет, да приговаривает:

– Вот самоцветы, вот золотишко, вот украшения драгоценные. Бери, чего душа просит.

Ходит гостюшка от одного сундука к другому, все никак определиться не может, глаза разбегаются. В одном блестят горы бриллиантов, изумрудов, сапфиров. В другом золотые монеты и слитки кучей навалены. В третьем – пачки денег ровными штабелями высятся. Еще в одном – вещи старинные, украшенные драгоценными каменьями. Голова кругом от такой роскоши! Хотел, уже было всего понемножку набрать, а медведь и говорит:

– Только учти, ты вправе взять что-то одно, да так, чтоб унести смог на себе. Вот и пораскинь мозги, что дороже?

Думал мужик, думал, да и ляпнул:

– А боле ничего нет?

Медведь в ответ хитро сощурился:

– Есть, как же. Пойдем, покажу.

Прошли они во внутренние покои. Там, на столах дубовых с резными ножками, да с золотой инкрустацией, лежат предметы дивные. Тут тебе и ковер-самолет, и скатерть-самобранка, и волшебная лампа, и палочка-выручалочка – чего только нет. У мужика от волнения аж дыхание в зобу сперло. Мыслишки перепелками полошено заметались, закопошились в голове. «Что бы взять, что лучше?» – от этой думы в мозгу свербит. Покумекал, поразмышлял, набрался духу, да и спросил:

– А, еще чего другого, нет?

И снова медведь согласно кивнул, повел за собой в потайную комнатку. А комнатка та опочивальней оказалась. На кровати широкой под балдахином узорчатым сидит девица красоты неописуемой, скромно очи потупив. И так она мужику приглянулась, что забыл он о богатствах земных и о вещах волшебных, да выпалил сдуру:

– Вот оно, мое!

Услышал хозяин такую заявку, как захохочет, аж стены затряслись.

– Ну, бери, – говорит, – раз выбрал.

Мужик взял за руку невесту свою, повел ее к выходу, весь от счастья так и светится, да на нее, красу ненаглядную, любуется. Тут медведь преградил им путь, нахмурился:

– Али забыл, земляк уговор – на себе унеси.

Делать нечего, взвалил мужик себе на плечи драгоценную ношу и понес, кряхтя. Так и дошли до памятной лужайки.

– Ну, ступайте, с миром, – махнул на прощанье Михайло Потапыч и, схватив обоих, швырнул в небо.

Очутился мужик опять в своей светелке, только головой качает, мол, привиделось все. Ан нет, обернулся – рядышком девица красная. Видать, взаправду в Интернете путешествовал.

Минул год с тех пор, как побывал мужик в гостях у виртуального медведя, где нашел себе супружницу. Поначалу все у них хорошо было – тишь да гладь, да божья благодать. Но вскоре зазноба его показала коготки, стала пилить муженька по любому поводу. То да се – и зарабатывать деньгу длинную не умеет, и семью обеспечивает из рук вон плохо. А сама-то по дому, по хозяйству ничего делать не желает. Только и знает, что перед зеркалом вертеться, да перед посторонними красоваться.

Терпел мужик, терпел, да не вытерпел, так припекла его чертовка. Засел за компьютер, полез в Интернет, да вот беда – никак не может найти сайт тот загадочный. Нет такого в Сети, хоть ты тресни. Опечалился мужик, а тут жена-мегера совсем заела.

«Ну, и осел же я был! – клял он себя, на чем свет стоит. – Надо было лампу волшебную испросить, или на худой конец золотишка поболе. А я, дурак, эту мымру подцепил!»

Не зря, видать, медведь над ним смеялся. Думать надобно головой, на то она и предназначена.

Январь 2002 г.

Эдуард Байков

О глупости и смелости

Как-то раз повстречались волк и овца. Как это произошло?

Овца паслась вместе со всеми на лужку. Да вот беда – поглощая с аппетитом сочную, сладкую траву, сама не заметила, как отбилась от стада и забрела незнамо куда. Когда опомнилась, глянула по сторонам – никого, ни отары родной, ни собак-сторожей, ни пастуха в каракулевой накидке. Вокруг лес, места все незнакомые, глухие. Уже и солнце почти скрылось за макушками деревьев.

Потопталась овца в растерянности, поблеяла жалобно да направилась в сторону заката, где по ее расчетам находилось родное село, а в селе – овчарня. Через заросли лесного кустарника, мимо полян, вскорости набрела она на тропу. Это придало ей малую толику бодрости, и беглянка резво побежала вперед.

Долго трусила овечка по тропинке, уже и сумерки сгустились – на землю опустилась ночь. Ах, как страшно ночью в лесу! А нынче еще страшнее – ночка выдалась темная, на небо словно кто-то покрывало накинул, не видать ни луны серебристой, ни звездочек искрящихся. Не видно ни зги, только тропа сереет во тьме кромешной, да сама путешественница белым пятном катится по дорожке.

Дрожит овечья душа, трепыхается под кучерявой шерстью маленькое сердечко. А вокруг тени неясные колышутся во мраке, шорохи ночные нагоняют жути. И кажется овце, что кто-то страшный и невероятно жестокий следит за ней под покровом тьмы, и от этого трясется беглянка еще пуще, слабеют ее ножки, а сейчас только на них вся надежда – только бы вывели к дому.

Тут месяц ясный вдруг показался из-за туч, затянувших небо сплошной пеленой, и так ярко стало вокруг. Овца наша обнаружила, что тропа вывела ее на большую поляну, окруженную вековыми дубами. И вспомнила ослушница это место – от него рукой подать до деревни. От мыслей этих радостно ей стало, откуда-то и сил прибавилось.

Но едва так подумала, глядь – впереди волчище матерый стоит, лапы широко расставил, путь преградил. Овца как вкопанная стала, боится пошелохнуться – мысли так и заскакали в голове. А волк пасть оскалил и ухмыляется:

– Что овца, заблудилась никак?

– За-заблудилась, ме-е-е, – еле слышно отвечала та, а у самой голос дрожит.

– Ну, так я тебя выведу из лесу, – осклабился волчара.

Овца ушам своим не верит – неужто и впрямь выведет, не тронет?! А волк тем временем и говорит так вкрадчиво:

– Только и ты, овца, окажи мне услугу – проведи меня к себе в овчарню мимо псов злобных. Хочу я хоть разок в теплом месте поспать, на соломке с удобствами.

Смекнула тут овца, что дурит ей голову хищник лесной, иначе с чего бы это ему добреньким прикидываться. Видно, мало ему, окаянному, одной овечки на ужин, решил отхватить куш посолиднее – ее товарок слопать да часть с собой прихватить. Только деваться овце нашей некуда, пришлось согласиться, а там видно будет.

И вот пошли вместе – впереди овца, а за ней волк бежит. Таким макаром вскорости вышли они к окраине села.

– Ну вот, овца, – промолвил волк, отдышавшись, – теперь говори давай, как нам собак злых миновать?

Стоит овца, трепещет, не знает, что в ответ сказать. Ведь она глупая, а волк коварный – не перехитрить ей серого. И умирать страшно, пожить еще хочется, пощипать зеленую травку, подставить бока теплым лучам солнца, полюбоваться полетом разноцветных бабочек – таких легких и воздушных, таких прекрасных! Чуть не расплакалась от этих дум овечка, но все ж таки собралась и смело молвила:

– Ступай волк за мной, да голос не подавай.

Волк посмотрел на нее в темноте, подумал, покачал головой и с угрозой предупредил:

– Смотри, овца, не вздумай со мной шутку сыграть – собакам сдать. Я и от псов ваших убегу, а перед этим тебе не сладко придется.

Ничего не ответила на это овца, молча пошла вперед, поникнув головой, словно обреченная. Дошли они до ворот, а те, слава Богу, не заперты, видать, хозяин лелеял надежду, что вернется беглянка, отыщет путь домой. Проскользнула она в ворота, а волк тенью за ней прошмыгнул. Тут собаки заволновались, заворочались.

– Ты ли это, овца? – спрашивают.

– Я это, я, защитнички наши доблестные, – заблеяла радостно та.

– А почто это волчьим духом запахло? – глухо рыча, поинтересовался вожак своры.

– Так это я в лесу бегала, вот и пропахла волчатиной.

– Ну, коли так, то ладно, – успокоились псы и разошлись по своим конурам.

«Что же делать-то теперь?» – сверлит овечью голову тревожная мысль, не дает покоя. А тут и волк ее мордой слегка подталкивает – чего, мол, встала, пошли. Голоса же подавать боится. И осенило овцу враз, поняла она, как ей врага вокруг пальца обвести и самой уцелеть.

– Постой, – говорит, – надобно ворота прикрыть, а то неровен час, забредет кто чужой, собаки всполошатся, заодно и тебя накроют.

– Дело говоришь, – одобрительно прошептал серый, позабыв об осторожности.

Овца быстро затрусила к воротам, а как поравнялась с ними, немедля выскочила со двора и захлопнула створки. А сама давай блеять, что есть мочи:

– Просыпайтесь, вставайте, волк во дворе! Враг в доме, ме-е-е!

Вскочили псы со своих мест и кинулись на супостата своего извечного. Ох, и досталось же волчище зубастому на орехи! Хорошенько потрепали его собаки пастушьи, прежде чем удалось ему с отчаянья перемахнуть двухметровый частокол и задать стрекача в лес – только его и видели. А отважную и сообразительную овцу хозяин наградил алой шелковой ленточкой с золотым бубенцом. Теперь уж она не потеряется, даже если увлечется травкой – колокольчик-то на шее звенит при каждом ее шаге.

А еще говорят, что овцы глупы. Не все, однако ж!..

Декабрь 2003 г.

Эдуард Байков

Наваждение

Вот какой сон видел Раис накануне. Приснилось, будто душит его, давит на грудь домовой ли, леший ли – мерзкий, заросший бородой старик, жуткая образина. Приблизил свою отвратительную физиономию и сдавил грудь так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Задыхается Раис, хочет сбросить с себя нелюдь, но не слушаются руки, словно омертвели. Крепко сковала его члены нечисть, невмочь и пошевелиться. Задыхается человече, вот-вот потеряет сознание и примет страшный конец. И, вдруг, словно кто надоумил. Набрал он побольше слюны, да как харкнет прямо в гнусную рожу. Тут морок и сгинул, а Раис пробудился, весь в поту, разинув рот в немом крике, будто рыба, вытащенная на берег. Кричали вороны. Прокашлялся, поворочался малость, да снова заснул. Теперь до утра.

Едва рассвело, он уже на ногах. Собрался, выпил чаю и за порог. На улице морозец легкий, машина завелась почти сразу. Заехал за свояком, благо жил тот неподалеку – тоже в Черниковке. Фауль с утра пораньше веселый, так и сыплет шутками-прибаутками, а Раис все еще под впечатлением ночного кошмара, не по себе ему как-то.

– Ты чего такой хмурый? – толкнул его родственник.

– Не с той ноги встал, – вяло отшутился тот.

– Так, давай, мы тебе ноги поменяем.

И захохотал. Раис лишь крепче сжал руль, на душе все-таки неспокойно. Леший бы побрал этого старика. Подумал так, и не удержался от усмешки – старик-то, видать, был сам шурале[1]. Да и шут с ним. Включил автомагнитолу, салон наполнили звуки сороковой симфонии Моцарта. С музыкой, оно веселее в дороге.

Фауль был классным сварщиком, Раис же – лихим водителем и слесарем-монтажником. Путь свояки держали в зауральский город Учалы, куда их направили в помощь бригаде, строившей котельную. Раис командировки любил, не в пример Фаулю. Того, где бы ни был, все домой тянет. А чего там, дома – жена, дети. Семья, известно, дело хорошее, Раис всем сердцем за прочный брак, и наследников – дочку с сыном – любил. Только вот, по правде сказать, заедает быт семейный, потихоньку да помаленьку, но заедает. Стало быть, отдыхать надобно друг от друга – хоть ненадолго. После разлуки и встречи слаще. А еще в сельских районах воздух свежий, не в пример Уфе. Ну и немалые командировочные, дело не лишнее.

Фауль еды набрал с собой, бутербродов всяких – с колбасой да с сыром. Привычная в командировках еда, от одного вида которой Раиса однако мутило, посему прихватил он лишь термос с чаем. А возле придорожного рынка притормозил и накупил горячих пирожков – с картошкой, с капустой и с мясом. Не забыл взять и пару упаковок с соком. От алкоголя оба держались подальше. Было дело, чего уж скрывать – пили крепко, потом лечились, слава Богу, пошло на пользу. С тех пор три года «в завязке». В семьях тишь да гладь, само собой и сами рады – в деле и при деньгах. Ежели руки золотые и голова на плечах, в зелье нужды нет.

У СПМа их тормознули. Сколько раз Раис напоминал себе, что надо пройти техосмотр, да все руки не доходили. Пришлось расстаться с полтинником – инспекторам тоже кушать хочется. До Кармаскалов доехали без приключений, миновали Архангельское, а оттуда до гор рукой подать. Уже виднеется на горизонте неясная темная полоса. Постепенно, с каждым пройденным километром, узенькая полоска вырастает в горную цепь.

По трассе, змеившейся меж отдельных кряжей, путники ездили не раз. Со средней скоростью не больше сорока километров, Уральский хребет преодолевали на «Ниве» за полтора-два часа. Летом, если в сухую погоду, выходило, доедешь быстрее, вот только туманы помеха. На отдельных участках возможны камнепады. Изобилует дорога и множеством слепых поворотов. Зимой же напастей прибавляется – тут тебе и снежные обвалы, и гололед, и заносы. Не приведи Господь, поломаться студеной зимней порой в горах – места-то глухие. Пока доберешься до ближайшего жилья, насмерть замерзнешь. Вся надежда на проходящий транспорт. Да вот беда, не больно частое здесь движение, не каждый и остановится – опять же боязно в глуши.

Первые вершины выросли как-то внезапно, внушительным гребнем возвышаясь над холмистой равниной. Еще издалека было видно, как небо хмурится, покрывая горы сплошной пеленой тумана и низких облаков. Хотя и в ясную солнечную погоду горная гряда всегда бывает подернута серой дымкой. Теперь Раис понимал, откуда взялось выражение «седой Урал». Наш Урал действительно во все времена сед и суров.

Когда очутились у подножия, где трасса принялась полого взбираться вверх, Раис невольно залюбовался окружающим великолепием, не забывая следить за дорогой. Суровый, но и величественный пейзаж расстилался вокруг – Каменный пояс, Рифей, горная страна Хайрат[2]. От вида покрытых снегом лесистых гор захватывало дух, а бурлящий на порогах стремительный ручей притягивал восхищенные взоры проезжих. На время оба притихли.

Встречных машин попадалось немного, на какой-то миг путников охватило чувство одиночества, словно затерялись они во владениях горных духов, и уже не выбраться из зачарованного царства подобру-поздорову. Музыка давно кончилась, но водитель не спешил менять кассету. На полпути решили сделать привал, размяться и перекусить. Фауль расправлялся с бутербродами, Раис налег на пирожки. Говорили скупо, все больше о предстоящей работе. Подкрепившись, продолжили путь, сразу стало веселей. Вот и Фауль затянул любимую песню: «Уралым…».

Случившееся вскоре после остановки улеглось в считанные мгновения. Вдруг из придорожных кустов выскочила лисица и ярко-рыжей стрелой метнулась под колеса. От неожиданности Раис резко ударил по тормозам, выворачивая руль, машину занесло и бросило на обочину. Уже видя впереди надвигающуюся кручу дорожной насыпи, с криком «Прыгай!» он успел распахнуть дверцу, вывалиться, после чего в памяти наступил провал.

Из черной ямы небытия его выдернул какой-то звук. И еще чувство холода, пощипывающего кожу лица. Значит, жив. А вот боли он не ощущал, не зная, плохо это или хорошо. Наконец, удалось разлепить веки. В голове все еще шумело, сквозь мутную пелену дурмана сумел разглядеть над собой небо. Выходит, он лежит на спине. Дыхание стесненное, будто что-то мешает. Попытался пошевелить конечностями, и сразу же заломило во всем теле. Цел ли позвоночник, может кости переломаны, не разбита ли буйная головушка – множество мыслей отяжелевшими от взятка пчелами вяло роились под черепной коробкой. С усилием вздохнул, и в легкие с шумом ворвался морозный воздух. Тут и послышались шаги. Отчетливо скрипел снег под ногами, кто-то приближался к контуженому водителю.

– Фауль! – попытался позвать Раис, но выдавил из груди лишь глухой стон.

Вот-вот свояк подоспеет и поможет подняться, а то так не долго и почки застудить. Сейчас он легкая добыча для кого угодно – беспомощная, распластанная на снегу бабочка. Мошка, угодившая в паутину и покорно ожидающая своей участи. А паук уже близко. Откуда у него взялись в тот момент мрачные мысли? Удивиться он не успел. Чья-то широкая тень нависла над ним, заслонив собой небо. Человек шумно дышал, приближая свое лицо к неподвижному водителю, повеяло гнилью изо рта. Раиса прошиб озноб – ночной кошмар сделался явью. Тот самый мерзкий старик из сна. Тянет заскорузлые руки с корявыми пальцами к шее поверженного. Вот уселся ему на грудь, сдавил горло, еще ближе склонился, лицом к лицу. Злые глазки с вертикальными зрачками излучали ненависть и торжество. Паника охватила Раиса, мысли перепуганными наседками заметались в голове. И тут, словно озаренье снизошло, вспомнил спасительное средство. Наполнив рот слюной, плюнул в страшный лик старца-шурале. И сразу потерял сознание.

