Коллектив авторов

Фантасофия. Выпуск 6. Трэш

© Э. А. Байков, 2005

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Эдуард Байков

Забава

Он поднялся, прошелся по комнате, оглянулся, любуясь плавными изгибами ее нагого тела. Тотчас ощутил, как в нем вновь нарастает желание. Эта женщина просто создана для плотских утех. Наслаждение, которое она доставляла, было несравнимо ни с чем испытанным доселе. Подруги, с которыми он раньше вступал в близость, выглядели теперь лишь жалким подобием этой нимфы, бледной тенью ее божественного совершенства.

Он вспомнил, как в первый раз увидел это чудо и тотчас был сражен наповал ее красотой, грацией, нежностью, ее покорностью, сквозившей в каждом жесте, в интонациях ее речи. Ее лучистые глаза, ласковые ладони, изящество форм, сводящий с ума голос – дни напролет он не мог думать ни о чем другом. Первая встреча, за ней следующая… Сегодня они виделись уже в пятый раз, а он совсем потерял голову, омут страсти затягивал все сильнее. И уже не вырваться, если только не собрать остаток воли и сил, чтобы положить этому предел.

Но, вот хотел ли он этого – обрубить концы, лишившись сладостного чувства распада, потери своего Я? Он растворялся в ней, целиком отдаваясь на волю охватившего его любовного безумия, терял рассудок от одного присутствия этого ангела во плоти. А потеряй ее, что бы он получил взамен – щемящее чувство покинутого человека, обреченного на одиночество. Да, протрезвев, он сумел бы выпутаться из паутины страсти, сбросить с себя ее липкую сеть. Но разве сделался бы от этого счастливее? Скорее, наоборот, ведь счастье-то, оказывается, заключено в акте дарения, отдавания всего себя без остатка другому. Он это познал вот здесь, теперь, с этой женщиной. Выше этого ничего нет и быть не может. Только смерть и забвение, вечный сон холодной могилы, дезинтеграция личности, человеческий файл, стертый с виртуальной памяти безразличного космоса.

А все же, существует иное, посмертное бытие или нет? Эта мысль увлекла его, на миг он даже забыл о той, что возлежала на его кровати, застыв в призывной позе, с этой загадочной улыбкой на сахарных устах. Вернувшись обратно, в «здесь и сейчас», он пристально вгляделся в ее совершенное лицо, наткнулся на кроткий взгляд трепетной лани, проваливаясь в бездонную глубину огромных глаз. Эти блестящие карие глаза, выразительный взор которых пробивался из-под бархатистых ресниц, гипнотизировали его. Он отвел взгляд в сторону и тотчас понял, что должен сделать ЭТО. Потому что ЭТО станет вершиной его самоотверженной любви, пиком всепоглощающей страсти.

Пожирая глазами все пятьдесят килограммов ста семидесятисантиметровой, без малейших изъянов, лакомой плоти, он медленно двинулся к ней, дрожа от предчувствия близости. Как он был ласков, как нежен, как ненасытен, зная, что это – в последний раз. И, когда она застыла, напряженно изогнувшись, раскрыв рот в немом крике, он оторвался от нее и, почти ничего не соображая, словно в каком-то тумане добрался до сейфа, рывком распахнув дверцу, нащупал внутри то, о чем беспрестанно думал во время соития.

Вернувшись к ней, успел заметить застывшую на искусанных губах улыбку удовлетворенной самки и в следующее мгновение вонзил клинок в податливую плоть.

Она даже не успела вскрикнуть, лишь захрипела, несколько раз дернувшись под его ударами, которые он остервенело продолжал наносить. Глаза его застила кровавая пелена, он перестал осознавать, что делает, отключившись на время от происходящего. Когда очнулся, окинул бессмысленным взглядом кровавое месиво перед собой. Постепенно до него доходил смысл содеянного. Красоты больше не было, лишь кусок искромсанной плоти. Оглядевшись, он везде натыкался на забрызганные кровью стены и предметы обстановки. Тупо уставился на свои руки, густо покрытые красным и липким.

Он поднялся, пошатнувшись, сделал пару шагов, в следующее мгновение его вырвало. Он вспомнил, что у него в запасе оставалось несколько минут, после того, как сигнал о потухшей жизнедеятельности поступил в Центральную диспетчерскую Департамента биологических жизней. Если он в течение этого срока сам не сообщит о факте убийства, его ждет серьезное наказание.

Да и черт с ними! Теперь ему плевать на все их порядки, он сделал ЭТО, перешагнул через себя, и это было сродни экстазу, какому-то откровению. И все же, как быть с проблемой смерти? Или бессмертия?.. При все современной технике, при всем могуществе и мудрости человечества двадцать второго века, никто из живших ранее и ныне живущих так и не осветил в полной мере этот каверзный вопрос: а, что там, за порогом жизни?

Внезапно засветился плазмоколлоидный экран, на котором возникла знакомая ему фигура диспетчера из их урбосектора.

– Сэр, вы обвиняетесь в порче и уничтожении киборга, модель «Зэт-два-Сайборг», женского типа, стоимостью двести условных денег. Ввиду того, что вы не сообщили о факте незаконного уничтожения, на вас налагается штраф в размере одна тысяча условных денег. Указанная сумма будет немедленно снята с вашего виртуального счета в Кибернете. Вы осознаете содеянное, вашу вину перед урбосообществом нашего Сектора и общим законодательством планеты Земля?

– Да, – кивнул он безразлично.

– В таком случае, я прошу вашего позволения войти в квартиру и осмотреть место происшествия.

– Извольте, – он вяло махнул рукой.

Тотчас в комнате появился голографический двойник диспетчера. Она внимательно осмотрела всю комнату, не упустив ни одной детали, а он продолжал сидеть на полу в луже собственной блевотины, голый и окровавленный, безучастный ко всему на свете. Лихорадочное возбуждение, в котором он пребывал последние полчаса, сменила душевная апатия. Вскоре диспетчер исчезла, сообщив, что команда уборки прибудет немедленно.

Его мозг сверлила одна неотступная мысль, захватившая целиком воображение. А, что, если диспетчер тоже не человек, а киборг? И вообще может все они там, те, что с экрана, одни лишь киборги? Может всеми людьми, уже давно управляют кибернетические организмы, биороботы? А может… Горячая волна накрыла его, захлестнула целиком, обжигая ужасом откровения. Может, все еще хуже – не люди, и не роботы-андроиды, а виртуальные образы взяли власть в свои руки? Существа, населяющие Кибернет, без которого уже немыслимо само существование людей, как граждан постинформационного общества XXII века.

– Мы прибыли, сэр.

Голос робота-бригадира прибывшей команды уборки, раздавшийся с экрана, заставил его вздрогнуть. От испуга сердце бешено заколотилось. Взяв себя в руки, он тяжело поднялся, произнес хриплым, незнакомым ему голосом:

– Приступайте.

Январь 2003 г.

Эдуард Байков

Патология

Молодой мужчина был облачен по-старомодному, в одежду столетней давности: черный костюм, белая сорочка, темно-синий галстук, на ногах – черные кожаные штиблеты. Загорелый, с аккуратной стрижкой.

Его провели в дальнее помещение одного из секторов Корпорации запрещенных удовольствий. Усадили в кресло в ожидании представления. По ходу клиент вспомнил, что большинство запретов давно снято, просто все привыкли, и название осталось, да и пикантности добавляло определенной: «Вкуси запретные наслаждения!»

Стена напротив исчезла на глазах, растворившись в воздухе, и взору зрителя предстала обширная зала с белоснежными стенами, таким же полом и потолком. В комнате находилась полуобнаженная красотка, затянутая в черную кожу. Грудь обнажена, ноги в сетчатых чулках и кожаных сапожках. На руках – перчатки из наждачной материи, абразивной поверхностью наружу. Красотка как две капли воды была похожа на кинодиву прошлых лет – Шэрон Стоун. Клиент был фанатом ретро-фильмов.

В нескольких шагах от «Стоун» высилась ширма, в которой на уровне гениталий зияло отверстие. Зритель краем глаза заметил, как с обратной стороны к ширме подвели обнаженного мужчину с эрегированным детородным органом. Тот просунул набухший член в отверстие, и красотка в коже сноровисто принялась за работу. Перчатки скользили вдоль пениса жертвы. Вскоре из многочисленных мелких порезов и ранок засочилась кровь. Мужчина за ширмой хрипел от боли и наслаждения. Стоны перешли в крики, но мучительница лишь убыстрила движения. Кровь лилась ручьем.

Вскоре мужчину увели, и на его место заступил другой. Зритель обливался потом, тяжело дышал, правое веко подергивалось. Стоун сменила тактику – стянула перчатки и взяла в руки спицу. Подошла и воткнула длинное острие в уретру очередной жертвы. За ширмой раздался вопль, перешедший в протяжный стон. Клиент почувствовал, что у него произошла эякуляция.

Между тем красотка Стоун орудовала спицей. Вокруг все было забрызгано кровью. Зрителю стало дурно и он кинулся в соседнее помещение с ванной, где долго блевал. Когда он вернулся, сеанс закончился, бедолагу-извращенца унесли. Клиент знал, что обоим придуркам восстановят все поврежденные ткани с помощью пластотехнологии.

Тут в комнату вбежал мясистый нахальный тип – хозяин Стоун и этого балагана. Он принялся отчитывать красотку за то, что та якобы жалела клиентов, мало их мучила. Молодому мужчине в заблеванном костюме-тройке, с промокшими от спермы трусами стало противно, и он покинул зрительское место, заботливо поддерживаемый вышколенными провожатыми. Той суммы, что отвалил за просмотр, ему было не жалко – сеанс того стоил.

– Приходите еще, всегда вам рады, – напоследок расплылся в улыбке служащий-киборг.

Мужчина лишь неопределенно махнул рукой и, пошатываясь, побрел прочь. Противоречивые чувства обуревали его…

Декабрь 2004 г.

Эдуард Байков

Вариации на тему стиля

– Черта с два читающей публике нужны все эти экивоки, метафоры и разные там аллюзии! – вскричал писатель, восседавший верхом на стуле. Руки его покоились на спинке.

Утопающий в глубоком кресле собеседник лишь ухмыльнулся в ответ. Затем покачал головой и ответствовал:

– Что ж, можно писать без двусмысленностей, просто и динамично. Например: «Он вошел в комнату, полную народа, громко пукнул и как ни в чем не бывало вышел».

– Весьма лаконично, – одобрительно отозвался Первый.

Тут проснулся сидевший за столом третий писатель, обвел приятелей осоловелым взглядом и заплетающимся языком поведал:

– Каков стиль, таков и автор.

После чего уронил голову на руки и захрапел.

Второй писатель снисходительно усмехнулся и продолжил:

– А можно написать и так: «Раскрылись ворота адовы и выпустили рассерженного шмеля. Он злобным Азраилом с мстительным взором влетел в светелку… Раскаты грома невыносимым грохотом потрясли пространство. Газовая атака на Ипре – запасайтесь противогазами!.. О, кроткие фараоны речных долин! Разве ведом вам, познавшим вонь гуртового скота, столь яростные волны вселенского смрада?! Мучитель невозмутимо прогудел и вылетел вон. В запотевших окнах заалела огненно-рыжая Аврора. В воздухе бесчисленными вонючими мотыльками запорхали невидимые клубы испущенного газа…». А, каково?..

– Недурственно, но… – пожал плечами Первый и закончил свою мысль – …непонятно для большинства. Ибо публика как была дурой, так ею и осталась, а наш читатель, в основном – быдловчанин, прости меня, Господи!..

– Это вы зря, коллега, – поморщился Второй.

Снова ожил Третий и просипел:

– Каков стиль – таков и автор…

– Но вот, послушайте, – Второй вдохновенно возвестил очи горе, – можно ведь еще и вот как: «Веселье было в полном разгаре, когда двери, ведущие в апартаменты, распахнулись, и в просторную залу стремительным шагом вошел господин в черном фраке, с тросточкой в правой руке и моноклем в левом глазу. Общество на мгновение замерло, десятки пар глаз с любопытством уставились на вновь прибывшего незнакомца, затем гул голосов и звук, извлекаемый из притулившегося в углу рояля, возобновились. Между тем господин, ни мало не смущаясь, прошествовал на середину залы и приподняв фалды сюртука, испустил газы. Раздавшийся звук был столь громким и резким, что некоторые из дам упали в обморок, а сидевший за роялем офицер вскочил, рывком выхватил из портупеи пистолет и, укрывшись за шкапом, приготовился отстреливаться. Наступила немая сцена… Наглец же, ничтоже сумнящеся в своем праве на столь дикую выходку, хмыкнул и размеренным шагом направился к выходу. Едва закрылась за ним дверь, все бросились к окнам – скорее распахнуть оные, дабы избавиться от удушающей и гнетущей атмосферы, кою нагнал хамоватый господин N. Дамы принялись за визг, мужчины чертыхались, а офицер, уразумев суть произошедшего, стал размахивать пистолетом, грозясь подстрелить „этого анфан террибля“. Шум мало-помалу стихал, улетучиваясь из комнаты совместно с вонью. Но настроение у всех было вконец испорчено. Вскоре гости стали потихоньку разъезжаться…».

– Н-да, – глубокомысленно изрек Первый, – это годится разве что для той самой публики-дуры из времен Чехова, а то и Пушкина, но никак не…

– Каков стиль, таков и автор! – прерывая товарища на полуслове, почему-то злобно вскричал очнувшийся на мгновение Третий и вновь впал в пьяное забытье.

Больше в тот вечер они не спорили. Вместо этого отдали должное зеленому змию. А вскоре, неделю спустя в одном толстом литературном журнале вышла повесть в авторстве Третьего. И между прочим, там имелся такой эпизод: «В дверь Колонного зала, где проходило заседание Президиума Верховного Совета СССР, бесцеремонно протиснулся Крокодил Гена и, смачно шлепая по мраморным плитам с паркетными вкраплениями в середине, прошел к трибуне, поклонился и шумно пернул. Затем с довольным видом осклабился, разинув огромную клыкастую пасть, раскатисто рыгнул и со смехом выбежал обратно.

– Кто приказал?! – багровея, воскликнул Леонид Ильич.

– Это вы, батенька у Виссарионыча спросите, – хихикнул Владимир Ильич.

– Поймать стервеца и засунуть ему в гудок этот, как его – консенсус, – витийственно и самодовольно заявил Миша Меченый.

– Ша, потатчики! – цыкнул на них суровый Вождь, коего все кликали Лучшим Другом Авиации. – Гена – наша корова и мы ее доим.

Тем временем оперативники КГБ пылесосами и вакуумными установками откачали крокодилий смрад из зала заседаний, и собрание благородных мужей продолжилось».

Сентябрь 2004 г.

Вадим Богданов

Греарнах

Греарнах Большой Воин примет смерть от безногого калеки – это знают все. Так было предсказано – так оно и будет. Позор вождю умирать от руки слабосильного – а что делать…

– Наташа! Ну, скоро ты? Мы с Лялькой готовы.

– Пап, а бананы купим? – Лялька подпрыгивает, теребит за руку. Меховые пампошки на ее шапке смешно болтаются. – Ну, купим, а?

– Купим.

– Ура-ура-ура! – Лялька скачет, прямо вытанцовывает у двери от нетерпения. – Мама, мама, а мы бананы купим!

– Бананы?! Ух, какие хитрые! Сначала картошку! – наконец-то появляется Наташа. Красивая – ужас! Как Снежная королева – в серебристой песцовой шубке, в изящных сапожках, высокая, стройная. Чудо, как хороша!

Шепотом:

– Я люблю тебя.

– И я тебя.

Лялька прыгает на одной ножке.

– А мы картошку не любим! Правда, пап? Я картошку не люблю! Я картошку не люблю – лучше семечек куплю! – Лялька, распевая во все горло, спускается по лестнице.

– Наташа!

– Что?..

Почти ничего, всего лишь поцелуй. Я люблю тебя.

– Кто там?

– Это я – Белка.

– Проходи. – Дверь быстро раскрывается и так же быстро захлопывается. Так, Белка здесь, остается дождаться Рубика. Белка прижимает к груди большой сверток, что-то завернутое в ватное одеяло. – Нашла ребенка?

– Как видишь. – Белка качнула своим ватным тюком. – У сестры взяла, погулять… А может лучше без маленького, мало ли что…

– Нет. Охранник при входе на рынок может заглянуть в коляску. Сейчас с этим строго – Чечня… Лучше свести риск проколоться к минимуму. Где Рубик, не знаешь?

Белка укладывает ребенка на диван.

– Он звонил мне час назад из лаборатории. Он зайдет в гараж за коляской и сразу сюда.

Младенец, кажется, спит. Это хорошо, меньше шума.

– Подождем.

Рубик приходит через семь минут. Заволакивает в прихожую большую детскую коляску.

– Вот, еле успел.

– Все готово?

– Да. Вот здесь на рукоятке рычаг, как «сцепление» на мотоцикле. Отсюда к спусковому механизму идет тросик. Отожмешь рычаг и… все.

– Как целиться?

– Целиться не надо. Направишь коляску и жми. Аппарат пристрелян примерно на середину человеческого роста, в «пупочек».

– Прыгать не будет, отдачей не опрокинет?

– Не должно, все рассчитано. Пулемет зафиксирован намертво, станок, то есть коляска, укреплена. Да, лента вот здесь, на двести патронов – вставлена, гильзы будут сыпаться сюда.

– Ребенок поместиться?

– Да, как раз над коробкой с лентой.

– Хорошо. Спасибо, Рубик. Деньги возьмешь у Макса.

– Не за что… Олег был и моим другом. Отомсти им, Андрей!

– Да.

– Только… Андрей, вопрос можно?

– Конечно.

– Почему не бомба, Андрей? Ведь это безопаснее. У Сашки на кафедре можно такой фугас состряпать!

– Нет, Рубик. Бомбы это их оружие. А мы идем в открытую. И еще… я сам хочу. Чтобы смерть их видеть. Понимаешь? Видеть, как вся эта черная мразь под пулями корчится. И смеяться. Как они… над Олегом… Понимаешь?

– Понимаю.

Белка собрала ребенка.

– Ну, пошли что ли, а то мне еще во вторую смену на лекции успеть надо.

– Анжела! Собирайся. Поедем к Максуду. Он новую точку сегодня на рынке открывает. Прикинься как надо, там все наши будут. Поняла?

– Я… Я не поеду.

– Чего?

– Я не поеду Шота. Я давно хотела тебе сказать… Я не хочу больше. Не хочу всего… этого… Поезжай один. Или возьми Луизку, ты же с ней… тоже…

Шота молча смотрел на нее. Господи, какие у него оловянные глаза! Страшные…

– Ты поедешь… Поедешь, сука. Поняла? Ты вся у меня, здесь, с потрохами, со всеми твоими брюликами и фирменными затычками. Ты моя и я тебя не отпускаю… А не хочешь по хорошему – отработаешь. Сегодня и отработаешь. У Максуда… Собирайся, дура.

Анжела тупо, как автомат двинулась в спальню. Машинально взяла со стола фигурный флакончик. Вдруг остановилась в дверях.

– Купил, значит. – Голос удивительно спокоен. – Купил, а мне теперь под нож… Сволочь! Гад!

Флакончик разбивается о стену в десяти сантиметрах от головы Шоты.

– Ты что, совсем с ума… – Шота ловит Анжелу за плечи. Она вырывается, извивается в его руках, хочет ударить. – Какой ножик? Какой?..

– Такой! Такой, гад! Ты с Луизкой, а мне на аборт, на аборт мне теперь… Сволочь!

– Аборт? Ты что, залетела? От кого?

– Залетела. От тебя, гад! Скотина! Ненавижу! Пусти, сволочь!

Анжела вырвалась. Повернулась лицом к стене, заплакала беззвучно.

Шота слегка ошалело опустился на стул:

– Точно от меня?

Анжела дернула плечом.

– От меня значит…

– А кто будет? – Шота посмотрел на Анжелу и, не дожидаясь ответа. – Сын, наверное… Сын… – Помолчал. – К маме тебя отвезу, в Москву. Там рожать будешь. – Шота помолчал еще. – Ладно, не плачь. К Максуду собирайся. Потом поговорим.

Шота подошел к ней, положил руку на подрагивающую спину.

– Ну… Ну, не надо плакать. Хорошо все… Хорошо будет. Не плачь.

– Лялька! Держи меня за руку. Не лезь туда – потеряешься. Нет, арбузов зимой не бывает… и дынь тоже. Да не прыгай ты!.. – Ну вот, накричал на ребенка. Ладно, Лялька, не обижайся, сумки уж очень тяжелые – нагрузила нас мама на полную катушку. Давай встанем здесь, подождем ее. А вот и она.

– Стоите? Фу… запыхалась. – Наташа сдувает с лица непослушную прядку волос. Перекладывает в мою сумку очередные покупки. – Постойте, мои дорогие, еще немножко, я в мясные ряды сбегаю.

– Мама, я с тобой! С тобой. – Лялька уцепилась за мамину руку.

– Возьми ее, Наташа, а то эта непоседа изведется стоять на одном месте. Я вас здесь с сумками подожду. И фрукты за одно купите.

– И бананы! – подхватывает Лялька, и смотрит просительно на маму.

– Ну, хорошо, только по сторонам меня не дергать и слушаться. Договорились?

– Да! Да! – радостно вопит Лялька. Женщины мои уходят. Я остаюсь.

Я стою в открытом дворике, между павильонами. Здесь тоже полно народу, но все же меньше чем на самой рыночной площади. Рядом со мной две небритые личности мужского и женского пола торгуют мороженным луком. Я ставлю свои сумки на пустой проволочный ящик – не держать же их на снегу. Усатая продавщица-луковщица подозрительно посмотрела на меня, но, сообразив, видимо, что я не собираюсь похищать их драгоценный ящик, простила мне эту вольность.

Я стою и наблюдаю рыночную картину. Интересно? Ну-у… по крайней мере, занимательно.

Хороший день сегодня – солнечный, морозный. Шашлычным дымком тянет. И мороженым луком. Интересно, как он умудряется гнить на морозе.

По дворику лениво прошли два милиционера. Стрельнули у бабки семечек и куда-то завернули.

Безногий инвалид, толстый и похожий на Наполеона Бонапарта, зычным раскрытым голосом завел под гармошку песню.

Дальний конец дворика отведен под торговлю мехами. Поэтому здесь немного народу – за шубами нет очередей. Женщины, придерживая в хвосте мужей, ходят, смотрят, щупают. Я тоже ходил так на прошлой неделе. Вспоминаю об этом с гордостью – хорошую шубку купили Наташе. И не дорого – копили всего месяца два, и в долги почти не залезли.

К новому, только что отстроенному, стеклянному павильону, съезжаются иномарки. Из них выходят лица кавказской национальности. Лица исполнены собственного достоинства и презрения ко всему окружающему. Лиц сопровождают симпатичные женщины. Преимущественно блондинки, и преимущественно крашенные. Вот из очередного «Мерседеса» вышла одна, с плюгавым кавказцем. Высокая, в распахнутой шубе до пят, волосы ярко желтые, лицо ярко накрашенное… да что я… золотые волосы и лицо красивое. Очень красивая женщина. Жаль…

Певец в инвалидной коляске тут же подхватил:

Чего-то нет, чего-то жаль,

Чего-то сердце рвется в даль.

Я вам скажу секрет простой —

Кого люблю тот будет мо-о-о-ой…

Что там, в этом павильоне? Какая-нибудь очередная презентация? Какое мне дело. Надо Наташу ждать.

– Белка! Не дергайся. Все нормально… Мы молодая семья, направились за покупками. Когда подойдем к павильону, возьмешь ребенка и сразу уйдешь с рынка. Поняла? Да не дергайся!

– А ты?

– За меня не бойся. Никто не сообразит, что стреляет младенческая коляска. Разнесу павильон, начнется паника. Я брошу пулемет и в толпе выберусь с рынка. Логично?

– Не знаю… не уверена. А если там будут люди?

– Какие люди? Там будут только черножопые хачики и их продажные суки. Плевать! Они знали что творили… когда Олега…

Белка отвернулась.

Вот двор между двумя корпусами. Стеклянный павильон прямо напротив. А тачек-то! Не иначе вся черная мафия собралась. Суки! Ты, Белка, не бойся – я все нормально сделаю. И вернусь. Фу, жарко, в жар бросило. Фу-у…

– Белка, сходи, купи мне, пожалуйста, пива. Я подожду.

Белка пожала плечами, ушла.

А ручонки-то дрожат. Дрожат и потеют. Жарко в перчатках. Суки! Ну и морды отвратительные. Самодовольные, отъевшиеся – хозяева жизни. Поналезли к нам… А бабы – твари. Липнут к их деньгам, как мухи к дерьму. Продажные… Ох, какая блондиночка, прямо златовласка. Златовласка с черножопым хорьком. Они светленьких любят. Вон зыркает, сволочь. Сейчас, подожди, уже скоро. Не долго тебе зыркать. Где эта Белка? Жарко, пива хочется. Боюсь, что ли? Какая разница. Что должен – я сделаю. Скорее бы… Где же Белка?

Греарнах Большой Воин всегда приходил с богатой добычей – об этом знают все. Это потому что он умел выбирать на кого напасть. Даже если это ветерветры с верхов или великаны из другого мира…

Я видел, как это происходило. С первого мгновения, и до того как Худяк потащил меня в дыру. Там я потерял сознание.

Вернулись Наташа с Лялькой. Лялька ела банан. Наташа рассказывала о чем-то, кажется, о том, как ее любит продавец мяса…

Сначала размазался угол мясного павильона. Как масло. Да, это было такое масляное пятно, или нет – мазутное, с радужным ободком, как на мазутной луже. Пятно смазало угол мясного павильона, часть двора, пару киосков… потом оно распалось на отдельные мазки, много-много мазков, много-много… И из каждого выскочил убийца.

Я часто думал потом, как их лучше назвать, копался в памяти, перебирая всяких фэнтезийных и мифологических существ: цверги, гномы, карлики? Карлы? Не знаю, сейчас не знаю. А тогда я не сомневался в названии – это были убийцы.

Я видел все четко, я рассмотрел их в мельчайших подробностях и все запомнил. Он были низкие, мне по пояс, и широкие, кряжистые, почти квадратные. Волосы жесткие, как свиная щетина, торчат – у кого ирокезским гребнем, у кого хвостом на темени. Лица грубые, долотом тесаные, свирепые, дикие лица, яростью искаженные. Бороды лопатой, усы в косицы сплетены. Одежда – железо, куски кожи дубленой, местами мех короткий, крысиный. В руках (кулак в пол моей головы) топоры голубой стали, огромные, резаки широкие, мечи короткие. Щиты круглые, железом окованные, с железными шишаками. Убийцы.

Они начали убивать сразу. Как появились. Всех. Подряд. Людей рубили в мясо. Страшно было – я тогда не умел так, я испугался. Поэтому Ляльку с Наташей убили. Я не смог защитить их. Их убил Греарнах, вождь.

Белка ходила за пивом слишком долго. Наверное, встретила кого-нибудь из знакомых и трепалась. Безалаберная она.

Младенец заплакал. Как их там баюкают? Качать, что ли надо? Эй, малыш! Ты голодный, что ли? Черт, коляска тяжелая, не покачаешь. Трясти придется.

Вот и Белка. Появилась со стороны киосков. Скорее же – еще немного и я убегу отсюда на хрен! Или палить начну во все стороны!.. Черт, террорист хренов, хватит психовать.

А дальше… Я не понял, что случилось, увидел только, как посыпались гномы… Это точно были гномы, вылитые тангары.

Они появились прямо за Белкой. Все происходило бесшумно, она не знала, что у нее за спиной. Вдруг она обернулась… Кто-то из этих рубанул ее поперек… она сломалась, кажется… пополам. Потом был вопль. Она кричала. Кричала уже мертвая. Пока не вышел весь воздух.

Тут меня будто льдом сковало – я застыл, смотрел только – тупо и неподвижно, лишь глазами ворочал, да покачивал машинально коляску с плачущим младенцем.

Гномы быстро рассыпались по двору, быстро – в считанные секунды. Смертельные карлики, карлы.

– А-а! Курные выблядки Матери Гор! – Закричал Худяк, размахивая жезлом – через мгновение после того, как все поняли, что оказались на месте. И через мгновение, как Греарнах пролил первую кровь. – Вперед! Валите великанье племя, пока они не расчухались! А-а!

Греарнах подхватил крик.

– Во-о-о! Бей! Берите легкое железо и меха! Ходи! Ходи-бей!

Карлы врубились в толпу. Великаны не сопротивлялись, ложились под топоры. На многих были дорогие меха, их рвали прямо с порубленных тел, срезали клочьями с кровью, с мясом, совали в мешки – дома почистим.

Рынок превратился в бойню. Это был ужас, что-то дикое, невероятное, не помещающееся в черепную коробку. Кто эти звери? Откуда? Почему смерть? За что?!!

Зазвенели стекла в киосках, посыпался вывороченный товар. Визжала продавщица, потом захлебнулась. Лохматый гном вскочил на прилавок со шмотками, раскроил голову опешившей торговке. Сдернул с продавленного черепа перепачканную в мозге черно-бурую шапку-эскимоску. Карлик с хвостом на лысой башке вспорол кривым резаком брюхо пожилому грузчику, толкавшему тележку с пустыми алюминиевыми контейнерами. Грузчик был выпивши, долго не мог понять, отчего у него лезут кишки из засаленного синего халата. Так и не понял.

Но самое страшное было не это – за гномами шли их женщины. Женщины с тесаками в руках. Они вырезали раненых и собирали добычу. Почему-то это казалось страшнее всего.

Карлы быстро вырезали всех, кто был во дворе. Тех, кто бежал, не догоняли – добычи хватает. Вот добрались до иномарок перед стеклянным павильоном. Рубили топорами свое легкое железо.

Тут очнулась иномарочная братва – водилы, телохранители, которых оставили в машинах ждать хозяев. Затрещали редкие выстрелы. Кто-то из гномов споткнулся, упал – тут же вскочил с залитым кровью лицом, свирепый, бешенный. Из павильона выбежала охрана. Трое ребят в черной униформе с одним помповым ружьем на всех. Ружье выстрелило три раза. Потом ребят свалили.

Карлики ввалились в павильон. Один пробежал прямо сквозь стекло, разбив вдребезги низ огромного витража. Верхняя часть дрожала пару секунд и обрушилась, будто нож огромной гильотины. Нож рассек пополам толстую гномью бабу, бежавшую следом.

Греарнах бежал в нашу сторону. На ходу зарубил кого-то, отшвырнул. Наташа закричала, глаза у нее были совсем безумные. Он побежала, побежала почему-то прямо к Греарнаху. Я не остановил ее. Когда Греарнах замахнулся, я закрыл глаза. Когда открыл, над Наташей уже была квадратная бабища с ножом. Бабища отрубила Наташе руки и стала стягивать ее серебристую шубку. Руки должно быть мешали.

Возле Греарнаха оказался калека с гармошкой. Тот, будто не замечая ничего, заканчивал свою идиотскую песню:

Я вам скажу один секрет —

Кого люблю, того уж не-е-ет.

Я вам скажу…

Греарнах занес топор и вдруг отшатнулся – он увидел ноги калеки, две обутые в дерево культи. Позор для вождя принимать смерть от безногого – даже если так было предсказано… Греарнах испугался. Калека остался жить.

Как убили Ляльку, я не заметил. Греарнах уже рубал продавцов мороженого лука. Ко мне бежал гном с секирой.

Андрей все стоял и смотрел.

Карл с закопченной сосредоточенной мордой тащил за ногу давешнюю золотоволосую красотку. На ней не было шубы, это видимо ее спасло, потому что красотка была еще жива. Высадив боковое стекло, из павильона выскочил ее хачик, он орал что-то по-своему резко и гортанно. В его руке прыгал пистолет. Хачик выпустил всю обойму. Четыре раза попал точно – сосредоточенный карл шатался и кривился от боли. Когда у того кончились патроны, он зарезал хачика. К блондинке подбежала гномиха с тесаком. Карл двинул ее обухом по голове, гномиха отстала.

Андрей смотрел.

Вот человек в короткой куртке и с мокрыми штанами. У него убили жену и ребенка. А он застыл столбом. К нему подбежал кособокий коротышка с секирой. Замахнулся… И тут человек словно проснулся – отпрыгнул в сторону, подхватил проволочный ящик из-под лука. Парировал ящиком удар.

Широкое лезвие секиры застряло между прутьев, человек вывернул ящик, дернул – гном выпустил из рук топорище и остался без оружия. С разваленной луковой кучи прыгнул второй гном, с железной короной на голове. Он рубанул широко, медленно, будто даже с ленцой. Он перерубил человеку ноги чуть выше колен – обе, и отвернулся, сразу забыв о нем.

Дальше было что-то невообразимое – человек поднялся. Раскидывая ошметки грязного снега, встал на свои окровавленные обрубки, и в руках у него была секира. Он оказался почти одного роста со своим врагом. И человек ударил – снизу вверх. Гном обернулся как раз, чтобы увидеть летящую сталь.

Секира снесла гному пол-лица и ткнулась в корону, выбив длинную искру. Человек взревел победно и яростно, потряс в зверином ликовании кровавой секирой. Упал лицом вниз.

Андрей долго смотрел, как тангары убивают людей. Долго, почти минуту. И, наконец, нажал рычаг. Коляска ударила назад – Андрей еле удержал ее, пришлось навалиться всем телом и до боли напрячь руки. Пулемет вдарил оглушительно громко – ребенок не замолчал, его просто не стало слышно.

Андрей не видел, куда стреляет. Перед ним был павильон, очередь прошла по нему, круша стекла. Андрей направил коляску на тангаров. Коляска билась, судорожно выплевывая смерть. Кто умирал? Андрей не знал. Он только жал скользкий от пота рычаг. Жал и все.

Дерматин обивки против пулеметного ствола сгорел, пороховой столб бил на полметра. Не приделал Рубик пламегаситель.

Карлы почувствовали на себе укусы огненных стрел, быстро определили их источник. Пригнувшись к земле и выставив перед собой щиты, к Андрею бросились трое. Прицел был рассчитан на людей. Пули пошли поверх гномьих голов. Андрей наклонил коляску. Поздно. Кто-то из гномов метнул топор на длинном кожаном ремне. Топор рассек ключицу, отбросил Андрея, рванулся из раны, выдирая кости. Гномы подбежали.

Больше Андрей ни на что не смотрел – его добили в три топора.

Греарнах умер сразу, даже не удивившись. Мы с ним упали. Я не знаю кто раньше. Ко мне подбежала его баба, та, что рубила Наташе руки. Ее остановил Худяк со своими телохранителями. Бешеную бабу держали трое.

Худяк вытряс из заплечного мешка что-то вроде жидкого цемента и залепил мне ноги. Я все порывался пнуть его пяткой в лицо, но у меня не получалось, и Худяк смеялся. Мне связали руки, засунули по пояс в мешок с лямками. Худяк взял меня на спину.

Во двор вбежали пятеро ментов с короткими калашниками наперевес. Хлестнули очередями. Пули выбивали щепки из гномьих щитов, лязгали по железу, застревали в широких могучих телах… Но гномы были уже в меховых рядах, набивали мешки. Один из ментов принялся вызывать подмогу. Да поздно уже, поздно! Ментов убили, кажется, всех.

Снова масляно засветился угол двора.

Худяк заорал:

– Кончай! Кончай свою курву еть! Домой! Тащи добычу! Белую дьяволицу живой тащи! Волоки, волоки уродицу! Тачку огненную не сломайте! Наших не оставляй – дохляков! Скорее, скорее, ублюдки гранитной расщелины! Куды щемишь, хер треснутый, бабу пусти! Айда!

Худяк закончил орать, поддернул лямки мешка и прыгнул в дыру. Последним.

Греарнах всегда возвращается домой – это знают все. Греарнах всегда приносит хорошую добычу – даже из горгоры, даже из страны великанов… Только зачем нам эта белая дьяволица с бесом во чреве, зачем обгорелый сын огненной тачки… Зачем?

Греарнах – великий воин. Обидно великому воину принимать смерть от дочери желтоволосой уродицы. Дочери, которая еще не родилась… А что делать – так будет. Так было предсказано. Это знают все, и я тоже знаю. Потому что Греарнах – это я.

Греарнах – Безногий Воин, вождь.

Бизон Михайлов

На посту

Я видел пятиметровый континуум время-пространство: длина, ширина, высота, время-туда, время-обратно. Такой вот континуум. А что дальше? Он мне снился. А потом я проснулся.

Проснулся и стою. Рубаха до пупа, штанов нет, х…й в небо смотрит. Удивительно. Смотрит прямо в полюс мира, как зенитка – как будто ждет, когда появятся «хейнкели», «юнкерсы» и «мессершмиты». Чтоб долбануть – и амба. Чтоб не ползали, бляди, по небу Родины. А холодно – п….ц. Ветер прям в рожу… Гонит пыль по мостовой и листья – дубовые, кленовые, березовые… Но я стою – надо, значит, надо.

Вдруг подходит пограничник. Фуражка зеленая, погоны тоже зеленые – младший сержант. Кокарда на фуражке дембельская – в три х. я заворочена. Подъезжает издалека:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – говорю.

– Как поживаете?

– Спасибо, не жалуюсь.

– Рад за вас… А как здоровье супруги, детишек?

– Опасений не вызывает.

– Что ж… Весьма рад, весьма.

Ага, думаю. Вот ты и подошел к главному. Подумал – и как в воду глядел! Поправил он фуражку и говорит:

– Однако ж, позвольте узнать: для чего вы здесь стоите?

– Догадаться нетрудно: стою на страже Родины.

Удивился. Опять за козырек взялся, поправил свою фуру. Потом кашлянул так деликатно и говорит:

– Вы знаете, я вас очевидно огорчу, но все же вынужден заметить, что… э-э-э… некоторым образом это я… э-э-э… н-ну, словом… то есть это я, некоторым образом, стою на страже Родины.

– Ничего удивительного. Вы стоите, и я тоже стою. Оба стоим.

– Вот как? Что ж, это, конечно, бывает… А все же, согласитесь, странно: отчего не в фортеции службу несете? Опять же штандарт где?

Бдительный, сука. Но мне-то его подколы – как два пальца обоссать:

– Фортеции еще нет, как на пост был наряжен только утром. За штандартом же посланы: прапорщик Козлов Андрей Иванович, ефрейтор Долгоруков Герман Юрьевич и рядовой Ахмедов Сеид-ага Габил-оглы. К вечерней проверке должны водрузить.

– Ах, вот как?.. Ну что ж. Так вы, значит, здесь с утра стоите?

– Так точно.

– Та-а-ак… Вот так прямо с х…м и стоите?

– Совершенно справедливо. Стоим вдвоём с моим х. ём.

– О! вы, случаем, не поэт?

– Отнюдь, товарищ младший сержант. Влиянию Евтерпы подвержен в свободное от основной деятельности время. Вообще же я коммерческий директор инвестиционной компании «Балалайкин и сын».

– А вы, позвольте полюбопытствовать, кто: сын или Балалайкин?

Достал, гнида. Чтоб ты лопнул!

– Сие оглашению не подлежит. Коммерческая тайна.

– Понимаю, понимаю… Ну что ж, рад был познакомиться. Засим не смею далее вас задерживать. Сердечный привет супруге.

– Всего наилучшего.

И пошел, горемыка. Ать-два, ать-два. Одна нога деревянная, за спиной рюкзак, а в рюкзаке арбуз, что ли? А может, и мячик от баскетбола где-то сп. дил, я-то откуда знаю – я к нему в рюкзак не лазил. Так и ушел.

Рустам Ильясов

Голос Америки

– Ты виновен в сталинских репрессиях, – сказал однажды голос в голове.

– Почему? – спросил я, вздрагивая от неожиданности. – Нет, почему это?

– Ты думаешь по-советски, – сказал голос.

Чей это был голос? Я не сразу понял – чей. Просто он появился в голове неожиданно и быстро прижился. То он слышался внутри головы как свои мысли, то снаружи как чужие голоса. Он гремел бывало со всей своей силой и пригибал меня к земле, а я шел куда глаза глядят, но голос не отставал от меня, он говорил и во сне, когда я спал в чьей-то бане или стоге сена. Голос этот был Голосом Америки. Не знаю, как они это сделали, но у них получилось, а получилось так – они сказали: «Мы сделали это».

– Слушай, ты должен быть кем надо и как надо, – говорил Голос Америки, – как нам надо. Лично ты будешь неудачником.

– А почему я? – спросил я этот треклятый голос.

– Ты, никто более тебя не подходит на роль неудачника, у тебя морда такая, никто менее тебя не способен жить в нашем свободном обществе. Ты не почувствовал свободу.

– Нет, я чувствовал свободу, – сказал я, пытаясь прервать голос, но его не проймешь.

– Тогда ты не поймешь меня, Америку, чей голос ты слышишь, созданный психовещателями торжества свободы. Чувствуй же себя свободным, ну ты…

– Я, наверное, болею, – сказал я никому.

Потом я долго мучался. Голос Америки не отставал от меня, он все назойливее не давал жить без себя, он заполнял все свободное время и от этого считал себя свободным или свободной, а я этого, признаться, не понимал. И уже в Америке вместо демократической и республиканской партии были две партии несколько иного рода, то есть: партии моджахедов и душманов. А я все слышал этот голос, я не знаю – один я такой или нас много, но этот голос был всей моей жизнью и даже в туалете он рассказывал мне о свободе, которую он как-то так понимал по-своему.

Я плакал от него, и вся моя жизнь была заражена и зависима. И я не понимал кто, что происходило, но я уже не мог давать оценку происходящему.

– Ты будешь свободен, я верю в тебя, – говорил громом Голос Америки мне, и я зажмуривал от страха глаза.

Рустам Ильясов

Заговор зубов

Рот – это тот фронт, который тоже имеет жертвы. Зубы выдергивают. Зубы теряют. В одном из ртов многочисленного человечества зубы устроили парламент. Они стали выбирать верхнюю и нижнюю палаты и решили, что верхние зубы будут верхней палатой парламента, а нижние – нижней палатой. У них была сквозная демократия и в депутаты пошли все зубы поголовно, хоть у них и не было головы.

Данный зубной парламент решил управлять челюстями, и верхней и нижней, заставляя кусать то, что вздумается этим зубам. Сперва человек – хозяин зубов решил, что у него бешенство, но потом пригорюнился, а пригорюнившись, призадумался.

– Эврика! – крикнул Хозяин. – Я понял, это заговор зубов.

Кстати, у него было несколько больных зубов, которые его мучили.

– Я вырву их, и все будет в порядке, – решил Хозяин.

А зубы скрежетали:

– Врешь, не возьмешь. За что боролись! – но потом решили, что вырвут самые плохие, а хорошие оставят.

Заговорщики не знали, что им всем рано или поздно придется покинуть засиженные места. Потому что шло гниение. Тем более что Хозяин забывал их чистить. Верхние и нижние зубы давно поняли, что никакой они не парламент, а только зубная боль от них, но необходимость была во всем.

– Даже в нас, – говорили зубы мудрости.

Клыки говорили резцам:

– По нам можно определить происхождение видов.

– Да, видов на жизнь, – кивали резцы, – но люди сейчас редко кусаются. Но все же кости грызут.

Коренные зубы страдали больше всего, на то они и коренные. Их выдрать то трудно было, а бывало сгниет зуб, навроде болезненного человека, а корень после себя оставляет, и болит, и ноет потом, до мозга.

Да, дорогие ребята, пройдет время и про мозг расскажу, но сейчас закончу рассказ про зубы. Забыли уже зубы, что они парламент. Несколько их осталось. Сгнила жизнь, а потом постаревший Хозяин пошел вырывать оставшиеся, чтобы вставить вставную челюсть.

Эти оставшиеся он хранил как память в темной банке и шептал им:

– Эх вы молодость моя, жаль, что я не акула.

А на столе стояла на ночь другая банка со вставной челюстью. Эта челюсть разговаривала сама с собой как в бреду:

– Я сама естество.

Рустам Ильясов

Помогите

Однажды, когда я лежал в психиатрической больнице, мне рассказал больной человек по фамилии Бляхман, как он заболел. Он был в Германии, когда ему явились галлюциногенные ангелы. Как будто он увидел ангелов, явившихся к нему. И вот тогда-то он закричал: «Помогите!» Потом его опрашивали немцы, что такое «по-мо-ги-те».

Что же такое «помогите», спрашиваю я себя? Я ехал в автобусе, у меня болел живот, а в психике нападали голоса. Живот болел нестерпимо, нестерпимо сводили с ума голоса, меня тошнило, я ехал в автобусе в дальнем углу, и меня трясло до тошноты. Тошнота была и от голосов, и от животной боли. Я прикинул, что будет, если я крикну: помогите!

Он ехал на автобусе, и от него не отставала боль с голосами. Голоса комментировали боль, и вся она вызывала тошноту похуже чем у Жан Поля Сартра. Хотя в чем-то родственную ей. Люди казались грязью. На улице стоял грязный, еще теплый плюсовой ноябрь. Грязи было тьма, и дорога была ужасающе грязна.

Голоса комментировали его поездку. Живот болел уже второй день, понос не помогал. Это распоясались нервы, которые коверкались через голоса, отвлеченные от обычного бреда в бред тоже обычный, но дорожный. Он отдыхал от животной боли, говоря с женщиной о том, как его довели до болезни и как много сейчас погибает в армии людей. Четыреста за полгода, не считая погибших во время боевых действий в Чечне.

Потом он уже ехал в другом автобусе вместе с теми, кто сел на остановке в Толбазах, их было много и всем им надо было ехать автостопом. Одних забирали машины, других нет, и они ждали своей очереди. Ждал своей очереди и он. Но вот их всех посадили в небольшой автобус с надписью «служебный».

Он сел со всеми в автобус и почувствовал себя очень плохо, автобус сильно трясло, его тошнило, а голоса мучили его вдобавок.

– Ну что, – бузила психика через голоса, – поехал, а ведь очень плохо тебе.

И не передать как плохо было, скажешь плохо, но не поймете, нет, не поймете. Но вот он решил попросить о помощи:

– Помогите! – взмолился он, – мне очень плохо. Психически страдаю, кто поможет?

Все молчали и, не спеша, удивленно оглядывались.

– Помогите же мне! – взмолился он пуще прежнего.

Наконец один из сидевших тоже в автобусе спросил:

– Что с вами?

– Я психически болен, мне невыносимо плохо, голоса мучают меня, и меня тошнит.

– Это от тряски вас тошнит, – сказала женщина, – меня тоже подташнивает.

– Голоса еще, и это очень плохо, – сказал психически больной человек.

– Что за голоса? – спросил еще один пассажир.

– Издевательские.

Они не знали как отреагировать. Никто ничем не мог помочь. А когда он вскрикнул: «а-ах», водитель подумал, не ссадить ли его. Но вот они въехали в черту большого города. И тогда автобус остановился на городской улице. Вышел человек с сотовым, психически больного вывели, человек с сотовым позвонил и вызвал скорую.

Скорая приехала скоро, когда все пассажиры автобуса уже разошлись. Психически больной стоял одиноко у автобуса на обочине. Скорая после расспросов повезла его в психушку. Там ему очень не нравилось, ему там не нравилось и в прежний раз. Он жалел, что воскликнул: «Помогите!»

Но я не сказал: помогите! Превозмогая каждую боль, я доехал в итоге до дома. И уже дома мне стало легче.

Я никого не обвиняю этим рассказом. Никого.

Александр Каменецкий

Бродячий сюжет

– А вот так, а вот так! – завыл писатель и закружил волчком по комнате. – Как хочу, так и буду. Могу еще и «русскую» сплясать.

– Пошел ты к черту, – ответил уставший Сыроедов.

– Кто мне заделает дырку в голове, кто? – продолжал вопить писатель. – Кто забинтует мне раны на лице? Уйми меня, уйми, пожалуйста! А не то я радио твое разнесу, разобью магнитофон твой электрический и прыгну через окно, как вольный мячик, сгоряча перекувыркиваясь.

– Вот идиот, – сказал Сыроедов, заслоняя собой музыкальный центр. – Идиот пьяный, что мелет. Стоп, стоп, остановись! Сядь на место и скажи, что тебе не нравится, в конце концов.

– Что мне не нравится? – писатель прыгнул в кресло и принялся топтать его ногами. – Ах, если бы ты только знал, что мне не нравится! Мне не нравится, как растет трава, как светит солнце, как сменяют друг друга времена года. Съел?.. Еще мне не нравятся некоторые законы, например, закон тяготения или закон Кулона. Целые науки я ненавижу: физику, геометрию, природоведение, и я велел бы сжигать все книги, все до одной, – вытаскивать их из домов, из библиотек и сжигать, покуда не останется один только хрупкий пепел. Хочешь еще? Я ненавижу этот мир совсем, как он есть, от мельчайшего муравья до заоблачной звезды, до небесных тел, и легионы демиургов, и Силы, и Престолы, и Херувим, и Офаним… О-го-го, если бы ты знал, как я ненавижу Его Самого! Существуй нечистый, я продал бы ему душу просто так, назло, да ведь нету ни души, ни нечистого. Знаешь, в чем величайшая загадка мироздания? Знаешь?

– Нет, – признался Сыроедов, теряя терпение.

– В том, что правы материалисты, – и писатель закрыл лицо руками, как будто плакал.

Так они оба долго молчали. Потом Сыроедов сказал:

– Ты совсем пропал, это уже не шутки. С тобою с таким дело плохо. Что случилось за эти годы, почему ты так сдал? Когда-то, наверное, ты был совсем другим.

– Не помню, – всхлипнул писатель, – ничего не помню. Вроде бы, я долго болел, потом пришел в себя посреди больничной палаты, но оказывается, что пока я был болен, пришла пора умирать. Ты хоть что-нибудь понимаешь в этой жизни?

– Я считаю, Бог есть, – подумав, ответил Сыроедов. – А ты – горький пьяница. Разве можно напечатать то, что ты мне принес? Эти листочки вдоль и поперек исписаны бредом.

– Только в жару и в бреду может жить человек! – заорал в ответ писатель. – Иначе как ты объяснишь, что происходит со мной, почему я не нахожу себе места? Разве я виноват, что у меня есть душа, пусть даже я в нее не верю? Кто сделал так, что меня трогает музыка Моцарта и Шостаковича? Из-за кого, из-за чего мне не дает покоя какой-нибудь оттенок заката, или узкая улочка, усыпанная палыми листьями, или «Охотники на снегу»? Почему мне сплошь интересно то, мимо чего другие люди проходят, не замедляя шаг? И поэтому ничто, ничто из обычных радостей и наслаждений жизни не идет ко мне в руки, и я стал хуже самого последнего…

– Не ври, что отличаешься от других, – возразил Сыроедов. – Ты просто взвинченный тип, и свою жизнь ты свел с ума. Есть простые вещи, о которых нужно думать каждый день, иначе каюк. И потом, разве не о чем писать? Ведь те люди, за счет которых существует наш журнал, разве они хотят, чтобы ты их так… макал… во все щели? Найди другую тему, возьми себя в руки, будь умнее.

– Хочешь, я напишу о том, что Гоголь видел черта? – вдруг живо спросил писатель. – Серьезно. Потому и в религию ударился и уморил себя голодом. Целую книгу про черта, которую потом сжег. Совсем не второй том «Мертвых душ», как учат в школе, а книжку про черта.

– Ну, это уже ни в какие ворота, – безнадежно махнул рукой Сыроедов, – это уже совсем.

– Не веришь? – взвился писатель. – Я тебе сейчас докажу, у меня все материалы с собой, я ношу их в голове, чтобы не показывать чужим…

– Ой, хватит с меня, хватит! – перебил его Сыроедов и совершенно остервенел. – Хватит с меня этого, уйди, не мучь. Уйди, выйди отсюда! Как ты стал таким? Чем я могу тебе помочь?

– Помолись за меня, – тихо ответил писатель, приблизив к Сыроедову свое лицо, не сулившее ничего хорошего, – помолись, а? Не то я однажды кого-нибудь покалечу.

Улица ревела как дикий зверь. Тысячи людей брели плачущие, неспособные, совсем потерявшие себя. Над их теплой толпой клубился разноцветный удушливый парок, состоявший из коротких неважных мыслей. Некоторые, самые слабые, забивались в черные подворотни, где вскоре пропадали навсегда; следы их забытья виднелись всюду. По проезжей части сновали редкие кошки. Писателя тотчас взяли в оборот, чтобы он не ушел далеко. Люди это или нелюди, он разобрать не мог, поскольку давно уже не делал различия, погружаясь туда, откуда все видится по-другому.

– На Запад, на Запад, – лихорадочно бормотал один, блестя очками. – Целую жизнь мечтал вырваться на Запад, наконец вырвался, и оказалось, что Запад не здесь. Вообще, Земля круглая. Идешь в сторону заката и попадаешь, в конце концов, все туда же.

– Поехали, разрушим Китайскую стену, – предложил писатель. – Для многих она тоже символ.

Другой протиснулся поближе и заговорил липким свистящим шепотом, подергиваясь от возбуждения:

– Я тебе такую хохму расскажу, до параши добежать не успеешь, уделаешься от смеха прямо здесь. Приходит один в социаламт. Говорит: дайте денег на планирование семьи. Те его послали, конечно. Мужик – в суд, настырный попался идиот. Давай судиться. И что ты думаешь? Суд постановляет: считать за норму 20 половых актов в месяц. И дают ему бабки на 20 кондомов! Ты себе представляешь? Ты можешь себе это на минуточку представить?

– Ублюдок, – сказал ему писатель, – у меня нет женщины.

Тут появился третий, седой и усталый человек, со вставными социальными зубами. Он курил «Беломор», захлебываясь дымом, в его туфлях не было шнурков, как и ремня на поясе.

– Лагерь, – прохрипел этот седой, – сытый, благоустроенный лагерь. Когда-то нас хотели превратить в животных, прежде чем умертвить, – так ради Бога, умереть мы всегда успеем. Местные же тут ни при чем, просто первое, что всплывает в нас в незнакомой среде, – это лагерная психология. Так уж привыкли, так уж нас воспитала Система. Нормальное, человеческое вытравливается очень быстро, а главное – само по себе. Стоит лишь немного надавить, и все выскочит наружу, как гной из чирья. Знаешь, и ехать-то, по большому счету, бессмысленно, ведь дальше души не уедешь и дальше смерти не соврешь…

– У-уу-ууу!! – страшно завыл писатель, задрав голову к небу, – у-у-уу! Рассыпьтесь, призраки! Разве не место вам в аду? Разве вас можно исцелить? Что вы меня кружите, что вы меня водите? Останусь на месте и буду лежать в грязи, чтобы не даться вам, опрокинете меня, но разъять не сумеете… Что поднимаете против меня железную молотилку, куда засыплете вы свой урожай?..

Так он кричал, стоя посреди пустой улицы, и размахивал руками, словно ветряная мельница, задевая, как ему казалось, прохожих. Кошки ахали.

– Какие-то свиные рыла вместо лиц, свиные рыла вместо лиц! – горячо восклицал писатель, затем упал, прижался волосатой щекой к мокрому булыжнику и пополз прочь от кошмара.

– Во как мужика корчит, – с уважением произнес кто-то у него над ухом по-русски, затем ловкие руки бережно прошлись по карманам, и писатель окончательно потерял сознание.