Очнулся от боли – кто-то нещадно лупцевал его по щекам. Он замычал, замотал головой, в следующее мгновение услышав знакомый голос:

– Ну, кажись, ожил. Раис, брат, как ты?

Рот сам растянулся в улыбке. Хрипло прошептал:

– Фауль, никак ты?

– Ну, не дух же святой. Сам-то цел, встать сможешь?

Раис молча протянул руку, уселся, покряхтел малость, после чего, не без посторонней помощи, тяжело поднялся, покачнулся, но устоял. Осторожно ощупал себя, охлопал – вроде ничего не сломано. Оно, конечно, побаливают мышцы да суставы, оземь ведь грохнулся, но не боись, на нем как на кошке все заживает. Взглядом уперся в поверженную «Ниву», от которой до дорожного полотна по крутому спуску тянулся след. Оказалось, машина поначалу съехала вниз и где-то у самого дна обрыва перевернулась, упав на бок. Пассажир и водитель успели выпрыгнуть, кубарем скатившись вслед. Вся очередность событий ясным раскладом предстала перед ними.

– Фауль, – подбирая слова, промолвил Раис, – ты тут никого больше не видел?

– Черта лысого, что ли? – хохотнул тот. – Кроме тебя, никого, уж все глаза проглядел.

Раис смущенно хмыкнул, и только теперь заметил цепочку следов, уходящую в лес за оврагом, точнехонько от вмятины, оставленной в снегу его телом. Родственник проследил за его взглядом, пожал плечами:

– Старый след. Ну, давай выбираться. А то окоченеем тут.

Ничего не стал говорить Раис свояку, только пробормотал: «Сон-то, видать, вещий».

– Чего? – переспросил тот.

Раис лишь рукой махнул – дескать, пустяки. Пока карабкались наверх, со стороны Уфы появилась машина – большая фура. Усатый шофер затормозил, без лишних слов согласился довезти до Инзера – водителям в беде без взаимной выручки амба. По дороге обсудили варианты поднятия машины из оврага. Сошлись, что лучший способ – воспользоваться лебедкой, так как дорога с другого края ограничена склоном горы, где толком и не развернешься.

В поселке лебедки не нашлось, зато удалось договориться с трактористом и водителем грузовика. Вернулись на место аварии, вчетвером поставили внедорожник на колеса. Затем поочередно – трактором и грузовиком – принялись вытягивать его наверх двумя тросами, укорачивая их по мере надобности. Вскоре дело было сделано. Раис открыл капот, покопался внутри, оставшись доволен осмотром:

– Все на месте, никаких тебе поломок, нарушений. Ничего не скажешь, повезло нам.

Немного почихав проформы ради, двигатель завелся, издав привычное урчание. Пострадавшие отблагодарили мужиков: как водится, сунули тем пару бутылок. Деревенские помялись слегка да и завели разговор – издалека начали. Дескать, сами они по этой дороге не ездят. В километре отсюда имеется объезд – им и пользуются местные.

– Отчего так? – поинтересовался удивленный Раис. – Здесь же короче, да и дорога получше.

– Да как сказать-то, чтобы понятнее… – пожал плечами пожилой тракторист и поведал им поверье не поверье – то ли придание местное, то ли байку… Одним словом, еще во времена домусульманские, когда их предки-башкурды веровали в единого небесного бога Тенгрэ, здесь – на склоне горы – было место захоронения покойников. По обычаю тело ложили на землю, среди камней, предварительно обсыпав зерном. Если мертвого склевывали птицы, считалось, что душа у него чистая, безгрешная – возносится прямиком на небо, а после возрождается снова, проникая с солнечными лучами во чрево женщины из их племени. Если труп поедали звери лесные, то человек был отягощен грехами при жизни, но и его душа могла быть спасена. А вот тех, кого не трогали ни птицы, ни звери – значит, совсем черной была их душа при жизни, и не подлежали они возрождению в мире людском, а тем более заказан был им путь в небесное царство Тенгрэ. Таких пожирали муравьи и черви – и участь грешников заключалась в вечном пленении под землей.

– Во как! – Фауль аж крякнул.

– Так что, брат, место это святое, нельзя было его тревожить, – тракторист нахмурился, – а наши отцы проложили здесь дорогу – взяли грех на душу!

– И что же? – вскинулся живо заинтересованный Раис, вспоминая мерзкую харю старика-беса.

– А то, что мстят теперь людям за их глупость злые духи – дивы во главе с Иблисом…

– Это шайтан что ли? – не понял Фауль.

– Ну да. А по нашему – Шурале.

Раис встревожено присвистнул.

– Только нам, башкирам, они и пакостят, – добавил водитель, – а других и не трогают: грех-то на нас.

Покачали головой работяги, вслух же ничего не сказали. Еще раз поблагодарили своих вызволенцев и осторожно тронулись с места.

– Ну, повезло нам, – все повторял Раис, – слушай, просто сказочно подфартило.

– Еще как подфартило, – согласился напарник.

И когда удалялись от злополучного места, послышался Раису бесовский хохот, от которого ледяной волной пробежал мороз по коже. Подумалось, что никак угомониться не хочет нечистый дух, мало ему злой шутки, что сыграл с путниками. Посмотрел в окно кабины, а там вдоль края леса металась стая оголтелых ворон в погоне за той лисой, которую они спасли. Лишь усилием воли Раис отогнал наваждение.

Посыпал мелкий снежок. По дорожному полотну белыми змейками вилась поземка. Впереди их ждала работа. Там товарищи, смех и серьезный мужской труд. Впереди жизнь. И уж точно демонам и бесам там места нет, если только рожденным женщиной.

Февраль 2003 г.

Вероника Авинова

Зимняя сказка

Зимой мир становился черно-белым. Как старые фильмы. Вокруг стояли серые дома, черные деревья… И лежал белый-белый снег. Такой чужой среди всей этой серости и черноты. Будто он был ненастоящий, будто его только что привезли сюда и высыпали, чтобы поиграть в снежки или в какую-нибудь зимнюю сказку. А еще, когда выглядывало солнце или светили фонари, по снегу рассыпались такие красивые искорки… Они переливались всеми цветами радуги, и на них можно было смотреть бесконечно: маленькие живые огоньки на ненастоящем белом снегу. Если бы не эти искорки, то Аня зиму бы вообще ненавидела. Эти черные деревья и серые дома… А так… Искорки всегда скакали по снегу и подбадривающе ей подмигивали. И Аня, будто кошка за мышкой, следила за их забавной игрой. Волшебные светлячки казались ей даром небес, единственной целью которого было помочь ей пережить очередную холодную зиму до той поры, когда из-под снега покажется потрескавшийся темный асфальт и робко выглянет первая зеленая травка. Тогда снова будет весна, а за ней лето… Весь мир будет играть голубым, зеленым, желтым и красным… И деревья будут стоять не черные, как сейчас, а коричневые или, в крайнем случае, белые, как березы. Они будут носить сначала легкие светло-зеленые сарафаны, потом оденут тяжелые бальные платья, на которых будут такие разные и красивые цветы… Белые, лиловые, розовые…

Но сейчас стояла зима. Еще целый месяц разнообразить мир будут только эти волшебные веселые искорки, которые сверкают на снегу, как бриллианты в платиновой оправе или как роса на майских ландышах. Хотя нет, это не то. Бриллианты или росу можно потрогать, а попробуй поймать искорку… зачерпнешь только пригоршню холодного снега. Аня знала это совершенно точно. Когда-то давно она пробовала ловить этих хитрых волшебных светлячков, но они почему-то желали жить только на снегу и никак не хотели переезжать к ней домой. Иногда ей было из-за этого грустно. Но стоило выглянуть в окно, и все проходило. Ведь мир вокруг сверкал всеми цветами радуги. Если бы еще под этой радугой не было видно такого холодного снега и черных деревьев… если бы не надо было носить эту неудобную тяжелую шубу… если бы грело солнышко… Аня задумалась. А когда пришла домой, то вытащила из ящика цветные карандаши и листок бумаги. И принялась рисовать деревья, на которых жили искорки. И небо, в котором светило яркое и теплое солнце. И еще птиц. Тех самых синиц, которые так мерзли сейчас с другой стороны подоконника. Время от времени она подходила к окну и сверяла нарисованных светлячков с настоящими. Долго, вдумчиво и не спеша… Бумага постепенно покрывалась цветным графитом, на ней вырастали цветы, прыгал заяц, падали с веток абрикосы… И жили точно такие же искорки, как там, за окном. Аня заснула над неоконченным рисунком ровно в девять вечера. Она была уверена, что дорисует его завтра… или послезавтра… или послепослезавтра… или не дорисует вообще… В конце концов, зима тоже не такое уж плохое время года, и она успеет нарисовать еще много чего, после того, как придет завтра с горки. Она снова будет смотреть на такой чистый и белый снег и серые дома… Но они станут куда веселее, ведь их можно будет переселить сюда, на картину, где так тепло и красиво, где светит солнце… Аня улыбнулась во сне. Она чувствовала себя хозяйкой мира. Да и, пожалуй, была ею. Самый главный, самый красивый и любимый человек. Который теперь любил жизнь, а не лето, осень или весну. Маленькая девочка, свернувшаяся калачиком на своей кровати, еще не знала, что сегодня она сделала самое большое открытие в своей жизни. Может быть, когда-нибудь она поймет это. Но это потом, не теперь. Ведь сейчас были более важные дела: ей было пять лет, и завтра ее ждала горка.

Январь 2003 г.

Вероника Авинова

Старая сказка

Когда-то, очень давно, наша жизнь была похожа на сказку… Когда за окном медленно опускались на землю белые хлопья снега, а я сидела перед камином, огонь которого, отражаясь в хрустальной люстре, разбегался по комнате разноцветными бликами, и читала книжку. Временами смеялась, порой смахивала слезы. Но в любой момент знала, что где-то далеко ты помнишь обо мне, что ты вернешься, и все будет по-прежнему: волшебно и весело. А ты, ворочаясь на кровати в другом конце света, засыпал, зная, что я жду, что, когда ты однажды постучишь в мою дверь, я оторву глаза от книги и пойду открывать, не надеясь увидеть тебя так рано… Потом мы будем праздновать твое возвращение: в камине будут потрескивать дрова, а на столе гореть свечи, две табуретки за маленьким круглым столом без скатерти заменят нам пышные венские стулья, и простая яичница будет вкуснее омаров. И мы будем смотреть друг другу в глаза, не тратя силы на пустые слова, потому что нельзя высказать словами боль расставания и радость встречи, объяснить сотни чувств и подарить то единственное, которое по-настоящему нужно. Вместо нас говорить будет огонь в камине, оставшемся в моем доме с каких-то древних времен, будут синхронно мигать две свечи на столе и раз за разом у меня будет подгорать яичница, которую я так и не научилась готовить… Чуть позже, мы обнявшись будем стоять у окна и смотреть, как устилает уставшую землю снег, как медленно кружатся крупные белые хлопья, выделяясь в свете фонарей на черном низком небе. Сверху нам будет подмигивать сквозь облака луна и напоминать о полустершихся в памяти есенинских строках… И только где-то под утро мы уснем, прижавшись друг к другу, чтобы больше никогда не расставаться…

Когда-то мы верили в это, и тогда наша жизнь была похожа на сказку…

Но жизни безразлична наша вера. Давным-давно погас огонь в камине моего дома. Да и самого дома нету уже много долгих лет моего одиночества. В каком-то далеком шкафу еще пылятся свечи, но в каком – мне уже не вспомнить. Разбили такую волшебную хрустальную люстру, и вместо нее в большой комнате моей квартиры висит сверхмодный стеклянный плафон… И жуть современные стулья заменяют мне старые деревянные табуреты, а на большой стол с прозрачной столешницей нельзя ставить древний железный подсвечник. От пластиковых окон не дует, и я совсем забыла, как скрипят растрескавшиеся от времени деревянные рамы, и так далеко до неба, что совсем не хочется смотреть в окно, за которым, как на картине стиля «модерн», видны лишь коробки высоких домов да светлые пятна ядовито-ярких фонарей. Окно, за которым никогда не идет снег и никогда не видна луна, потому что плотные облака смога ни за что не пропустят этих светлых вестников моей прошлой жизни. Жизни, в которой ты когда-то не вернулся с войны. Жизни, в которой мне стал вдруг не нужен огонь в камине и теплые, будто живые, деревянные стулья, в которой разрушили ставший мне безразличным дом. Жизни, в которой некого стало ждать. И появились гиганты из стекла и бетона, появилась мгновенная связь, и книги были забыты, погребены под грузом кино и компьютеров. Люди забыли, что значит живой огонь, что мебель должна быть из дерева, что писать надо на бумаге и что любить надо сердцем. Об этом забыли все и не помню я, не помню, когда утром меня будит электрический будильник, когда днем я болтаю с людьми во всемирной Сети, когда вечером пью кофе, приготовленный на электроплите… и только ночью, прижав к сердцу единственную в доме фотографию и сунув под подушку последнюю уцелевшую книгу, я захлебываюсь слезами, потому что ни война, ни прошедшие годы не смогли вытравить из моей души сказку, которая когда-то была жизнью…

Март 2003 г.

Лилия Баимбетова

Крокобяка и ужасная гостья

Однажды Крокобяка устала странствовать и решила жить как все. Она построила себе домик на пересечении трех дорог, выкрасила забор в голубой цвет, а в саду посадила ромашки и колокольчики. И все стало у Крокобяки как у других, в шкафчиках стояли банки с вареньем, а возле кровати лежал пушистый коврик. Крокобяка научилась носить тапочки и печь пироги.

Крокобяка очень гордилась своим домиком и своей новой жизнью. По вечерам, устав от хлопот, садилась Крокобяка в кресло-качалку и принималась раскачиваться. Это заменяло ей прежние странствия.

Так все и шло, и Крокобяка была счастлива. Но тут случилось одно странное и неприятное происшествие. В крокобякином доме появилась гостья. Она вошла поздно вечером и уселась у огня, не промолвив ни слова. Гостья куталась в серый плащ, и длинные волосы свисали ей на лицо.

Крокобяке стало не по себе.

«Посидит немного и уйдет, – решила Крокобяка, – Лучше не обращать на нее внимания».

Скоро Крокобяка отправилась спать, на всякий случай пожелав гостье спокойной ночи. Но гостья ничего не сказала в ответ.

И наутро гостья тоже никуда не исчезла. Крокобяка предложила ей чаю и варенья, но гостья не захотела ни того, ни другого.

– Позвольте хотя бы узнать ваше имя? – сказала Крокобяка застенчиво.

– Любовь, – ответила гостья и откинула волосы с лица.

Ох, и ужасным оказалось это лицо! Крокобяка вздрогнула, но не отвела взгляд, напротив, пристально посмотрела на гостью, словно старалась проникнуть в самою ее суть.

– Любовь? – сказала Крокобяка. – Я знаю, что такое любовь. Сколько моих друзей страдало из-за нее!

– Нет, – сказала гостья, – ты не знаешь, что такое любовь. Ты смотрела на своих друзей и давала им советы, но пока я не пришла к тебе и не открыла свое лицо, ты не знала, что такое любовь.

– Любовь ужасна, – сказала Крокобяка. – Ты уродливая, страшная и наверняка злая. Зачем ты пришла в мой дом?

– Мне здесь нравится, – сказала Любовь. – В твоей слишком хорошенькой жизни чего-то не хватает, и это что-то – я! Я здесь останусь.

– Нет! – закричала Крокобяка. – Ни за что я не буду жить с таким чудовищем!

– Сядь и молчи! – рассердилась Любовь. – Сама ты чудовище, несуществующая зверушка, у которой нет родственников. Я пришла, и точка. Меня нельзя прогнать.

С тех пор жизнь Крокобяки стала очень грустной. По ночам Крокобяку мучила тоска, лунный свет вызывал беспричинные слезы, а заунывные песни Любви, которая бродила по саду, не давали заснуть. А днем стоило Крокобяке сесть за стол, Любовь была тут как тут, и ее ужасающий вид отбивал у Крокобяки всякое желание есть. От Любви не было никакого спасения, она бродила за Крокобякой по пятам.

Но однажды ее не стало. Крокобяка обежала весь дом, заглянула под кровати и в кладовку, поискала в саду: Любви нигде не было видно. Крокобяка села на ступеньку и вздохнула с облегчением.

Но к вечеру облегчение сменилось печалью. Без ужасающей гостьи дом словно опустел. Теперь Крокобяке казалось, что не такая уж она безобразная, эта Любовь. Вот бы она снова сидела напротив за столом или бродила по саду и пела. Как будет ночью тихо без ее песен!

Но тут отворилась дверь, и в дом снова вошла Любовь.

– Ах! – вскрикнула Крокобяка. – Ты вернулась! Я напеку вафли, и мы будем пить чай. Не покидай меня больше!

– Я никогда тебя не покину, – ответила ужасная гостья, но в этот раз Крокобяка не испугалась.

Май 2003 г.

Лилия Баимбетова

Поленица

Жила на свете женщина, и не было у нее детей. Взяла она полено, в одеяло его завернула и всю ночь в люльке укачивала, а на утро обернулось полено маленькой девочкой, неказистой и некрасивой. Но женщина и такому дитенку обрадовалась и назвала девочку Поленицей.