Когда, и где, и как он пришел в себя, неизвестно. Стояла глубокая ночь, рядом грохотала железная дорога, сыпало мелкой и противной моросью. «Разве я умер?» – с надеждой подумал писатель, но живые мысли его, наскакивая одна на другую, уже неслись чудовищным галопом: где я? что со мной? с кем мы были? – и картины одна хуже другой принялись выплясывать в его пылающем уме. «Жил, как прыщ на щеке, – удрученно проворчал, созерцая эти картины, внутренний судия. – Выдавить было некому».

– Пить! – вдруг стукнуло в голове, как камнем в окошко, и виски посыпались мелкими стеклышками. – Пить хочу!

Внутри надулся пузырь и покатился кверху, плеснув на асфальт с таким звуком, как будто кого-то хлестнули по щеке. В ужасе отшатнувшись от сделанной им вонючей лужи, где копошились кусочки еды, писатель побежал вдоль по улице, отталкиваясь каблуками от равнодушной земли. На углу, сияя, как ангел, стоял автомат «Кока-Колы», залив булыжник нездешним белым полыханием.

– Ах ты, светлый! – крикнул ему писатель и ударил ногой в толстое стекло, за которым трусливо прятались холодные жестяные банки. – Ах ты, чистый!

Стекло треснуло, но не поддалось, тогда он принялся бить еще и еще, ругался, разгонялся, прыгал и снова бил до тех пор, покуда из автомата не вырвалось с шипением приземистое, похожее на клубок ангорской шерсти существо неопределенного цвета, – вырвалось и стало кружить, тяжело подскакивая. «Ничего себе паранойя, – смущенно признался писатель и метнулся прочь, бурча под нос скороговоркой, – подумаешь, русский человек сходит с ума на чужой земле, эка невидаль». Существо устремилось следом прытко и весело, бежало и приговаривало: «Ich bin, du bist, er ist…».

– Грамматика построена на широко известных герметических принципах, – молвил глухой голос из-под земли. – В частности, грамматически правильно поставленный вопрос содержит в себе до девяноста процентов грамматически правильного ответа. А искусство ставить вопросы издавна считается высшим из герметических искусств.

Писатель остановился, пораженный мудростью.

– Эй! – окликнуло его существо. – Чего застрял? Беги, давай, дальше. Я мерзну без движения.

– Ну уж нет, – твердо ответил писатель. – Ничего подобного. Я спросить хочу, я сейчас спрошу.

– Пошел ты, – сказало существо, сразу уменьшившись в размерах. – Зануда. Никто из вас не любит играть, – и исчезло.

– Спрошу, спрошу, спрошу, спрошу! – все твердил, стуча зубами, писатель. – Всю жизнь хотел спросить, да не у кого было. Хотя у кого же спрашивать-то, Господи, если грамматика построена на герметических принципах, и отвечаешь себе ты сам?..

– Солидное мнение, – подтвердил глухой голос из-под земли. – А ну, обернись-ка на секунду.

Улица напоминала длинный черный и влажный тоннель, уводящий в никуда, и в конце этого тоннеля, там, у трамвайной остановки, где особенно сгущалась чернота, полыхал ослепительный огонь. Этот огонь приближался со страшным вытьем, заполняя собой трубу тоннеля, а двигался он быстрее, чем писатель успевал о нем думать.

– Wie spat ist es? – громко и членораздельно спросил он, глядя в самую сердцевину пламени и сохраняя спокойное сердце. Спросил и тотчас себе ответил. – Es ist zu spat… zu spat… zu spat…

Затем нахлынул сплошной смертоносный мрак, которого писатель уже не видел. Полицейская машина остановилась, погасив фары, двое легко подхватили его под руки и бросили внутрь. Многочисленные голоса хохотали.

Врачей было двое, на вид – мужчина и женщина, и походили они на двух старых желчных птиц. Когда его спрашивали о чем-то, писатель делал круглые глаза и отвечал с горечью: «Это – фарш, а это – арш. Как сказано в Библии». Тогда сразу оставляли в покое. Единственное, что он понял в определении своей дальнейшей судьбы, было слово «делириум», которое точно выражает обычное состояние подвижного человеческого ума, потому писатель не волновался. Каждый раз, когда ему казалось, что наступал вечер, он пытался объяснить своему соседу по палате, молодому античного сложения нарциссу-кататонику, природу всех вещей, убеждая его никогда не менять выбранной позы, хотя кататоник уже несколько раз порывался это сделать.

Однажды, напившись перед сном горячего чаю, писатель вдруг сказал:

– Знаешь, брат, как умер Гоголь? Как он ерзал на спине, лежа в гробу и тяжело дыша, и все старался разорвать ногтями нежную атласную обивку, загоняя себе в пальцы грубые древесные занозы? Как он моргал и всхлипывал, посасывая кровоточащие нарывы и осторожно пробуя отросшую щетину на лице? Забывался иногда, пытаясь встать, как обычно по утрам, и ударял лоб о крышку; шишка на лбу все росла и росла, покуда, наконец, не лопнула и не пустила корни в остывающий жидкий мозг, а оттуда потянулась к свету, произведя за много лет могучее древо русской литературы. Ах, сколько на нем побегов, отростков и ростков! Тебя никогда не тянуло, брат, подрубить это древо у самого корня?

Кататоник задумался и едва не переменил позу. Писатель зычно прикрикнул на него и продолжал:

– Все мы вышли из шишки Гоголя, и главный герой, около которого мы все пляшем, это Хома Брут. – Он очертил кататоника меловым кругом и сказал зачем-то. – Вот она, наша русская силушка…

Тотчас же следом за тем страшно загремело, загукало, и посыпалось в палату сквозь решетку сатанинское отродье, так что наутро нашли только несчастного кататоника, да и тот был не в себе.

Вода в канале стояла живая и мутная, она клубилась испарениями в холодной предрассветной мгле, с отвращением принимая отражение горбатого чугунного моста и скрюченной человеческой фигурки у перил. Это наступал последний час безумной ночи, когда над шпилями соборов еще золотятся низкие мерцающие звезды, а через три границы осторожно прочищают глотки первые петухи. Писатель вздохнул и очнулся, наконец, весь. Он вспомнил, что вначале они долго спорили о чем-то с Сыроедовым, пили мандельштамовское Chablis, подозрительно дешевое и с газом, затем потянулись взять еще; взяли; Сыроедов исчез, а через несколько часов исчез и весь видимый мир, пустив вместо себя нечто трудновообразимое. Даже само время, на которое писатель и раньше не очень-то полагался, выкинуло ненормальный фортель и обежало петлю сквозь несколько лет за стенами некоей лечебницы, чтобы вернуться затем в изначальную точку и затянуться на горле человека, глядящего в темную воду. Но смерть не пришла. Сырое и твердое снова взяло верх и теперь торжествовало, подбадривая себя далекими автомобильными гудками. Оно проступало отовсюду, со всех сторон сразу, так, словно никуда и не уходило, словно существовало всегда и не знало вместо себя ничего иного. Эти утренние катастрофы хорошо знакомы всякому, кто хотя бы немного жив, но и они, эти живые, еще спали, тяжело выдыхая в своих постелях углекислоту. Сырое и твердое забирало писателя в кольцо, как на волчьей охоте, и красные флажки уже маячили отовсюду, хлопая на колючем ветру. Сырое и твердое смеялось, зная о правоте своих законов, зная о неотвратимости своих решений, зная о себе. Оно обещало все, что можно обещать, кроме свободы, поскольку свободу у него отобрала смерть. И писатель занес уже было ногу над чугунными перилами, стараясь успеть, покуда над каналом не выбросили красную тряпку, покуда не погасла последняя низкая звезда над шпилями соборов.

– Zum Beispiel, – произнес кто-то у него за спиной высоким тенорком и цепко ухватил повыше локтя. – Возьмем две одинаковые спички и подожжем их одновременно. Как вы считаете, которая раньше сгорит, левая или правая?

– Чур меня, чур! – вскрикнул писатель и рванулся через перила, но рука не пускала.

– Известно ли вам, – продолжал между тем незнакомец, – что любая жизнь есть беспрерывный диалог с Создателем? Поди знай, почему нас не устраивают Его ежеминутные ответы.

– Известно, известно, – прохрипел писатель, холодея. – Оттого и лезу в воду. Пустите же!

– Смотри ты, как человек противится аду, – хихикнул незнакомец. – Однако у нас мало времени. Слазьте скорее с перил, светает.

Писатель опустил ногу и обернулся. Перед ним стоял невысокий худощавый господин в потертом старомодном сюртуке и театральном цилиндре, немного похожий на загулявшего актера, да к тому же с тонкой тросточкой, которой он игриво постукивал по булыжнику. Рукоять у тросточки была выполнена в форме песьей головы. Длинный любопытный нос, ехидные светлые глазки, аккуратная щеточка усов над верхней губой и закрывающие уши масляно-черные волосы не оставляли сомнений. К тому же, выражение лица у незнакомца было такое, как будто он что-то подсмотрел или подслушал в церкви и теперь любовно вертит на языке исключительной оригинальности анекдотец. Писатель даже на мгновение подумал, что известный постамент в его родном городе сейчас пуст, а пахло от незнакомца не серой, но почему-то медным пятаком.

– Ба-а-а! – вырвался из писателя сдавленный вопль ужаса.

– Зовите меня Николаем Васильевичем, если угодно, – доверительно представился визави и покрепче перехватил под мышкой толстую рукопись, туго стянутую бечевкой.

– Бродячий сюжет, – пролепетал, стуча зубами, писатель, – бродячий сюжет. Заслужил…

– Да-с, это вам не членский билет Союза, милостивый мой государь, – все так же подхихикивая, сказал Николай Васильевич и резво начертал в воздухе концом трости фосфоресцирующую фигуру, которая мигом пропала. – Хотя можно и членский билет, конечно. Или Букеровскую премию. Не изволите ли Букера пожелать?

– Ды-ды-ды! – ответил писатель, часто и тяжело дыша.

– Скучно, конечно, повторяться, – вздохнул Николай Васильевич, тихонько оскалившись в воротник. – Тем более, кто из нас не читал классики? Может, у вас есть какая-нибудь оригинальная идея?

– Есть, есть! – внезапно выпалил писатель и, обхватив сатану руками, принялся кричать горячим шепотом в самое его ухо. – Забери ее от меня, забери, я тебя умоляю! Ты же за нею пришел, окаянный, она тебе нужна – так бери, бери скорее, только не медли и не передумай, а взамен мне ничего не надо, ей-Богу, ничего, это для меня и будет самое лучшее, лучше вечной молодости, лучше Букера, лучше всего на свете. Она у меня как гнойник, как язва, как волдырь на заднице, как какая-нибудь киста, или метастаза, или еще хуже. Она мой палач, она мучит и топчет, она бессмертна и переживет меня, и бросит червям, и останется безнаказанной. Она заставляет меня, обманывает, сулит, водит за нос, никогда не спит, у нее всегда наготове ложка дегтя. Неугомонная, прожорливая, всегда начеку, скользкая – не ухватишься, настырная, цепкая, всюду лезет, всюду сует свой нос, всего ей мало, всегда недовольна, шипит как змея и не дает покоя. Не хочу ее, не хочу, не хочу!!! Как ребенка или больного преследуют кошмары, так она гоняется за мной. Сидит на цепи, как злая собака, знает – а ничего не скажет, имеет, да не поделится. Она – чтобы давить, мешать и держать в узде. Она – хуже тебя!..

Писатель укусил себя за палец и поднес его к самому длинному носу Николая Васильевича:

– Видишь – кровь! Давай сюда свою бумагу, давай скорее, не мешкай!

Николай Васильевич холодно и в некоторой растерянности выпростался из объятий писателя, начертал тростью новую светящуюся фигуру и исчез, оставив после себя аромат теплого грибного дождя пополам с плесенью старой библиотеки. И тут же все пошло вспышками, вспышками какими-то, и через три границы отсюда прокричали, наконец, петухи.

До чего же здесь хорошо!

Пологие нежно-зеленого бархатного оттенка холмы, наскоро разбросанные по плоской равнине под высоким прозрачным небом в облачной дымке; вдалеке, у непрерывно убегающей кромки горизонта, – лесополоса, да золотистая маковка церкви, да шоссейная дорога, по которой проносятся почти невидимые редкие автомашины. Лаконичный пейзаж средних широт: ничего лишнего, как на японской гравюре, где из сгущения пустоты проступают неплотные формы, осторожно намеченные пугливыми штрихами. Здесь предмет всегда соседствует с воздухом и держится за свое место, вжимаясь боками в его неподатливое тело, а сам воздух – то напряженный и упругий, как мяч, то густой и сытный, словно бабушкин творог, свежий и дерзкий с утра и неподъемный к вечеру, допьяна упившись разнотравьем. Природа сторонится ярких красок и сильных впечатлений, как молодая невольная монахиня: убран сумасшедший кобальт, от которого раскалывается голова, и соскоблена жестокая зелень изумруда – до черных проплешин, где галки выклевывают из земли червей. Куда ни глянь, не на чем остановить зрачок; взгляд, а следом за ним мысль привыкают к беззаботному скольжению, теряясь в травах и возвращаясь из-за далеких холмов налегке.

Раньше весь мир был для тебя мгновенно чередующимися кусками целлулоидной пленки, склеенными невпопад и прокрученными в темной дощатой будке исподволь, без должной цели, ради случайного заработка забредшим сюда киномехаником; теперь можно различать цвета и запахи, и прикосновения теперь исполнены большим смыслом, чем вереницы прочитанных книг. Приблизив лицо к траве, различишь несколько сот оттенков зеленого: и купорос старой бронзы, и глянцевый бок незрелого помидора, и прозрачный халцедон виноградины, и злая кромка отбитого бутылочного горлышка, и нити водорослей, и живая молния ящерицы… Эти тонкие зеленые стрелы, они одинаковы только на первый взгляд: отдай им должное, и узнаешь их тайну. Наслаиваясь на легкое усилие, терпение приходит само собой, и чем больше ты узнаешь, тем вольнее дышится в этой уютной вселенной, что раньше проносилась за грязным окном электрички неузнанная, пытаясь догнать тебя протяжным криком птицы или запахом костра, который разводят рыбаки на вечерней зорьке. Этот мир словно бы промыт свежей ключевой водой, он ясен и свеж, мерцает и слепит великолепием, полный тайн и предчувствий, он – сама загадка, и он же – простота; куда ни пойди, там ждет тебя сокровище, которому нет цены, но приобретение не тяготит, открывая все новые двери; отовсюду раздаются голоса, объясняющие неподвластные истины, и этой игре нет конца…

Писатель отнимает свою тяжелую, увенчанную крутыми рогами голову от сочной травы, и торжествующий рев его исполнен наслаждения, понимания и силы. В отличие от других, слишком занятых собой на бескрайних пастбищах подлунного мира, он хорошо знает, что ждет его совсем скоро, но принимает свою участь с гордым смирением свободного существа.

Игорь Фролов

Беса

Здесь все, что успел захватить, убегая. Несколько песчинок, обрывок нитки, камешек, отскочивший от оконного стекла… Остальное – на листе акварели. Темнота сберегла ее: небо не выцвело и листва не пожухла, – оазис по-прежнему выпирает из-за ограды, как из вазы, дразня темной зеленью нищую пустошь. За гремучими воротами – тот же маленький рай, и гостю вновь предлагают все, о чем он мечтал когда-то, палимый азиатским солнцем. Теплый, зацветающий пруд, изысканный обед в маленькой, пустой столовой, сырые тропинки сумрачного парка с такой узнаваемой травой, такими высокими деревьями, – и целый день время наигрывает piano dolce музыку приближения вечера…

Простите, любители света, но именно ради вечера, промаявшись столько ненужных лет, я вернулся сюда – и волнуюсь сейчас: получится ли? Выполнив все подобающие ритуалы и пропуская чудный закат, капнем трясущимися руками фиолета; подождем, пока разойдется. Кажется, получилось… Смуглые сумерки сменяются свиристящей ночью, гаснет одинокое окно на втором этаже пустынного замка (там гнездилась та самая, страдающая куриной слепотой семья, – привет, родные, как я соскучился!), в темных виноградных аллеях загораются матовые фонари, и торопливый шаг снова выводит к беседке, ступени которой лижет черная вода. Здесь охотничий скрадок. Укрывшись в нем и водя ладонью по застарелым ножевым шрамам скамьи (новых нет, значит – прибыл правильно), охотник ждет. Он вслушивается в тишину так напряженно, что становится слышен подземный гул собственной крови, а стук собственного сердца нервирует, как прыжки со скалкой под окном философа, замершего в предчувствии грандиозного открытия… (Но философу нельзя верить, – это всего лишь маневр, сбивающий со следа предполагаемых преследователей. Вот, не заметив поворота, они уже ломятся сквозь кусты к болоту ложной проблемы – то ли охоты на уток не в сезон, то ли ночных грабежей, – так и не узнав, насколько все страшней и заманчивей…)

Истина же в том, что он охотник за звуками, не более, – но это звуки купальской ночи. Слышите? – начинается… Далекий смех, узкая ладошка, убитый комар (куда он поцеловал ее, негодяй?!) – звуки приплывают по воде с другого, отодвинутого темнотой берега, бережно ловятся и уже не выбрасываются. Единственно жаль, что ухо не столь изощрено (прошу вас, цикады!), чтобы уловить шорох спадающих на траву платьиц и услышать, как, сорвавшись с пальца (вот евангелие от девочки!), щелкнет по тонкому бедрышку резинка самой последней, самой нежной из одежд. Ночь ли соблазняет или ранний прагматизм предупреждает, что звезды белье не высушат, – причины обнажения купальщиц не важны, – важна та умильность нравственного горбуна, с которой он рисует сладкий трепет юных тел, открывших тысячеглазой ночи то, что до этого видел длинношеий душ, позволивших теплым пальцам ночного воздуха коснуться своих пугливых, едва опушившихся тайн. А руки слушателя тоскуют по тяжести бинокля ночного видения, – его кошачья пара отмоет ночь до зеленой прозрачности, и две русалки, естественно-бесстыдные в своем неведении, вступят не в воду – в мои глаза…

Вот чья-то ладошка звонко шлепнула по чьей-то спине, – взвизг, смех, шумный всплеск, и сосредоточенная тишина. Обитательницы врубелевской жемчужины плывут прямо на беседку, не подозревая, какие горячие ключи бьют у ее ступеней. О, не пугайтесь, – все, на что достанет нахальства, это предложить озябшим свою рубаху (конечно, я отвернусь, но ты, божественный скульптор, сними для меня мраморную копию с двух нагих девочек, завернувшихся в мужскую рубаху), – согреваясь, они отдадут ей нектар, и безобидный парфюмер унесет его в тугом, невыдыхающемся свертке… Нет, повернули обратно, и неудачливый гостеприимец вновь напрягает жадный слух, чтобы расслышать возню на берегу, веселое блеяние, пощечину все той же подчиненной спине и визгливую мольбу: «Беса, кончай!» И все кончается. Они уходят, – ловлю последние капли смеха. Остается уже другая тишина и эта манящая кличка, так неожиданно вспыхнувшая в ночи вальпургиевой искрой. Но я знаю, где искать ее обладательницу. Я помню – тогда был закат…

Был закат. Краснели белые стены, остывал асфальт дорожек, щелкали за углом садовые ножницы; полуобнаженный герой курил на лоджии, и дым возносился на второй этаж, где знакомая семья озирала вечереющие дали. Маленький сын семьи возился в зарослях под окнами, – его выдавали бормотание и смятое ладошкой хихиканье (раздвоение как мечта о сестренке). Словом, ничто не предвещало ничего необычного, и можно было удалиться в комнату на традиционное вечернее чтение, как вдруг… Кусты вдруг замерли, и тонкий, влажный от сдерживаемого смеха голосок звонко пропел: «Ку-ку!» Сердце вздрогнуло. В вышине захлебнулся и закашлялся супруг. Жена захлестала его по спине ладонью, завизжала: «Бесстыжая! Простигонка маленькая! Эй, держите ее!» (да что там, в самом деле, я сгораю…) Кусты затрещали. «А ну!» – робко вскрикнул садовник, взмахивая секатором, и треск шарахнулся и пошел прямо на застывшего курильщика. Он так и не успел найти и приделать подобающее лицо, когда прямо перед ним из кустов вывалилась упитанная, полная ужаса (нет, нет, только не такая!), вскрикнула, увидев его, попятилась и от толчка в спину прыгнула вперед, растопыривая руки. А из-за нее, как из-за отброшенной маски… Стоп-кадр! Искрящиеся зеленым восторгом глаза, прерывистый вздох расширяет ребрышки исцарапанные кустами плечики, – на миг застыла от неожиданности, собрав пять веснушек в быстрой задумчивости, вдруг широко и отчаянно улыбнулась и охрипшим, умильным шепотом: «Спасите, а?!»

…Суета каких-то рук, подхватывающих выпадающие и скачущие, как яблоки, мысли (стойте, стойте, я не могу так быстро!), мгновенное узнавание, щелчок жизни, вошедшей в изготовленную на слух форму, – и мохнатая душа, сорвавшись с поводка, мягкими скачками понеслась навстречу (не бойся – не тронет!). Протянутые руки поймали порхнувшие к ним горячие, шелковые подмышки, подняли (Бесу!), не чувствуя веса, перенесли через перила, опустили, подтолкнули к двери… Машинально и грубо помог пыхтящей на перилах немалой нагрузке к чуду, – не оставлять же преследователям такой заметный след! А небеса все еще не могли успокоиться и слали проклятия. «И в этом возрасте заголить перед мужиком грудь! – гневно плевалась женщина. – Да было бы что показывать!» (Что? Как вы сказали? Вот насмешка над жаждущим! Зевая, почесывая волосатое сердце, раб семьи увидел сегодня то самое чудо, о котором я, самый истинный и ненавязчивый ценитель, мог только мечтать, – и отныне и навсегда в его глазах будут стоять эти два утренних солнышка, так бездумно и щедро подаренных ему. И как не голосить теперь бедной женщине по горькой участи своих, уже непотребных, вымь, – ведь дрогнуло, не спорьте, дрогнуло ваше верное сердце, мой дорогой сосед, екнуло от недостижимого никогда счастья, – так давайте пить и плакать вместе, показывая друг другу пальцами сквозь слезы и дым этот удивительный несуществующий размер…) Но, черт возьми, неужели преступницы не могут воспользоваться моим замешательством и ускользнуть? Я так хочу. Я страдаю странной аллергией на длинноты чуда, сущность коего вспышка, но не горение, и аллергия выражается в остром желании ослепленного тотчас уйти, разгребая плавающие в глазах черные зайчики, чтобы потом, в уединении, рассмотреть снимок досконально, пользуясь лупой даже не часовщика, а ювелира. Правда, потом вдруг оказывается, что унес с собой слишком мало…

Что же полуувидел любитель прекрасных мгновений в зашторенной комнате? Подруга не вошла. Вошло (инкрустировано в податливую память): скрипичным лаком блеснувшая голень, седые царапинки, розовый шрамик на коленке; поворот налево, к столу, сплетенные в повороте ноги, джинсовые шорты, бывшие когда-то джинсами; такая же, младших времен майка не скрывает нежно-коричневой впадинки над пояском шорт… Нет, песок сохнет, и все рассыпается. Просто: тоненькая, гибкая девочка с прохладными глазами, прогнувшись, завела руку за спину, почесала между лопатками, другой рукой листая лежащий на столе том, плотно набитый снотворной философией человека без свойств (короткое просветление, когда герой мечтает вот об этих, тринадцатилетних, по-весеннему тощих формах – не в счет); заметив его взгляд, еще сильнее прогнулась в талии и заправила волосы за маленькое, краснеющее от удовольствия ушко. А его неприличные глаза, не переставая, облизывали ее оголенные ножки, – начиная со шлепанцев, поцеловав голубые жилки на щиколотках, не забыв розовые пяточки, – и дальше, по глянцу загара, к коленкам, по тонким бедрам к шортам и снова вниз, до пальчиков… А она уже оставила книгу, взяла со стола сплющенную трубку газеты-мухобойки, повертела ее в руках, читая что-то смешливыми глазами, и вдруг, развернувшись на пятках, шлепнула стоящую у стены подругу по голове и с криком: «Муха!» – отскочила, заливаясь смехом, попятилась от запыхтевшего обиженно медвежонка. Она пятилась прямо на истукана, выставив джинсовую, вылизанную до белизны солнцем и шершавыми взглядами, узкую попку, и дрожащие руки уже готовились принять ее, но девчонка извернулась и со словами: «Эта тетка убьет нас!» – заскочила ему за спину.

Ее пальчики на его плечах… Он так и не сжал ладоней и не дотронулся ни до чего, пока не проводил девчонок через коридор. Только вернувшись в комнату, поднес, наконец, руки к лицу и выпил полную горсть запаха, украденного у запыхавшейся шалуньи, запаха молодой веточки, еще не обросшей годовыми кольцами и бугристой корой потовых желез. Весь остаток дня он был пьян им. Валяясь на кровати (забытая книга сдерживала слезы на столе), разглядывая ощипанную гостьей гроздь винограда (причмокивая, заявила, что больше любит арбузы), он сочинял сценарии предстоящего вечера. Остается одно – переплыть пруд. Что дальше? Вертится неотвязная глупость: как учитесь? Двоечницы наверное? – и в недоуменной паузе одиноко журчит стекающая с плавок пловца струйка… Но какие страницы нужно открыть перед этими весенними глазами? Ни густой интеллектуализм, ни те, пропитанные китайским ядом, картинки, не станут ключом к совершенно новому. Что тогда?!

…И когда темнота вплотную подступила к освещенному островку лоджии, когда он с болезненным облегчением решил не ходить на пруд и вместо этого хмуро приласкать книгу, – в этот переломный момент шелест шагов на улице и брошенный в зашторенное окно (коготком по сердцу) камешек подняли его с кровати. Помедлив – вероятно, силуэт на шторах, нагнувшись, обувался – он вышел. Она стояла по грудку в ночи, заложив руки за спину и покачиваясь на носочках. В процеженном шторами свете волосы отливали зеленым. Склонив голову набок, сказала: «А вот и я!»

Здесь душа должна издать какой-то неизвестный науке звук. Что сие значит? Невинную непосредственность или откровенность уже привычного греха? Сегодняшний инцидент с соседями может оказаться действительно детской забавой, тогда как взрослая наступает сейчас, когда она стоит перед ним, желая наняться босоногой юнгой на его уплывающую в ночь кровать. Ловушка заключается в том, что, забыв обо всем и даже не ополоснув руки, честный покровитель детства не замедлит стянуть с этого податливого детства кожурку одежд и вонзить в несмутившийся плод (погодите, дайте представить) свой ядовитый клык… Нет, нет, если она такая, лучше ерзать у замочной скважины, всасывая глазами этот божественный узел – ее тонкие ножки, судорожно оплетающие задницу того же соседа сверху… Ну, не заставляйте меня, – я так люблю надкушенное!

Смутившись под его непонятным взглядом, оглянулась на свирепо горящее в вышине окно, повела плечиком, поясняя: вот, шла на пруд искупаться, решила позвать, – Ублюда теперь боится (кто? ах, Люда!), а одной скучно… Человек на пьедестале кивнул. Быстрое переодевание в комнате, все фазы которого представлены зрительнице в проекции на экран штор (какая сила повернула обнаженное напряжение в профиль?), – и эффектный прыжок через перегородку с мягким приземлением барса: «Я готов!»