Долго ли, коротко росла Поленица, но вот пришла пора ей уж и взрослую поневу ткать. А была Поленица хоть некрасива и неуклюжа, точно полено, зато на редкость умна и в рукоделье старательна. Ходили парни мимо, приглядывались: лицом непригожа выйдет жена, зато хозяйственна. Только сидела Поленица дома и за ворота не шла, в игры не вступала, не знала, для чего это потребно. Молчало в ней сердце деревянное.

Звали ее на посиделки, но Поленице милей было дома, рядом с матушкой. Так вот лето за летом, зима за зимою, и оказались все детские подруженьки мужатыми, а Поленица одна безмужатой. Молчало в ней сердце деревянное, только разум-то у Поленицы был на зависть, догадалась она, что не такова, как все вокруг. Стала к матушке с вопросами подступаться. Та всю правду доченьке и открыла, повинилась, так мол и так, жила одна-одинешенька, вот себе доченьку из полена и сотворила.

Призадумалась Поленица, да и пошла вон со двора, по свету странствовать, человека искать, который разбудит ее сердце деревянное, в человеческое превратит.

Долго ли, коротко шла Поленица, только пришла она на ярмарку, стала людей спрашивать, как ей сердце деревянное в человеческое превратить. Протолкался к ней торговец, немолодой да ласковый, сказал:

– Помогу я твоей беде, дома у меня жена любимая, кому ж знать о любви, как не мне.

Говорил он ей речи ласковые, улыбался по-доброму, да Поленица ему не верила, молчало в ней сердце деревянное. А разум все нашептывал: коли он жену любит, как же тебе речи ласковые говорит, лжа все, нет любви на свете.

И пошла Поленница дальше, повстречала в лесу охотника молодого, рассказала о своей беде.

– Помогу я тебе, – молвил охотник пригожий, – я молод, и сердце у меня горячее, кому ж знать о любви, как не мне.

Говорил он ей речи ласковые, улыбался по-доброму, да Поленица ему не поверила, молчало в ней сердце деревянное. А разум все нашептывал: он молод да пригож, а я неладна, будто полено, зачем же он речи ласковые говорит, не иначе как смеется над тобой, лжа все, нет любви на свете.

И пошла дальше Поленица, повстречала в лесу дровосека, рассказала ему о своей беде.

– Значит, хочешь, чтобы сердце твое запылало, как у людей влюбленных горит? – спросил ее дровосек, – Верно ли ты этого хочешь, девица?

– Хочу, – сказала ему Поленица, – сил нету больше жить мне с мертвым сердцем.

– Помогу я твоей беде, – отвечал ей дровосек, – Коли хочешь, помогу, да потом не жалуйся.

Одним махом разрубил он Поленицу и в костер покидал.

Ох, и запылало тогда сердце деревянное!

Май 2004 г.

Фердинанд Бигашев

Заколдованный разбойник

Я зашёл в харчевню, устроенную в гроте. За дальним столом, в углу, подсел к мужчине, с которым накануне договорился о встрече.

– Да, сэр, – начал он, покашляв скромно в кулак. – Можно, я буду называть вас так? Это будет для вас несколько романтично, а для меня… Я всех называю сэром…

– Я россиянин. Мы как-то не привыкли к такому обращению. Да ладно, нет проблем! Называйте. Я вас пойму.

– Да, сэр, в нашей харчевне можно встретить моряков со всего света. Казалось бы, что особого в стенах этого грота? Чем замечательны эти столы? Но в них романтика приморской жизни! Посмотрите, какой вокруг народ. Это моряки. Бывалый люд. Они ходят по полу харчевни, как по палубе большого океанского корабля. В клешах. Колени полусогнуты. На них широкие ремни с бляхами, которые чуть что – пойдут в ход! Этих людей обкатали штормовые волны, закалила беспрерывная зыбь. Им сам чёрт не страшен. Тьфу-тьфу, не будь он помянут в недобрый час. Здесь Восток, сэр. Вы услышите самые невероятные легенды. Но… за плату. Совсем небольшую, сэр. За скромное угощение я украшу вам вечер занимательной историей. Вернее, легендой. Но всё в ней правда, сэр!

Мой собеседник, смуглый худой араб, лысый, в очках, курчавый, смущённо развёл руками. У него лицо бывалого человека. Он как местное дерево, закрепившееся в родной почве, врос в эту харчевню. Он её завсегдатай, хотя в кармане у него всегда гуляет ветер. Араб рассказывает туристам, таким, как я, какую-нибудь занимательную историю. За это получает гонорар в виде угощения. Кстати, мне такой способ публикации своих произведений кажется вполне нормальным. Реакция слушателя налицо – понравился рассказ или нет. По ходу повествования можно увеличивать или уменьшать давление на слушателя, интригуя всё больше. Но я не о том…

Режиссёр «Госфильма» попросил меня написать сценарий. Какой-нибудь сценарий на восточную тему, ибо в последнее время, по его мнению, был спрос именно на фильмы с восточным колоритом. Я поехал по туристической путёвке в одну из ближневосточных стран. Говорят, что там в некоторых приморских харчевнях можно найти сказителей, сочиняющих необыкновенно красочные истории. Один из них сидел передо мной. Вчера он был занят тем, что рассказывал эту историю другому, который, очевидно, тоже был, как и я, охотник до фольклора.

Подошёл молодой толстый бармен. Я заказал пиво и бифштексы. Бармен показал поднятой рукой, что всё будет «о’кей», улыбнулся, обнажив золотой зуб, и удалился.

– Жил, сэр, в нашем портовом городе старик Анвар, – начал араб, с удовольствием опустошив кружку пива и приступая к бифштексу. – Всё он имел: и хижину, и семью. Аллах дал ему двух сыновей, Фоата и Ильгиза. Всю жизнь старик провёл в постах и молитвах. И благодаря скромной, многотерпеливой жизни дожил до глубокой старости. Перед смертью он позвал сыновей к себе проститься.

«Ничего я не нажил, – сказал он голосом, который, казалось, раздаётся уже из потустороннего мира. – Но главное богатство я всё же имел: вот эти руки и честность. Руки меня кормили. А честность поддерживала в моём здоровом теле здоровый дух. Я спокойно спал. Это немало, дети мои – самому зарабатывать на жизнь и спать спокойно, не вздрагивать по ночам».

Сказал он так и преставился. Тихо переселился в мир иной, который всегда далёк и всегда рядом.

Сыновья были один другого пригожей. Смуглые, черноглазые, статные и сильные. Смерть отца была для них равна потере якоря и компаса в бурном океане. Все болтанки жизненной шаланды без якоря и компаса – ваши, сэр. Извиняюсь…

Похоронили братья отца, вернулись в хижину и держат совет. Наследство, оставленное отцом – не пощупать, не посмотреть. Что такое честность, думаю, сэр, вы знаете. И что такое зарабатывать на жизнь своими руками, вам тоже знакомо.

«Я шофёр, – сказал младший брат Фоат. – Пойду в таксисты. Говорят, они хорошо зарабатывают».

А старший, Ильгиз, характером был другого склада. Всегда задумчивый, постоянно в мечтах, он был как бы сам не свой, словно лист пальмы, оторванный от дерева.

«Я пойду на большую дорогу, – сказал он коротко. – Буду разбойником. Это веление злой судьбы».

«А как же быть с завещанием отца – жить честно, спокойно спать?»

«Не знаю… У меня есть ум, постараюсь что-нибудь придумать… Не обессудь, брат. Когда-нибудь встретимся. Молись за спасение моей души. Аллах милостив. Может быть, простит. Будет и на нашей улице праздник».

На этом они расстались. А встретились снова при очень странных обстоятельствах.

Мой собеседник многозначительно смолк. Я посмотрел на пустые кружки и тарелку. Бармен, постоянно следивший за нашим столом, быстро подошёл. Он хорошо знал своего завсегдатая.

– Повторите, – сказал я.

Бармен широко улыбнулся и поспешил удалиться, прихватив кружки и тарелку. Через минуту он вернулся с пивом и бифштексами. Мой собеседник, отпив из кружки, продолжал:

– В нашем городе, сэр, домов так же много, как деревьев в джунглях. А улиц не меньше, чем звериных тропок. В те времена, когда Фоат начинал, наш город жил под игом Джина… История правдивая… Да, сэр, можно и стаканчик грога… Вчера я рассказал эту историю капитану из Кейптауна, негру. Он сказал, что расскажет эту историю сыну. И накажет сыну, чтобы он рассказал её своему сыну. Вот как, сэр, понравилась ему эта вещь. Я слышал эту историю от самого Фоата, когда он был ещё жив. История правдивая, сэр.

Он продолжал называть меня сэром, считая, что обращение хорошо вписывается в колорит рассказа. Да Бог с ним, с сэром. Как ни назови – всё равно. Имена наши и обращения к нам так же условны, как, например, наше слово «стол» по-английски вовсе не стол, а «э тэйбл». По-арабски, опять же, не «э тэйбл», а как-нибудь иначе. Сколько в мире языков, столько и названий у стола. Вот и пойми после этого – каково точное название предмета, имеющего четыре ножки, плоскую спину и карман в виде ящика, куда кладут ложки и вилки или ручки и бумаги. Также и с именами людей. Как ни называй – всё условно в этом мире.

– Тогда мало что знали достоверно о Джине. Это теперь говорят «мафия». А тогда толковали, что Джин главарь какой-то нечистой силы. «Бисмилла иррахман иррахим. Спаси меня, Аллах», – вот единственные слова, которыми могли оградить себя правоверные от Джина. Да куда там! Молитвы не помогали. Люди повторяли их только от бессилия. Пропадали лучшие красавицы города. Исчезали сокровища из банков. Отцы города не знали, как обезопасить себя и сограждан от всесильного Джина. Все жили под страхом смерти, как заложники. А когда страх берёт верх над рассудком – низко падают нравы, сэр.

Фоат испытал это на собственной шкуре. Приезжает он в порт. А таксисты не пускают в очередь. Как? Вот подошла, например, очередь Фоата. Он выстоял её с хвоста. Но всегда находился какой-нибудь стоящий сзади таксист, который подъезжал, ставил машину впереди машины Фоата и забирал пассажиров.

Старые, опытные таксисты, конечно же, знали причину, почему так поступают. Дело в том, что в городе в те времена существовала стоянка, которую таксисты между собой называли Чёрной. Кто брал пассажира с той стоянки – исчезал навсегда. Словно проваливался сквозь дыру в небе. Поэтому никто не хотел рисковать собой. А толкали на это новичка.

Однажды некий таксист поставил свою машину поперёк машины Фоата и яростно заорал:

– Езжай на Чёрную стоянку, покарай тебя Аллах! Может быть, тебе повезёт, чёртово семя! Привезёшь что-нибудь новенькое, дьявол тебя побери с потрохами!

Это были страшные слова. Но поверьте, сэр, лет пятьдесят назад и время было жестокое. Одно напоминание о Джине наводило на всех ужас. Фоат не обиделся. Он знал, что такое мог сказать только человек, доведённый до отчаяния. Он понял, что без поездки на Чёрную стоянку таксисты не примут его в свою среду. И он решился.

Приезжает он на Чёрную стоянку. На первый взгляд ничего особенного. Улица как улица – захудалая, одна из самых дальних. Двухэтажный особняк из кирпича. Окна зашторены. Большой палисадник, розы цветут. Узкие арочные окна. Металлический забор. Тишина! Живи и радуйся. Ничего страшного.

Тут вдруг Фоату показалось, что он слышит в особняке перестук каблуков. Кто-то вприпрыжку торопливо спускается по лестнице со второго этажа. И действительно, на крыльце появился высокий стройный человек в чёрном плаще, начищенных до блеска чёрных туфлях и белых носках. На голове чёрный цилиндр, на глазах тёмные очки. Воротник плаща поднят, на шее ослепительно белый шарф, закрывающий подбородок. На руках белые лайковые перчатки. Что-то зловещее было в нём. И что-то, сэр, притягательное. Как вот в пиве – оно горькое, а пить всё равно приятно.

Фоат сразу понял, что это и есть Джин. Джин, который держит верх над отцами города. Вот почему исчезали таксисты. Их уничтожал Джин, чтобы замести за собой следы!

Чёрный человек властно сел в машину и чётко поставленным голосом, раздающимся из-под шарфа, прикрывающего рот, приказал:

– За город! – и показал рукой в перчатке вперёд.

И хотя Чёрная стоянка находилась уже и без того почти за городом, Фоат понял – не в порт. Он дал полный газ, и машина на предельной скорости полетела прочь от города. К его удивлению, машина, как никогда, слушалась руля. Казалось, управляет ею не Фоат, а Чёрный человек. Что-то было в нём магическое.

Дорога ровная, никаких колдобин и бугорков. И вдруг неожиданно прямо на дороге появляется каменный столб. Скорость предельная! Что делать?! Сворачивать поздно!

Фоат резко затормозил и… почувствовал приставленное к виску холодное дуло пистолета.

– Вперёд! – жёстко приказал Чёрный человек.

Фоат невольно убрал ногу с педали тормоза. Машина, как отпущенная на свободу птица, взлетела с места и… врезалась в столб. Фоат успел только закрыть глаза. Удар. Грохот. Машина рассыпалась. А сам Фоат продолжал лететь с закрытыми глазами. Куда? В ад?! В рай?! Вот, значит, как погибали все предыдущие таксисты!

Он открывает глаза. Впереди ровная дорога, машина цела и невредима, мчится с той же скоростью. А где столб? Столба нет. Словно и не было столба!

Пассажир сидел рядом с пистолетом в руке. Это возвратило Фоата к реальной жизни. Значит, это не во сне, а наяву. Во всяком случае, пистолет, приставленный к виску, не почудился.

Следующее препятствие возникло так же внезапно, как и первое. По дороге навстречу шла огромная волна высотой с десятиэтажный дом. Казалось, что торнадо вырвало её в час гнева из объятий Средиземного моря и понесло по суше. Гребень волны кипел, как вода в адском котле. Это было страшно. Чёрный человек, казалось бы, одинаково рискует с Фоатом, участвуя в аварии. Но это было не так. Чёрный человек обладал сверхъестественной силой. Он мог остаться целым и невредимым, а Фоат мог погибнуть если не от самой аварии, то от разрыва сердца.

Фоат затормозил, машина взвизгнула. У виска вновь оказался пистолет.

– Вперёд!

Машина ударилась о волну. Вода, сэр, при ударе с большой скоростью такая же твёрдая, как скала. Машина развалилась на части. Фоат захлебнулся. Если предыдущие таксисты оставались живы после первого потрясения, то, несомненно, погибали во время второго, успел подумать Фоат.

Он открывает глаза. Впереди ровная дорога, словно и не было волны. Всё тихо, спокойно. Фоат даже подумал: не находится ли он по ту сторону жизни? Невидимую сторону? Ведь природа показывает нам только одну половину свою. А другую всегда прячет, чтобы мы не знали слишком много. Ведь если подумать, мы никогда не видим обратную сторону Луны, или вот свою спину вы не видите, сэр, как и я свою. Но размышлять Фоату некогда. Скорость большая, события разворачиваются стремительно.

От следующего препятствия, которое появилось так же неожиданно, как предыдущие, сердце Фоата сжалось, как от предсмертной тоски. Дорога просматривалась далеко вперёд. Она поднималась по крутой горе к самым облакам и резко обрывалась, заканчиваясь пропастью. Там, наверху, тяжело ворочались чёрные тучи, начиненные молниями и громами. Огненные кнуты вспыхивали и гасли, исчезали в бездонной пропасти. Машина неслась вперёд, не чувствуя подъёма, словно её несла дополнительная сила. Так оно и было, сэр. Ведь рядом сидел Чёрный человек.

Перед пропастью Фоат затормозил, думая, что наверно, приехали, что, вероятно, здесь, на вершине горы, в тучах, и обитает нечистая сила. Но вновь почувствовал у виска холодное дуло пистолета и жестокий окрик:

– Вперёд!

Двум смертям не бывать, одной не миновать! Фоат дал полный газ и на бешеной скорости сорвался в пропасть. Что такое?! Машина не закувыркалась, а начала плавно парить. Летела сквозь тучи. Молнии слепили через закрытые веки, оглушали громы. Они грохотали как барабаны дьявольского оркестра. Это была, действительно, их цветомузыка.

Машина плавно, как на крыльях, опустилась на дно пропасти. Фоат открыл глаза. Машина стояла на полянке в пальмовой роще. Вокруг чрезвычайно сладко пели птицы в неописуемо красивых оперениях. На ухоженных клумбах пышно цвели орхидеи. Это была не клумба, а персидский ковёр, сотканный из живых цветов. Вот как роскошно живёт нечистая сила вдали от людских глаз, сэр!

Куда он попал, Фоат? Неужели в рай?! Неужели рай огорожен с внешней стороны забором, который называется адом? Рай внутри ада! Ведь жизнь за пределами рая, действительно, нелегка – порой как ад.

На опушке бамбуковой рощи стоял одноэтажный дом, облицованный чёрным гранитом. Дом без единого окна. Дверь из белого мрамора. Из такого же мрамора и крыльцо, куполообразную крышу которого поддерживали две лёгкие, круглые полированные колонны.

Пассажира в машине не было. На сиденье лежала тысячедолларовая купюра. Заплатил, надо сказать, Джин щедро. Такие деньги в городе даже опытные таксисты зарабатывали не меньше, чем за месяц.

Не успел Фоат что-нибудь подумать, как машина взлетела на вершину горы, где бесчинствовала тяжело гружённая молниями и громами туча. Неведомая сила поставила машину на дорогу, откуда начинался спуск.

Только прибыв домой, Фоат осознал, что побывал в самом логове страшного Джина, откуда никто не возвращался. А вот он первый, единственный, кто вырвался живым из его лап. Но радоваться надо этому или плакать? Почему никто не вернулся, а он вот остался жив? Похоже, Джин что-то замыслил, и Фоат причастен к этому. Он его заложник! Как только Джин завершит своё дело – убьёт его. И Фоат возненавидел Джина всей душой. Если Фоат не погиб тогда, значит, это для того, чтобы он сам уничтожил Джина. Этим спасёт и себя, и город. Да, и город, сэр. Нужно быть предельно осторожным. Даже мысли прятать от него, потому что Джин может прочитать их.

Таксисты были поражены возвращением Фоата живым. После такого испытания они, казалось бы, должны были поверить в него, принять в свою среду. Но, как это часто бывает в жизни, все начали, наоборот, сторониться его. Имя Фоата связали с нечистой силой, и отношение к нему резко ухудшилось. Его по-прежнему не пускали в очереди, выталкивали, кричали, ругались, ненавидели и негодовали, когда он пытался пристроиться в конце какой-нибудь очереди.

Скоро кончились деньги, оставленные Джином. Положение стало отчаянным. Хочешь не хочешь – надо ехать на Чёрную стоянку, чтобы не подохнуть с голода. Мысль о том, что надо ехать на Чёрную стоянку, даже радовала его. Он вступит в схватку с Джином. Это из-за него он отверженный, живёт изгоем. Если убьёт его, начнет жить, как все!

Не успел Фоат остановиться у знакомых железных ворот на Чёрной стоянке, как загадочный пассажир в чёрном был уже в машине. Поля цилиндра опущены низко на лоб. Очки, воротник плаща и белый шарф закрывают лицо. На руках белые лайковые перчатки.

Фоат попробовал пристальней взглянуть на пассажира, чтобы точнее оценить, с кем имеет дело. Острая боль в переносице пресекла его желание. Ему показалось, что между глаз воткнули невидимое шило. Чёрный человек не позволял смотреть на себя в упор. Он был необычайно возбуждён и приказал:

– За город!

Фоат крепче ухватился за руль, нажал на газ, и машина на предельной скорости полетела из города. Благополучно миновав все те препятствия, что встречались при первой поездке, в конце пути они оказались на дне пропасти. Когда Фоат открыл глаза, пассажира рядом не было. На сиденье лежали деньги – две тысячедолларовые купюры. Нечистая сила, хотя и была нечистой, платила честно. Причём плата за страх увеличивалась. Однако не деньги интересовали сейчас Фоата. Его бесило, что Чёрный человек неуязвим. Ещё бы! Не зря он держит в руках весь город.

Он хотел выскочить из машины вдогонку за Чёрным человеком. Он, несомненно, недалеко отсюда. В одноэтажном доме из чёрного гранита, с беломраморным крыльцом с двумя колоннами. Стоит войти за ним туда и…

Но неведомая сила, словно прочитав его мысли, придавила к сиденью, не позволяя пошевелить ни рукой, ни ногой. Единственное, что мог сделать Фоат – рассмотреть пристальнее дом. Окон нет. Вместо них арочные ниши, облицованные белым мрамором. Луковицеобразный купол дома покрыт, сэр, сусальным золотом. На двери – череп со скрещёнными костями. Символ разбоя и насилия. И череп, и кости были изготовлены, сэр, из крупных бриллиантов. Так был богат Джин, что для него ничего не стоили какие-то там бриллианты.

Машина Фоата снова очутилась на вершине горы, откуда начиналась дорога в город.

Возвращение Фоата живым с Чёрной стоянки таксисты сочли как подтверждение того, что они и раньше не ошибались в его связи с нечистой силой. Отчуждённость таксистов возросла. Фоат совершал героические поступки, которые никто не хотел признавать. Никому не нужный героизм. Фоат с горечью уяснил, что в толпе каждый живёт за себя, борется за собственное существование. А ему все желают смерти. Вот и борись после этого за счастье других.

Деньги, как ни тянул Фоат, снова кончились. «Почему они всегда кончаются?» – с горечью думал он, не в силах что-либо предпринять.

И вот он снова у знакомых ворот. Пассажир не заставил себя долго ждать. Сегодня он был в ярости. Казалось, искры сыплются с него – хоть поднеси сигарету и прикури.

Ехал Фоат по знакомой дороге, ожидая самого наихудшего. Дважды спасся, а в третий раз едва ли удастся. Когда-нибудь всё это должно кончиться.

Очнулся он на той поляне, где пели райские птицы, а воздух был напоен медовым ароматом. Безмятежность природы никак не увязывалась с тем, чем он занимался. Чёрного человека и на этот раз в салоне не было. Не оставил он на сиденье и четырёх тысяч долларов, на которые рассчитывал Фоат. Неужели нечистая сила на то нечистая, чтобы обманывать людей? Карать? А он-то подумал, что нечистая сила расплачивается чисто, по совести.

И тут он заметил, что на сиденье лежит шестиугольный носовой платочек. Клетчатый, с жёлтыми полосками, достаточно большой платочек. Чёрный человек был, видимо, в такой ярости, что не заметил, как из кармана выронил платочек. Фоат хотел выбросить его, но что-то его остановило. Платочек был явно тяжелей того шёлка, из которого был соткан. Он внимательней рассмотрел его, чтобы узнать – в чём дело? Платочек был соткан из тончайших золотых нитей. Эта дорогая, уникальная ювелирная вещь, несомненно, оставлена как плата за проезд.

Фоат сложил платочек вчетверо и сунул в нагрудный карман рубашки, сэр, решив обменять его в ломбарде на деньги. Карман был маленький, платочек большой, так что наружу высовывались все шесть углов платочка.

Вернулся он в город в самом скверном настроении. Джина уничтожить не удалось. Удары судьбы, которые сыпались на него в последнее время, были похожи на тропический ливень. Много воды, много молний и громов, ураганного ветра. Того и гляди – затащит в глаз тайфуна и унесёт в пучину моря. Такие чувства испытывал Фоат. Но, с другой стороны, чувства очень скоро менялись на противоположные, как только появлялись деньги в кармане. Как прекрасно солнце после ливня! Каждая капелька дождя сверкает на деревьях алмазом! Земля, обновленная непогодой, вновь жива, вновь нарядна. Всё, что не смыто в Средиземное море, вновь поднимает голову, жадно живёт, с новой силой и энергией, сэр, накопив жестокий опыт борьбы за выживание, приспосабливаясь к новым, беспрерывно меняющимся условиям.

Зашёл Фоат вот в эту самую харчевню и сел вот за этот самый стол, за которым сидим мы, сэр. Мелочь, казалось бы, но ведь это те самые подлинные вещи, которые подтверждают правдивость моей повести, сэр. Можно и пивка. И один бифштекс… Хорошая харчевня. Ваш теплоход уйдёт завтра, сэр? Время еще есть…

Разом осушил Фоат в этой харчевне бокал пива, бросил на этот стол последние монеты, что были у него ещё до того, как пойти в ломбард. И пошёл на выход.

Что тут началось, я вам скажу! Сам хозяин харчевни, несмотря на тучность, бегом, как молодой леопард, догнал его у самого порога. Бармен, расширив глаза, смотрел на все шесть углов платочка. С рубашки Фоата хозяин смахнул пылинку, и улыбка засияла, как самая яркая утренняя звезда, на его смуглом золотозубом лице. Учтиво кланяясь, он вернул ему деньги – жалкие монетки – и, взяв под руку, попросил вернуться в отдельный кабинет.

– За вас уже заплачено! Вернитесь, пожалуйста, и отведайте наших лучших, самых дорогих фирменных блюд. За всё, за всё заплачено!

Фоат быстро сообразил, что причиной столь резкой перемены отношения к нему является золотой платочек. Тёмно-карие глаза хозяина ласково смотрели именно на нагрудный карман белой рубашки. Оттуда высовывались концы всех шести углов платочка.

Фоат был по-настоящему голоден и так издёрган, что, действительно, нужна была простая человеческая разрядка. Он вернулся в зал, но не пошёл в отдельный кабинет, а сел вот за этот, за наш с вами, сэр, столик. И отведал все деликатесы, которые приносил ему на подносе сам хозяин. Честно признаться, никогда в жизни он не ел так плотно, по-человечески, как в этот раз.

Выйдя из харчевни, он решил убедиться в действенности платочка, потому что сомневался, думал – может, дело совсем в другом. Он спрятал платочек подальше в карман, зашёл в магазин и купил на возвращённые хозяином деньги пачку сигарет. Продавщица, не моргнув, взяла монеты. Тогда он вынул платочек и на виду у неё сунул в нагрудный карман рубашки, оставив шесть углов наружу.

Продавщица побледнела, преобразилась, словно села на доску, из которой вылезли острые гвозди. Быстро вернула деньги с тысячей извинений.

– Ах, извините! За вас заплачено! В нашем магазине вы можете приобрести всё, что захотите. За вас заплачено!

Ну и жизнь началась у Фоата! Не жизнь, а изюм. Всюду его встречают, как самого дорогого, самого желанного гостя. Угощают, выказывают любовь, обожают. А расстаются с такой неохотой, словно с родным сыном навсегда прощаются.

Купил Фоат дом в центре города, обставил мебелью, увешал коврами, украсил цветами. Работу таксиста бросил и… Женился, сэр. Была у него невеста – красавица Зульфира. Работала приёмщицей грузов в порту. Иногда в эту харчевню заходила перекусить. Не мог Фоат раньше позволить себе такую роскошь, как женитьба. Не хотел он обрекать Зульфиру на нищету, потому что сам еле сводил концы с концами. Теперь, когда счастье привалило к нему, он мог осчастливить и её.

Не знал Фоат до женитьбы, что в бурном океане жизни, вдали от быта и суеты, существует райский архипелаг, название которому Любовь! Здесь чувства заменяют рассудок, нега – борьбу, вера в светлое будущее – мрак сегодняшней жизни. Посмотрит он, бывало, на красавицу жену, и мир ему кажется сладким коктейлем. О, этот райский Мир Любви, счастья, неги, праздника тела и духа – скольких несчастных он обходит стороной! И вот утлую шаланду жизни Фоата прибило к этому недостижимому архипелагу.

Однако предчувствия говорили ему, что недолго продлится счастливая жизнь. За такие подарки судьбы надо платить, хотя всю предыдущую жизнь, проведённую в нищете и недоле, можно было считать предоплатой за счастье, которое он сегодня имеет. Джин ничего даром не даёт. Пока он жив, спокойно жить Фоату и городу не даст.

И Фоат заскучал, утопая в роскоши. Потерял вкус к жизни, находясь на вершине счастья. По ночам его грызла Совесть – тот самый честный, правильный двойник, что живёт в каждом из нас.

«Отцовский завет – жить честно – не выполняешь!» – с укором вонзала она своё ядовитое жало прямо в сердце.

«Совесть, если хочешь, чтобы я был жив, не будь самоедкой. Ты уничтожаешь и себя и меня», – зло ворочался он в постели рядом с молодой женой.

«Богатство твоё нажито не трудом. Ты обещал спасти город от Джина!»

«Проклятая Совесть! Ты замучила меня!» – ругался про себя Фоат, пытаясь заткнуть ей рот. Но заткнуть рот Совести не просто. Она была его внутренней тяжестью, его вторым Я. Его уборщицей, которая выгребала грязь из внутренних покоев, наводила чистоту и порядок. Она была его душевным светилом.

«Я обещание своё выполню!» – сказал он ей твёрдо и стал готовиться к поездке на Чёрную стоянку.

«Прежде всего надо купить пистолет», – решил он. Хотя неизвестно – берёт пуля Джина или нет. Может быть, это просто злой Дух, воплощённый в человека, прикрытый чёрным плащом, чёрными очками, чёрным цилиндром, чёрными туфлями, белыми носками, перчатками и шарфом?

Фоат пошёл на городской базар, выставив из кармана футболки все шесть углов волшебного платочка. На восточном базаре, сэр, как вам известно, можно купить всё, что есть на земном шаре. Всё…

Среди цветных халатов и разных чалм, Фоату показалось – мелькнула знакомая тень Чёрного человека. Откуда он здесь? Что делает?! Может быть, успел прочитать мысли Фоата и, предупреждая свою смерть, заранее преследует его?!

Фоат рванулся за ним. Он схватил его за рукав плаща… Но Чёрный человек словно растворился в воздухе. Фоат посмотрел на свой кулак, разжал его. Он был пуст. Чёрный человек исчез в базарной толчее!

Фоат проверил карман – золотого платочка не было. Ах, вот в чём дело. Чёрный человек отобрал у него платочек. Вот зачем он приходил!

Сколько потом Фоат ни ходил по базару, прежнего отношения к себе уже не видел. Все торговцы оружием, которые раньше с самым чистосердечным видом могли навяливать ему бесплатно свой товар, теперь, словно сговорившись, единодушно клялись, что нет поставки оружия, что ждут парохода.

С тяжёлым сердцем возвращался он домой. Знал, беда ходит не одна. Если не везёт в чём-то одном, не повезёт и в другом. Так оно и вышло.

Дома жены не было. Обыскал все комнаты, все углы, обшарил, как говорится, и шкафы, и диваны – нет Зульфиры. Её, несомненно, похитил Джин, известный разбойник, любитель роскоши и красивых женщин.

Жгучей ненавистью воспылал к нему Фоат. Он надел фуражку таксиста, сел в машину и поехал на Чёрную стоянку.

Недолго пришлось ждать ненавистного пассажира. Не успел он прибыть на Чёрную стоянку, как тот сидел уже в салоне. Чёрная одежда скрывала его всего. Человек ли он вообще? – уже в который раз думал Фоат и на всякий случай попытался дотронуться до него рукой. Но рука, собственная рука почему-то не слушалась. Пассажир явно нервничал. Таким крайне ожесточённым Фоат видел его впервые. Да, сегодня, похоже, должно случиться что-то решительное и окончательное.

На лужайке в пальмовой роще Фоат, как всегда, открыл глаза и оторопел. Чёрный человек сидел рядом. В руке у него был пистолет.

– Ты будешь сегодня ночевать в этом доме, – сказал он тоном, от которого по спине Фоата пробежал мороз. – Вот тебе пистолет. В нём семь патронов, семь смертельно жалящих пчёл. Ночью к тебе придут семь гостей. Кто бы ни пришёл – стреляй. Стреляй без промаха. Промахнёшься хоть один раз – погибнешь сам! Лишнего патрона в пистолете нет.

Оставив пистолет на сиденье, он исчез.

Фоат вылез из машины. Кругом благодать. Замерли в неге пальмы. Цветут орхидеи, сияет солнце, поют птицы. Всё восхваляет жизнь, призывает жить, а ему надо идти на смерть. «Если промахнёшься – погибнешь сам». Но шанс выжить есть. Есть! Он НЕ промахнётся!

Он поднялся на крыльцо из белого мрамора, думая о Зульфире. Толкнул тяжёлую на вид мраморную дверь, которая, к удивлению, легко открылась. Мёртвой тишиной повеяло из мрака зала. Фоат переступил порог, и дверь сама закрылась за ним. Наступила кромешная мгла и непроницаемая тишина. Казалось, остановилось само время. Но за те короткие секунды, что дверь за его спиной ещё не успела закрыться, и сияющее солнце осветило глубины зала, Фоат заметил, что огромный зал пуст. Ни одного окна. Голые гранитные стены.

Он сел в углу на мраморный пол, напротив двери, держа в руке наготове пистолет, и стал ждать.

Он уже потерял счёт времени. Не знал, дремлет он или бодрствует. Похоже, настала ночь.

Вдруг за стеной взвизгнули тормоза подъехавшей машины, хлопнула дверца. На крыльце раздались чьи-то шаркающие шаги.

Фоат приготовился, весь напрягся. Поднял пистолет, направил его на дверь. Вот она открылась, и на фоне ночного неба он сначала увидел необычайно яркую звезду. И рядом – тень человека, а может, привидения. Фоат, не мешкая, выстрелил. Он знал – промах означал собственную смерть. Раздалось нечто вроде стона, что-то упало на пол, словно набитый сеном мешок. Кажется, первая пчела ужалила как надо.

Второй ночной посетитель был тих. Появился без скрипа тормозов и, может быть, ничем не выдал бы себя, не кашляни он, поднимаясь на крыльцо. Открылась дверь, и в узком сером проёме засверкала звезда. «Спасительная!» – подумал о ней Фоат. Рядом со звездой он увидел силуэт человека. Не будь звезды, он, точно, не увидел бы его. «Она помогает мне!» – решил он, выпуская вторую пчелу. Тень рухнула, и дверь сама бесшумно закрылась.

Шестерых незваных гостей попотчевал Фоат за ночь укусом пчелы. В пистолете остался последний патрон.

Перед самым рассветом послышался шелест колёс подъехавшей машины. На крыльце раздались смелые, решительные шаги. Фоат приготовился – лишь бы не промазать по последнему гостю.

Дверь слегка приоткрылась и тут же быстро захлопнулась. Никто не вошёл. Но Фоат успел выстрелить в узкий просвет, появившийся между дверью и косяком.