Он готов! Посмотрите на него! А он подумал, где взять сейчас столько солнца, чтобы растопить и выпарить все связующее этого вечернего часа, проведенного с нею, сгустить его до медовой вязкости нескольких минут, какие слова и краски подобрать, чтобы сохранить эту сладость? Может, взять для начала виноградный тоннель, его подсвеченную фонарями зеленую прозрачность, что ведет нас в беседку-джонку, скользящую по зеркалу пруда; теперь наполним тоннель вьющейся походкой девочки, всмотримся в эти мелькающие впереди босые ножки – шлепанцы в руке, как две раскрывшие рты рыбки, – эти юные пяточки, румяные даже в грубой искусственной тени, – она идет, пританцовывая, откинув плечи, и в вырезе майки плавают острые птенцовые лопатки; вдруг вспархивает, потянувшись за гроздью винограда, и тесная майка предательски медлит опуститься, открывая немигающему филину тонкий поворот впалого живота; оборачивается после прыжка, чтобы успеть из-под челки заметить в глазах провожатого свое увеличенное отражение…

Нет, прервемся! Потому, что это мучение – вести мою прелесть, мое бесподобие, по бесподобному праву требующее бесподобных же подношений, – вести ее по проторенной тропинке, делая вид, что мы первые, одновременно с бессильной злобой взирая на следы разорения, учиненного впередипрошедшим. Вот раздавленная мякоть абрикоса, с которого тот живьем снял кожу для своей возлюбленной, вот пенек срезанного сравнения, вот вырванные и увядшие цветы запахов, вдавленные в грязь альпийскими сапогами, – да он ничего не оставил, потусторонний старик! Он выловил на моем пути всех бабочек, он профильтровал своим мелкоячеистым сачком самый воздух – и не потому, что был всемогущим, а потому, что всего было мало и в единственном экземпляре! Он схватил форелевую тему сухими пальцами, ободрав ее прозрачный покров и навсегда заразив плесенью, которую с ужасом замечаешь, целуя пойманную в холодный конопатый нос. И самое трудное, идя по следу (никуда не свернуть, не обойти, – женщин миллионы, девочка одна) и встречая лакуны, вылаканные жадным чавкающим стариком, – самое трудное восполнить их так, чтобы не ошибиться во второй раз…

Но сосредоточься, ради бога! Моя мятущаяся тень не понимает, чего хочет ее хозяин, бредущий за танцующей девочкой, и какие мысли крадутся в его голове. Да отстаньте вы! – я ничего не знаю пока, кроме того, что здесь – Азия, здесь юная Луна лежит на спине, раскинувшись, и так на спине, беременея, уплывает рожать, чтобы снова появиться в вечернем небе молодой и бледноногой; здесь все горячее и суше, и я не виноват, что маленькая нимфа оазиса сама поманила меня, я не знаю, чего от нее ждать, и что она сама уже знает…

Он не знал этого до такой степени, что в беседке, в ожидании, пока она снимет майку, его пересохшее сердце остановилось в томительном предчувствиии – и облегченно пустилось дальше, увидев два несерьезно сморщенных лепестка купальника. Извиваясь и дергая плечиками, она стянула тесный чехольчик шорт, ухитрившись задержать локтем увлекаемые шортами (или его глазами?) трусики, бросила шорты на скамейку рядом с майкой, и мужская рубаха легла сверху, обняв опустевшие формы девочки мускулистым рукавом.

Из будущего плохо видно, как она входит в воду: зябко сведенные плечи, адресованный назад смешок, хрупкий аккорд ручьистых ребрышек; поскользнулась на подводной ступеньке, забалансировала руками. (Рисунок очередного маньяка: девочка на шаре и воззрившаяся на нее глыба, раскаленная изнутри распадом тяжелых чувств. Ах, это отец акробатки? Тогда простите, – мне показалось, что это еще одна разновеликая пара в очереди за счастьем.) Не удержавшись на мыльной доске, она с визгом бросилась в воду. Он нырнул, пошел торпедой на колыхание русалочьих ножек, – но, вдруг задвигавшись, они растворились в темноте. Бесшумно всплыв, он огляделся. Она тихо смеялась невдалеке. «А вот и не догнали, – сказала она. – Я вообще боюсь, когда под водой подплывают. А вы совсем как акула были, – я как рванусь! Чуть не заорала… Зато страх такой здоровский, как будто внутри щекотят».

Потом она плыла к берегу, он тянулся следом, зарываясь по ноздри, глотая воду, омывающую ее плещущие впереди ножки. Не догоню, конечно, не догоню, моя наивная откровенность. Пусть подольше щекочет тебя этот здоровский нимфический страх, настолько чистый, что о нем можно со смехом поведать охотнику. Скоро он уступит место искусственному, как манок на селезня, кокетству, так же, как девочка уступит женщине, позабыв, какая музыка была!..

Когда он поднимался в беседку, где уже прыгала, согреваясь, девочка, он знал: ничто не помешает ему стиснуть ее худенькое тельце в объятиях его представительной рубахи. И он сделал это, грубовато сломив ее слабое сопротивление («Я вам ее измокрю»). Да уж, сделай одолжение, измокри и потщательней. Можешь вытереть ею голову, можешь рассеянно изжевать и замусолить воротник, можешь уйти в ней в завтрашний день, чтобы, загорая под его жарким солнцем, промакивать ее жадной тканью драгоценную влагу, по каплям стекающую в пупочек, – и все остальное, вплоть до… (На этих трех точках мастер миниатюры изложил историю дальнейшего возвышения данной рубахи – до первых замет лунного календаря). И чем глубже узнает ее эта рубаха, тем с большей благодарностью примет ее назад владелец, – ведь отныне и до изветшания память будет брать твой узкий след моментально…

Закутанная в рубаху, согнувшись и положив подбородок на высоко поднятые коленки, она согревалась, глядя в темноту пруда. Вдруг сказала: «Один раз, когда я была маленькая, мы ездили на море. Наверное, весной, потому что было холодно, и после купания папа заворачивал меня в свою рубаху… – Наклонив голову, потерлась щекой о рукав, прислушалась. – Она даже пахла так же…»

О, это был удар! – тем более сильный в своей неожиданности. Рубаха покраснела, уличенная в кровосмесительстве, а пристыженный папа сжал челюсти, многотонным усилием растирая в пыль желание шмыгнуть носом. Он вдруг с реальностью бреда вспомнил тот пустынный пляж, холодный соленый ветер, треплющий линялый тент, и свою улыбающуюся синегубую дочь, которую он обливает пресной, нагретой на солнце водой из перламутрово-серого полиэтиленового мешка перед тем, как завернуть в свою большую рубаху. Рука сама поднялась, чтобы с неведомой дотоле отцовской нежностью погладить мокрые волосы дочери, привлечь ее с мягкой простотой, – но внезапный порыв ветра сдул это, трепещущее от собственной незаконности, родство, – зашумели черные деревья, метнулись громадные тени, рубаха сползла, обнажив лунную лопатку, и под его заботливой рукой ее спина отозвалась мелкой дрожью. Прогнувшись, она ускользнула от ладони, вскочила и, скинув рубаху ему на голову, бросилась в воду.

Снова был пруд, и мужская рука, наконец, поймала тонкую, скользкую, как весеннее небо, лодыжку, а ее бьющаяся в радостном испуге обладательница смело тонула от смеха, полагаясь на эти сильные руки, чьи пульсирующие пальцы полностью замыкаются на ее талии. И на обратном пути от кувшинок он решился. Поднырнул, поднимая спиной ее ахнувшее тело, приказал обхватить за шею, – только не душить, не то сброшу… Смеялась ли так Европа на спине быка, сжимая его крутые бока поддакивающими смеху коленками и быстро-быстро целуя животиком его спину? Держал ли он свою чугунную голову так же неподвижно, позволяя щекотать его ухо и щеку ее мокрым волосам и прислушиваясь к пальчикам на своей груди? Извиваясь под смеющейся девчонкой, ухитряясь поддерживать ее второй парой рук, прижимая к спине все плотнее, он доплыл и даже поднялся по ступенькам с висящей на шее и болтающей ногами эгоисткой, – выходящий из воды удачливый сатир-самоубийца с натянутой до предела тетивой…

Кажется, он так и донес ее до своей кельи, – хотя она шла рядом, постоянно теряя шлепанец, хохоча и кидаясь виноградом. Он тихо перенес ее через перегородку лоджии, впустил в уже знакомую ей комнату, замешкался сзади. (О чем он думал перед тем, как последовать – все это вроде бы не представляет тайны для столь подверженного эмпатии вуайериста, – но этого страдальца стоит предупредить, что судьба топчется у развилки: так она не задумывалась, даже решаясь на потопы и войны). Когда он вошел, она уже возилась на кровати, забравшись с ногами и ставя за спиной подушку, – она чуть-чуть посидит и пойдет: поздно уже…

Уже поздно. Он уже подкрадывался. Присел на кровать у ее ног, сразу с креном к этим ерзающим коленкам; смотрел на них, лихорадочно ища какую-нибудь отвлеченную мысль, способную сбить с прыжка хищника, – припавшего к земле и не спускающего глаз с жертвы, весело возящейся в силках кровати. Например: какой терминолог замаскировал эту зарю страшным словом «пубертатный период»? Сухое перечисление признаков: особенно сильно растут конечности (мой жеребенок), отмечается соматическое и психическое беспокойство, велика тяга к приключениям, высоко ценит дружбу, – вот он, большой тяжелодышащий друг, с медленной неуклонностью часовой стрелки он клонится к твоим газельим коленкам – назревает приключение… И уже тронулась и поехала под ногами осыпь, уже пропасть манит сладким ужасом полета, – еще немного и, удерживаемый на цепи зверь потащит хозяина за собой, и он начнет продвигаться куда-то вслепую, бродя губами по теплому трепету, двигая лбом ее слабо упирающуюся ладонь, поднимаясь, вырастая, обнажая – ее тело, свои клыки и когти, – стискивая ее стонущие запястья, раздавливая губы о выгиб ее ребер, выпивая дрожащую линию ее живота, разделяя, раздирая ее сплетающиеся ноги, – о, как забьется ее горячее тельце под его клыкастыми ласками!..

Испугавшись, что движение станет лавинообразным (вспомни о папе!), он фальшиво потянулся и упал на спину поперек кровати. «Эй, так нечестно, – протестующе забила она ногами, – я только что собиралась вытянуть ноги! (Лежащий, не открывая глаз, снова потянулся.) Ах, так? Сейчас же привстань, не то положу ноги прямо на лицо! Бе-е, какие грязные ноги!» – притворная угроза в звенящей струне голоса. Нарастающий рокот, зрители в напряжении, маленькая дрессировщица приближает вздрагивающую ножку к пасти неподвижного, постукивающего хвостом хищника. Тень уже упала на морду, еще одно предупреждение сорвалось в шепот. Ближе… Еще ближе… Касание! Общий вздох ужаса, – метнулась потная лапа, и дрессировщица, взвизгнув, перекатилась на живот, дергая схваченной ногой и радостно скуля. «Откушу», – рычал зверь, пробегая губами по ее пальчикам (кажется, даже боязливо лизнул впадинку подошвы), вызывая корчи и хохот щекотки… Зрители настороженно замерли – пока ничего страшного, но животное есть животное! А что они знают о его чувствах, как передать им всю гамму его переживаний, не сорвавшись с каната выразительной пристойности, когда бьется в руке пойманная жертва, своим запахом и таким манящим трепыханием срывая с цепи натасканного лишь на одно глупого hot dog'а, – и охотник прикрывает пса ногой, чтобы его вид не напугал наивную игрунью, чтобы даже след голодного слюнотечения на наморднике брюк не попался бы ей на глаза…

Все еще не отдавая загорелую драгоценность – пятка в ладони, как сладкий ранет, – он приподнялся на локте. Вдруг притихшая, она смотрела на него блестящими глазами. Осторожно, словно боясь обидеть, потянула ногу к себе – он разжал пальцы, – сглотнула и прошептала, подавая руку: «А поцелуй это…» Он взял ее запястье, попал на испуганную жилку и, уже стоя перед кроватью на коленях, сжал напряженную кисть девочки в своих ладонях как замерзшего птенца, склоняясь к доверчивым пальцам-крылышкам, слыша, как она перестала дышать, думая о ее губах, чувствуя, как трепещет в его ладонях ее сердечко, уже наверняка зная, что случится сейчас…

Нет, нет, время, не так быстро, умоляю! Творец, давший жизнь нам обоим, сделай приближение besa mano асимптотичным, один кадр в минуту, в день, в год, чтобы я шел это расстояние вечность; сделай так, чтобы, едва прикоснувшись щекой к ее теплому лобному местечку, отлетала голова моей памяти, чтобы взрыв, случившись, контузил нас обоих с последующей амнезией, чтобы назавтра, такие же чистые, мы повторили бы все сначала, – и так ежедневно; а еще лучше – капни на нас сейчас лучшим янтарем, брось эту каплю в океан и через миллион лет, подобрав ее на весеннем пляже, помести вместо старой, захватанной грязными пальцами, пустой Луны. Если не можешь и этого, тогда просто помешай, – она верит взрослой мудрости, но нет ее у меня сейчас!..

И в дверь оглушительно забарабанили. Она вскрикнула, выдернула руку, скатилась с кровати и, взметнув шторы, выскочила на лоджию. Он поднялся с колен (благодарю, благодарю тебя!), подошел на дрожащих ногах к двери, распахнул ее. Ищущий взгляд горничной непочтительно шмыгнул мимо, забегал по комнате: «Дочку поварихи не видели? Мать заискалась»… Он криво улыбнулся, оттесняя ее в коридор: «Не видел. Найдется, с подружкой где-нибудь». Закрыл дверь, обернулся. По шторам еще пробегали волны, а возле взбаламученной кровати замерли застигнутые врасплох маленькие босоножки. Он наклонился, и сиротливые близняшки доверчиво отдались ему в руки. Слегка размытые отпечатки непоседливых пальчиков – точная копия остывающих в гипсе его памяти, – я так хочу забрать их с собой, чтобы (если пройду контроль аэропорта с таким странным грузом) каждый вечер в жаркой темноте, направляя на эти контактные снимки рубиновый луч своей мании (не исступление, но вдохновение) создавать голограммы божественных оригиналов, – а великий принцип корреляции Кювье поможет вернуть всю владелицу, всю маленькую богиню… (Д-р Вивимашер уже тычет в меня указкой, поясняя студентам: вот яркий пример того, как загнанная в подземелье любовь к несуществующей у матери ма шер виви переносится на ее символ и подобие – на женскую ногу и женский башмак!)

В зеленой темноте лоджии он не сразу разглядел ее, сидящую у стены на корточках. Она встала. Он помог ей: поднял за талию, посадил на перила спиной к себе, как бы невзначай прикоснувшись губами к пушистой шейке – подняв плечи, она замерла, – прикоснулся еще раз, уже ближе к ушку, скользнул пальцами по ребрышкам, встретив на пути сердце зайчонка, и, приподняв, опустил по ту сторону света. Она поправила локтями задравшуюся майку, бросила перед собой босоножки, сунула в них ноги и подняла голову: «А завтра мы будем купаться?» «Непременно», – севшим голосом ответил стоящий на палубе. Она улыбнулась до ушей, помахала одними пальцами и, крутнувшись на пятках, убежала.

Шлеп, шлеп, шлеп, – удаляющиеся аплодисменты вечеру. Ветер, шум листвы, переходящий в овацию, – все встают. Прыгающими пальцами актер вылавливает из пачки сигарету, оборачивается, смотрит на сцену через щель недозадернутого занавеса, на вдавленную ее спиной и так и задохнувшуюся от счастья подушку. Смятая простыня в ногах – плачущий старик на коленях. Вы так и не поняли, сэр: познавая гибельное очарование голенастого экземпляра, вы, по привычке энтомолога, поторопились проколоть своей иглой ее нежное межкрылье, – ощупывая жизнь, вы так и не нашли ту грань между закипающей сладостью рая и нескончаемым страданием в придуманном вами аду, в комнате маленькой Лилит (вторая буква лилово подмигивает), так похожей на рыжебородую дочку мельника… Учитесь, учитель, – завтра я куплю розы и арбуз, увижу ее радостное смущение, увижу, как она спрячет свое горящее личико в прохладном аромате цветов – «Мне еще никто…» – а потом, глядя, как она ест арбуз, так и не осмелюсь поцеловать ее мокрые пальцы, не смогу сказать, как счастлив и робок… И клянусь, что все это, и все остальное и больше, будет теперь каждый день, пока принц не уедет…

Лучше бы принц уехал сейчас же. Утром, когда невыспавшийся и красноглазый он явился к завтраку, официантка извинилась перед ним за консервы, глядя в сторону. «Что, повар заболела?» – спросил он неуверенно, уже чувствуя, как надвигается… «Лучше бы заболела, – хмыкнула официантка. – Повезла свою непутевую дочу к бабушке в город (хлестнул по сердцу лопнувший нерв). Мало им баб, они еще и на дочек кидаются», – и она удалилась, надменно-прямая.

Это непередаваемо… Лежать, окружив мертвыми руками ее подушку, и, когда горничная постучится делать уборку, прищемить ее нахальную ногу дверью. Разве могут чьи-либо глаза и руки прикасаться к священной кровати, к этим дорогим примятостям, отпечаткам ее неповторимых движений и смеха? Даже самому нужно делать это осторожно и невесомо… Но тщательное обследование не дало ничего, кроме голубой нитки из бахромы ее шорт и нескольких песчинок с ее подошв…

Он брел по берегу пруда, баюкая скулящую душу: ты только вдумайся, дурочка, как прекрасен финал, как вовремя… Но, выворачивая тонкие руки дочери, мать шипела: «Дура! Ты еще скажешь мне спасибо!» – и ночью, когда мелкомасштабный грандье поучал коллегу по страсти, она плакала взаперти, моя маленькая урсулинка, мой беззащитный, худенький котенок! Как запоздала мечта поднять тебя на руки, стоять перед тобой на коленях (уйдите все, ради бога, глуп ваш смех, глупы ваши лица, – а умные и сочувствующие вообще невыносимы!), выполнять все твои желания, охранять, лежа у твоих ног и рыча на каждого, кто посмеет; и на океанском атолле, где жаркий ветер треплет пальмовые листья, отряхивать с твоей спинки белый песок, расчесывать твои волосы – и восхищаться тобой, говорить тебе о тебе, видеть твою детскую, застенчивую радость, видеть, как ты вскакиваешь, скрывая ее, и тянешь меня в прибой… А когда придет время встретиться душами, я не стану ждать, пока подбежит ко мне пожилая женщина, – сразу по прибытии займусь поисками тех погребов, из которых тайком выползают порочные ангелы и где хранится твой нынешний хмельной возраст. Я выкраду вчерашний день, и мы скроемся от всевидящих зениц, затеряемся на одном из островков мезозойского океана, и впереди у нас будет вечность…

Он поднял голову на легкий стрекот и увидел мелькающий в зелени аллеи клочок знакомого платья. Это катила на велосипеде осиротевшая Ублюда. Лениво жуя педалями, она уже удалялась. Милая девочка, подружка, одноклассница, – успела ли ты узнать самую большую тайну, не ищешь ли такого хорошего, такого доброго и умного, такого… Взмахнуть рукой, крикнуть, остановить! – а зимой, соскочив с поезда, отыскать в лабиринте города школу, встать под вплавленными в чугунную ограду тополями и ждать, ждать… Она выйдет в холодный закат под конвоем двух десятиклассников – по колу с обеих сторон моей маленькой семерочки, – и у бесконечности, уместившейся под тополями, задрожат колени. Руки в карманах курточки, сумка через плечо, – она пройдет, слушая и не слушая кивающих над нею колодезных журавлей, пройдет, рассеянно взглянув и не заметив. Она пройдет… И вдруг – остановилась! Обернулась!..

Стоп, стоп! Что такое?! Дайте кто-нибудь платок! Вы только посмотрите на него – он же плачет!

Баюн Явраев

Modus vivendi, или сны разума

Экзистенциально-трансцендентальная повесть

«Если тебе дается желание – тебе всегда даются возможности и сила для его осуществления. Все явления, события, люди появились в твоей жизни лишь потому, что их притянул ты».

Ричард Бах

«Сон разума рождает чудовищ».

Франсиско Гойя

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я являюсь буйным и опасным заключенным. За свое поведение меня наказывают, но все, по-моему, безрезультатно. Затем зам начальника тюрьмы – умная и волевая женщина испробует на нас новую методику – нечто типа особого вида психотерапии, в результате которой мы вроде бы усмиряемся и превращаемся в кротких агнцев. Вернувшийся из отпуска начальник тюрьмы (а может это инспектирующий тюрьму большой чин из главка) поражен приятно результатами лечения-воздействия. Когда я хочу вспылить и выругаться, то испытываю некую боль, и одновременно звучит резкий сигнал, и мне не удается это сделать. Женщина, показывая меня, как зачинщика и бунтаря, с воодушевлением рассказывает о своих успехах по усмирению и излечению. Но в этот момент я понимаю, что на самом деле только прикидываюсь кротким, а сам вынашиваю планы мести и освобождения – коварные тайные планы. Я прогуливаюсь со смиренным видом, с перекрещенными сзади на пояснице руками, вежливо отвечаю на вопросы начальства. Мы находимся возле выхода, где караулят два охранника. Я незаметно беру сзади скрещенными руками отвертку с прямым тонким шлицом, прячу ее в ладонях. Своим поведением (тихим) я усыпляю бдительность охраны, они больше не видят во мне опасность. Поравнявшись с караульными, я выхватываю свое оружие и неожиданно для них всех наношу им удары – первому в голову, затем второму в шею и глаз. Обливаясь кровью, они замертво падают. Не теряя ни секунды, я подскакиваю к обомлевшим начальнику (инспектору?) и замначальнице и наношу им удары отверткой в область сердца, убивая их вслед за охранниками. Все, путь свободен, я спешу открыть камеры и выпустить своих сподвижников на волю. А перед этим, чтобы облегчить им беспрепятственный проход, я оттаскиваю тела и мешающие предметы от дверей и прохода, дабы не скапливались пробки спешащих на волю заключенных…

Вскоре я стою на утесе с несколькими людьми, мы всматриваемся на море, ожидая прибытия корабля. Неожиданно маленький щенок (ребенок?) срывается вниз и по длинному желобу скатывается в море. Он может утонуть, и я бросаюсь вниз спасти его, но оказываюсь с другой стороны утеса-пирса и сам могу утонуть. Товарищи наверху в растерянности думают, бросить ли сначала цепь мне, но тогда утонет щенок-ребенок, или ему, но тогда могу утонуть к тому времени я. Я кричу им, чтобы они бросили один конец цепи щенку (с ним уже кто-то из взрослых), а другой – мне, и тогда я своим весом перетяну их наверх, а затем вытянут и меня. Они так и делают, закрепляя цепь посередине, выдвинув некие связанные между собой огромные металлические ящики (наподобие выдвижных ящиков стола или шкафа-сейфа). Я наматываю цепь на правую руку и приготавливаюсь…

А в это время к пирсу-утесу приближается корабль. Разыгралась сильная буря, ничего не видно, и неизвестно сумеет ли причалить корабль, а если сумеет, то подойдут ли размеры, не больше ли он по размеру, чем ячейка причала. На корабле, как раз те самые беглые заключенные. Меж ними вспыхнул бунт, все передрались, кое-кто уже мертв. Какой-то мускулистый негр бросается на драчливого парня и до полусмерти избивает того. Тут на сцену выступаю я и громко и непреклонно требую прекратить все это безумие. Я – доктор, решительный, атлетически сложенный, обладающий в совершенстве приемами рукопашного боя. У меня непререкаемый авторитет. Я плыву на этом корабле со своей женой. Мы осматриваем окровавленного избитого парня, жена спрашивает: «Он мертв?». Я отвечаю, что нет, жив еще, но, кажется, произношу с сожалением, полагая, что лучше бы до прибытия корабля, все эти мерзавцы перебили друг друга. Но это негуманно. Я распрямляюсь, демонстрируя внушительную фигуру натренированного атлета (как и все мужчины здесь я обнажен по пояс), и требую от всех, прежде всего от негра, как самого сильного и опасного, чтобы они утихомирились и уж если захотят проявить агрессию, то вначале пусть попробуют подраться со мной. Недвусмысленно я заявляю, что меня не одолеть никому из них. Негр хоть и нехотя соглашается, но я вижу, что он себе на уме. Я произвожу клич, вызывая любого на поединок. Из соседнего кубрика вроде бы появляется мощный здоровяк-задира, но, увидев меня и негра, ретируется. Тут появляется гибкий и верткий парень, который хочет схлестнуться с негром. Тот заводится, готовый к схватке, но я предупреждаю его, что этот с виду неказистый боец может на самом деле быть очень опасным и серьезным противником. Я убежденно втолковываю негру, что он может быть побежден. Я предлагаю этому противнику схватиться со мной, но подумав, тот отступает. Когда я производил боевой клич, моя жена отговаривала меня.

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Игорь Измайлов – молодой человек среднего роста и довольно приятной наружности – битый час торчал на Центральном рынке, поджидая клиента. Человек, с которым он договорился о встрече накануне, запаздывал.

«Ну, где этот чудила?» – всматриваясь в толпу покупателей, с раздражением подумал он. Неделю назад Игорь познакомился с ним во время посещения «клуба» – так называли свои собрания коллекционеры города. Вообще-то ни собранием, ни клубом их регулярные сборища по выходным назвать было нельзя. Так, собиралась толпа нумизматов, фалеристов и бонистов, которые торговали, обменивались коллекционным материалом – монетами, бонами, наградами, значками, антиквариатом. Старались продать подороже, а купить у «лохов» по бросовой цене.

Игорь в среде коллекционеров и антикваров считался своим. Монеты он собирал с детства и годам к шестнадцати составил обширную коллекцию, которую сразу по окончании школы продал знакомому нумизмату, очень нужны были деньги, да и пропал интерес. Он поступил в университет на вечернее отделение истфака, устроился на работу туда же лаборантом и одновременно увлекся новым хобби – разведением аквариумных рыбок. Все свободное время посвящал своим питомцам, встречался с аквариумистами, изучал литературу по интересующей теме. Периодически мотался в Москву, привозил оттуда диковинных рыб, редкие водные растения, пытаясь приживить их здесь, разводить и продавать.

Года через три ему наскучило и это. Он распродал все свои аквариумы, вместе с их обитателями и специальным оборудованием. Отныне его интересовала наука, да еще литературное творчество. Надо сказать, писал он с детства, с тех пор как научился пользоваться ручкой. Помнится, во втором классе, когда детям задали написать свое первое в жизни сочинение на тему «как провели летние каникулы», он взял, да сочинил целый остросюжетный рассказ «Случай на острове». Взволнованная учительница прибежала к его матери, долго разговаривала с ней. Ему запомнилась лишь одна ее фраза: «Это будущий писатель, вне всяких сомнений».

Будучи студентом, хоть и «вечерником», он не отказывал себе и в чисто молодежно-студенческих развлечениях – посещал дискотеки, бары, концерты, «тусовался», слыл заядлым меломаном и поклонником культового кино, был не прочь «принять на грудь». А уж по части девчонок… Не сказать, что был ловеласом и бабником, но не монахом уж точно. В общем, все как у других сверстников – интеллигентного вида, начитанный, спортивный, общительный, с модным «прикидом» – обаятельный парнишка. Один недостаток – пустые карманы. Ну, так ведь это дело наживное, и потом все еще впереди.

До окончания учебы оставалось еще три года – ровно половина – когда он понял, что поставил не на ту лошадку, выбрав неправильное направление. Работа по специальности – ученым-историком или преподавателем – не сулили никаких выгод как в плане материальном, так и в плане карьеры. Ну, да теперь уж ничего не поделаешь – нужно тянуть лямку до победного конца.

Игорь специализировался по истории религиозно-философской мысли человечества. Увлекся оккультизмом, мистическими учениями, парапсихологией и уфологией – в первую половину девяностых это было очень модным и необычным. Свои статьи на тему религии и эзотерических знаний даже печатал регулярно в местной периодике.