Его обманули! Тот, кто открыл и закрыл дверь, и не думал входить. Он стоял сбоку, спрятавшись за косяком. А вытянутой рукой открыл и закрыл дверь.

Всё! Пистолет пуст. Последняя пчела улетела, унося шанс на спасение. За промах теперь предстояло платить жизнью. «Погибнешь сам», – предупреждал Чёрный человек.

Дверь вновь распахнулась. Выстрелить Фоат уже не мог. По гулким шагам, приближающимся к нему, он понял, что вошёл тот, кто жестоко перехитрил его. Шаги всё ближе, словно тот, кто шёл, видел его в темноте. Фоат встал на ноги и, сжав крепко кулаки, приготовился дорого отдать свою жизнь.

Вдруг с высоты куполообразного потолка полилось ровное голубое сияние. Мрак в зале постепенно рассеялся. Перед Фоатом стоял Чёрный человек!

– Ты сегодня уничтожил Джина, – сказал он. – Семь злых духов было у него. И ты их отправил в ад. Один из них сидел во мне. Джин заколдовал меня, когда я был ещё младенцем. И назначил судьбу быть разбойником. Когда я открыл дверь, седьмой злой дух его шёл впереди меня. И ты его убил. Я в это время стоял за косяком двери и остался жив. Теперь я расколдован! В подвале дома хранятся несметные богатства Джина. Всё, что он награбил. Там похищенные им таксисты служат рабами, а первые красавицы города – рабынями. Там и Зульфира – твоё лучшее сокровище среди всех драгоценностей мира. Сейчас мы освободим их. А богатства возвратим народу!

Чёрный человек сорвал с головы цилиндр, снял очки, плащ, перчатки. Перед изумлённым взором Фоата стоял его родной брат Ильгиз… Слава Аллаху! Аминь!

– А Зульфира как? – спросил я.

– О, их встреча была такой радостной, что плясали звёзды на небе!

Сказитель замолк. Я вышел их харчевни. В голове роились мысли о том, получится ли сценарий из этой легенды. Сюжет подходящий…

Всеволод Глуховцев

Сказки. XXI век

Философическая

Жил-был один сильно ученый дяденька. В очках. Как его звали, я не знаю, и честно говоря, знать не хочу, потому что был он дурак, вместе со всей своей ученостью. Как-то раз смотрят: держит он такую круглую зеленую штуку вроде консервы «Сельдь иваси» и отверткой ее ковыряет. Спрашивают его:

– Что это у тебя?

А он говорит:

– Это, – говорит, – черный ящик.

Те говорят:

– Да ты обалдел. Какой же этот ящик, да еще черный? Это, типа, зеленая банка.

А он говорит снисходительным тоном:

– Ваше недоумение понятно ввиду низкого уровня вашего развития. Но я объясню. В теоретическом отношении черным ящиком называется любой объект, структура и внутренние процессы которого нам неизвестны. Например, Кант называл такой объект «вещью в себе». Теперь понятно?

Те говорят:

– Ну ладно. А зачем ты в него отверткой тычешь?

Он говорит:

– Таков процесс познания. Когда я вскрою этот объект, я его постигну, и он перестанет быть «черным ящиком». Или, иначе говоря, из «вещи в себе» станет «вещью для нас».

Те говорят:

– Да нам он и на фиг не нужен.

А он говорит:

– Какое маргинальное мышление!.. Какой обскурантизм!..

А те говорят:

– Мы лучше пойдем.

И ушли. Он еще малость помычал про обскурантизм, про маргинальное мышление, и давай дальше отверткой ширять. И так, и сяк, и стучал по этой штуке – шиш. Тогда говорит:

– Надо, – говорит, – изменить методологию исследования!

И изменил. Взял молоток, зубило, приставил последнее к штуке, да как жахнет сверху молотком. А штука-то была – противотанковая мина; она, не будь дурой, возьми, да и взорвись. Ну и все. И очков даже не нашли. Так пустой гроб на кладбище и поперли. Вот и все.

Политическая

Жил-был однажды мальчик. Звали его Вовочка… Все-все! Молчу.

Лирическая

Жила-была когда-то девочка Алена. Жила она в городе М. Этот город М. – вообще-то город неплохой, даже хороший, только совсем скучный. Его жители ставят будильники на полвосьмого, встают по первому трезвону, завтракают, идут на работу, пашут там как папы Карлы, а потом идут домой. Дома они ужинают, смотрят телевизор, а в одиннадцать часов снова закручивают будильники на полвосьмого и ложатся спать. И так каждый день. И так – всю жизнь.

А ей, Алене, жить хотелось так:

на золотистом берегу —

в доме из розового мрамора —

повитом диким виноградом —

и чтобы небо всегда было голубым, и волны ласково плескались у песчаной отмели, и пальмы по ночам шумели на ветру.

Шли годы. Девочка Алена стала девушкой, а после – женщиной. А город М. все не менялся, разве что дожди сменялись пылью, пыль – дождями, а за этими дождями приходили холода. Берег не приближался, океанские ветра не долетали, пропадая где-то средь лесных, степных, снова степных, и опять степных, и вновь лесных, болотистых равнин.

Это мне рассказала сама Алена. Я с ней познакомился, когда был в городе М. Она дала свой адрес, но я уехал, и с концами. Бумажку с адресом я куда-то сунул и забыл.

А потом повернулось так, что меня оторвало от дома и понесло по свету – много, много лет. Когда я возвратился, меня уже никто не ждал, да и сам я устал так, что мне хотелось остаться одному, больше ничего.

Я и остался один. Прошли еще годы. И вот однажды я зачем-то рылся в столе, и вдруг оттуда выскользнул пожелтевший, вдвое сложенный листок школьной тетради. Я развернул и увидал: тот самый адрес девушки Алены.

Я вспомнил. И все бросил и помчался в город М. Мне хотелось рассказать Алене, что на далеких берегах, под синим небом, среди пальм, шумящих на ветру – нет розовых дворцов точно так же, как нет их в городе М. А еще мне хотелось сказать, что я не забыл ее.

Но город М. взял да изменился. Новые кварталы стали на месте прежних переулков, и я не нашел ни той улицы, ни нужного дома, хотя ходил и спрашивал. Нет. Никто не мог сказать, даже вспомнить не мог. Я ходил и ходил, сбил подметки, надышался пылью – вот и все. И перестал ходить. Остановился, закурил. Стоял, курил. Вечер был уже рядом. Я докурил и поехал обратно на вокзал.

В маленьком здании было пусто. Я купил билет и вышел на перрон.

Вечер догнал меня. Дальние леса растворились в сумерках. Тянуло жженым угольным дымком. По ту сторону путей кого-то звали домой. Было тепло и очень тихо.

И мне казалось, что я слышу, как скрипит старая земная ось, которой давным-давно надоело ворочать вкруг себя такое же старое, изношенное земное бытие – да уж ничего тут не поделать, хоть умри. Так будет. Так и жить.

Просто сказка

Живем-бываем все мы. Белый свет вокруг. Конечно, правду говоря, не всегда он белый, даже не совсем и свет: бывает, он темнеет, по нему безбожно льют дожди, и облака, сойдясь над нами, расходиться не хотят. Иной раз встанешь, глянешь в окно, да и плюнешь: ишь! глаза б не видели.

И все же – белый свет. Давайте скажем так! Ведь есть что-то в нем, что ни говори – что-то такое, чего ради мы шагаем по нему и ждем чего-то, чувствуем дыхание весны в короткой оттепели, улыбаемся, грустим, встречаем и прощаемся, не замечая, как проходит лето. А оно прошло, и мы лишь – ах! – и хоть беги вдогонку за шальным цыганским сентябрем, через весь город, полный солнечного ветра и летящих листьев. Только поздно. Поздно, да и все равно. Все повторится. И забудется. И повстречается опять: на один миг, один толчок далекой памяти… нахмурился, замешкался, споткнулся, махнул рукой и пошел дальше, не оглядываясь – вот и все.

Всеволод Глуховцев

В раю без перемен

Древо познания добра и зла покачивалось, ветви его дрожали – но лишь потому, что Адам легонько толкал рукою ствол: толкнёт и смотрит задумчиво, и странная улыбка на устах… Он ни с кем не говорил, и никого, кроме древа, не трогал, однако ж, нашлись такие, кто каждой дырке затычка. Один такой, вернее.

Это был, естественно, Сократ. Он и в той жизни любил встрять во всё, что видел, и здесь ему мирно не жилось.

– Эй, дедушка, – сказал с ехидцей он. – Скажи, пожалуйста, а если ты опять вкусишь плода, тебя одного изгонят, или теперь уже всех?

Адам как будто и не слушал. Лишь секунд через десять он медленно свёл взор к Сократу, посмотрел внимательно. Грустная улыбка изменилась, но грустной и осталась… Не сказав ни слова, он отвернулся и вновь занялся древом.

Но от Сократа так просто было не отделаться.

– Слушай, – не унимался он. – Если на древе есть плоды, то они сами упадут, когда созреют. А если нет, то нет. Зачем тогда трясти?..

Конечно, Адам и на этот вопрос отвечать не стал, зато возник Православный мыслитель. Его давно уже поддевали Сократовы выходки, и он проворчал вполголоса:

– Ну, понёс философ свой обычный вздор…

А Сократу только того и надо. Он вскинулся, задорно выставил плюгавую бородёнку:

– Вы что-то имеете против философии, почтеннейший?

Мыслитель был мужчина преначитанный, цитаты из него валились через фразу.

– Не философии, но философов. Они говорят, что ищут – стало быть, ещё не нашли, – отчеканил он слова Тертуллиана.

– Ага! А вы полагаете…

– А ну, хватит! – рявкнул вдруг Неизвестный солдат. – Шпаки! На кухню обоих! По три наряда!

Неизвестный солдат был ефрейтором, отсюда и замашки. Погиб он в сорок пятом, при штурме Кенигсберга, чем страшно гордился.

Мыслитель сник. Грубость на него тяжело влияла. Он чуть не заплакал. Сократу же такое было по колено:

– Слушайте, уважаемый, а почему вы – Неизвестный солдат? Почему не Неизвестный ефрейтор?

– А я вот тебе щас как дам промеж глаз, и ты ушами подавишься, – пообещал Ефрейтор. – И вмиг всё поймёшь.

Тут и Сократ замялся. Он знал, что у воина слова с делом не разойдутся… Помог Соломон.

– Ефрейтор суть старший солдат, – разъяснил он, чуть сузив красивые тёмные глаза. – Следовательно, никакого противоречия здесь нет.

И оглядел свои холёные пальцы, где, увы, не было легендарного перстня с надписью «И это пройдёт» – якобы его отобрал на входе апостол Пётр, заявив, что ЭТО уже не пройдёт.

Сократу ещё хотелось поспорить, но опыт напоминал ему, что сие рискованно. Поэтому он зажевал губами, обдумывая какую-нибудь тему для беседы… и нашлась тема. Он прицепился к Невинно убиенному младенцу:

– Эй, юноша! А вы знаете разницу между женщиной и автоматом по продаже билетов?

Мыслитель поморщился. Сальности тоже оскорбляли его нравственные чувства… Да и вообще он не мог взять в толк, как очутился здесь этот язычник! Ладно там Соломон, Адам, Младенец, с ними всё ясно. Худо-бедно объяснимо и присутствие Ефрейтора, хотя самого его Мыслитель не любил за грубость и буйство… Но Сократ, насмешник и бездельник, которого и сами язычники не вытерпели! Но отец Амвросий!..

Каким путём сюда проник лжесвященник отец Амвросий, душе ортодокса понять было решительно невозможно. Сократ, и тот был не таков. Этот же нагло объявил себя имеющим сан, лаялся со всеми, кроме Ефрейтора (побаивался) и Соломона (бесполезно) и втихаря писал Самому доносы на соседей.

Впрочем, писали здесь многие. Соломон продолжал «Екклесиаста». Ефрейтор карябал рапорты с просьбой наградить его медалью «За взятие Кенигсберга», каковую на Земле получить не успел по естественным причинам; даже посмертно не мог быть награждён, так как и в списках погибших не значился: по его словам, снаряд с «Фердинанда» грохнул в полуметре – и не петлички, ни лычки… Мыслитель, слушая этот рассказ, незаметно кривился, не очень верил, но помалкивал.

Сам он тоже склонялся к тому, чтобы написать – на Амвросия; дальше терпеть самозванца было невмоготу, даже думать о нём невозможно без волнения… Вот и сейчас как раз подумал, разволновался и напустился на Сократа:

– Опять вы с вашими скабрезностями! Вот уж воистину… почитай о нём у Диогена Лаэрция, найдёшь, что он был ростовщик, сверх того запятнал себя такими гнусностями, о коих и говорить непристойно.

Сократ воспрянул:

– Ну, это ваш Мережковский сочинил! Ну и что? Где он? И где я? То-то!.. Меня Данте, и тот в чистилище поместил. Смелости ему, конечно, не хватило, но…

Мыслителя как гвоздём снизу ткнули – от «чистилища». Он бешено вскочил.

– Что?! Ты тут ещё разведи католицизм, старая жопа! Чёрт…

И обмер. Слова колом встали в горле.

– О, Господи… – наконец выдавил он и кое-как перекрестился. – Прости мне прегрешения мои… Из-за вас осквернил уста… Что теперь будет?!

Тут как тут оказался и отец Амвросий.

– Что будет?.. – вреднейшим тенором пропел он. – Высекут, вот что будет! И поделом. Осквернил уста он, ишь ты… Небось не Земле не так осквернял, а? В пост мясо жрал!

Мыслитель задохнулся, глаза завертелись как колёса, но сказать ничего не успел, Ефрейтор гаркнул первым:

– Молчать! Смир-рна! Развели бардак! На гауптвахту!

Взвизгнул отец Амвросий, затрясся, забрызгал слюной, заголосили всяк своё Мыслитель и Сократ, горько заплакал Младенец… буза пошла в раю, и над Землёю замутились небеса, зашумели ветра, дождь хлынул, где-то в океане вздыбилась волна, и…

И распахнулась дверь. Предстал архангел Михаил.

И враз всё смолкло.

Архангел обвёл всех таким взглядом, от которого Сократ повторно ощутил во рту вкус цикуты, а отец Амвросий испытал сильнейший позыв к стулу. Ефрейтору, и тому стало не по себе.

– Ну что, придурки, – негромко произнёс Михаил. – Совсем страх потеряли?..

Тишина стала ещё тише. Все застыли в таких позах, в каких застиг их гнев архангела.

– А ну… – он сделал паузу… – Лежать!

Спешно зазвякали пружины коек. Соломон, правда, Адам и Младенец и так лежали, а все прочие мигом юркнули под одеяла, только ефрейтор замешкался, держал фасон… Это вызвало окрик:

– А тебе что, отдельно повторять, неизвестный солдат Рабинович? Монументом стать хочешь, да?.. Так это я быстро. Гипса у нас много, заделаем, поставим, и будешь стоять в лучах заката… Ну?

Ефрейтор, бурча под нос, накрылся одеялом, стих… Михаил обвёл палату взглядом, погрозил Младенцу:

– Ты, выкидыш, не реви, понял? Только попробуй у меня занюнить, рад не будешь… Понял?

Тот всхлипнул:

– Я не выкидыш… Меня мачеха крысиным ядом извела. В картошку подсыпала…

– И я могу, – заверил его Михаил. – Легко! И тогда отправишься уже в преисподнюю. Понял?

Соломон ухмыльнулся. Едва заметно, но и это не скрылось от сурового ока.

– Улыбаемся, да? – спросил архангел и тоже улыбнулся, такой улыбкой, от которой слабонервного свело бы судорогой. – Ну-ну, давай… Доулыбаешься… Это ты врачам можешь мозги парить, а со мной номер не пройдёт, понял?.. Я вижу, что ты косишь, прячешься здесь. Смотри, могу взяться… Тогда сам рад будешь сбежать, да поздно будет… Ну?

Автор «Екклесиаста» слабонервным не был. Он неопределённо двинул бровью и молвил:

– Всё возможно, спору нет. Но ведь два… м-м… разумных существа всегда найдут компромисс, не так ли?

И его рука откуда-то из недр кровати выудила новенькую сотню, поиграла ею и оставила на одеяле.

Михаил внушительно откашлялся. Банкнота исчезла в кармане белого халата.

– Ладно, – голос смягчился. – Смотрите у меня, в последний раз… – хотел ещё что-то добавить, но тут в коридоре раздался топот и в палату влетел ещё один санитар.

– Мишка! – крикнул он. – Я тебя обыскался! Давай скорей в приёмный, там одного буйного привезли, с белой горячкой. Пошли!

– Сейчас, – ответил Михаил. – Фикус заберу. Эти дебилы зачем-то из вестибюля фикус спёрли.

Он взял кадку с древом, оглядел всех напоследок, предупредил:

– Смотрите… – и оба быстро вышли.

Тот, кто называл себя Адамом, повернулся к стенке, закрыл глаза. Он столько насмотрелся за столетия своих блужданий по Земле, и столько раз его считали сумасшедшим, преступником и обманщиком, что это ему стало давным-давно всё равно. Он устал.

Странно, но именно сейчас он вдруг ощутил, как устал. Как я устал, Боже мой!.. Он открыл глаза, увидал стену больничного цвета. Неужто… А?!

Он и не ожидал, что так вздрогнет. Вот он уже на другом боку, смотрит жадно… и взгляд его встретился с насмешливым взглядом Соломона.

– Что, прародитель, – шепнул тот. – Проняло?

И Адаму показалось, что этот умница и плут, зачем-то симулирующий болезнь, всё про него, Адама, знает: что он вовсе не Адам, а его старший сын, отправленный скитаться без приюта и покоя – знает и молчит.

– Да… – отшепнул он. Вышло хрипло. – Почудилось. Вроде как вот-вот… Но нет, мимо.

Ещё топать да топать.

Соломон подмигнул:

– Ну, ничего. Дойдём.

Последнее слово прозвучало с вопросом:

– Дойдём? – похоже на то.

– Должны, – Каин пожал плечами. – А иначе к чему это всё…

Тот рассмеялся беззвучно:

– Ладно, давай-ка спать, это лучше всего. Там, – показал пальцем вверх, – поговорим.

Его сосед кивнул, закрыл глаза. Там… Он попробовал вспомнить, что когда-то рассказывал ему отец… но память, память!.. Свет, тепло – вот это помнилось. А больше ничего. Но он подумал, что, вернувшись, он узнает всё и встретит всех, будто и не было их, этих лет. И это хорошо, наверное… Да хорошо, конечно, что же тут плохого. Вернёмся! Надо подождать. Подождать… Ну, подождём. Вернёмся. Все.

Денис Лапицкий

Ночной визит

Несмотря на то, что было уже за полночь, под самой крышей дома светилось маленькое чердачное окно. Похоже, это была единственная комната в доме, обитатель которой еще бодрствовал.

Человек в длинном темно-сером пальто еще раз взглянул на небольшой листок бумаги, на котором был нацарапан адрес: «Фридрихштрассе, 138». То же было написано и на проржавевшей табличке, висевшей на стене дома. Соответствовали и все ориентиры – напротив дома находилась лавка зеленщика с массивным замком на двери, рядом с парадным высилась афишная тумба, с трепещущими на ветру обрывками афиш, напечатанных на рыхлой серой бумаге. Значит, ему сюда…

Перешагнув лужу нечистот, человек отворил тяжелую скрипучую дверь. В парадном царила почти полная темнота – лишь со второго этажа пробивался тоненький луч света от висевшей на стене керосиновой лампы, фитиль которой был почти полностью прикручен. В парадном пахло чем угодно – прокисшей капустой, помоями, скверным пойлом, кошками, застарелым потом – но только не чистотой. Наверняка здесь еще и крыс прорва… Из-за двери слева раздавался могучий храп.

Боясь оступиться и сдерживая дыхание (проклятье, какая вонь!), человек осторожно зашагал вверх по отчаянно скрипящей лестнице. Ну вот, наконец, и чердак.

Из-под двери пробивалась полоска света. Человек несколько раз постучал по филенке костяшками согнутых пальцев.

За дверью послышалось «Scheisse!», а потом раздались шаги. Дверь отворилась. На пороге стоял черноволосый человек среднего роста – в штанах от солдатской униформы и рубашке с закатанными выше локтей рукавами. И рубашка, и штаны были застиранными и аккуратно заштопанными в нескольких местах: было видно, что их хозяин – человек неприхотливый и опрятный, привыкший довольствоваться малым.

– Что вам угодно? – поинтересовался он. Во взгляде читалось недоумение и некоторая настороженность – вполне оправданные чувства для человека, на пороге которого в полночь появляется незнакомец. – Если вы от хозяина дома, то я уже внес плату – вчера, за месяц вперед… Впрочем, нет, вы явно не от хозяина. Вряд ли этот скупердяй доверит кому-то собирать свои деньги…

– Я не имею к вашему хозяину никакого отношения, – сказал ночной гость. – И я здесь вовсе не затем, чтобы собирать с вас деньги. Скорее наоборот. Если, конечно, я пришел по верному адресу, и вы именно тот, кого я ищу.

– Неужели? – недоверчиво прищурился обитатель чердака. – И кого же вы ищете? И, в конце концов, кто же вы такой?

– Меня зовут Карл, – сказал ночной гость. – Карл Нойман. А ваша фамилия – Шикльгрубер?

– Похоже, вы все же не ошиблись, – сказал обитатель чердака и шагнул в сторону, пошире отворяя дверь. – Ну что ж, заходите. Только о притолоку не ушибитесь… Хотя, провалиться мне на этом самом месте, если я понимаю, откуда вы меня знаете.

Нойман вошел в комнату. Не дожидаясь приглашения, снял пальто, повесил его на вбитый в стену гвоздь – рядом с потертой, видавшей виды курткой, принадлежавшей хозяину комнаты. Одернул хорошо пошитый пиджак, поправил галстук, пришпиленный булавкой с крупной жемчужиной в головке.

Комната была обставлена чрезвычайно скромно – узкая, по-солдатски застеленная койка у стены, этажерка с десятком книг в потрепанных переплетах, стол и стул. Все.

В углу стола расположилась керосиновая лампа, теплые отсветы которой Нойман видел с улицы. Все остальное пространство стола занимали большие листы бумаги, на которых виднелись четкие линии схем. Рядом лежала готовальня, линейки, несколько тонко очиненных карандашей, чертежные перья, стояла баночка с тушью. На подоконнике примостилась бутылка молока и завернутая в бумагу краюха хлеба – по всей видимости, поздний ужин, либо завтрак обитателя комнаты.

– Я, по всей видимости, оторвал вас от работы, – сказал Нойман. – Вы чертежник?

– Вроде того, – пожал плечами Шикльгрубер. – Это, в некоторой степени, вынужденное занятие. Скажем так – эта работа дает мне кусок хлеба и возможность не умереть с голоду. А это уже немало в наше-то время… Но думаю, вы пришли сюда в полночь не для того, чтобы поговорить о моих чертежах?

– Конечно нет, – ответил гость. – Не беспокойтесь, я не задержу вас надолго. Меня интересует вот что – насколько я знаю, у вас есть живописные работы?

В глазах обитателя комнаты зажегся огонек интереса.

– А откуда вам это известно?

– Это не имеет значения, – махнул рукой Нойман. – Вы не могли бы мне их показать?

– Вы ценитель? Коллекционер?

– Можно сказать и так, – скупо улыбнулся Нойман.

Шикльгрубер закусил губу. Скрестив руки на груди, он покачался, несколько раз перекатившись с пяток на носки.

– Хорошо, – наконец решился он.

Наклонившись, он вынул из-под кровати несколько тубусов, из которых извлек перетянутые широкими лентами холсты. Нойман заметил, что пальцы художника чуть-чуть дрожат – и вовсе не оттого, что им приходилось распутывать неподатливые узлы. Через пару минут Шикльгрубер развернул все холсты, разложив их на кровати. Преувеличенно равнодушным тоном сказал:

– Смотрите.

Но пальцы все же дрожали. Чуть-чуть, едва заметно.

Нойман подошел поближе, перед этим до упора выкрутив фитиль лампы. В комнате стало немного светлее.

В стопке было около двух дюжин холстов. Преобладали пейзажи – закат на реке, лесная опушка с пересекающим ее тележным следом, тающая в ночи деревенька… Было несколько натюрмортов, пара портретов мужчин с волевыми, решительными лицами… Последним шло батальное полотно. В нижнем правом углу, чуть выше подписи автора, виднелось написанное мелкими буквами название – «Вечер на Ипре». Ноймана передернуло. Покосившиеся колья с витками колючей проволоки, перепаханная взрывами земля, пулеметный ствол, направленный в низкое серое небо, кровавая полоса заката на горизонте – и множество тел в мышастого цвета шинелях. Трупы. А посреди поля, усеянного телами, на бруствере окопа сидел человек с поникшей головой.

– И?.. – поинтересовался художник, когда Нойман отстранился от холстов.

Нойман глубоко вздохнул:

– Что вы скажете, если я предложу вам продать несколько работ? То есть, я хочу сказать, что хотел бы купить их…

Художник потер лоб ладонью:

– Да-а… Значит, вот оно как бывает. Ждешь-ждешь, что кто-то обратит внимание, а когда кто-нибудь заинтересуется, понимаешь, что к этому не был готов…

Он снова потер лоб. Потом поднял взгляд на Ноймана:

– Что ж, думаю, я не буду возражать.

Нойман медленно перебрал холсты. Потом отложил в сторону четыре полотна. Подумав, указал на «Вечер на Ипре»:

– А это, наверное, не продается?

– Нет, – быстро ответил Шикльгрубер. – Это… нет, не продается.

– Жаль, – совершенно искренне сказал Нойман. – Эта вещь мне больше всех понравилась. От нее веет чем-то… настоящим. Да, настоящим.

Художник стиснул зубы. Потом сиплым голосом сказал:

– Наверное, так и должно быть. Я там был…

Нойман только кивнул:

– Понимаю… Должно быть, это было страшно.

Художник ничего не сказал, только крепче сжал зубы.

– Да, насчет оплаты, – перевел разговор на другую тему Нойман. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака толстый бумажник, а из него – внушительную пачку двадцатифунтовых банкнотов. – Здесь тысяча фунтов. Конечно, я мог бы расплатиться и марками, но думаю, просто не донес бы сюда чемодан…

Шикльгрубер против воли усмехнулся:

– Да уж… Инфляция и в самом деле страшнее день ото дня. Но вам не кажется, что тысяча фунтов – это чересчур много за несколько картин никому не известного художника?

Нойман пожал плечами:

– Жизнь покажет. Вдруг вы прославитесь, и ваши картины будут стоить намного дороже? Тогда вы еще подумаете, что продешевили…

Художник вздохнул:

– Ну что ж. Не пристало отказываться, когда тебе дают деньги.

Он свернул отобранные Нойманом холсты в трубку, перевязал их лентой и опустил в тубус. Потом протяну тубус новому обладателю картин.

Нойман, тем временем уже облачившийся в пальто, осторожно принял тубус. Потом, словно что-то вспомнив, снова сунул руку во внутренний карман и вынул сложенный вчетверо листок бумаги.

– Я знаю, что вы пытались поступить на учебу…

– Да, – художник странно улыбнулся, – в Венскую Академию изобразительных искусств. Но мою кандидатуру, скажем так, отклонили…

– Думаю, вам стоит завтра зайти по этому адресу, сказал Нойман, – вместе со своими работами, конечно, – к профессору фон Зейцу. Вполне возможно, он сможет вам помочь.

Шикльгрубер покачал головой:

– Нет, «волосатая рука» – это не по мне.

– Ну зачем же так, – поморщился Нойман. – Речь не об этом. Просто на факультете неожиданно освободилась пара мест… Это, конечно, не Венская академия, но… Думаю, будет неплохо, если одно из освободившихся мест достанется вам? Как вы считаете?

Подумав, художник неуверенно взял листок:

– Что ж, возможно, я постараюсь зайти…

– Нет, обещайте мне, что обязательно зайдете к профессору. И возьмите с собой «Вечер…». Думаю, профессору это понравится. Договорились?..

– Договорились, – кивнул художник.

– Вот и славно. Доброй ночи.

И Нойман вышел за дверь.

* * *

Что ж, вроде бы все прошло нормально. Человек, называвший себя Карлом Нойманом, поудобнее перехватил тубус с холстами и отступил поглубже в темноту, которая чернильным облаком заволакивала узкий проход между двумя кирпичными стенами доходных домов.

Он сунул руку в карман, извлек небольшой блестящий диск. На ярко-синем экране высветилась надпись: «Исходный пункт: 19 ноября 1918 года. Конечный пункт: 21 сентября 2125 года. Вы готовы к переходу?».

Человек, называвший себя Карлом Нойманом, судорожно выдохнул. Получилось ли у него? Сейчас он нажмет на кнопку – и узнает, кем запомнило человечество его недавнего собеседника: хорошим художником или кровавым диктатором? Адольфом Шикльгрубером – или Адольфом Гитлером?

Он касался подушечкой пальца теплой округлости клавиши – и боялся нажать ее…

Март, 2004 г.

Екатерина Лебедева

Сказка о потерявшемся снежке

Эта история произошла зимой, в канун Нового года. Казалось, в этот день морозный декабрь сменил свой гнев на милость и подарил всем хорошую погоду. На пасмурном небосводе взошло солнце, и серый унылый будничный день, словно по волшебству преобразился, все вокруг заиграло разноцветными бликами. Весело щебетали воробьи, прыгая с ветки на ветку. Снежинки, весело кружась, жемчужной россыпью падали вниз, укрывая все вокруг большим белым одеялом. Совсем недавно голые, сиротливо съежившиеся деревья оделись в белые меховые шубки и горделиво распрямили свои кроны. По улицам то и дело сновали мужчины и женщины, несущие большие сумки с продуктами для праздничного стола и подарками для своих близких. Дети, предвкушая приятные сюрпризы, играли во дворе в снежки и катались с горок. Весь мир словно по мановению волшебной палочки замер в ожидании праздничной феерии.

Все вокруг радовались, кроме маленького мальчика по имени Иван. Он сидел дома печальный и смотрел на фотографию. На ней был изображен симпатичный котенок с большими голубыми глазами. Этого котенка звали Снежок. Свое прозвище это милое, добродушное существо получило за свою схожесть с пушистым комочком снега. Котенка подарили Ване родители на его пятилетие. С первых же минут Снежок стал его верным другом, он с удовольствием играл с ним в прятки и футбол. Ребенок был самым счастливым мальчиком на свете. Но мир устроен так, что радостные минуты не всегда бывают бесконечными, и через три дня случилось то, что могло случиться с каждым котенком белого цвета, впервые попавшим на снежную улицу: он затерялся среди этого серебристого царства величественной Зимы. Заигравшись с друзьями, Ванечка не сразу заметил пропажу, и лишь через час он ощутил странную грусть и пустоту, гулким эхом отдающуюся в его душе: маленький друг и верный соратник в детских проказах пропал. Пропал безвозвратно, как говорили шепотом его родители, боясь расстроить малыша, но он-то верил, что Снежок обязательно вернется.

Вопреки всем детским ожиданиям, прошло несколько дней, но котенок так и не объявился. От него осталась лишь одна фотография. Расстроенный ребенок забросил все свои игрушки, его перестали радовать даже его любимые шоколадные конфеты. Печальный малыш все время сидел на полу в своей комнате и смотрел на фотографию Снежка, гадая, что же могло случиться с его маленьким другом. Незаметно наступило 31 декабря, и в доме стали собираться гости. Несмотря на все уговоры родителей, Иван отказывался выйти из своей комнаты. Не помогло даже известие о том, что в гостях сегодня прелестная пятилетняя кузина Настя. Доселе питавший нежную детскую привязанность к этой славной девочке, мальчик лишь насупился и отвернулся. Тогда его мама, будучи разумной женщиной, решила пойти на уловку и рассказала своему сыну о том, что под Новый год, когда Кремлевские куранты пробьют двенадцать, можно загадать любое желание и оно обязательно сбудется. Но для этого надо выйти из комнаты и присоединиться к гостям, а иначе как же узнаешь, что уже полночь. Ванюша был рассудительным мальчиком, а потому решил последовать совету своей доброй матушки…

А что же произошло с маленьким Снежком? Куда же он делся?

Впервые выйдя на улицу и попав в огромный мир людей, котенок сначала растерялся: все ему казалось таким большим и неизвестным. Вдруг на голову ему что-то упало, такое мокрое и белое. Тут он услышал заливистый смех своего друга и маленького хозяина, Ивана, который заговорчески подмигнув, сообщил ему, что это был всего лишь снег. Котенок не знал, что такое снег, но догадывался, что это нечто безобидное и может даже – интересное. Развеселившись, Снежок с разбегу бухнулся в большой белый сугроб. Там было тепло, но все так же немного мокро, а потому котенок поспешил ретироваться. Вдруг что-то непонятное, смешно шумящее, пробежало мимо. Это была маленькая машинка, которой управлял соседский мальчик Боря. Очевидно, приняв игрушку за какое-то диковинное существо, а может и по другим, не известным нам причинам, Снежок пустился за ней вдогонку. Машинка, набирая скорость, сердито фырча, устремилась в лес, именуемый у людей странным словом «парк», и скрылась за большим заснеженным кустом. Вот так котенок и пропал…

В парке было очень красиво. Большие столетние дубы были покрыты толстым слоем снега, причудливо переливавшимся на солнце. Маленький котенок, впервые попавший в лес, нашел здесь много интересного: тоненькие веточки калины и холодные, хрустальные сосульки, несомненно, пришлись ему по вкусу. Но вскоре наступила ночь, и чудесная городская аллея превратилась в мрачное место с большими зловещими деревьями. Со всех сторон слышались незнакомые звуки, гулким эхом отдающиеся по всему парку, сотрясающие вековых великанов. Не зная дороги обратно, котенок в нерешительности стал озираться по сторонам. Где-то наверху испугано закричала сорока, словно предупреждая о грозящей опасности. Вдруг впереди, около густых кустов послышался непонятный шорох, донеслось злобное рычание, и в темноте засверкали три пары красных глаз. Это одичавшие собаки, живущие здесь, почуяв добычу, собирались растерзать бедное, маленькое существо. Сердце Снежка сжалось от ужаса, он закрыл глаза и приготовился к неминуемой гибели…

Через несколько мгновений чьи-то нежные, горячие руки подняли котенка наверх и завернули во что-то теплое и мягкое. Открыв глаза, Снежок увидел пожилых супругов, которые закутали его в пушистый шарф и ласково смотрели на него. «Какой красивый малыш потерялся, как хорошо, что мы сегодня решили прогуляться в парке и смогли спасти это милое создание от мерзких собак», – решили супруги и взяли Снежка домой. Там его обогрели и дали молока. С тех пор он стал жить у этой милой супружеской четы. Здесь ему было хорошо, но все же он грустил по прежнему хозяину. Видя печаль этого пушистого комочка, сердобольные люди решили отнести его в дом жившего неподалеку мальчугана, который, по их мнению, сможет стать котенку хорошим другом.