Три последних года пролетели незаметно, он успешно защитился, получив заветный диплом и нагрудный знак к нему. И вот уже бывший студент превратился в человека с высшим образованием, имеющего специальность историка и преподавателя. Его звали на кафедру, прочили блестящую научную карьеру, убеждали поступить в аспирантуру. Но он решил, что с него хватит – десять лет учебы в школе и шесть в университете, да это – две трети прожитой жизни! И потом наука его больше не прельщала. У него появилась другая цель – стать профессиональным писателем и киносценаристом. Но цель целью, а кушать-то надо.

Он устроился на работу в фирму, полгода поболтался в ней, затем перешел в другую, где тоже по большей части валял дурака. Он чувствовал, что судьба его иная – не этот скучный бизнес и коммерция, которыми занимались все кому не лень. Шоу-бизнес, творчество, мир искусства – вот, что влекло его и манило беспрестанно, завораживало интересными свершениями, яркой жизнью и шумным успехом. Слава, почет, известность, паблисити, благодарные почитатели таланта и восхищенные критики – как ему хотелось вкусить всего этого сполна!

Оставалось только пролезть наверх к заслуженному успеху и уважению. Вот тут он и набил себе шишек, нахлебавшись вдоволь дерьма, из которого хотел вылезти, оставшись чистеньким. А произошло это так.

Спустя год ему по счастливой случайности выпал шанс воплотить свои мечты и чаяния в жизнь, достичь желаемого. Не считая ранних – периода детства – рассказов и новелл, более или менее серьезным произведением у Игоря был небольшой роман, написанный им в жанре мистической беллетристики совсем недавно. Как-то раз один его знакомый – этакий бизнесмен-проныра со склонностью к авантюрам – доверительно сообщил, что знаком кое с кем из московских кинематографических кругов и буквально на днях отправляется в столицу на встречу с ними. В заключение он предложил Игорю подготовить синопсис – краткое содержание его романа, чтобы показать киношникам и попробовать заинтересовать их. Сомневаясь в успехе, молодой «писатель» сделал, как они договаривались и, отдав приятелю несколько исписанных аккуратным почерком листков, с затаенной надеждой принялся ждать результата.

Тот вскоре улетел в Москву. После этого прошло двое суток, и как-то утром в квартире Игоря, где он проживал совместно с родителями, раздался настойчивый телефонный звонок. Подняв трубку, молодой человек услышал взволнованный голос своего приятеля Рустэма, звонившего ему из первопрестольной. Он сообщил, что показал синопсис двум режиссерам с Мосфильма, и те пришли в восторг от идеи автора, признав, что ничего подобного в мировой литературе и кино до этого не встречали. Они так заинтересовались Игорем и его романом, что собирались в скором времени прилететь к нему сами.

После услышанного голова у Измайлова пошла кругом. Такого поворота событий он просто не ожидал. Наконец-то его талант заметили и по достоинству оценили! И ведь не кто иной, как уважаемые люди из мира кино! Несколько дней он словно летал на крыльях, с нетерпением дожидаясь возвращения своего друга. Когда тот вернулся, они вдвоем принялись обсуждать планы по дальнейшему проталкиванию романа Игоря и съемкам фильма по его сценарию. Оба киношника, владевшие независимой киностудией «Альтаир» при Мосфильме, изъявили желание запустить фильм в производство в ближайшее время. Рустэм, загоревшийся идеей стать кинопродюсером, решил все взять в свои руки – выбить в банке кредит и профинансировать съемки.

Целыми днями Игорь торчал в его офисе – арендуемой им небольшой комнатке, расположенной в здании бывшего райкома ВЛКСМ. Он ушел из фирмы, в которой до этого работал, решив, что для него теперь это будет ненужной обузой – еще немного, и он прорвется в мир кино и литературы. Те небольшие деньги, что подкопил, истратил на компьютерную распечатку нескольких экземпляров романа. Воодушевленный открывшимися перед ним перспективами, он все поставил на кон, не думая о том, что может проиграть. Тут и гости из Москвы пожаловали. В глазах начинающего писателя из провинции они выглядели настоящими знаменитостями. На счету одного из них было несколько удачных остросюжетных фильмов, боевик второго считался кинохитом, шедшим в прокате по всей стране. Помимо того, что они были режиссерами, еще и снимались сами в качестве актеров.

После теплой дружеской встречи в гостинице, они вчетвером отправились осматривать достопримечательности города. Гости оказались довольно простыми в общении. Игоря приятно удивил тот интерес, с которым москвичи относились буквально ко всему – архитектуре, планировке и благоустройству города, ассортименту в магазинах, ценам на товары и продукты, наличию экологических проблем и самоуправству местной власти. Они посетили все крупные книжные магазины, не обойдя своим вниманием и городские рынки. Рустэм возил их повсюду на своей малиновой «пятерке».

Так пролетели три дня. На четвертые сутки, когда те собрались в обратный путь, а точнее в полет, в гостиничном номере состоялся серьезный разговор. Режиссер, который изъявил желание взяться за съемки мистического боевика по роману Игоря, его звали Олег Мурашов, объяснил им с Рустэмом механизм и специфику кинопроизводства. Простым это выглядело лишь в их дилетантском представлении, на деле все оказалось гораздо сложнее. Для того чтобы запуститься с производством фильма, помимо бумажной волокиты и финансовых вопросов, нужно было решить массу организационных моментов – закупить пленку, подыскать соответствующий реквизит и декорации, договориться с киностудиями и решить вопрос с павильонами и съемками «на натуре», отобрать актеров на роли первого и второго планов, утвердить съемочную группу – оператора, всевозможных помощников и ассистентов, светотехника, пиротехника, художника и гримеров, переговорить с каскадерами и многое другое.

На первый взгляд ему, неопытному новичку в подобных вопросах, показалось, что разобраться со всей этой кутерьмой раньше, чем за полгода не удастся. Между тем бывалые киношники нацелились начать съемки уже через полтора-два месяца. Мурашов сказал, что отдаст рукопись профессиональному киносценаристу, чтобы тот обработал роман и переложил его в киновариант, на основе которого, в свою очередь, пишется режиссерский сценарий. Одним словом, радужных планов с обеих сторон было, хоть отбавляй.

Москвичи отбыли в столицу, его друг, а теперь и продюсер, Рустэм занялся пробиванием в банке кредита, а он – автор романа и идеи, вокруг которого все и завертелось, принялся ждать момента, когда их дерзкий проект покорения вершин шоу-бизнеса сдвинется с места и, набирая скорость, помчится вперед, к победе и успеху, уже не в состоянии остановиться и дать задний ход. Еще немного и он, Игорь Измайлов, никому неизвестный провинциальный сочинитель, с Божьей помощью прославится, став профессионалом и своим среди небожителей российского литературного и киношного Парнаса. А там, глядишь – после московского кинофестиваля фильм повезут в Канны, а оттуда рукой подать до церемонии награждения «Оскаром»!

Он жаждал славы, успеха, богатства, любви женщин – прямо классический набор по Фрейду. Успех и был мерилом счастья. А счастье было так близко, только рукой подать. Но до него в тот раз он так и не дотянулся. Все началось с мелких недоразумений и незначительных поначалу сложностей. Незаметно, исподволь дело стопорилось. Вроде бы уж и смету составили, и кинопленку закупили, и с Ялтинской киностудией договорились – там было дешевле снимать. И все же начало съемок, непосредственной работы по созданию фильма все время отодвигалось. Решение – судьбоносное для молодого писателя – они приняли в мае, а тут уже и август наступил, истекали сроки, уложившись в которые, они бы подоспели с готовым фильмом к зимнему кинофестивалю.

Не лучше дела обстояли и с выходом книги. Рустэм оплатил работу местного издательства по изготовлению оригинал-макета. В планах у него было выпустить фильм и книгу одновременно, причем последнюю украсить кинокадрами. Производство фильма задерживалось, издательство напоминало о предоплате, необходимой, чтобы отдать книгу в печать. Время шло, цены неуклонно росли, Игорь нервничал и настаивал на немедленной оплате, но денег у его продюсера уже не было. Весь первый кредит он угрохал на себя, обустройство своей квартиры и офиса, поездки в столицу и проживание в дорогих гостиницах, часть денег была израсходована на оплату работы сценариста и приобретение кинопленки. Своего «подопечного» он кормил утешительными обещаниями, но уже тогда Игорь почувствовал, что все идет не так гладко, как ему хотелось. Но продолжал верить, надеяться, не подозревая, что финал будет горьким и сокрушительным для всех его планов и, прежде всего, для его самолюбия и гордыни, раздувшейся за последнее время до невероятных размеров.

Через месяц, ясным сентябрьским деньком его вызвал к себе в офис Рустэм и ошарашил неприятной вестью. Они с режиссером решили его роман пока не экранизировать, отложив до лучших времен, а запустить в производство другую картину по сценарию того профессионального киносценариста. Рустэм утешал Игоря, что тем самым они заработают денег и создадут себе имя на проверенном, так сказать, материале, а уж потом…

Словно целый мир перевернулся для Измайлова, такого потрясения он, наивная душа, пожалуй, еще не испытывал. Выслушав своего продюсера, он лишь молча кивнул и поспешил уйти. Сказать, что он возвращался домой в самом дурном расположении духа, значит не сказать ничего. Он был убит, все его надежды рухнули. Каким-то шестым чувством он догадывался, что на этом все закончилось, что никаких съемок в будущем году не будет, как не будет издан и его роман. Рассудок бунтовал против этой жестокой и простой правды, не допуская ее в сознание, но, тем не менее, правда от этого совершенно не изменялась и никуда не исчезала. Сознание хотело надеяться, тешилось иллюзиями, обманывая самое себя – так устроен человеческий разум. И все же он принял для себя простую мысль, что это – все, финиш, конец всем его чаяниям. Он так и не состоялся как писатель, как творец и профессионал!

Придя домой, он горько разрыдался. Принятое его другом – теперь бывшим – решение, он посчитал предательством. Тот так и не перечислил деньги на издание книги, и это дело также тихо умерло, как и светлая мечта о фильме. И столь многое он ранее поставил на кон, что теперь не мог примириться с мыслью о провале. Любой человек нелегко переносит крах своих чаяний, а уж писатель, художник – натура рефлектирующая – вдвойне тяжелее.

Конечно, по большому счету все было не столь трагично, но Измайлов чувствовал себя полностью раздавленным и уязвленным.

Время шло. Рустэм так и не запустился со съемками, вообще ни с какими. Когда подошел срок возврата кредита с процентами, он вообще куда-то сбежал, скрылся – ищи его теперь свищи.

«Авантюрист, – скрежетал зубами в бессильной ярости Измайлов, – прохвост, проходимец! Жалкое ничтожество, подлая душонка!»

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я нахожусь на крыше (плоской) какого-то невысокого здания. Неожиданно вижу в окне напротив (или это проем?) свою бывшую классную руководительницу, учительницу русского языка Качкаеву Лидию Никаноровну. Теперь она – известная целительница и специалист в области психотерапии. Я, прячась за выступом стены и пытаясь остаться неузнанным, разговариваю с ней, излагаю свою точку зрения на психотерапию и рассказываю о своих проблемах. Она называет меня по имени, узнает меня, и я выхожу к ней открыто, уже не таясь. Говорю, что меня гложет, угнетает. Говорю, что невроз навязчивости, которым я страдаю, очень трудно поддается лечению, и даже психоаналитики признают, что он практически неизлечим. В это время муж Качкаевой (темный, сухопарый мужик) презрительным восклицанием типа хмыканья выражает свое невысокое отношение-мнение о психоанализе. Я уже в квартире Качкаевой. Выходим на ее балкон, на котором расположен перевернутый холодильник и разбросаны кусочки льда (пол усеян ими). Качкаева рассказывает о своей особой оздоровительной методике, в результате которой излечиваются не только телесные недуги, но и душевные, психические. Она предлагает мне попробовать прямо сейчас. Я снимаю рубашку и в трико и трусах, но с босыми ногами сажусь в эту скользкую влажную массу ледышек. С самого начала я бос и смотря, как Качкаева свободно ходит босыми ногами по кубикам льда и не боится порезаться ими или простудиться (она уже здорова, вылечена), я поступаю так же. Но она говорит мне, что раздеться нужно полностью, никого не стесняясь. Я снимаю с себя все и предстаю совершенно обнаженным. Голый я ложусь в лед, но он не холодный, а приятно прохладный. Начинается сеанс излечения. Качкаева что-то делает, по-моему массирует мое тело, производит целебные пассы руками. В это время опускается вниз боковая стенка балкона, и я предстаю нагим и открытым взгляду прохожих. Я привстаю и снова закрепляю стенку, привязывая ее один конец.

А до этого эпизода я пребывал в какой-то темной, мрачной, неорганизованной обстановке беспорядка, враждебной мне и чуждой. Там я пытался разрешить какие-то тягостные вопросы, касающиеся меня. Меня постоянно подталкивал и провоцировал мой друг Мануйлов Геннадий, которого я считаю слабохарактерным, безвольным, беспорядочным, ему присущи многие дурные поступки и выходки… Затем он заменился (он темного цвета) другим лицом (серого цвета) – знакомым нумизматом Колей – тот более ко мне расположен, но тоже хитрый и малохольный. Он помогает мне решить некоторые проблемы, но до конца это ни ему, ни мне не удается. А затем уж я очутился на крыше.

А перед этим я давил, сжимая в ладони, разрезанную на четыре части луковицу и из нее сочился сок, мякоть и выделяется пахучий запах, испарение фитонцидов, дезинфицирующее воздух в квартире.

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Целых полгода он предавался безделью, нигде не работая, сидя на шее у родителей. На следующий год, ближе к лету он предпринял еще одну попытку и, собрав все свои рукописи, отправился в Москву. Походив по различным редакциям и издательствам, он вскоре понял, сколь безнадежно это занятие без соответствующих «прихватов».

Во всем мире как все делалось по блату, так и продолжается до сих пор. Социализм, капитализм – политико-экономическое устройство здесь роли не играет. Блат и взятки превыше всего. Многие наивные души восторженно ожидали, что с переходом России к капитализму исчезнет, отомрет как ненужная и эта гнилая традиция. Об одном они забыли, что у нас уже был капитализм, причудливо переплетенный с царизмом и пережитками феодализма, а местничество, клановость, кумовство, взяточничество, бюрократизм и блат как были, так и остались, приживаясь при любом строе и в каком угодно обществе, оставаясь поистине бессмертными и непобедимыми, пока жив в людях порок.

Игорю все мило улыбались, кивали – спасибо и на этом – но дальше слов дело не продвигалось. Один издатель прямо сказал, что произведения неплохи, но мистику они не издают, а специальную серию под него выпускать не будут. «Напишите обычный детектив», – посоветовал он ему напоследок. В свой город начинающий писатель вернулся ни с чем. Это был еще один удар, но к поражениям он уже привык.

Теперь он держал себя в руках, понимая, что дальше так продолжаться не может, и перво-наперво нужно подыскать себе подходящую работенку. Тут весьма кстати подвернулось предложение одной его хорошей знакомой попробовать себя в качестве рекламного агента на телевидении. Он без раздумий согласился, с энтузиазмом новичка взялся за дело и в первый же месяц, что называется, с ходу «раскрутил» несколько крупных клиентов на длительный прокат готовой видеорекламы. Эти клиенты впоследствии регулярно «кормили» его своими заказами. Впрочем, теперь он ни дня не сидел без дела, настойчиво обзванивая потенциальных заказчиков, посещая их офисы и уговаривая поместить свою рекламу на телевидении.

Первое время чаще всего случались проколы, но по мере того, как он набирался опыта общения с клиентами, росло и его профессиональное умение убеждать, а вместе с ним росли и доходы, расширялась клиентура, заводились полезные знакомства. Спустя год его приметил известный в городе продюсер Виктор Левин, владелец крупного рекламного агентства. Поговорив с пронырливым агентом, он предложил ему работать и на него, подыскивая заказы на изготовление видеорекламы. Причем процент за подгонку клиента был у него намного выше гонораров, выплачиваемых государственной телерадиокомпанией.

– Если все пойдет как надо, возьму тебя в штат, – посулил он Игорьку, – а там, кто знает, глядишь, и сам станешь продюсером.

– А в чем заключается работа продюсера? – поинтересовался Игорь у смеющегося собеседника.

– Работа продюсера, коротко говоря, заключается в том, что он является директором производства, руководителем творческих проектов. Это может быть производство кинопродукции, телепродукции, книгопечатание, музыкальный бизнес, или как в моем случае – рекламное видеопроизводство, изготовление рекламы для проката на телевидении. Везде всем заправляют продюсеры. Ты ведь знаешь, в Голливуде, да и во всем мировом шоу-бизнесе, они – самые могущественные люди. Так и у нас в стране, хоть и в меньшей степени.

– Понимаю. Есть очень известные люди, имена которых у всех на слуху как у нас, так и на Западе, всех и не упомнишь.

– Совершенно верно. Магнаты кино – и телебизнеса – это президенты и директора кино – и телекомпаний, генеральные продюсеры кинопроектов. Остальные – рыбешка помельче, но тоже «шишки» на ровном месте – исполнительные, ответственные, линейные продюсеры, сопродюсеры, менеджеры, администраторы. Они все управляют творческой элитой и техническим персоналом.

– И ты тоже?

– Разумеется. Я, например, назначаю на каждый проект тех или иных исполнителей – режиссера, оператора, монтажера, звукорежиссера, дикторов, ассистентов, помощников, а если нужно по игровому сюжету, то моделей и актеров. Но я в отличие от многих других – рабочая лошадка, продюсер-труженик. Я не только занимаюсь общим руководством и финансовыми вопросами, но и всем остальным. Кроме того, что сам подбираю каждого, кто принимает участие в изготовлении роликов, клипов и фильмов, я также участвую в процессе съемки, контролирую работу режиссера и оператора, помогаю им и советом и делом, сижу вместе с режиссером на монтаже, на тонировании – озвучивании рекламного материала музыкой и дикторским текстом. Я подбираю нужных именно для данного проекта моделей и подходящие голоса ведущих. Я сам частенько подбираю музыку, составляю текст, совместно с режиссером сочиняю сценарий. Кроме всего прочего, последнее слово по утверждению съемочных планов, монтажных кадров и титров за мной, потому что именно я лучше других чувствую, чего от нас хочет получить заказчик. Ну и, наконец, я веду переговоры с клиентами, «выбиваю» у них деньги и оплачиваю работу техническо-творческой группы, а также агентов и менеджеров, нашедших и «раскрутивших» заказчика.

– Видишь ли, – продолжал Виктор, – реклама – это и вид искусства, и часть шоу-бизнеса, но большинство людей, в том числе и самих профессионалов, творческих личностей не принимают рекламное дело всерьез. Люди, занятые работой на телевидении, радиовещании, в прессе и изготовлении наружных изображений, прекрасно осведомлены, что в рекламном бизнесе у нас, как и во всем мире, крутятся огромные деньги. В нашей стране искусство и наука как таковые похерены. Кинематограф, живопись, театры не приносят того дохода, чтобы процветать как на Западе. Книгопечатание, издательское дело устроилось еще неплохо – все-таки Россия на протяжении стольких лет считалась самой читающей страной в мире. Но, пожалуй, наиболее прибыльным сейчас является музыкальный бизнес, эстрада – концерты, записи на ТВ, видеоклипы, кассеты, компакт-диски – и, как ни странно, рекламный бизнес – изготовление и распространение аудио-, видео-, печатной и наружной рекламы. В настоящее время реклама в России переживает какой-то бум, новое возрождение. Это единственное, на что можно подвигнуть, «раскрутить» большинство бизнесменов. Буквально все – и в государственном и в частном секторе – понимают, что в наш век обилия информации без рекламы не обойтись.

Для Игоря это было словно пропуск в новый мир – сообщество продюсеров, режиссеров-рекламщиков, клипмейкеров и копирайтеров, моделей и актеров. У него появились новые интересы, пришедшие ему по душе, он загорелся ими, полагая, что от мира рекламы, электронных СМИ и видеопроизводства рукой подать до киноиндустрии, куда он так рьяно стремился раньше. Потухшее было желание снискать себе славу и призвание на ниве литературного творчества и кино вновь вспыхнуло в нем, наполняя надеждой.

В фирме «Арт-видео», принадлежащей Левину, он познакомился с очень интересными людьми, настоящими профессионалами своего дела. И первым среди них был режиссер Александр Соколов – творческий руководитель всех проектов, проходящих через агентство. К тому времени на его счету одних видеороликов было около двух сотен, причем добрая половина из них – игровые. Игорь быстро сдружился с ним и еще с оператором Башметовым Ильдаром, которого справедливо считали лучшим в городе специалистом в съемочном деле.

Работа в агентстве чрезвычайно увлекла Измайлова, бывшего по натуре человеком творческим и коммуникабельным. Доходы его значительно выросли. Неожиданно для себя он вновь увлекся нумизматикой, взявшись за составление новой коллекции, но теперь к своему хобби он подошел с коммерческой точки зрения. Сдружившись с известным в городе торговцем коллекционным материалом – дедом Ильей, державшим точку на Центральном рынке, молодой человек, вызывавший у того симпатию, принялся на пару со стариком приторговывать монетами, бонами, значками, марками, а, когда везло, наградами, иконами и антиквариатом. Дело происходило летом – в самый «мертвый» для рекламщиков сезон, когда спрос на их услуги резко падал. Объяснялось это наступлением поры отпусков, каникул и дачного сезона, да и вообще считалось, что летом бизнес замирает на время, чтобы с началом осени вновь воспрянуть и закипеть, забурлить с новой силой.

Игорь хорошо помнил тот день в начале июня, когда дед сказал ему: «А, что – вставай рядом со мной, торгуй, пока нет работы. Ты парень хороший, не „хайван“ какой-нибудь, сразу видно…» Так молодой писатель и рекламный агент превратился на время в рыночного маклака. Чего он только не перевидал за этот период «хождения в народ», каких только ощущений не испытал. Базарные торговки, алкаши, бродяги, цыгане, браконьеры, рэкетиры и прочая шушера – можно сказать, он погрузился на самое дно городской жизни, осмотрев его изнутри, изучив характеры и нравы его обитателей. Эта среда втягивала в себя, подначивала под свой лад, заставляла приспосабливаться к своим условиям.

Спустя какое-то время, Игорь с удивлением стал замечать за собой, что подражает повадкам «базарного люда», во все горло вопит, когда нужно возмущаться и отстаивать свои права, кроет всех подряд матом, хитрит, обманывает, ловчит, все время что-то выгадывая. Он даже внешне стал походить на рыночных торговцев – исхудавший, дочерна загорелый, заросший трехдневной щетиной, с хитрым прищуром беспрестанно бегающих глаз. Правда, в отличие от многих опустившихся «колдырей» и рубщиков мяса он все же следил за собой – аккуратно (по рыночным меркам) одевался, регулярно мылся и всегда по приходу домой, после вечернего закрытия, умывался и расчесывал непослушную, выгоревшую на солнце и припорошенную пылью шевелюру.

Он чувствовал, что постепенно превращается в дикого вспыльчивого вахлака, он – окончивший университет, имеющий специальность ученого и преподавателя, сотрудник солидного рекламного агентства. Были случаи, когда он сталкивался с разными подонками – от так называемых «ломщиков», облапошивающих торговцев на крупные суммы, до обширявшихся кавказцев, нагло ведущих себя – и несколько раз чуть было не подрался. Во всяком случае, злости в нем хватало и он, порою весьма опрометчиво, лез на рожон. Но, слава Богу, все обошлось – во всех стычках с люмпенами и криминальной шантрапой. Для него эта рыночная эпопея послужила хорошей школой, где он воочию столкнулся с жизнью низов общества и научился многому, прежде всего хватке и умению не зевать.

В начале осени он решил, что с него хватит. К тому же в рекламном бизнесе снова началось оживление, и он без сожаления расстался с рынком и своей коммерцией на почве коллекционного и антикварного бизнеса. Но деда Илью не забывал, частенько заглядывал на рынок, «толкая» через него монеты, награды и иконы, которые приобретал по случаю в «клубе». В последнем публика была не в пример базарной намного приличнее и интеллигентнее. Здесь Игорь оказался среди своих, окунулся в родную стихию.

Сегодня, в самый разгар весны, он стоял рядом с дедом Ильей на рынке, поджидая клиента – мужика с хитрыми лисьими глазами, обещавшего принести «лысого» – так в среде фалеристов называли орден Ленина, являющегося, наряду с медалью «Золотая звезда», высшей наградой в бывшем Советском Союзе. Стоимость его доходила до трехсот пятидесяти долларов.

Игорь уже отчаялся ждать, когда клиент «нарисовался», встав в сторонке и с опаской оглядываясь вокруг. «Пугливый какой-то», – усмехнулся про себя молодой человек и, подав знак деду, направился к мужчине. Зайдя за палатки, они принялись торговаться. Игорь осмотрел орден, затем подозвал деда Илью как более опытного в таких делах специалиста. Тот послюнявил золотую поверхность награды и провел по ней ляписным карандашом – темных следов не осталось, значит, это действительно было золото, по крайней мере, сверху. Всегда существовала вероятность нарваться на «фальшак» – искусную подделку. Дед еще раз осмотрел орден в сильную лупу, прочитал номер, взвесил в руке и кивнул Игорю. Теперь дело стало за малым – за ценой. Игорь предложил сто «баксов», но продавец оказался «крученым», меньше чем за двести отдавать не соглашался. Молодой человек прикинул в уме, что сможет прямо на днях отдать награду за триста, получалось, что на двоих с дедом им выходила целая сотня «зеленых». Что ж, улов был неплохим, очень даже неплохим. На мужика его навел дед, поэтому половина прибыли принадлежала ему.

Расплатившись, Игорь, теперь уже сам сторожко посматривая по сторонам, убрал орден во внутренний карман куртки. Дело в том, что торговля наградами СССР и современной России была запрещена, поэтому приходилось все время быть начеку, клиент тоже мог оказаться «засланным казачком», подсадной уткой. Правда, в их среде о таких случаях Игорю слышать не доводилось, но это не говорило, что их могло не быть. Переодетые менты и сексоты – самое страшное, что может представить себе «черный» маклер и коллекционер-торговец. Хотя бандиты и грабители еще страшнее, эти могут покалечить и даже убить. Впрочем в их «клубе» был и свой коллекционер из «ментов», он-то как раз и приторговывал шустрее всех. Может, поэтому их всех еще никто не тронул.

Все это время Игорь не переставал заниматься своей основной работой – поисками и «раскрутками» клиентов для видеопроизводства и размещения рекламы на ТВ, совмещая деятельность рекламного агента с коллекционным бизнесом. Разумеется, большую прибыль ему приносила реклама, а торговля монетами и наградами была скорее баловством, нежели серьезным занятием, и еще, пожалуй, уступкой его увлечению, приносившему скромный приработок.

Но мир рекламного бизнеса и в особенности изготовление видеороликов интересовал его все сильнее, постепенно заслоняя остальное.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я вместе со своим режиссером Лёшей нахожусь у клиента. Мы вдвоем снимаем ему ролик. Я сижу в комнате вместе с секретаршей директора (директор Пороховщиков – молодой, простой в общении, работящий, этакий работяга, рубаха-парень) и бухгалтером (его сестрой Ларисой). Бухгалтер жалуется на какие-то свои проблемы. Я говорю им, что вот, мол, есть клиенты настолько неприятные, то и работать с ними неприятно, а есть директора очень хорошие и их персонал, в особенности, если это их родственники (намек на Людмилу). Затем Пороховщиков выходит, вроде бы рассчитывается с нами и мы вчетвером (я, Лёша, Пороховщиков и Лариса) садимся в его машину (Москвич-41) и едем по улице-проезду вдоль проспекта до магазина «Спорт». «Ловим» по пути сотрудницу (некрасивая женщина). Затем входим в магазин. Выясняется, что нужно «доснять» кадры там, хотя мы думали, что все «отсняли» и можем быть свободны. Мы настраиваем с Лёшей камеру, ищем нужные ракурсы. В один из моментов Лёша предлагает мне посмотреть, как отражаются в зеркале ботинки – какие из них лучше взять – черные с рифленой подошвой (приоритет) или коричневые с гладкой (более старые и некрасивые). По мне так хоть те, хоть эти (тем более что старые – это мои), но Лёша склоняется к новым. Пороховщиков говорит кому-то (то ли своим замам, то ли деловым партнерам), что вот, мол, ребята сейчас «отснимут» тут кадры для ролика.

Потом я иду от магазина «Спорт-экспресс» по направлению к своей бывшей квартире. Вокруг все перерыто ремонтниками. Я аккуратно обхожу кучи и канавы, замечая таких же спешащих и обходящих грязь людей. Я понимаю, что рядом моя бывшая квартира и вроде бы там мне делать нечего.

Я возвращаюсь в постель, которая почему-то находится во дворе возле стены дома в старом дворе на ул. Краснопресненская, 75/77, в котором прошло мое детство. Рядом «в соседней комнате» спит или уже проснулась моя матушка. Я залезаю под одеяло и думаю, что меня могут увидеть из-за ограды случайные ранние прохожие. Но я поворачиваюсь на правый бок, укрывшись почти с головой, и выкидываю эту мысль из головы.

Проснулся в квартире, у своей матушки. Бегает пес черного цвета, грязноватый, лохматый. Я думаю, что неплохо было бы его вымыть и причесать. Кажется, пес ластится ко мне, но я из-за брезгливости не больно-то поощряю это.

Вскоре мы с моим другом-режиссером Лёшей Соколовым ходим по какому-то торговому комплексу – он внутри темноват, похож на павильон рынка, двухэтажный. Внизу торгуют всякой всячиной, предметами коллекционирования, монетами (я ведь в прошлом – нумизмат). Наверху торгуют прочими предметами народного потребления. Я ищу взглядом знакомых нумизматов и не могу их найти – все какие-то новые. Я стараюсь коснуться молоденьких девушек, прижаться к упругим попкам, бедрам, грудям, используя давку в толпе.

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Виктору Левину шел двадцать восьмой год. Окидывая взглядом прошлое, он мог бы по праву гордиться достигнутым, если бы не присущее ему тщеславие, толкавшее его все к новым свершениям. Он – сирота, выпускник детдома – окончил заочно университет по специальности «социолог» и к этому времени владел собственной фирмой – крупнейшим в городе рекламным агентством, приносившим ему приличный по скромным российским меркам доход. Достиг он этого положения благодаря своей прирожденной деловой хватке и изворотливости. А поддерживать стабильную прибыль ему удавалось путем различных уловок и обходных путей.

Шутки шутить с государством, конечно, не следует, это может плохо кончиться. И не таких хитрых и удачливых подлавливали на пустяках и перемалывали на жерновах налоговой системы, законности и органов, поставленных на страже этой самой законности. И уж тогда, либо «небо в клеточку», либо как в той песенке – «Утикай».

Агентство Виктора занималось предоставлением разнообразных услуг в области рекламы и информации. Помимо «паблик рилейшнз» – разработки рекламных кампаний, изготовления и размещения аудио-, видео-, печатной и наружной продукции рекламного и нерекламного характера – сюда входили и иные услуги. Например, визуализация – создание компьютерных объектов архитектурных проектов. Или услуги Интернет-дизайна, т. е. помощь в открытии страниц в Интернете.

Можно было сказать, что недостатка в заказах агентство «Арт-видео» не испытывало. Но одно дело оформлять их официально, под отчетность, «отстегивая» государству кучу налогов. И совсем другое – проводить все эти работы и денежные расчеты мимо кассы, минуя широко раскрытый клюв ненасытного налогового птенца. Виктор старался работать «по черному», а если это не всегда удавалось, то включал в графу расходов массу всевозможных затрат на производство и расширение технической базы своей студии.

«Белый» бизнес, когда занимаются разрешенной деятельностью и исправно платят налоги, по сути самый неблагодарный и невыгодный. «Черный» бизнес, когда не только уклоняются от уплаты налогов, но и сама деятельность является криминальной, слишком опасен и непригляден. Остается «серый» бизнес – это когда деятельность разрешена законом, но вот налоги никем никому не платятся. Восемьдесят, если не все девяносто процентов деятельности Левина и его конторы составлял как раз разлюбезный сердцу народа «серый» бизнес. Так продолжалось какое-то время, пока не грянул август 1998 года.

Удивительно, но почему-то после «черного августа» поток неучтенной налички значительно сократился, теперь заказчики предпочитали расплачиваться официально, по перечислению. Хотя по логике вещей должно было быть совсем наоборот – государство в который раз «кинуло» своих граждан, одним махом разорив и практически уничтожив средний класс. Такое вот у нас любящее государство, правительство и Президент – любят и любят до изнеможения – разумеется, нашего изнеможения, а не их.

Ну, Витя не долго переживал, выход всегда найдется. Теперь почти все оплаты заказов он проводил через одну фирму, совершенно легально занимавшуюся обналичиванием денег. Таких фирм за последнее время появилось немало. Они обналичивали денежные средства под определенный процент – обычно от пяти до десяти процентов, в зависимости от того, сколько посредников стояло между владельцем фирмы и клиентом. Надо думать, посредники не голодали, судя по тому потоку и суммам, которые через них проходили. Как правило, через пару-тройку месяцев после открытия такая фирмочка тихо мирно закрывалась, а взамен нее открывалась новая. Таким образом, налоговая служба в лице ГНИ, ФСНП и ПФ, представляющая любящее государство, оставалась с носом. Думается, всех это устраивало, даже строгого родителя-государство, пекущегося о своих нерадивых питомцах.

Что же делать, всем давно известна истина: «хочешь жить, умей вертеться». Но до сих пор множество россиян не следует ей, вот и влачат жалкое существование «новых бедных» и именно они пополняют ряды люмпенов. Виктор как-то представил себе, что все без исключения, вдруг, начали «крутиться» и «вертеться», и, что тогда бы наступило – общество всеобщего благоденствия или тотального жульничества и расхищения? Впрочем, последнее, как раз, и наблюдается сейчас в нашей благословенной распрекрасной отчизне. Как цинично, но справедливо заметил Джордж Сорос: «Богатые будут еще больше богатеть, а бедные еще дальше нищать». Этим все и сказано.

В фирме у Левина числились в штате десять человек – он, его зам, режиссер, монтажер-аниматор, двое операторов, композитор, бухгалтер, еще один компьютерщик и клерк-водитель. И еще целая масса агентов-нештатников работала за процент, рыская по городу и области в поисках клиентов. Дикторы, актеры, декораторы всегда были приглашенными, и за несколько лет работы сложился определенный их круг, с которым и сотрудничали, впрочем, периодически находя и пробуя на деле новых. Понятно, что Виктору приходилось думать не только о себе, но и о своих сотрудниках, обеспечивая их работой и заработками. Так что забот у него как у руководителя хватало, и это помимо основного занятия – продюсерского руководства творческими проектами.

Несмотря на всю свою открытость и коммуникабельность, по своей сути Левин был волком-одиночкой, и где-то в глубине души обязанность содержать фирму с коллективом сотрудников вызывала у него досаду. На самом деле ему пришлось бы по душе нанимать работников на каждый отдельный проект, но он понимал, что это слишком низкий уровень для рекламного деятеля его масштабов. Имидж – прежде всего, а о каком имидже может идти речь, если твоя фирма состоит из одного человека – тебя, да еще, пожалуй, бухгалтера. Это в Москве рекламные агентства могут нанимать исполнителей и арендовать все, что угодно – съемочную и монтажную технику, реквизит, павильоны. В их городе арендовать не у кого, разве что у государственной телерадиокомпании. Только это не тот случай. У чертовых монополистов эфира зимой снега не выпросишь.

У Виктора все было своим – отличная компьютерная база, монтажная студия профессионального видео, цифровой камкордер «DSR-300», осветительные приборы, кран-стрелка, «рельсы» и прочие «прибамбасы». Конечно, и денег во все это он вбухал, не меряно. Да только и отдача была соответственной, а вся техника давно себя окупила.

Своим людям предприимчивый продюсер платил неплохо, но никогда в ущерб себе. И, если видел, что на чем-то можно сэкономить, то всю разницу забирал себе, ни с кем не делясь. В то же время он жестко контролировал деятельность и доходы своих подчиненных и, разрешая тем подрабатывать «налево», брал с них определенную мзду. Психологи определили бы его тип как человека-калькулятора, который преувеличивает необходимость всех контролировать, обманывает, увиливает, лжет, старается с одной стороны перехитрить, а с другой – перепроверить других. Обводить же вокруг пальца себя он не позволял никому, чего достигал ценой неимоверного напряжения психики и интеллекта.

Но нельзя сказать, что душа его была черствой и огрубевшей, вовсе нет. В духовном плане сильнее всего на него оказывала воздействие музыка – красивая, душевная, трогающая самые потаенные, тонкие струнки человеческого естества. Когда он слушал лучшие вещи мировой классики, то что-то такое неохватное, вечное и святое накатывало на него, заставляло сжиматься сердце, перехватывало горло. В такие мгновения глаза его увлажнялись, и он мысленно всем все прощал, и сам каялся в своих грехах, любя Господа и все сущее чистой, бескорыстной любовью.

После подобных «релаксаций», осуществляемых, как правило, вечерами, он ложился спать умиротворенный и радостный, а утром просыпался бодрый, полный сил и новых замыслов. И без зазрения совести принимался за свое – обманывал, хитрил, изворачивался, одним словом «делал деньги». И это вовсе не было лицемерием, просто так была устроена его натура, с присущим ей двуличием. Сколько людей, столько и разных судеб, совершенно несхожих друг с другом характеров. Каждая личность имеет в этом мире право на самореализацию.

С заказчиками Витёк умел ладить и за всю свою рекламную деятельность избегал вступать в конфликты. Естественно, случались разногласия и жаркие споры, но, как человек отходчивый и гибкий, он быстро находил компромисс, удовлетворяющий обе стороны. Как правило, клиент оставался довольным тем, что учли его замечания, и с удовольствием продолжал сотрудничество с удачливым продюсером и дальше. Пожалуй, в этом заключался секрет Левина и его фирмы – умение сглаживать противоречия в любой ситуации и подстраиваться под любого заказчика, если нужно, отбрасывая прочь гордыню и ложное чувство обиды.

Надо заметить, российские клиенты-рекламодатели делились на две категории – понятливых и самодуров. Первые с самого начала были настроены положительно и уважали своих деловых партнеров. Самодуры же тянули одеяло только на себя и очень часто бывали всем недовольны – именно о них и сложена поговорка: «лучшее – враг хорошего». Как ни старайся, а все равно не угодишь. Работать с такими было очень тяжело, тем не менее, приходилось терпеть, так как именно эти заказчики, хоть и считали каждую копейку, но денег на солидную рекламу не жалели. Правда и нервы выматывали, дай Боже.

Как предпринимателя и хозяина фирмы Виктора конечно же больше привлекали работы с минимумом затрат и высокой прибылью, а это были, как правило, видовые информационные ролики. Как продюсеру же, в котором еще не окончательно угасли творческие амбиции, ему хотелось снимать интересные масштабные проекты – игровые, имиджевые видеоролики, музыкальные клипы. Но именно они требовали максимальных затрат, смета расходов при этом раздувалась, себестоимость росла, соответственно доходы рекламопроизводителей снижались. Но зато, каков престиж, уважение и моральное удовлетворение от сделанного! Его режиссер, Саша Соколов постоянно пытался развернуться во всю мощь своей творческой фантазии, Виктору же приходилось осаживать его, напоминая о съемочно-постановочных затратах. Создавать нечто прекрасное – это конечно замечательно, но не стоило забывать и о хлебе насущном.

В личной жизни Виктору до последнего времени не везло – попадались все не те. Он любил окружать себя красивыми молодыми особами – моделями, актрисами. Впрочем, красавицы встречались и в среде рекламных агентов и техническо-творческого персонала – дикторов, визажистов, декораторов. Он легко сходился и безо всяких сожалений расставался с каждой очередной подругой. Все его приятели-сверстники уже давно переженились и растили детей, а он бегал холостой и свободный как ветер, что, впрочем, постепенно начало его тяготить. Так бы и корчить ему из себя повесу-донжуана, но тут судьба подстроила ловушку – очередная его модель, златовласая красотка Юлия, твердо решила женить на себе перспективного молодца. Очень скоро Витя с удивлением открыл для себя две вещи: прекрасная нимфа Юлечка оказалась на самом деле крашеной брюнеткой, что само по себе было не так уж и плохо, и, что он слишком сильно увлекся ею, и привязанность его к ней крепчала ото дня на день, а вот это был уже тревожный для неженатого, зажиточного мужчины симптом.

Менять что-либо в их отношениях ему уже не хотелось, да и Юля вцепилась в него мертвой хваткой влюбленной женщины – это он явственно осознал после их совместной поездки в Италию. Но и под венец бежать он не торопился, так что в отношениях их пока присутствовала некая неопределенность и недосказанность. Виктор чувствовал, что долго так продолжаться не может и, что его подруга вскоре с чисто женским практицизмом положит этому конец, поставив вопрос ребром – «или она, или гуляй, Витёк, дальше». И Витёк был далеко не уверен, что выберет «гульбу».

В последнее время дела в фирме шли как нельзя удачно, и ее глава уже начал подумывать, а не открыть ли ему свою независимую коммерческую телекомпанию, чтобы вещать в эфир хотя бы на город? После долгих раздумий он решил повременить с этими наполеоновскими планами, аккумулировать побольше средств на счету и уже потом, прикинув возможности, серьезно просчитать выгоду от проекта. Все деньги ведь тоже не заработаешь, нужно думать и работать на перспективу. У нас в России за годы правления Семьи все привыкли жить одним днем. Прямо по Христу: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний САМ будет заботиться о своем…». Только люди все перевернули с ног на голову, извратив смысл великих истин.

«Оттого и живем так, – рассуждал про себя Левин, – привыкли действовать наскоком да нахрапом, брать непременно все и сейчас». Он твердо знал, что всему свое время, и то, что не удалось на этот раз, получится потом. Хоть и один раз живем, но ведь не год и не два подобно полевым цветам. Всякому овощу свой срок.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я зашел к моему знакомому риэлтеру Алексею Варламову. Он накануне договорился о встрече с моей матушкой по поводу обмена квартиры в воскресенье, т. е. завтра, но я решил зайти к нему заранее, так, на всякий случай, тем более, что живу-то в соседнем доме. Но в офисе у него я встретил вместо Алексея какого-то мудака и это, разумеется, вызвало у меня легкую досаду.

Я общаюсь с Мерзавкиной Ингой – сотрудницей рекламного агентства «АТВ». Надо сказать, что в жизни эта эффектная красотка (высокая блондинка с великолепной фигурой) – весьма взбалмошная и знающая себе цену особа, этакая самка – обольстительная и расчетливая. Она любезно улыбается, но в общении с ней чувствуешь скрытую холодность и заинтересованность лишь, если ты представляешь что-то весомое – крупный бизнесмен, «новый русский», знаменитость или, по крайней мере, симпатичный атлет на иномарке и с полным карманом «бабок». Она относится ко мне в целом нормально, вежливо, дружелюбно, с вежливым интересом (все же я – рекламный продюсер, руководитель творческих проектов), но не более того.

Тем более удивительно, что на сей раз (и я чувствовал это и был немного приятно поражен) она была расположена ко мне с подчеркнутым дружелюбием и озабоченностью по поводу моей судьбы, участием в моих трудностях. Оказалось, что ныне она – ведущая сотрудница научно-исследовательского центра, занимающегося разными направлениями в области социологии и психологии. Как и в жизни, здесь она – фаворит шефа, обладает определенным влиянием на него и таким образом может мне помочь устроиться к ним на работу. Я говорю ей, что хотел бы заняться разработками в области глубинной психологии и психоанализа. Ее же направление – социолог-психолог. Мы находимся в одном кабинете, затем проходим по коридору и переходим в другой кабинет – ее комнату. Она одета поверх одежды в белый халат. Она возражает мне, замечая, что пока рано говорить о том, чем мне заниматься и вообще все еще находится под вопросом. Далее мы с ней продолжаем общаться.

Затем я с ней еду в машине, подъезжаем к моей остановке со стороны Городского рынка. Уже стемнело, за остановкой массовое зрелище – чемпионат по футболу. В небе – салют, фейерверк. Играют футболисты, и мяч летит в мою сторону, я отбиваю его головой, но он возвращается ко мне, отскакивая от чего-то, и тогда я ловлю его руками и кидаю обратно на поле к игрокам.

Потом Инга меня с кем-то знакомит, кому-то из звезд футбола говорит, что я совершил какой-то выдающийся поступок ранее, затмевающий мою теперешнюю неудачу (с мячом?).

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Если бы людей, искренне и серьезно увлеченных каким-либо видом коллекционирования, спросили, какой в этом прок, они бы ответили примерно следующее. Во-первых, коллекционирование способствует освещению и иллюстрации многих страниц истории и человеческой культуры, ведь любой предмет отражает какой-то этап нашего бытия, а собранные вместе – целую эпоху. Таким образом, коллекционеры выполняют историческую миссию, сохраняя предметы коллекций и информацию, которую они несут, потомкам. Во-вторых, с чисто утилитарной точки зрения, собирательство антиквариата и разнообразных предметов коллекционирования – один из самых надежных способов сбережения денег. Причем первое место здесь занимали нумизматика и филателия, которые по уровню прибыли на вложение в них опережали золото, бриллианты, живопись и даже недвижимость. Прелесть здесь еще состояла в том, что коллекции не облагаются никакими налогами, безо всяких поборов передаются по наследству и, наконец, вложенные в них средства не пострадают как в случае разорения банка или акционерного общества. Ну и, в-третьих, это просто увлечение, азарт, приятное времяпрепровождение.

Таков был бы, скорее всего, ответ самого коллекционера. А, что, позвольте полюбопытствовать, думают по этому поводу специалисты в области психологии? Мнение психоаналитика было бы таково: любой вид собирательства, увлечение коллекционированием и накопительством чего-либо есть не что иное, как проявление так называемого анального характера. Понятие это достаточно сложное для непосвященных, но вкратце пояснить его можно следующим образом.

Люди с анальным характером по тем или иным причинам неосознанно застряли на уровне двух-, трехлетнего ребенка, т. е. произошла фиксация либидо (психосексуальной энергии) на анальной фазе развития человека (от двух до четырех лет), когда ребенок учится контролировать свои выделительные функции. Детям поначалу свойственна любовь к своим испражнениям, но под влиянием родителей это удовольствие, получаемое от процесса дефекации, и восприятие фекалий как чего-то ценного заменяется противоположной установкой – чувством брезгливости и стремлением к аккуратности и чистоплотности. В душе ребенка возникает конфликт, при котором разные импульсы – одни, идущие из подсознания, а другие, поступающие со стороны разума – сталкиваются и образуют чувство тревоги и стыда. Если конфликты успешно не разрешаются, тогда либидо и фиксируется на данной стадии. Впоследствии такой человек будет чрезвычайно чистоплотен, аккуратен и пунктуален до мелочей, педантичен и бережлив, даже скуп. У него разовьется страсть к накопительству и коллекционированию. Причем, эти качества выразятся слишком навязчиво и гипертрофированно. Подобные черты характера возникают у детей в ответ на требования чрезмерно строгих и непреклонных родителей. У ребенка появляется страх потерять контроль над сфинктерами, а значит вызвать неудовольствие родителей. Это – страх перед наказанием.

Такая вот не совсем приглядная картина, обрисовывающая механизм и причины появления увлечений коллекционированием, страсти, которой подвержено множество приличных и добропорядочных людей.

Игорь все чаще ловил себя на мысли, что рекламная деятельность затягивает его все сильнее, вытесняя остальные увлечения. И все же, его по-прежнему тянуло к коллекционному хобби, к их сборищам по выходным, к монетам – этим золотым, серебряным и медным кружкам с выгравированными на них рисунками и надписями (изображением и легендой). Кто уж они все – мелочные крохоборы или увлеченные собиратели старины, обладатели анального характера или ценители прекрасного – это его мало заботило. Впрочем, Измайлов с возмущением отвергал всякие психоаналитические инсинуации и никаким «анальщиком» себя не считал. Что за глупые и недостойные измышления?! Этак вообще всех подряд можно зачислить в разряд невротиков и психов, подходя к изучению человечества с глубинно-психологической меркой. Фрейд, Юнг, Райх и иже с ними – люди действительно высочайшего ума, выдающиеся ученые, но распространять выводы, полученные в узкой области определенной научной дисциплины, на все общество и происходящие в нем процессы просто нелепо.

Измайлов, отличаясь пытливостью и тягой к знаниям, к постижению тайн природы и мира, конечно же, интересовался и загадками человеческой психики, почитывал и «великих реформаторов» психологии и психиатрии. Тем не менее, никаких проявлений пресловутого «анального характера», за исключением увлечения собирательством, да, пожалуй, склонности к чистоте и аккуратности, в себе не замечал. И был в душе оскорблен таким огульным сравнением ВСЕХ представителей многочисленного племени коллекционеров, к которому относил и себя, с всякими неполноценными психотипами.

В их «клубе» царила атмосфера не столько увлеченности коллекционированием, сколько коммерции. Купля-продажа монет шла полным ходом. Большинство интересовала лишь коммерческая выгода. Впрочем, не все были такими, еще оставались чудаковатые энтузиасты, занимавшиеся той же нумизматикой ради самого факта коллекционирования. Одним из них был пожилой профессор, преподаватель истории древнего мира в Университете. Монеты для него являлись исторической редкостью, реликвиями прошлого, артефактами, дошедшими до нас из прошлых веков – он специализировался только на монетах царской России, со времен Киевской Руси и до октябрьской революции. Старые названия русских монет самых разных номиналов представлялись ему чем-то святым, передающим сам дух того времени, откуда они дошли, атмосферу древнерусского общества, историю Российского государства. Сама мысль о том, что он систематизирует и постоянно пополняет свою коллекцию, сохраняя тем самым часть российской материальной культуры, доставляла ему огромное удовольствие. Это было чувство сопричастности к истории, развитию и величию его прекрасной страны, могучего государства, любимой Родины. Тем более, сейчас в столь смутное для нее и всех нас время. Сколько раз Россия падала на колени, но неизменно поднималась вновь, стряхивая с себя все чуждое ей и наносное и разворачиваясь во всю свою ширь и мощь!

Появлялся в их «клубе» и еще один чудак, нувориш из числа «новых русских», разбогатевший на сомнительных операциях с недвижимостью. Потом одно время он занимался биржевыми спекуляциями, затем переключился на махинации в области строительства. Он стремительно богател, и все ему сходило с рук. О размерах его состояния не догадывался никто, он и сам точно не знал, сколько у него лежит денег на разных – западных и российских – счетах, а частью в кубышке и вложенные в недвижимость. По самым скромным подсчетам «лимон зеленых» уж точно имелся.

В последнее время он всерьез увлекся нумизматикой и с бешеным энтузиазмом и размахом типично российского купца принялся скупать раритеты и «уники», а то и просто дорогие монеты. Когда он видел какой-нибудь новый «антик» или редкую средневековую монету – европейскую, русскую или арабскую – его всего начинало трясти, в глазах появлялся лихорадочный блеск, а ноздри возбужденно раздувались. И уже ни о чем больше не думая, он стремился приобрести понравившуюся ему вещь, даже не пытаясь торговаться. Рассматривая у себя дома коллекцию, любуясь ею, перебирая монеты и ощущая их вес, форму, твердость, он испытывал непередаваемое удовольствие. Это было сродни какому-то священнодействию, религиозному экстазу.

Но в еще большей степени его воображение распалялось от одной мысли, что все эти раритеты принадлежат ему, что именно он – владелец редких во всем мире предметов. И уж совсем он млел от восторга, когда становился обладателем монет, тираж которых исчислялся единицами. Для этого ему приходилось ездить в Москву, Питер, Одессу. Когда он бывал за границей, то первым делом бежал в антикварные салоны, где жадным взором окидывал витрины с монетами, выискивая среди них нечто ценное, достойное пополнения его коллекции. Все нумизматы и торговцы коллекционным материалом в их городе знали его и, когда им в руки попадали интересные дорогие экземпляры, первым делом показывали ему, уверенные, что если только вещь заинтересует, он обязательно купит ее, не споря о цене. Все удивлялись, как это он до сих пор «не наелся» своим увлечением? Что ж, у богатых свои причуды.

Как-то один из завсегдатаев «клуба» доверительно поведал Игорю:

– Вот ты сам посуди: состаришься ты, будешь жить на пенсию и что – думаешь, проживешь? Черта с два! Государство будет тебе выплачивать жалкие гроши, от этих подачек ты быстро загнешься. Вспомни, когда это нам, простым смертным, платили хорошие деньги. Это еще в советские времена на ту пенсию можно было жить-поживать и горя не знать. А дерьмократам долбанным лишь бы избавиться от стариков, пусть себе, мол, потихоньку вымирают. Вот и подумай, как будешь выкручиваться? Сейчас пенсия смехотворная, а в будущем возможно еще хуже будет.

– Ну, и что ты предлагаешь?

– Ясно дело, стоит уже сейчас позаботиться о своем будущем. Старость не за горами, на государство надежды никакой. Значит нужно делать накопления. И вот тут встает главный вопрос: в какой форме сберечь накопленное трудом?

– Вложить что ли куда надежнее…

– Правильно, вложить, но вот куда? Где надежнее? В рублях, сам понимаешь, только полные идиоты держат. Доллары тоже не в кайф, а кто знает, не рухнет ли этот поганый «бакс», да и любая другая валюта? Золото, бриллианты, драгоценности – тоже ерунда, сегодня ценятся, а завтра какая-нибудь «Де Бирс» возьмет да выкинет на рынок избыток этих камней или драгметаллов, и тогда полный обвал, а твои вложения обесценятся.

– Ну, а жилье?

– Да, недвижимость – милое дело. Надежно, солидно, да и, скорее всего, уже не отнимут. Вот только одна загвоздка – платить нужно за жилье-то, да за коммунальные услуги, и с каждым годом плата все повышается.

– По-твоему выходит все плохо! С тобой никак не договоришься, никакого выхода!

– Э, нет, приятель, ошибаешься. Есть выход, и еще какой. Лучше всего сохранять трудовые капиталы в антиквариате и коллекционных предметах. Они не облагаются никакими налогами, раз. Цены на них никогда не снижаются, а наоборот растут из года в год, два. И, когда тебя прижмет, ты всегда сумеешь легко сбыть их и выручить хорошие деньги, три.

Он довольно рассмеялся.

– Сам я, например, покупаю монеты, но не всякие, а только российские царские рубли – серебряные, золотые, платиновые. Из серебра беру лишь ценные и редкие монеты, а рядовые и распространенные меня не интересуют. Так-то вот.

– А я думал, ты настоящий коллекционер, нумизмат…

– Да, – он махнул рукой, – это все в прошлом, все эти страсти-мордасти. Тоже чего только не собирал, чем только не увлекался. Распродавал коллекции – надоедало – потом снова собирал. Теперь умнее стал, коплю себе на старость.

– Рано тебе еще на покой-то, Юра.

– Рано, не рано, а уже пятьдесят через годик стукнет. Я ж говорю, заранее нужно обеспокоиться о будущем, потом поздно будет. Спохватишься, а годы-то ушли, нет их золотых. Вот тебе, сколько сейчас, тридцати еще нет? Ну, так вот и напряги свои извилины, что к чему и как лучше.

– Может ты и прав, – пожал тот плечами.

– Само собой прав.

Во всяком случае, Игорь прислушивался к мнению старших товарищей.