Незаметно наступил вечер и все сели праздновать. Время стремительно летело, и Ванечка, затаив дыхание, с замиранием сердца ждал наступления Нового года. И вот, наконец-то, стрелки достигли заветной цифры 12, и начался отсчет последних секунд Старого года. Наступило чудесное, волшебное время, когда загадываются желания. И Иван загадал, загадал, чтобы его маленький друг, котенок Снежок, нашелся.

На следующее утро мальчик встал раньше всех, и со всех ног побежал к елке, надеясь заметить своего Снежка. Под елкой было много подарков: сладости, игрушки, мячики, но котенка там не было. Отчаявшись, Иван подумал, что его желание не исполнилось, как вдруг тишину комнаты нарушило знакомое и близкое: «Мяу». Малыш бросился на кухню и увидел: о, чудо, его маленький мохнатый друг, весело резвился под столом, пытаясь догнать свой пушистый хвост. Слезы радости навернулись на глазах у малыша, и он бросился обнимать Снежка.

Вот так и случилось маленькое новогоднее чудо. Друзья обрели друг друга и стали вновь играть в прятки и устраивать другие невинные детские шалости. Радостные родители смотрели на своего сына и улыбались, внутренне благодаря своих добрых соседей за такой приятный сюрприз. Они и подумать не могли, какое чудо может сотворить горячее желание ребенка вернуть утраченного друга. Ведь чудеса случаются не только в сказках.

Рустам Нуриев

Жирные солнечные пятна

1

Солнце-солнце лоснилось жирными пятнами на краях газеты, по ее диагонали, пятнами-следами божественного блина. Свежевыкрашенная длинная летняя деревня проплывала вдоль шоссе, вдоль дороги «Самара – Неаполь», вдоволь и жары, и пыли, и лесных озер для тех, кто в пути…

Но путь, как говорят, не всегда обновление, но всегда подведение итогов, если и нет таковых.

Если начинается маленькое намерение жить легко и приятно, жить и дышать лесной субстанцией из кислорода и комаров, из шорохов куропаток и ягод, играющих в прятки, жить и готовить блины пачками…

И те, кто бегал когда-то за воздушным змеем, уселись в длинномерседесные ракеты и улетели за новыми победами. И они, и они тоже живут под солнцем, и я это они, и они это я. Та естественность перехода от «я» к «мы», от «мы» к «они» близка по уровню необходимости приспосабливаться к танцу снежинок у елочки. Вот сейчас локальный вечерок в рамках концертного расписания местного оркестра сыграет симфонию о ночных кошмарах Берлиоза.

Впрочем, мои последовательные утверждения едва-едва держатся на крыле аэроплана. К чему тогда упоминания о том, во что я вовлечен – об игре контрабасовыми нотами, безнадежно отстающей от волшебной палочки дирижера? Я живу внутри механизма, состоящего из композитора-дирижера-исполнителей, живу и радуюсь, и проедаю в буфете карманные 115 рублей. Но это ли главное?

Слова, слова, слова – то снежинки, то желтые как журнал листья крутятся откуда-то сверху. Кто-то дарит все это, значит, инвестиции наших смотрений в облака были рассмотрены.

Я спою, но пока я ищу нужный список слов, да такой, чтобы пелось легко, чтобы снега намело, чтобы птица вернулась в марте-апреле, чтобы у января были сине-бежевые тона, а не серые. Я спою, но дудка моя осталась в краю далеком и бестолковом. Моя дудочная странность осталась именно там, чтобы только не рифмоваться с моцартовыми пиано и среднефорте. И дудка, и солнце, и терра инкогнита фатальновеличаво повторяются из столетия в столетие…

Ну, тогда вперед, что ли? Да нет – не надо. Как бы мне теперь подружиться со всеми «надо» и «не надо»? Как бы мне устроиться как-нибудь на скамейке благополучия и смотреть-смотреть на воду? Ведь все равно выравнивание подзабытых ярких снов и тщетных слов о большом закате снова и снова помогут мне встать вровень с самим собой и уехать в ровный Затон к пустой бессмыслице ярких тесемок развеселого Гуся-Бакланоида, обитающего в чудовищном беспорядке. Все равно, мне равняться на ровесников ни к чему и ни к тому, чтобы быть кем-то из тех, и ни к тому, чтобы проникнуть чудом в рэстора-ан, не оглядываясь на весну. Но весна она и есть весна. Все равно я буду-буду-буду будить удобные для писанины случаи. Вот, например телевизор поет свою невнятность, а я свою бумажную.

Ну, тогда вперед, что ли?

В каком таком смысле вперед? Что впереди? Неизведанная неизвестность.

…Падать будет снег. Ровно год назад он падал, ровно год вперед пройдет. И снова-снова снег, новее цвета не найти. И надо-надо в среду, в Интернет толкнуть про снег, про цвет толкнуть сомнения-сомнения. Начало так как нашей общей биологии – солнце. А без электричества нет Интернета. И потому не буду растить усы, там в телевизоре итак цветов хватает, там сами-они с усами, обитатели заэкранья.

Солнце прожекторами сквозь деревья высокие пыльно и стереофонически просочилось в лес, так уж получилось, но парочки спрятались все-таки от любопытства. Вот так-то. Поток сознания и все такое. Да-да, уже не важно. Я, конечно, могу сказать хамское что-нибудь, потому, что я где-то учился и раз, и не два, но настрой совсем не тот. Я ведь хожу вдоль улиц всяких-разных и поймать хочу звон тарелок джаз-банды, утопая в городском шуме. И вся эта катавасия настоящего почти та же, что и катавасия прошлого. Та же да не та. И этот слов поток оказался таким же, каким оказался кем-то прочитанным. Вроде бы по воле случая, или по воле того, что живет в каждом из нас.

2

Волшебный словотекст сейчас же нарисую. И новые чудесные миры, захватывая дух, споют о том, как светотени, о том, как ночки, о том, как леса весенние и горы снежно-синие в соответствии и гармонии. Такая чистовоздуховая для дыхания сегодня прохлада и пухлый-пухлый снег, и черный ручей извилист, то слева струится, то справа. И альфа, и бета, и гамма крючками написаны на прозрачной одежде весны, и северный ветер Нового Года, и колесница Деда Мороза, и летний вечер, и осенняя грязь танцуют в едином вальсе. Зимний салат и ш-шампанское везет Дедушка в своем сундуке – иллюзия праздника навсегда со мной. Не все из нас именно здесь, значит остается поблагодарить тех, нездешних за то, что они однажды с нами были. Наверное, многие из них уехали в Чили. Наверное, снег раньше, то есть давным-давно был легче и тоньше. Наверное, более чем длинная новогодняя ночь повернет обратно реку маленького пессимизма и напишет маленький сценарий маленького счастья, и я буду надеяться на январь будущего года, на абсолютно новую событийность. Она-то уж наступит в Новом Году. Обязательно наступит. Наступит обязательно. Новомодность преходяща, музыка меняется. В том-то и дело, что Майлз Дэвис по-прежнему проедет из 50-х в 90-е. Но он тут не причем. А мне нужно искать настоящую снегоустойчивость, там, где снег легкий и рыхлый. Да-да, Новый Год обязательно придет, приплывет, прилетит, и спокойствие вернется. Вернется-вернется-вернется оно. «Крутится-вертится шар голубой».

Синее море раскинулось широко, и если это так, то я обязательно поеду в хорошее путешествие, что не обязательно. И вчера море, буквально вчера море говорило мне, что пока шторма не шторма, пока еще затишье, еще не теребят подводные теченья затонувшие корабли.

Из песни слов не выкинешь, говорило море. Ты сможешь, продержишься. Смогу, подумал-поверил я. Обязательно наступит Новый Год, обязательно сыграет трубач гимн пропавших кораблей.

«Здравствуйте, – сказала городская девушка. – Мы переехали во второй корпус университета, репетиции теперь там, Екатерина Славная просила передать». «Я еще напишу хорошую песню, – подумал я. – Раз уж студенческий театр ждет моих воплощенных в прозу сновидений». Вот так-то. Я кивнул головой и ушел на берег морской, море нашепчет мне новые янтарные задушевности.

Рустам Нуриев

Письмо самому себе

Здравствуй, дорогой Нуриев. Дорогой из Неаполя в Амстердам я пишу письмо. Я – это ты, то есть Нуриев. Письмо пишется в момент «тэ», а будет прочитано через определенный промежуток «дельта тэ» – этого и достаточно для намеренья, чистого как воздух гор. А вот какое письмо написал мне не известный ни тебе, ни мне Вася: «По-моему ты накопил набор шаблонов, перебирая которые, ты удачно придумываешь «что-то новенькое» и настолько не видишь вокруг, что только и делаешь, что звенишь колокольчиками, о чем и трезвонишь по 1,5 часа на 10-ти телефонных номерах. Жизнь проходит, и ты пытаешься её зафиксировать. Возможно, ты от этого выигрываешь что-нибудь, и я завидую тебе иногда, и я сам балуюсь этим, и я один из конкурентов в этом архиве-облаке творчества. Но ты и я всё такие же пассажиры автобуса, какими были в школьные годы чудесные, и что с тех пор изменилось? Разве я в курсе?».

Я же, как лучший из экскурсоводов послал какому-то Василию Валерьевичу в ответ стихи: «Здравствуй, ветер. Мы с тобой отдавали песни людям, и они убегали звенеть песенками как коровы. Мы же смеялись и дули в дудки и в трубы всё громче. За мною гнался дождь и не мог догнать и грозился молнией, но повезло, – ты отнёс тучу подальше от деревни. Здесь пахнет сеном, как будто лето-красавица играла здесь ромашками. Но потом радиорупор сказал о циклоне, и ты стал колючим как звездная снежинка, а я шепнул тебе: «Бабье лето скоро» и снова сентябри встали на свои места».

Ирина Шематонова

Мистика

Боль. Проблески сознания, мутные рваные картинки – и боль, боль, боль. Колотит кровью по вискам, лезет в горло удушливым дымом, пронизывает тело тысячью острых, беспощадных кольев. Где я? Что со мной? Веки тяжеленные, словно прибитая крышка гроба, и Олег собирает все, что осталось у него – волю, силу, мужество – медленно, по живому, отдирает крышку. Мутно! Горячо! В сером дыме плавают верхушки деревьев – черные, мертвые; трещит, поглощая их, белое лютое пламя, дышит в лицо Олегу жаром, жжет ресницы. «Я горю заживо, – наконец осознает Олег. – Лесной пожар!».

…Это, разумеется, была идея Гарика – вытащить их на рыбалку. «Лес, озеро, рыба сама сигает из воды!» – соблазнял его и Мишку искуситель. «Рыба? – иронически вздернул бровь Олег. – Из тех, что хорошо идут во Франции? Зеленая? Лупоглазая?». «Барракуды, кальмары, синий кит!» – веселился Мишка. Так, с хохмачками, незаметно и собрались. Поехали! В лесу, действительно, было хорошо, хотя насчет рыбы Гарик, конечно, погорячился. Ее как раз почти не было. Но об этом никто из них ни разу не пожалел. В этом далеком лесу, среди старых деревьев с темными стволами, Олег нашел покой, даже умиротворение какое-то. Время здесь текло иначе. Они никуда не торопились и – вот парадокс! – все успевали. Олег подолгу сидел у маленького круглого озера с бесполезной удочкой в руках, ни о чем не думал, наблюдал за непрерывным движением вокруг, чувствовал себя частью этого мира, зеленого, золотого, мягкого. В эти мгновенья он готов был принять все, что преподнесет ему жизнь – хорошее, дурное, даже собственное исчезновение – без всякого протеста, как должное; он был в мире с жизнью и, главное, с самим собой. Все идет как надо в этом лучшем из миров! Незаметно прошел день, за ним второй и третий.

А потом начался лесной пожар. Ветер принес дым, запах гари, и они заволновались, бестолково заметались по избушке, зачем-то кинулись собирать вещи. С этого мгновенья память изменила Олегу, в сознании всплывали картинки-обрывки, нереальные, жуткие, кадры из глупого фильма ужасов, из тех, которые Олег не любил смотреть, над которыми смеялся. Они бегут, мечутся из стороны в сторону, задыхаются в вонючем дыму, среди треска, грохота и воя, и на их пути – куда не повернуть – встает стена огня. А потом он потерял Мишку и Гарика в сером обжигающем дыме и уже не бежал, а шел, протянув вперед руки, и падал, и поднимался. А потом земля, встав вертикально, больно ударила его по лицу…

Громко стучит в висках кровь, сухая горячая трава колет затылок. Олег лежит и в то же время движется, кто-то тащит его через горящий лес, тянет за ноги, волочет по земле. Зачем? Огонь кругом, от него никуда не уйти! Закрыть глаза, провалиться во мрак, вдохнуть свободно… Но движение продолжается, тело Олега реагирует на каждую кочку, каждую выбоинку этого пути без дороги острым импульсом боли. Боль не дает уйти в блаженное никуда, боль – единственная ниточка, связывающая его с миром живых. Оборвать! Отдохнуть!.. Нет, не получается, все так же разрываются легкие и катятся слезы из глаз от горячего дыма. Сквозь них Олег видит впереди салатное пятно, а над ним – черное. Пятна движутся и дергают Олега, приносят ему боль. Это его спаситель, тот, кто тащит его по лесу. На какой-то кочке голова Олега взлетает особенно высоко, и он получает то, к чему стремился – небытие.

Впрочем, ненадолго. Снова мертвый лес, живое прожорливое пламя трещит, подбирается к жертвам ближе и ближе, душит дымом, грызет легкие, колет виски. Спаситель Олега оборачивается к нему, наклоняется близко, вытирает горячую потрескавшуюся кожу мокрым платком.

– Пить! – кричит-хрипит, беззвучно шепчет Олег.

Его голову слегка приподнимают с земли, и он чувствует на губах – о, Боже! – влагу. В горло начинает медленно литься вода, тепловатая, с привкусом гари. И это лучшее, что Олег испытал в жизни.

Он открывает глаза, видит наклонившегося к нему человека в салатного цвета майке, только что напоившего его. Это женщина; она смотрит ему в лицо синими глазами, такими знакомыми, единственными в мире синими глазами, она улыбается и проводит рукой по его щеке. От боли Олег, наверное, утратил разум, и поэтому совсем не удивляется, узнав Карину. Карину, его бывшую возлюбленную, погибшую в горах Памира полтора года назад.

Карина, Ка-ри-на… Имя вкуса вишни. Вспоминая позже сумбурные, счастливые и одновременно горестные дни, проведенные с ней, Олег не мог объяснить себе – себя. Вернее, не узнавал в незнакомце, державшем за руку черноволосую девушку, мечтательную и порывистую, себя – Олега, состоявшегося, уверенного, знающего истинную цену всему на свете. Каким он был неловким, каким зависимым от нее, от нее настроений, смеха, резких движений и нелепых выходок, как ни на минуту не мог отвести от нее взгляда! Карина… Цветок. Или ветер. Котенок. Пантера. Астральный воин – это она сама для себя придумала. Не человек. Не женщина, не подруга, с которой легко идти по жизни. Какое там! Антижена, отвратительная хозяйка. Слово «кухня» приводило Карину в веселый ужас, а в свою маленькую квартирку она приходила только ночевать. Переждать летний ливень. Заняться любовью. И – улетала дальше в свои непонятные дела, прочь от душных комнат. Он никогда не видел, как она пишет свои картины. Он никогда не понимал ни ее, ни ее творчества. Воспринимал иронически. Но – Боже мой! – как же он ее любил! С первого момента, с первой встречи, с того самого пресловутого «первого взгляда», когда увидел в толпе, на городском празднике. «Ничего себе, – помнится, подумал он. – Настоящий французский вариант!». И мысленно присвистнул. И что-то еще добавил пошлое, про динамит. А потом она посмотрела на него и улыбнулась, и он больше уже ничего не думал.

И началось, накатило то необъяснимое время. История, в общем, обидно банальная – «два медведя в одной берлоге не живут». Олег привык «быть истиной в последней инстанции» – всегда так жил. Но у Карины были свои истины, и уступать она тоже не привыкла. Фиг вам! Самым обидным и даже диким для Олега оказалось то, что частенько опровергнуть аргументы Карины он был не в состоянии. Не находил убедительных доводов. Пасовал перед ней. Терялся. Глупо замолкал. А он не привык пасовать и теряться. Как же она его бесила!

И чего ей не хватало?! С ним она могла иметь все или почти все!

– Ты неправильно ведешь себя с мужчинами, – снисходительным учительским тоном наставляла Каринку его секретарша Лика (Он замер со своей стороны двери, затаив дыхание. Ему не было стыдно. Он хотел знать о Карине все – и любым способом!). – Мужчины любят, когда на них смотрят снизу вверх, когда ими восхищаются. А ты смеешься над ними и вовсю демонстрируешь мощь своих мозгов. Мужчины не любят, когда женщина умнее их.

Каринка вызывающе вскинула свою темную головку.

– Но если я и правда умнее?

– Вот и не показывай этого. Будь еще и хитрей.

– Зачем? Для меня главное – быть собой.