Большинство серьезных нумизматов увлекались собиранием российских монет разных периодов: царских (от Петра I до Николая II), первых лет советской власти (1924-27 гг.), дореформенных и «ельцинских». Относительно двух последних категорий, наибольшим спросом пользовались памятные монеты – в особенности юбилейные рубли – и, так называемые не выпущенные монеты СССР, стоимость отдельных из них достигала четырехсот долларов.

Собиратели «антиков», средневековых европейских и куфических (арабских) монет, монет США и Европы нового и новейшего времени, китайских, японских и прочих монет составляли меньшинство и выглядели в среде «традиционных» нумизматов белыми воронами.

Среди российских монет самыми дорогими считались золотые – елизаветинские двух – и пятирублевики, а также пятирублевики Павла I и Николая I, империалы и платиновые – шести и двенадцатирублевики. Стоимость этих монет в хорошем состоянии колебалась в пределах одной-четырех тысяч долларов. До пятнадцати тысяч «зеленых» доходила цена золотых двадцатипятирублевиков. Из советских монет «униками» считались золотые червонцы двадцать пятого года. Ну, и конечно возглавлял это блистательное собрание «константиновский» рубль, цена которого на аукционах «Сотби» и «Кристи» достигала нескольких миллионов долларов.

Вкратце история появления этой монеты такова. Александр, старший сын Павла I, после смерти отца стал императором и успешно правил Россией почти четверть века вплоть до своей кончины в 1825 году. После чего престол, согласно установленному правилу наследования, перешел по старшинству к среднему брату – великому князю, наместнику Королевства Польского Константину Павловичу. Но тезка одного из великих римских императоров тайно отрекся от престола в пользу младшего брата Николая. Так появился император и самодержец всея Руси Николай I. Пока решался этот весьма двусмысленный вопрос, чиновники, ведавшие делами казначейства, решили подсуетиться и выпустить несколько пробных монет с портретом императора Константина I. Бедолаги ни сном, ни духом не ведали, что тот уже все решил для себя и своего брата, а также в целом для всего государства российского, чем, как мы знаем, и воспользовались горемычные декабристы.

Всего было отчеканено семь монет – пять с традиционной гуртовой надписью и две без оной. На сегодняшний день известно, что один экземпляр находится в Эрмитаже, другой в МГИМе, третий в Национальном музее Смитсоновского института в Вашингтоне, три – у западногерманского коллекционера-миллионера Фукса. А где же седьмой рублик – спросите вы? А вот он-то как раз находится неизвестно где, но предположительно на территории России. Перед ВОСР след его затерялся, и он так до сих пор и не был обнаружен.

Плох тот коллекционер-россиянин, который бы не мечтал нечаянно найти недостающий рубль Константина. Грезил об этом и Измайлов, рисуя в своих мечтах грандиозные планы обогащения. Пять миллионов долларов! Как говорил ему, посмеиваясь, дед Илья: «Где-нибудь пацаны им в „чику“ играют». А уж, сколько наплодилось руками умельцев различных новоделов и подделок «константиновского» рубля – и не сосчитать. Причем некоторые из них тоже стояли баснословно дорого. Впоследствии Игорь оставил эту иллюзорную надежду случайно нарваться на раритет или уникум, а уж о седьмом экземпляре рубля Константина вспоминал как о красивой легенде, впрочем, нет-нет да сознание она будоражила.

Немного в мире найдется монет, равных по стоимости нашему «константиновскому». Взять, например, американский доллар 1804 года – стоимость его на аукционах достигает два миллиона долларов. Столько может стоить разве что «Победа» – высший военный орден СССР. И все из-за своей редкости.

Все же в Игоре не угас дух искательства. Осенью, после своей рыночной эпопеи, он периодически выбирался в близлежащие деревушки и поселки, где обходил дома и дворы, выспрашивая у хозяев насчет старинных вещей, монет и икон. Город уже весь был порядком «выпотрошен» корифеями нумизматики и антиквариата. Приходилось искать в соседних населенных пунктах. Иногда ему удавалось выторговать что-нибудь недорого, но чаще возвращался пустым, да и в том, что приобретал, не было ничего стоящего. Но, кто ищет, тот всегда найдет. Однажды, смотавшись на электричке в один из районных центров области, Измайлов натолкнулся на мужичка, нашедшего то ли в своем огороде, то ли выкопавшего на курганах неподалеку самый настоящий клад – глиняный горшок, полный серебряных рублей Николая II. Рыночная цена такого рублевика составляла от пяти до десяти долларов. Игорь купил у него шестьдесят монет по оптовой цене два доллара за рубль. Это было несомненной удачей. В «клубе» он сумел постепенно распродать их в три раза дороже. Большую часть у него приобрел тот самый «чокнутый профессор».

В другой раз он в какой-то Богом забытой деревушке купил у старушки золотой десятирублевик 1901 года прекрасной сохранности и всего-то за пятьдесят «баксов». Продал же его впоследствии за сто двадцать «зеленых» тому профессору-чудику. Вот так и делал свой маленький гешефт.

«Уники» и «антики» ему что-то не встречались, а попадались все чаще советские полтинники 20-х годов, те самые, со звездой или с молотобойцем. Они содержали 9 грамм серебра 900 пробы и стоили всего пару «баксов». Правда и скупал он их двое дешевле. Еще часто предлагали серебряные рубли Николая II, а уж о медных царских монетах и говорить не стоило – валом валили.

Однажды на рынке один хитрый мужичок протянул Игорю монету со словами: «Отдам всего за пять долларов». Взяв ее в руки и рассмотрев, тот ахнул, его глазам предстал «константиновский» рубль, но тут же протрезвел – искусная подделка и не более того. Все же он выторговал его себе за три «бакса» в качестве сувенира, «прикалывать» знакомых.

Постепенно Игорь отошел от мелочевки – торговли распространенными монетами и значками, тех, что назывались «ширпотребом» – и переключился на более серьезный товар – редкие и дорогие монеты, награды. Приторговывал по случаю и иконами, но столь редко, что даже не считал это частью своего бизнеса. Он старался ориентироваться на спрос и особенно ценил и уважал клиентов, подобных тому «новому русскому», готовому выложить любые наличные за понравившуюся ему вещь. Можно сказать, у него появился вкус и нюх на хорошие вещи. Этому Игорька, помимо опыта в антикварном и коллекционном бизнесе, научила реклама и те неплохие гонорары, которые он теперь получал.

Игорь заработанные деньги налево и направо не тратил, как некоторые, а, обращая в доллары, усердно копил, всерьез подумывая о приобретении однокомнатной квартиры. Последние несколько лет он только об этом и мечтал. Конечно, он хорошо относился к своим родителям, но жить с ними вместе теперь, когда он повзрослел, и у него появились свои интересы, своя личная жизнь…

В бывшей советской конституции декларировано, что каждый имеет право на жилье. Но все это только пустой звук. Игорь полагал, что после двадцати лет молодой человек или девушка должны жить отдельно от родителей самостоятельной жизнью. Иначе возникают всевозможные недоразумения, обиды, конфликты и скандалы.

У нас же в стране дети живут с родителями аж до тридцати, а то и более лет. Да, что говорить, некоторые остаются с «предками» всю свою жизнь! И что же – это происходит от огромной любви к ним или ощущения собственной незащищенности? Просто у большинства нет достаточных средств, чтобы приобрести себе отдельную квартиру. Два поколения живут вместе и ненавидят друг друга из-за этого. Некоторые терпят, крепко стиснув зубы, кое-кто открыто протестует и неистовствует.

«Но в нашем мире, если ты не богат и не являешься представителем элиты, – с досадой думал Измайлов, – это продолжается веками, и будет продолжаться далее!» Вот отсюда многие проблемы молодых людей и молодоженов.

Птенец, оперившись, всегда вылетает из родительского гнезда, чтобы уже более не возвратиться и построить свое собственное. Так и волчонок, когда подрастет, покидает логово. Человеческие же дети в своем естественном желании стать свободными и самостоятельными никак не могут расстаться с семейным очагом, то бишь родительским домом и вовсе не по своему желанию. Просто у большинства нет такой возможности.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я нахожусь на какой-то высокой вышке посреди леса, на большой поляне на берегу речки или водоема. Со мной люди, в том числе две молодые женщины. Кто-то спускается вниз и спустя какое-то время кричит нам, предостерегая, что лучше бы нам поскорее спуститься, т. к. поднялся сильный ветер, ураган и башня может рухнуть. Я уже и сам это замечаю, но мы ничего не успеваем предпринять. Неожиданный яростный порыв рушит вышку, она подламывается, и мы вместе с ней падаем вниз. Я успеваю крикнуть, чтобы все держались за перила и хватались за ветки лежащих внизу деревьев, тогда, может, и спасемся. Я и несколько моих спутников, в т. ч. и две молодые особы сумели не разбиться при падении. Мы пробираемся какими-то лабиринтами, среди нагромождения скал и камней. Я веду их в пещеру, мы продвигаемся по подземелью, освещая путь импровизированными факелами, скользим, падаем, ныряем в лазы, карабкаемся наверх по тоннелям. В какой-то момент я приказываю собрать все горящие лоскутки материи (или бумаги) вместе, чтобы осветить какой-то колодец…

Спустя какое-то время, я уже благополучно общаюсь с моей бывшей подругой Ликой Котовой (моя самая большая, сильная и яркая любовь). Она живет в частном доме, на выступе горы, меж нами овраг с ручьем. Я стою на другой стороне на выступе горы, поросшей растительностью. Она выходит ко мне, мы беседуем, я помогаю ей написать вступление и заключение к дипломному проекту, а также доклад и тезисы для научной конференции. Мы залезаем на большое раскидистое дерево, там у нас нечто типа гнезда, где я пишу ей работу. Она слезает, я же слез, а потом снова забрался на дерево. В это время соседские дети, или это ее племянники и племянницы начинают баловаться, раскачивать дерево. Предостережения на них не действуют. Крупная ветка ломается, я лечу вниз, но, планируя на ветке, плавно приземляюсь. Соседи встречают меня возгласами одобрения. Я во дворе, где стоят свои дома рядом с домом Лики. Она где-то рядом.

Я уже с другой своей подругой – Ксенией Портновой (тоже бывшей). В здании Университета – она там секретарь. Она, попросив мне подождать, куда-то уходит, но мне нужно позвонить и я покидаю комнату без спроса. Иду вдоль комнат, по коридору, мне встречаются какие-то важные занятые люди. Прохожу в директорскую, она пуста. Нахожу телефон – он какой-то странный. А до этого наткнувшись по пути на телефон охранника, я пытался позвонить, но он был занят или не работал (телефон – маленький, черный, типа радиостанции переносной или пейджера, сотового). Я выхожу из приемной, так и не позвонив. В это время я вспоминаю, что тоже сопричастен работе социологического факультета, в этом «повинен» мой доклад и прочие работы. Вижу как студенты-выпускники этого факультета, готовясь к карнавалу, понаделали транспарантов и костюмов, отражающих их дипломные работы, и они были признаны лучшими в Университете членами комиссии-жюри (это похоже на соревнования КВН).

Далее я вижу, что на стене висит стенд, а на нем ксерокопия моей статьи о среднем классе, но подписанная другой фамилией – сотрудницей редакции газеты «Комсомольская правда». Правда, в начале статьи указано, что Баюн Явраев провел специальное исследование по заказу Центра социологических исследований и разработок. Это вступление набрано жирно и помещено под моей фотографией.

Я нахожу газету с моей статьей и показываю моей матушке и дяде (который является для меня авторитетом в таких вопросах). Они, читая подзаголовок и вступление, удивляются, увидев мою фамилию. Я внутренне ликую.

Кстати, когда я входил в ту директорскую, кто-то произнес: «он вошел в классную, чтобы убраться, но она была уже чиста».

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

В их городе помимо агентства «Арт-видео» имелось несколько фирм, предоставлявших разнообразные рекламные услуги, наиболее заметной из которых было, вслед за фирмой Левина, рекламное агентство с причудливым названием «Ай Си Эс». Эта аббревиатура, тем не менее, имела самое непосредственное отношение к видеопроизводству и компьютерной анимации и расшифровывалась как «Interactive computer systems».

Руководил фирмой Фидаилов Ильдус, высокий добродушный толстяк. Надо сказать, система управления в агентстве была более чем демократичной и вместо привычной вертикально-иерархической структуры представляла, скорее, горизонтально-сетевую. Таким образом, Фидаилов, являющийся «первым среди равных», осуществлял новомодный принцип прогрессивного менеджмента, пользующийся все большей популярностью в западном обществе. В то же время, здесь отчетливо прослеживалось влияние ушедшего советского строя, когда главенствовал примат коллективизма. Коллективистские отношения пронизывали всю структуру советского общества, преобладая не только в экономике, политике или социуме, но и в культуре и даже в личной жизни. И далеко не всегда это было плохо. Испокон веков основополагающими императивами для народов России являлись принципы коллективизма, справедливости и религиозности. Общинность, традиции, самодержавие – вот та благодатная почва, на которой марксисты сумели построить невиданное доселе устройство – социалистическое общество.

Таким образом, в фирме «Ай Си Эс» сочетались новые западные «постмодернистские» веяния с былыми социалистическими традициями. И, надо сказать, фирма процветала. Впрочем, как и агентство Левина, который твердой рукой единолично правил своим до сих пор непотопляемым детищем. В «Ай Си Эс» же, в отличие от левинской студии, некоторые старейшие сотрудники являлись соучредителями. Творческий состав коллектива тоже был достаточно сильным, в профессионализме не уступая городскому лидеру. Главным аниматором здесь трудился Слава Зигель – брат местного «компьютерного гения» из «Арт-видео» Саши Зигеля. К тому же Фидаилову удалось сманить к себе лучшего в городе фотографа Серегу Бублика. Но явным преимуществом студии была высококачественная цифровая аппаратура последнего поколения, а по классу имеющихся видеокамер «Ай Си Эс» даже несколько превосходила агентство Левина.

В общем, это был достойный конкурент последнему. Но никаких конкурентных излишеств, вроде взаимного препятствования, переманивания клиентов и прочих мелких подлостей, так процветающих в большом и малом бизнесе, особенно на Западе, между двумя местными «видеогигантами» не наблюдалось. Отношения между Фидаиловым и Левиным, как и меж их коллективами, с давних пор установились самые дружеские, конечно, не исключавшие здоровый дух соперничества и соревнования – кто лучше?

Несколько особняком стоял рекламно-информационный центр государственной телерадиокомпании, но им и положено «коммуникационное высокомерие», как никак монополисты эфира. А вот в производстве видеорекламы они до недавних пор были непростительно слабы. Несмотря на обладание массой самой современной техники, вся их рекламная продукция ничего кроме как насмешек и откровенного отвращения не вызывала. Все изменилось, когда на работу в центр пришел молодой одаренный аниматор Роман Хамитов. Рома был как бы человеком узкоувлеченным, этаким компьютерным трудоголиком. В кратчайшие сроки он поднял уровень изготовления видеорекламы на уровень, если и не «Арт-видео»&«Ай Си Эс», то на весьма приличный уж точно. Прежде всего, Рома понаделал кучу компьютерных рекламных заставок, что само по себе подняло престиж РИЦа. Затем он, не щадя сил и личного времени, взялся за исполнение клиентских заказов, монтируя ролики с использованием новейших программ типа «3D анимации» и др. В то же время, менеджеры рекламного центра пересмотрели сам подход к спросу и предложению, заимствуя, кстати, многое из практики своих частных конкурентов. И все же до студий Левина или Фидаилова им было пока далеко.

Измайлов какое-то время, до того как его сманил Витя Левин, работал на РИЦ, вначале нештатным агентом, затем его взяли в штат. Все это благодаря поддержке хорошей знакомой Гульнары, занимавшей в телекомпании ответственный пост. Здесь он так сказать, получил «боевое крещение» в мире телевидения и рекламного бизнеса, многому научился, а затем с легкостью ушел из государственной системы, рассудив, что в частном порядке сумеет добиться большего успеха. К тому же многое в межличностных и трудовых отношениях, царящих в коллективах госсферы, ему не нравилось. Вообще, Игорь был свободолюбивым человеком, нуждающимся в уважении его личной инициативы и определенной доли профессиональной независимости. Почувствовав, что полностью реализовать свой творческий потенциал на госслужбе ему не удастся, он с благодарностью принял предложение Левина перейти к нему на постоянную работу. Впрочем, отношения, и довольно плотные, с Гульнарой и с режиссером центра Борей Акиншиным продолжал поддерживать, затевая с теми многие совместные проекты.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я нахожусь среди разбойников. Как я очутился в шайке, уже не помню – кажется, меня захватили. Они дознаются, кто я такой, и я им отвечаю (это подтверждает кто-то со стороны), что я врач и ученый. Тогда они успокаиваются, узнав, что я для них совершенно безобиден. Но я обманываю их, кое-что скрывая, и кое-что задумав против них. Их главарь отдает приказ располагаться на ночлег, и все ищут места, где бы прикорнуть, лучшее место – лежак – забирает себе атаман. Я тоже устраиваюсь рядом с кем-то.

Наутро я со своими спутниками еду на автобусе «ЛиАЗ» (а может и «КАВЗ»). По пути ссаживается попутчица – старушка. Она просит меня помочь ей сойти, а затем и проводить до подъезда – на улице ночь, она боится шпаны. Я говорю своим спутникам, чтобы они спустя какое-то время заехали за мной, старушка называет адрес – на такой-то улице дом номер шесть. Мы идем с ней по улице (уже день), ищем нужный дом, никак не можем найти, спрашиваем у людей. Затем в глубине дворов находим искомый дом, нам указывают на него. Приходиться спускаться куда-то вниз, чуть ли не в подземелье. Я оставляю бабусю и предварительно осматриваю дом сам. Приходиться пролазить в него на четвереньках. Ветхое строение, вот-вот рухнет, в нем живут пауперы, беднота, люмпены – при чем все – карликового роста. Внутри я замечаю табличку, на которой написано предупреждение, что при малейших признаках оседания здания, всем немедленно покинуть его. Я узнаю, что это не шестой дом, а шесть дробь один, нужный нам над ним. Я вылезаю обратно, и мы с бабкой поднимаемся наверх, на верхний ярус. Это и есть дом № 6. Мы идем по коридору, вдоль которого расположены ряды клетушек, в них живут, еле умещаясь люди. Повсюду ужасающая нищета. Кто-то, типа управляющего отводит нам крохотную комнатку, как купе в плацкартном вагоне. Соседи помогают бабусе найти нехитрую мебель. Она набирает себе разное барахло типа склянок, флаконов, но ей резонно замечают, чтоб она выкинула все эти ненужные побрякушки и лучше бы подыскала себе необходимую мебель и утварь. Наконец, у ней появляется трюмо, комод, а кровать ей мы сколотили из двух ящиков и листа фанеры на них. Я брожу по заброшенным комнатам, в одной из них натыкаюсь на свалку брошенных вещей и начинаю в них с увлечением рыться (а ведь только что сам осуждал бабулю). Мне помогают парнишка с юной девушкой (или подростки – мальчик и девочка). Я нахожу несколько пар гантелей, выбираю себе потяжелее с эспандерами. В это время за мной уже должны вернуться, я беспокоюсь и хочу поскорее подняться наверх, выбраться и уехать отсюда. В то же время я ужасаюсь всей этой нищете и беспросветности и переживаю за старушку, как же она будет жить впроголодь?! Вот так всю жизнь горбатилась на государство и осталась ни с чем, никому не нужная. Все это прискорбно, отмечаю я про себя.

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Игорь Измайлов так увлекся рекламным бизнесом, что постепенно отошел от торговли коллекционным товаром. Он начал свыкаться с мыслью, что именно на этом поприще сумеет сделать себе карьеру и зарабатывать на жизнь в качестве рекламного деятеля. Как агент он считался одним из самых опытных и удачливых в городе, но такое положение его больше не удовлетворяло. Его манил увлекательный процесс видеопроизводства, изготовления рекламных роликов и прочей продукции для ТВ. Он поставил себе целью стать продюсером, таким же известным как его шеф Левин.

Еще теснее сойдясь с режиссером Сашей Соколовым, он попробовал себя в качестве копирайтера, сочиняя сценарии игровых видеороликов, и у него это неплохо получалось. Теперь их частенько видели вдвоем – Измайлова и Соколова – они вели переговоры с клиентами, совместно занимались съемочно-постановочной работой и на монтаже отбирали из отснятого материала нужные кадры. Игорь помимо всего прочего обладал превосходным музыкальным вкусом, поэтому, получив согласие шефа, стал подбирать нужную музыку к роликам и заставкам. И в большинстве случаев чутье его не подводило.

Благодаря развитому воображению, Игорь, как и Соколов, заранее представлял себе различные эпизоды и съемочные планы, которые отражал в сценарии, мысленно перенося их на экран. Не пропуская ни одной съемки, он набирался режиссерского опыта, а, помогая Левину в организационных вопросах и в «выбивании» денег, учился думать и действовать как продюсер.

И еще, после почти двухгодичного перерыва он снова начал писать. Памятуя о пожелании московских издателей, Игорь задумал создать криминальный роман, в котором бы не было никакой мистики и отвлеченного философствования. «Интеллектуальное чтиво» – так многие достойные люди охарактеризовали его первый роман, до сих пор покоящийся в столе. Теперь же пусть это будет «бульварным чтивом». Если уж российский читатель стал предпочитать серьезную литературу низкопробной детективщине и всевозможным триллерам, что ж он их получит.

«Будет вам и кровь, и ужас, и секс, и садизм», – с некоторым злорадством думал Измайлов, исписывая листок за листком. Печатные машинки и компьютеры он на дух не переносил, полагая, что они убивают в корне любую творческую мысль, во всяком случае, у него.

До сих пор личная жизнь у него не ладилась. Однажды, придя на студию, он застал там очаровательную брюнетку, оказавшуюся диктором с государственного радио. Познакомившись, он разговорился с ней, отметив про себя, что девушка ему явно нравится. Когда та ушла, он расспросил о ней ребят, узнав, что ей двадцать три года, имеет высшее образование, на радио работает уже четыре года – ранее совмещала работу с учебой, что она не замужем и приехала сюда с родителями из соседней области.

«Имя у нее приятное – Алена, – думал Игорек, – сама она просто чудо, а вот то, что живет с „предками“ – плохо, лучше бы имела свою квартиру, на худой конец – комнату».

«Впрочем, о чем я думаю? – спустя некоторое время укорял он себя. – Кто я для нее – обычный парень, с которым она познакомилась на днях, да и пообщалась-то не больше часа. Интересно – есть у нее кто-нибудь или нет? Наверняка, есть, у такой красоточки не может не быть серьезных кавалеров».

Он чувствовал, как все сильнее увлекается новой знакомой, и ничего не мог, да и не хотел, с этим поделать. Теперь он искал поводы для встречи с ней, убеждая Левина и Соколова приглашать на озвучивание роликов почаще именно ее, мотивируя это ее замечательным голосом и четкой дикцией. Кое-кто из сотрудников, заметив очевидное, начал беззлобно прикалывать его.

Наконец, он решился и пригласил девушку в оперный театр. К его радости, та легко согласилась. Так как ресторанов он не любил, а дискотеки считал забавой для желторотых, то приобрел билеты на оперетту, хотя сам до этого ни разу не был в театре. Выступление местных артистов ему понравилось, но еще больше он млел от близкого присутствия Алены. Поздно вечером, провожая ее до дома, он, немного волнуясь, предложил снова встретиться.

– Почему бы и нет? – ответила она и, заметив его растерянность, рассмеялась, напоследок чмокнув его в щеку, – ну, пока. Позвони мне.

– Обязательно, – взволнованный молодой человек влюбленными глазами следил за ней, пока та не скрылась в подъезде.

Домой он возвращался, летя на крыльях любви, и, слишком возбужденный событиями прошедшего вечера, никак не мог заснуть. Вот так и начался их роман, постепенно переросший в более серьезные отношения. Девушка с самого начала ясно дала понять, что Измайлов ей нравится, а уж его чувства были у всех на виду. Вскоре они стали близки. Произошло это на квартире у Алены, когда ее родители по весне укатили на неделю к родственникам в Казань.

Игорь впервые, если не считать нескольких случайных и ничего не значащих связей до этого, испытал настоящее счастье от близости с ЛЮБИМОЙ женщиной и первый, пусть и короткий – всего-то несколько дней, опыт совместной жизни. После этого он с еще большей отчетливостью понял, как ему хочется жить отдельно. Стал браться за любую работу, днями напролет «окучивая» клиентов, вновь занялся коллекционным бизнесом, экономил на всем и откладывал, копил деньги на свою мечту – приобретение однокомнатной квартиры.

Уже третий год подряд он не знал, что такое летний отпуск. Да и какой к черту отдых, он ведь не по принуждению работает, в любой момент может все бросить и куда-нибудь рвануть. Положение нештатного сотрудника и независимого рекламщика делало его в какой-то мере свободным. Но полной свободы, как и большинство людей в сегодняшнем мире, он не знал.

Все включены в постоянную гонку с мыслью о том, как бы побольше урвать, чтобы удержаться на плаву. Оказаться на мели – самое тягостное и унизительное для молодых, полных честолюбивых замыслов людей. С приходом дикого рынка и псевдокапитализма в Россию, все социальные ценности и устои были потрясены, исказившись до неузнаваемости. Определяющим теперь стало стремление к наживе и успеху, чего бы это ни стоило, изо всех сил карабкаться вверх по крутым и скользким склонам общественной пирамиды. Ради этого приходилось включаться в эту бездумную гонку за прибылью и материальным достатком. Выпади ты хоть раз из Системы, сойди с наезженной экономической колеи и тогда тотчас становишься неудачником, оставшимся на обочине дороги в стороне от людской суеты. И так трудно потом вновь вклиниться в эту Систему, занять в ней свою нишу. Нет, останавливаться нельзя, остановка в современном обществе, в мире новых технологий подобна гибели и забвению.

Не трудиться, чтобы самореализовываться, а зарабатывать деньги ради них самих, стремясь, все более упрочить свое положение, чтобы не пропасть в этом безумном мире – вот принцип сегодняшней жизни.

«Деньги, деньги, – порою в раздражении думал Измайлов, – все упирается в эти, чертовы деньги! Когда ты обеспечен, то можешь жить полной жизнью. А без денежного достатка все мы лишь рабы своих обязанностей». И еще он понимал, что это было, есть и будет с подавляющей частью человеческого населения планеты.

Как-то Алена познакомила его со своим старшим братом, ровесником Игоря, тот жил отдельно со своей семьей. Леонид, так его звали, показался ему неординарным человеком. Помимо того, что он на пару со своим другом занимался обналичиванием денег, еще и являлся «черным» археологом. Игорь был премного наслышан от деда Ильи и других коллекционеров об этой категории пронырливых людей. Надо сказать, это был целый мир, своя «кладомафия», тесно связанная с аукционным, антикварным и коллекционным бизнесом с одной стороны, а с другой – с организованной преступностью и в частности с торговцами оружием. Под обобщающим названием – «черные» археологи – скрывалось несколько специализаций. «Черные» копатели производили неофициальные раскопки архитектурных объектов древности и средневековья – городищ, капищ, курганов. «Черные» следопыты занимались запрещенными поисками оружия и наград в местах боев. «Чердачники» и кладоискатели искали клады, зарытые в земле или замурованные в стенах, подвалах и на чердаках. Гробокопатели разворовывали могилы.