Лика вздохнула. Она была младше Карины, но сейчас чувствовала себя старой. Старой и мудрой – рядом с несмышленым младенцем, играющим с огнем. «Ты же любишь его. Ты будешь страдать!». Как достучаться до этой полоумной?

– У жизни есть определенные правила, будешь играть по ним – выиграешь.

– Я всегда играю только по своим правилам!

– Значит, проиграешь.

– А вот посмотрим!

Карина решительно затопотала каблучками – окончен разговор! – и резко распахнула дверь. Олег еле успел отшатнуться. С тех пор он с интересом начал присматриваться к Лике – какая умная женщина! А до этого и лица не мог запомнить – серая, блеклая, бестелесная тень. Правда, секретарь идеальный – незаметная, и в делах у нее полный порядок, понимает шефа с полуслова, тактично действует в его интересах. Для нее он всегда прав. Он чувствовал себя на службе спокойно и уверенно, рядом с Ликой отдыхал душой, обретал себя привычного – сильного, уверенного, во всем главного.

Вопреки мудрым Ликиным советам Карина продолжала играть в лихого подвыпившего сапера на минном поле. Она легкомысленно выпустила из клетки «чудовище с зелеными глазами» – ревность хватко вцепилась острыми когтями в самолюбивую душу Олега, и началось пиршество… И ведь кокеткой Карина вовсе не была! Это мужчины относились к ней с какой-то покровительственной нежностью – было в Карине что-то трогательное, что-то от заблудившегося ребенка… Вот женщины ее не любили. Все. Она была «не из их стаи». Иначе смотрела, иначе ходила, говорила, мыслила. Иначе жила. Ее посещали иные сны – странные, неведомые гости. Она была непонятной. И этим опасной. Чужой.

А дерзкая Каринка и здесь бравировала своей необычностью. Знала, что нравится, что выделяется в любой толпе. Несла себя, как знамя. Может быть, именно это так притягивало его к ней, волновало, сводило с ума? При условии, что с ним она станет другой, что он сможет подчинить, обломать, заставить покориться… Возможно, Карина и сама в глубине души хотела того же? Кто теперь разберет! Оба они потерпели фиаско – он не смог покорить, а она – покориться. И они мучили друг друга, и любили, и тосковали в разлуке, и стремились друг к другу, а встречаясь, опять мучили…

Карина ушла сама. В то время Олег был не способен расстаться с ней по доброй воле – она стала наркотиком, а он – безвольным наркоманом, отчаянно нуждающемся в ней, в ее присутствии, прикосновении, взгляде. Это было абсолютно в Каринином стиле – резко и беспричинно разорвать связывающую их нить. Он взбесился, замкнулся и некоторое время ее ненавидел. Потом как-то незаметно успокоился – отвлекли дела, проблемы, ежедневный круговорот событий и лиц… Обнаружил, что чары Карины на расстоянии не действуют. И почувствовал облегчение, нет, даже освобождение – так будет вернее. Выходит, он, пытавшийся покорить, сам находился у нее в рабстве? Ей об этом, к счастью, узнать не довелось.

Роман с Ликой начался как-то незаметно. Она всегда была под рукой. Вот и подвернулась – случайно. Так, по крайней мере, ему казалось. Милая, услужливая, беспроблемная. Прекрасная любовница. Отличная домработница. Олег зажил с комфортом, медленно обретая утраченное равновесие. А раздражающий фактор – Карину – бесповоротно вычеркнул из жизни.

Он знал, что она его любит, продолжает любить. При их редких и однозначно случайных встречах она старалась не смотреть на него, и все-таки всегда наступал момент (как же Олег его ждал!), когда он ловил ее взгляд – напряженный, полный горячей живой боли, любви. Она никогда ничего не скрывала, осталась себе верна и теперь. «В горе и в радости». Он поворачивался спиной, а в сердце пела мстительная радость: «Допрыгалась, голубушка?! Пострадай, помучься, поплачь в подушку!..».

В эти дни он был особенно нежен с Ликой.

А потом Карина улетела.

Именно так, по крайней мере, утверждал трясущийся от шока и перепоя Витька Силин, который взял Карину в экспедицию и был с ней на склоне в последние мгновенья ее жизни.

– Раскинула р-р-руки и улетела… Будто кто-то ее по-по-звал… – заикался Витька, страшный, обросший, постаревший разом лет на десять. С момента гибели Карины он пил, не переставая.

– Что значит «улетела»? – морщился Олег. В те минуты любой жест, движение, слово стоили ему страшных усилий, отдавались в мозгах острой дергающей болью, и он старался замереть, не двигаться, поменьше говорить. – Упала?

– Раскинула руки и улетела, – тупо повторял Витька. – С белого склона в синее небо… Да, еще она засмеялась. – Он повернулся и близко глянул Олегу в глаза страшными, воспаленными глазами безумца и алкоголика. – Последнее время она редко смеялась…

Олегу стало совсем уж муторно. Дома он зашвырнул единственную Каринину картину – пепельно-розовые цветы в теплом сером сумраке – далеко-далеко, на антресоли. Он не мог запить, как Витька – вообще не выносил алкоголя, и поэтому вышвырнул из головы мысли о Карине, как ее картину – вон, навсегда. Просто чтобы выжить. Слишком близко к себе почувствовал Олег тот смертельный склон. Тут было не до сантиментов – пан или пропал. Олег, конечно, не пропал.

А теперь сама Карина нежно улыбалась ему сквозь дым. Олег закрыл глаза, постарался сосредоточиться, медленно сосчитал до пяти, открыл. Лицо Карины исчезло, зато он увидел ее черный затылок и майку. Возобновились толчки – Карина вновь волокла его по земле через горящий лес. Мозги Олега вскипели, и он в очередной раз потерял сознание, на этот раз, к счастью для себя, надолго.

В следующий раз он очнулся уже на шоссе. Ярко светило солнце, и обожженное тело горело огнем. Жгло горло, глаза казались двумя кусочками угля. Он заставил себя приподняться. Лучше бы не делал этого! В тело мгновенно вонзились тысячи острых колючек. Карина стояла на шоссе – прямая, изящная, тоненькая – и пристально смотрела вдаль. К ее присутствию он уже притерпелся: мало ли какие глюки бывают у умирающих от удушья? «А может, я уже умер и нахожусь на том свете? И ОНА меня встречает? Ничего себе встреча! Тащить волоком через горящий лес здоровущего мужика».

Потом заскрипели тормоза. Карина говорила что-то, в ее высоком голосе слышались мягкие, убеждающие интонации. «Нужно в больницу, срочно, пожалуйста»! Мужчина что-то отвечал ей, глухо, недовольно. Потом его подхватили под мышки – у него захватило дыхание, и он стиснул зубы – и затолкали-посадили на заднее сиденье синей десятки. Он увидел лицо Карины – загорелое, усталое, все перепачканное сажей – она улыбнулась, устраивая его поудобней и поцеловала в щеку. Близко-близко ее синие глаза – самые красивые глаза на свете! – ему даже показалось, что он уловил в этот миг свежий и нежный аромат горной фиалки – ее любимых духов.

Карина мечтала найти эти духи всегда. «Загонялась по фиалке» – как она сама говорила. Когда-то, на заре туманной юности, лет в пятнадцать, она случайно купила флакончик «Горной фиалки» и вот с тех пор просто бредила фиалочным ароматом. Когда он уезжал в командировки в Москву, она всегда просительно заглядывала ему в глаза: «Привези!». Он смеялся, но послушно обходил салоны. «Диорелла», Диориссимо»… Нет, все не то! Флаконы стояли на полочке почти полными, а Карина продолжала эксперименты. Потом она где-то нашла фиалковые духи сама. Ему понравился нежный аромат, хотя он не особенно вязался с ее внешностью роковой женщины и совершенно неземной, «марсианской» манерой поведения. Но она упорствовала; Олег привык к свежему, чистому запаху, фиалка теперь ассоциировалась в его сознании с образом Карины, вот и все.

Дверка захлопнулась, Карина осталась за стеклом. Поехали! Какую-то долю секунды он еще видел светлый затылок водителя машины, его загорелые руки, а рядом с собой, на сиденье, двух напуганных маленьких девочек. Они пристально, с сочувствием смотрели на него и, кажется, собирались заплакать. Олег отключился.

Генка Юдин, вчерашний выпускник Юридической Академии, а ныне – уважаемый всеми (без исключений) в райцентре юрист III категории Геннадий Васильевич Юдин смотрел на лежащего перед ним человека-саламандру, широко распахнув чистые светло-зеленые глаза. Пухлая нижняя губа юриста III категории от переизбытка чувств и роящихся в голове мыслей так отвисла, что приоткрылись сверкающие мелкие зубки, которые не смогли испортить никакие «Диролы».

Карташов Олег Николаевич, 41 год, владелец фирмы «Элизиум», преодолел несколько сот метров леса, сплошь объятого пламенем.

– Мистика! – ошарашено думал Генка.

От двух спутников Олег Карташова, как и еще от троих несчастных, оказавшихся на свою беду в тот день в лесу, остались только обгорелые кости. А Карташов – вот он, живехонек, лежит себе на кровати перед Генкиным носом. Ожоги, конечно, но – ничего «несовместимого с жизнью». Что тут скажешь?! Только – мистика! Это было Генкино первое дело. Карташов казался 22-летнему юристу III категории глубоким стариком. Ему бы пивко по праздникам, а не по горящим лесам странствовать. Человек-саламандра пошевелился и открыл глаза. Генка вытер мокрый лоб, прокашлялся для солидности и приступил к своему первому служебному расследованию.

…Следователь был неприлично молод, даже юн, и задавал совершенно глупые вопросы. Олегу, измученному болью и постоянными бредовыми видениями, хотелось запустить в него тяжелым предметом – вазой с ромашками, стаканом с йогуртом, судном из-под кровати – но Олег не рассчитывал на свои трясущиеся руки и боялся промахнуться. Пухлощекий юный пинкертон талдычил что-то про «полосу огня», которую он, Олег, как-то преодолел. Олег, откинувшись на подушку, слушал в пол-уха. В бреду ему постоянно виделась Карина, которая куда-то волокла его за ноги, наверное, на свой проклятый склон. Видение повторялось, это было так мучительно, что Олег боялся засыпать. Конечно, Карину ему напомнили те две голубоглазые девочки из машины, доставившей его в больницу, Две голубоглазые девочки – сестры, вероятно – с совершенно одинаковыми, огромными светлыми глазами. Это же элементарно! А Карина только смеялась и продолжала тащить его за собой.

– А та девушка, которая остановила для вас машину, – лопотал свое дотошный Генка. – Вы помните девушку?

– Какая девушка?! – Олег подскочил на кровати и уставился на Генку. Его нижняя челюсть нелепо отвисла, глаза широко раскрылись, и он стал удивительно похож на Геннадия Васильевича Юдина, каким тот будет через 20 лет, если (не дай Бог!) получит ожоги различной степени тяжести.

– Значит, вы не помните? – откровенно обрадовался Генка. Он почувствовал свое превосходство над человеком-саламандрой, это был миг чистого, не омраченного ничем торжества. В чем-то он сильнее; это безусловно. – Вот, свидетели Сафроновы, Николай и Екатерина, которые доставили вас в больницу, показывают, что их машину остановила девушка… Они стороной обогнули место пожара и сильно торопились, но она так просила отвезти вас… И ваше состояние… У вас был такой вид… Словом… Они не могли отказать. А вас они даже не сразу заметили, вы ведь лежали в стороне, в траве…

Да, он помнил эту воняющую пылью, грязную траву на обочине, и как жгли обгорелую кожу лучи солнца, и как Карина… Да, именно Карина!.. тащила его к машине…

– Какая девушка? – устало переспросил он.

– Черные волосы, светло-зеленая майка, джинсовые короткие шорты, среднего роста, очень тоненькая, вся перепачканная в саже.

Именно такого ответа Олег ждал и боялся.

– Ваша знакомая?

Олег помотал головой:

– Нет, нет!

– Мы ее найдем непременно, вы не сомневайтесь!

Но Олег сомневался, и даже очень!

– Если она расскажет, где именно обнаружила вас, то мы сможем яснее представить себе картину и наконец, понять…

«Да, причину моего чудесного спасения!.. Вряд ли она расскажет это тебе, сосунок! Вряд ли из-подо льда она кому-нибудь что-нибудь расскажет!»

Геннадий Васильевич отбыл, наконец, по своим серьезным делам, а Олег, предоставленный самому себе, решил не поддаваться панике, включил мозги и принялся рассуждать логически. Именно такое поведение, в конце концов, одобрила бы и сама Карина.

«Кто видел ее тело? Никто! В ту расселину никто не спускался! И могила на альпинистском кладбище чисто символическая. Карины там нет! Возможно, она и не умерла вовсе! Возможно, она жива!»

Ему самому смешны были собственные жалкие потуги. Жива? Где же она была целый год? Почему не вернулась, не дала о себе знать? Ладно, не хотела тревожить прошлое, это понятно. Но как она могла узнать про пожар? Оказаться в том лесу? Наконец, пройти через огонь те пресловутые сто метров? Нет, нет ответов! Ясно одно – он, Олег, жив, хотя его обгорелые кости должны были дымиться рядом с костями Мишки и Гарика, и обязан он этим, очевидно…

Вечером к нему пробралась Лика – кормила домашним бульоном, курочкой и блинчиками собственного изготовления. Как он их обожал! Блинчики просто таяли во рту. Лика рассказывала только приятные вещи – как все радуются его чудесному спасению (Олег проницательно взглянул ей в глаза и увидел в самой их глубине мелькнувшую тень. Как и ожидал), врач делает самые оптимистические прогнозы насчет его здоровья, его случай попал во все газеты, его называют «человек-саламандра» и он уже знаменитость… Лика ни о чем его не спросила, она никогда ни о чем не спрашивала, всегда была сама деликатность. Или, возможно, ей просто было неинтересно.

Потом Лика ушла, прошелестело шелковое платье…

Олег ничего не сказал ей про Карину. Он прекрасно сознавал, что за подобным откровением последует обязательный визит высокооплачиваемого психиатра. Но не это было главным! Олег, дошедший до ручки, был не против визита психиатра, совсем даже нет! Просто он не хотел второй раз предавать Карину…

– Знаешь, она звонила тебе в день своего отъезда… – сообщила Лика.

Прошло чуть больше месяца после гибели Карины. Они лежали в постели в роскошной Ликиной квартире, и Олег не видел ее лица. Прохладный голос в прохладной августовской ночи.

Олег сжал в кулаке тонкое шелковое покрывало, выровнял дыхание.

– И что же? – голос остался обычным, будничным. А ведь он боялся, что зазвенит, сорвется…

– Тебя не было, и я велела ей перезвонить позже, после пяти. Ты приехал, но она не перезвонила, и я решила ничего тебе не говорить. Я не знала, что она уезжает…

«Только не говори, дорогая, что тебя загрызла совесть, и ты не хочешь жить с этим камнем на сердце! Ты такая же, как я, и совести у тебя давно нет… Ты сказала это потому, что Карины больше нет на свете. Карина никогда не позвонит снова. Ты перестала бояться и говоришь от облегчения, ведь так»?

Разумеется, ничего подобного он тогда Лике не сказал. Повернулся к стене. Лике не стоило придумывать причин – он не стал бы разговаривать с Кариной, даже если бы Лика рискнула соединить их. Бросил бы трубку. Он знал это, знал, знал!

«Ты же мог ее спасти!»

«Значит, не мог. Не судьба».

Как ему хотелось вновь возненавидеть Карину! Но невозможно ненавидеть человека, улетевшего в синее небо с белого склона.

Неужели ее любовь была так сильна, что она пришла к нему на помощь ОТТУДА?! Из-под своих снегов?! Неужели ее любовь была так сильна?

Ночью она ему снилась. Сидела тихонько у него на кровати, и когда он приподнялся, чтобы увидеть ее лицо, лунный призрачный свет озарил ее улыбку. Она погладила его по щеке, и он быстро прикрыл глаза. Мужчины не плачут, это аксиома.

Они не сказали друг другу ни единого слова.

Он проснулся рано, еще в темноте, и долго лежал, впервые после спасения глубоко и свободно дыша. Предутренний серый сумрак был весь пронизан свежим и чистым ароматом. Так пахнет незаметный весенний цветок, растущий на зеленых горных склонах, высоко-высоко над землей.

Примечания

1

Шурале – в башкирском фольклоре: лесной дух, леший, лесная нечистая сила.

2

Каменный пояс, Рифей, Хайрат – соответственно: средневековое, античное и древнеарийское название Уральских гор.

Content

Коллектив авторов
Фантасофия. Выпуск 5. Фэнтези и Магический реализм

Эдуард Байков Медвежья услуга

Эдуард Байков О глупости и смелости

Эдуард Байков Наваждение

Вероника Авинова Зимняя сказка

Вероника Авинова Старая сказка

Лилия Баимбетова Крокобяка и ужасная гостья

Лилия Баимбетова Поленица

Фердинанд Бигашев Заколдованный разбойник

Всеволод Глуховцев Сказки. XXI век

Философическая

Политическая

Лирическая

Просто сказка

Всеволод Глуховцев В раю без перемен

Денис Лапицкий Ночной визит

Екатерина Лебедева Сказка о потерявшемся снежке

Рустам Нуриев Жирные солнечные пятна

1

2

Рустам Нуриев Письмо самому себе

Ирина Шематонова Мистика

Примечания