Об этой стороне своей деятельности Леонид рассказывал неохотно, оно и понятно, никто из них не стремится афишировать незаконные раскопки и поиск сокровищ и ценностей. Игорь узнал от него лишь, что тот со своими партнерами по столь сомнительному бизнесу заранее определяет места древних захоронений, остатков древних поселений и сооружений, устанавливая их с помощью археологических карт, исторических источников, таких как летописи, записи путешественников и этнографов, официальные документы. Наибольший интерес для них представляли городища, капища, могильники – курганы, погосты, скальные гробницы, ну и, конечно же, отдельные клады. О последних, таких, как клад Пугачева или клад Колчака, вообще ходят легенды, найти их – заветная мечта любого кладоискателя. Или вот еще знаменитая Золотая Будда (или Золотая Баба). Почему Будду (царевича Гаутаму, надо думать?) называют в женском роде – об этом Игорь узнал лишь впоследствии, когда до него дошли кое-какие сведения о таинственном сокровище. Кажется, о ней упоминали еще средневековые авторы Европы и Руси.

Во времена то ли римского владычества, то ли еще раньше во время походов Александра Македонского, статуя индийской богини (какой из них – Лакшми, Кали, Сарасвати – об этом доподлинно неизвестно), выполненная из чистого золота была вывезена в качестве трофея, или подарка, на Запад и установлена в Риме. Когда варвары вторглись в Римскую империю, среди них были хакасские (уйгурские) племена, считавшиеся умелыми лучниками и принявшие участие в нашествии гуннов. Во время разграбления Вечного города, хакасские воины и прихватили с собой эту статую, а затем, вернувшись в Сибирь, стали почитать как священную реликвию. Каждый из великих мужей сибирских народов считал своим долгом поклониться идолу и прилепить на его тело хотя бы один алмаз. Таким образом, гласит легенда, помимо золота, эта реликвия драгоценна тем, что вся облеплена сверкающими камушками.

Интересно, сколько миллионов, а то и десятков миллионов долларов она может стоить? Игорь даже представить себе не мог. Кто только не искал ее, в надежде разбогатеть, но все впустую. Говорили, что статую эту будто бы запрятали шаманы от жадных глаз и загребущих рук ищущих наживы авантюристов.

А Буддой ее прозвали, как всегда исказив первоначальный смысл чужеземных словечек. Будда для народов Российской империи представлялся кем-то вроде индийского Бога, а раз статуя – богиня из Индии, то есть женщина, то и нарекли ее Буддой или Бабой, да еще Золотой.

Леонид сотоварищи в своей нелегальной работе пользовались, так называемыми, щупами – армейскими миноискателями и самодельными металлоискателями, позволяющими проникать на глубину от полметра до нескольких метров и реагирующих на наличие в грунте или в кирпичной кладке какого-либо металлического предмета, даже небольших размеров, такого, как кружок монеты. Разумеется, это не шло ни в какое сравнение с западными аналогами, например, со специальной аппаратурой фирмы «Фишер». Да только ведь и стоила такая техника уйму денег, на порядок, а то и на несколько, выше стоимости отечественных приборов.

Как-то раз Леонид проговорился, поведав Игорю, что раньше пробовал себя в качестве «черного» следопыта. Эти всегда считались в среде «кладомафии» самой привилегированной группой. На местах былых сражений они занимались поиском холодного и огнестрельного оружия, которое затем продавали через дилеров – часть коллекционерам, часть же бандитам. Это самое криминализированное направление в кладоискательстве, и, смекнув, что к чему, Леонид по быстрому переквалифицировался в «археологи».

Еще подростком в Казани он посещал занятия в археологическом кружке во Дворце пионеров, затем учеба на истфаке Казанского университета. Так что в вопросах этих разбирался прекрасно, имея соответствующую научную подготовку, знал, где, как и что копать.

– Причем необходимо, – разоткровенничавшись за бутылкой вина, поучал он Игоря, – во-первых, быть очень осторожным, чтобы посторонние не «настучали» в «ментуру», а во-вторых, обладать навыками саперного дела, иначе можно запросто подорваться на мине. Металлоискатель ведь не расшифровывает, что там внизу зарыто в земле – ненужный хлам, добыча или твоя смерть. Немало следопытов – и «черных» и «красных» – таким образом, отправились на тот свет.

Слушая его, Игорь подумал, что как бы ни выглядело заманчиво это занятие кладоискательством, а все же лучше не соваться туда, где ты будешь выглядеть чужаком, да и опасное это ремесло. Вкладываешь уйму сил, тратишь столько времени, а результат чаще всего нулевой. Ну, нароешь каких-нибудь медяшек, откопаешь ржавый штык… Нет, не по нему это все. Его торговля коллекционным материалом в течение двух лет не принесла столько, сколько он заработал за несколько месяцев в рекламном деле.

Конечно, в обеих российских столицах антиквары, или как их сейчас принято называть, арт-дилеры в месяц имеют от тысячи до полсотни тысяч «баксов». Но ведь это серьезные люди, занимающиеся серьезным бизнесом, у них везде все прихвачено, сами они имеют достаточный вес в мире арт-бизнеса и наработанные связи, каналы скупки и сбыта антиквариата. Здесь же все совсем не так. И поэтому Игорь стал склоняться к той мысли, что, пожалуй, на этом и закончится в его жизни период коллекционной коммерции. Он нашел себя в ином, более интересном и прибыльном бизнесе, и это дело пришлось ему по душе.

И еще, набравшись опыта, Игорь понял, что вложение денег в коллекции и антиквариат не такое уж и выгодное дело, как его расписывают арт-дилеры и искусствоведы, и тем более далеко не самое прибыльное. Что бы там ни говорили, а доллар растет быстрее, чем стоимость монет, наград, икон или картин. Конечно, если речь идет о раритетах и уникальных вещах, о настоящих ценностях, то тут другое дело. Предметы же рядовые и распространенные, если и дорожают, то очень медленно, гораздо медленнее неуклонного роста американской валюты. Только будет нелишне напомнить о том, что доллары США занимают первое место в мире по числу подделок, и по предположениям некоторых специалистов почти половина всей долларовой массы в России – искусно или не очень выполненные фальшивки.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Мы с моим режиссером Лёшей Соколовым приехали к заказчику. Но вместо того, чтобы идти к прежнему офису (невысокое и неказистое на вид здание), заходим в более презентабельное на вид, ранее закрытое, а теперь открытое, полагая, что теперь они переехали сюда. Поднимаемся по лестнице, проходим по второму этажу. Кругом незнакомые люди, кабинеты. Поднимаемся на третий этаж – та же картина. Мы все хотим спросить, где приемная гендиректора Власова Владлена Леонидовича, но так и не решаемся и продвигаемся дальше. Тут снуют туда-сюда полно молоденьких девиц, и я стараюсь коснуться их и нечаянно прижаться. Наконец, я окрикиваю одну из них, но она почему-то не отвечает, я повторяю вопрос, опять безрезультатно. Тогда я легонько шлепаю ее по упругой попке, но она не останавливается и не реагирует. Я бормочу вслух: «Ёбнутая какая-то!». Мы с Лёшей направляемся к группке девиц, он говорит, что вот у них-то и спросим. Мы подходим ближе, и я замечаю, что все они уставились на какой-то висящий на стене религиозный символ. Они застыли, словно в трансе, повернув ладони кверху, словно молясь и одновременно черпая духовные силы у символа их веры. Я понимаю, что тут расположена какая-то секта. Замечаю, что Лёша тоже начинает подпадать под их гипноз. Беру его за рукав и тяну за собой, вывожу из состояния транса под неодобрительные взгляды сектантов. Мы уходим, спускаемся вниз, понимая, что здесь нам заказчика не найти. Выходим во двор, там натянуты тросы к какому-то агрегату (то ли трактор, то ли еще что-то подобное). Я сбрасываю с себя одежду и абсолютно голый хватаюсь за трос (он скользкий от смазки, я пачкаю в мазуте ладони), тяну его, картинно напрягая мышцы. На вопрос Лёши – зачем это делаю, говорю, что пусть они смотрят из окон (хотя мне и немного стыдно), какая, мол, картина – обнаженный мускулистый мужчина во всей своей силе и красе.

Через день я укатил в Москву, где со своими родственниками отправился на машине на стадион. Мы должны купить билеты, чтобы попасть туда, я спрашиваю у своего дяди, сколько стоят, он говорит, что недорого. У входа дежурят милиционеры, подозрительно оглядывающие каждого вновь прибывшего. Мы разбредаемся кто куда, со мной кроме тети с дядей еще одна молодая особа, как я понимаю довольно легкого поведения. Тетя неодобрительно к ней относится и жалуется мне, что не успел ее сын (мой брат Рудик, он женат, старше меня на много лет) приехать, а она сразу же стала целоваться с ним прямо в машине. Я возвращаюсь с этой девицей в квартиру, она – это заметно – жаждет уединиться с Рудиком. Я смотрю телевизор, по которому показывают анимационный фильм, состоящий из рисованных этой девицей картинок. Сюжет состоит из драматических эпизодов, но вместо людей фигурируют машины. Я думаю, какая это чушь и сюрреализм. Наконец, я прекращаю это занятие и иду к этой девице. Мы о чем-то болтаем, но, по-моему, я хочу ее трахнуть, хоть и понимаю, что с ней это нечто грязное и низменное. Не то что бы она была нечистоплотной, вовсе нет, а просто она – порочная особа и коварная, хочет женить на себе Рудика, он-то жених более завидный, чем я – у него квартира в Москве (хоть и родительская), зато я – более молодой и привлекательный, поэтому она заигрывает и со мной.

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

В «клубе» Игорь особенно сдружился с пятидесятипятилетним коллекционером Рамилем Хаимовичем Хакимовым. Рамиль Хаимович был разносторонним человеком: нумизмат, филателист, фалерист и библиофил, он слыл большим ценителем живописи, редких книжных изданий и антиквариата. Хакимов представлял собой редкий сегодня тип человека глубоких знаний во многих областях науки и искусства, весьма начитанного, этакого современного «энциклопедиста». По мере знакомства Игорь находил все больше точек соприкосновения в интересах обоих. В то же время, его новый знакомый не был чужд чисто человеческим слабостям – любил вкусно поесть и выпить по случаю, похвалиться приобретениями, отличался коммерческой смекалкой и был несколько скуповат. Не была чужда ему и некоторая доля краснобайства, желание покритиковать, поспорить.

Отличающийся плотным телосложением, с бородкой и в очках, он походил на университетского преподавателя, хотя никогда в сфере образования не работал. В то же время, Игорь знал, что по широте кругозора и интеллектуальному багажу Хакимов мог дать фору любому институтскому умнику. Таков был его новоприобретенный друг. Одним словом, колоритный типаж, ничего не скажешь.

Прознав про творческие наклонности Игоря, его старший приятель вызвался отредактировать уже написанное. С тех пор он сделался как бы личным критиком молодого писателя, разбирая его сочинения по косточкам, указывая на часто повторяющиеся ошибки – литературные ляпы, тавтологию, излишнюю заштампованность, увлеченность пространными рассуждениями и заумным философствованием. Не стесняясь в выражениях, разбивал его в пух и прах. И в то же время не забывал отмечать, что, несомненно, у того есть талант, который необходимо пробудить, раскрыть и развить дальше, став подлинным профессионалом пера. А для этого нужно как можно больше читать, учась слогу, словесности, лексике, построению сюжетной линии, и, конечно, писать, писать и еще раз писать, оттачивая свой индивидуальный стиль.

В беседах с Рамилем Хаимовичем, во время критических разборов своих произведений, Игорь многое почерпнул для себя и для своего творчества. Фабула, литературный язык, диалоги героев, раскрытие характеров – ко всему этому он теперь подходил с позиции не читателя, а сочинителя, специалиста. И за все это Игорь был искренне благодарен пожилому библиофилу, щедро одаривая его разными подарками, которые, как он знал, могли представлять для того определенный интерес.

Отдав на рецензирование свою последнюю вещь – первую часть нового детектива – Игорь в итоге остался доволен. Его критик, в очередной раз как следует, пропесочив автора, заявил, что тот значительно вырос, и с некоторыми поправками и дополнениями это произведение можно издавать хоть сейчас. Из его уст – скептика и в чем-то даже циника, много чего повидавшего на своем веку – это прозвучало как высшая похвала.

Игорь только теперь поверил в себя всерьез и рьяно взялся за написание второй части, а попутно – правку первой.

На какое-то время, полностью погруженный в повседневные заботы – реклама, творчество – Игорь потерял из вида своего приятеля-букиниста, перестав посещать его гостеприимное жилище, лишь изредка перезваниваясь. Он спешил поскорее закончить роман, отпечатать его на компьютере и отдать тому на рецензию целиком. Но осуществить это ему не удалось.

Хакимов частенько принимал коллекционеров и торговцев антиквариатом у себя дома, заключая сделки, покупая и продавая, порою редкие и ценные вещи. Предпочитал, конечно, предварительно договариваться по телефону. Бывали у него и посторонние люди, но, чаще всего, по рекомендации кого-либо из знакомых Рамиля Хаимовича. Совсем чужих он не пускал. Но однажды что-то не сработало. Вернувшись вечером с работы, члены семьи обнаружили его распростертым на полу в луже собственной крови. Кто-то, раскроив пожилому коллекционеру череп, обчистил квартиру, похитив все сбережения, коллекцию монет и наград, а также наиболее ценные вещи – картины, антикварные безделушки, аппаратуру.

К великому разочарованию следователей никаких следов убийца (или убийцы) в квартире не оставил. Опрос соседей тоже ничего не дал. «Следак» с приданными ему «операми» принялся отрабатывать различные версии, но пока все безрезультатно. Одно утешало, если преступники захотят сбыть награбленное, тотчас же «засветятся» – слишком приметные вещички, да и мир коллекционеров и антикваров достаточно узок и корпоративен. Подобные «грязные», запятнанные кровью, предметы не могут быть реализованы, не вызвав вопросов. Если только не всплывут где-нибудь совсем далеко отсюда.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Мы со всеми родственниками заселились в одном доме – он одноэтажный, но в нем много комнат. Я принес с собой лыжи и поставил их в кладовку рядом с другими. Все хорошо, но одно плохо и вызывает у всех большую тревогу (многие просто в ужасе) – в дом повадился ходить йети (снежный человек, саскватч). Мы устраиваемся на ночлег с мыслью, что он опять может появиться, причем для него не существует преград, он умеет проходить сквозь стены (телепортация). Мы с кем-то двоими выходим из дома и осматриваем одну из стен снаружи и палисадник. Кто-то говорит, что место это очень странное, а я, продираясь сквозь заросли, прямо заявляю, что это «заколдованная зона», здесь наложено кем-то заклятье. Затем мы с моим зятем Антоном Граховым запираем все выходы и окна, хотя и знаем, что это бесполезно, для йети нет преград. Мы кладем какие-то вещи на полку, и я замечаю, что ненужные детали от разломанного пылесоса, которые я накануне выкинул, кто-то забрал с помойки и принес обратно. Здесь я ощущаю некую холодность и неприязнь, хотя и скрываемую со стороны сестры и зятя.

Затем на следующие сутки я со своим другом Мануйловым Геннадием приехали на его машине в какую-то сельскую местность. Здесь также водится йети. Геннадий уходит по своим делам, а я слушаю леденящие душу рассказы деревенских о том, как он повадился к ним ходить (йети) и красть людей, убивать скот. Я дошел до полянки, отдельно от поселения, на краю которой примостилась сторожка (лесника?) или пасека. Хозяин – пожилой мужичок рассказывает мне, живописуя во всех красках о зверских выходках йети. Я живо представляю себе эту картину: мчится волк, за ним охотится овчарка, но вот появляется йети и бросается на волка. Тот вступает с ним в схватку, но силы неравные, йети убивает волка. Овчарка тут же переключается и, действуя заодно со своим бывшим противником, бросается на помощь волку, пытаясь перегрызть горло йети. Но тот убивает и ее. В это время мне говорят, не мужик, а какая-то старуха, что вот мол, йети захватил двух мужиков и использует их. Я переспрашиваю: «он использует их в качестве рабов?» «Нет», – отвечает пожилая женщина из деревни, – он их «матросит», в смысле «пидорасит». «Значит, он их трахает в задницу» – понимаю я и вижу перед собой йети – огромный, лохматый, со зверским выражением лица неандертальца он своим огромным членом буравит расширенный анус бедолаги. Я даже посочувствовал, пожелав пленнику попытаться максимально раздвинуть анальное отверстие, стоя «раком», чтобы йети не порвал его.

Самое главное, что йети обладает сверхъестественными способностями, и его практически невозможно изловить или уничтожить. Он – словно некий злобный демон, ужасный монстр, дьявол во плоти.

Затем мужичок (опять он!), хитро улыбаясь, говорит, что он знает меня, т. к. сам учился в городе, «в университетах». Мол, зря я думаю, что все здесь темные, деревенщина. Я говорю, что, вероятно, мы знакомы благодаря моему другу Геннадию, он здесь проводит трубы, и я приехал с ним. Мы поговорили еще ни о чем.

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Узнав о гибели своего старшего приятеля, Игорь был потрясен. Он так давно не звонил ему и не посещал «клуб», что пропустил и похороны, и поминки, так и не простившись с покойником. Впрочем, все это были формальности, куда горше было свыкнуться с мыслью, что он никогда больше не увидит этого человека, не услышит его голоса, смеха, мудрых высказываний. Теперь не перед кем будет гордиться достигнутым в творчестве, ибо никому больше он не доверял редактирование своих творений.

Был человек, и в один момент не стало его, и ничего не осталось, кроме воспоминаний, да немногих результатов его деятельности в этом мире и кое-каких предметов, связанных с ним.

Игорь почему-то вспомнил один эпизод, когда он поздним январским вечером возвращался от Хакимова домой. Перед этим у них зашел разговор о России, ее судьбах. Пожилой коллекционер уважительно отзывался о своей Родине. И вот, выйдя из дома, молодой человек зашагал вдоль заснеженных улиц, любуясь окружающим его зимним пейзажем. Освещенный лунным светом и электрическими фонарями снег искрился, переливаясь тысячами маленьких огоньков, словно россыпи алмазов и серебра. Кругом сугробы, черные стволы деревьев, зеленые ели с шапками снега на разлапистых ветвях, темное небо с блестящими звездочками и полной луной, не хватало только саней с запряженными в них лошадьми – совсем как в России прошлого – начале нынешнего века. В памяти возникали картины передвижников, эпизоды, навеянные произведениями Гоголя, Пушкина и Некрасова. Дореволюционная, мещанская, патриархальная, загадочная и непредсказуемая, сказочная и такая милая сердцу Россия. Под влиянием нахлынувших на него чувств Игорь ощутил свою сопричастность к стране, куда был послан Господом родиться и жить.

«Родина, Отчизна, Мать! Ни на что не променяю ее. Не нужны молочные реки и сахарные берега, тропический рай. Мой Эдем здесь, в России-матушке!»

И сейчас, с грустью вспоминая об этом, он почувствовал, что со смертью старшего товарища, словно безвозвратно ушел из его жизни целый мир, это ощущение волшебства, сказочности российского бытия, и осталась лишь суровая и неприглядная в своей сущности реальность, а все эти несбыточные грезы о справедливой и доброй России разом растаяли, исчезнув без следа.

Игорь, будучи натурой чуткой, чувствительной, ощущал какую-то потерянность и одиночество, а вместе с тем и растерянность. Но постепенно жизнь брала свое – мертвые уходят, а живые остаются. Весна с каждым днем все сильнее заявляла о себе и где-то после середины апреля окончательно вступила в свои права. Произошел перелом – за какую-то неделю от снега не осталось и следа.

Трагедия, случившаяся с Хакимовым, так потрясла молодого сочинителя, что еще долгое время он не мог притронуться к ручке и бумаге, словно что-то внутри не позволяло вдохновенно излагать свои мысли и фантазии так же свободно, как и раньше. Но однажды он вспомнил слова покойного библиофила, с которыми тот с присущей ему горячностью обратился к собравшимся у него гостям: «А я говорю вам, что книгу не заменит ни телевизор, ни видео, ни пресса, ни компьютер, ни кинотеатр. Книга вечна, она всегда была, есть и будет, пусть хоть весь мир встанет с ног на голову! Книга – это слово, а Слово, как мы знаем, это – Бог. Создатель выражает Себя в звуках, цветах, ароматах, миллиардах вещей, но „В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог“. Лишь книга единственно верно и со всей полнотой и яркостью выражает Слово, Божественный Глагол, и никто и ничто не в состоянии заменить ее, Книгу».

И еще он как-то спросил Игоря:

– Как ты думаешь, кто самые порядочные люди в мире? Я имею в виду профессиональные категории.

– Ну, наверное, врачи, священники и судьи, – в недоумении пожав плечами, ответил тот.

– Нет, самые порядочные – это писатели. Именно благодаря им мир людей еще не поглотил окончательно мир зла.

И, немного подумав, добавил:

– Мы все приходим в этот мир, сказать свое Слово… Сказать слово миру. Но именно писателям удается это сделать лучше всех.

Вспомнив об этом, Игорь с отчетливостью осознал для себя, что, если умеешь делать что-то хорошо, и к этому у тебя лежит душа, то нужно сосредоточиться большей частью именно на этом занятии и стараться выполнить свою работу как можно лучше – в этом смысл человеческого призвания здесь, на Земле.

Вскоре он вновь принялся за работу, уверенный в своих литературных способностях. И все же, как нелегко было совмещать бизнес и творчество, отдавать всего себя сочинительству, находя для этого силы и вдохновение, и в то же время думать о том, как заработать себе на кусок хлеба. Воистину в этом мире нельзя быть слабым, иначе затопчут.

Порою, Игорь с горечью признавался самому себе, что писатель (как и всякая творческая личность), который вынужден думать о деньгах и о том, как их побольше заработать – это уже не писатель и не творец, это – литературный онанист. Бывали моменты, когда он со злостью и отчаянием клял про себя весь этот мир и общество, в котором жил и трудился, не в состоянии посвятить все свои силы и возможности призванию: «Творческие личности – это самые уязвимые и беззащитные люди. А вы, ублюдки, травите их каждый по-своему! Без творцов не было бы ничего. Каждый человек является творческой личностью в той или иной степени, но творцы от духовной культуры – самая основа всего человеческого бытия. И уничтожать их, издеваться над ними, обижать и обкрадывать их, бедолаг – значит убивать свою собственную душу».

Но уже через некоторое время он с удивлением замечал: «Я становлюсь похожим на какого-то мрачного Зоила, изливающего свою желчь на всех и вся!»

После этого он, махнув рукой на все заумные и отвлеченные рассуждения, продолжал упорно трудиться, как делал это в течение последних десяти лет.

Вскоре круговорот дел захватил его, и мысль о покупке квартиры заслонила все остальное. О своих планах Игорь решил пока ничего не говорить Алене, пусть это будет для нее приятным сюрпризом. Да и вообще, лучше больше делать и поменьше болтать языком – эту истину он уже крепко усвоил.

Однокомнатная «квартира-хрущевка» стоила десять тысяч долларов в хороших районах и восемь тысяч – в не престижных. У Игоря было накоплено всего лишь шесть «тонн». Для покупки не хватало двух пятых – он хотел жить в престижном районе. Неожиданно ему на помощь пришли родители, подарив две «штуки» «зеленых». У Игоря оставалась небольшая коллекция монет – самых лучших, которые он до сих пор не трогал, решив оставить себе. Но желание иметь отдельное жилье было сильнее, и он с некоторым сожалением вынужден был расстаться со своей коллекцией – четырьмя золотыми десятирублевиками Николая II, петровским рублем 1724 года и несколькими серебряными рублями Павла I и Екатерины Великой – всего за них он выручил чуть меньше тысячи «баксов». Но где же найти еще тысячу? Он был выжат до основания и ничего путного придумать не мог.

Прознав про его затруднения, Виктор Левин решил выручить своего коллегу, дав взаймы пятьсот «баксов».

– Вернешь, когда сможешь, – сказал он благодарному приятелю, – больше дать, к сожалению, не могу, у самого сейчас масса всяких планов на будущее, и везде нужны наличные.

Все равно Игорю не хватало еще пятисот долларов. Поиском подходящего варианта он занимался с помощью своего друга, риэлтера Саши Варламова. Тот и объявления давал в газету, и расклеивал десятки объявлений по конкретным домам, созванивался с продавцами; вдвоем они выезжали осматривать выставленное на продажу жилье, но все это было не то – либо слишком дорого, либо расположение квартиры или дома не подходило. И тут неожиданно удача улыбнулась Измайлову в лице пожилого спившегося художника, решившего продать квартиру и уехать к родственникам на Украину. За «хату» свою в кирпичном доме он просил ровно девять с половиной тысяч долларов. С помощью Варламова Игорь по быстрому оформил сделку, расплатился с продавцом и, подождав, когда тот отчалит, вскоре въехал в свою собственную однокомнатную квартиру в центре города. Денег на ремонт и обстановку уже не хватало, но это не было таким уж важным. Главное – он владелец отдельного жилья, принадлежащего только ему.

Теперь он полностью самостоятельный человек, осталось только жениться, создав свою семью. Что ж, к этому он уже давно был готов, холостяцкая жизнь ему порядком надоела. Когда был юнцом, мечтал иметь свою «хату», чтобы отрываться на полную катушку, приводить подружек, когда хочешь. И вот теперь мысли его и убеждения поменялись на прямо противоположные. Он хотел спокойствия, семейного тепла, домашнего уюта, совместной жизни с ОДНОЙ любимой женщиной. Вот как все повернулось! Скажи ему об этом кто лет десять назад, и он бы рассмеялся тому в лицо. А вот сейчас думал именно об этом. Чему удивляться, он просто повзрослел и стал относиться к жизни более серьезно.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я нахожусь в комнате (с одним из друзей), а на кухне собрались три девицы, близко знакомые мне (одна – москвичка). Они обсуждают меня, отвергая все возможные кандидатуры в невесты – то инородка, то низкого «уровня» для меня – все они не подходят для женитьбы. Я в это время промываю в лотке драгоценности – ювелирные украшения: кольца, перстни, запонки и сережки. Та, что приехала из Москвы, заходит в комнату и, заигрывая со мной, спрашивает: «Это ты все мне приготовил?»

Потом я один в квартире (какой-то незнакомой, какие бывают в многоэтажках). Выхожу в коридорчик, за дверью на лестничной площадке стоит мой режиссер Лёша, затягивает шнурки на обуви, ожидая меня. Я сквозь прикрытую дверь рассказываю ему, что вот, мол, один из персонажей телесериала «Улицы разбитых фонарей» сотрудник угро Дукалис вылитый он – такой же мощный, крепко сбитый, мордатый. С ним якобы случилась такая история (далее рассказываю от себя): «Иду я бухой в жопу по улице, вижу какой-то мудак напал на девушку, кричу ему, он подскакивает ко мне, хлобысь по мордасам со всего размаху. А я ничего, пошатнулся маленько и снова иду на него. Он опять изо всех сил вмазал мне по физиономии, а я лишь немного отступил, помотал головой, развернулся, да как врезал ему, он полетел вверх тормашками». Лёша усмехается и спрашивает: «А дальше что?». «А дальше: я вызвал дежурный наряд, и его забрали».

Потом я говорю своим коллегам, что у меня нет пейджера, а сам в это время достаю пейджер, выясняется, что он мой. Но я все еще не уверен до конца – мой ли это пейджер, поэтому я так и говорю своим собеседникам. Я включаю пейджер, и на нем вспыхивает моя фамилия и инициалы.

Вечером я отдыхаю в новой квартире, двухкомнатной, но более просторной и современной, и раздумываю, а окончательный ли это вариант моего крова или все же лучше подкопить денег и обменяться с доплатой на трехкомнатную и в ней уже жить долго.

Я со своими знакомыми, коллегами (в т. ч. с режиссером Лёшей Соколовым) изготавливаем рекламу, но делаем это как-то странно. Помню, мы стоим перед грузовиком (типа ГАЗ-66) нового поколения (сделанного под лучшие зарубежные аналоги) и восхищаемся им. А грузовик переделан под какое-то укрепление, вмурован в стену. Рядом – недостроенная кладка стены, которой обнесено здание. Все это – постройка мэрии, она укрепляется, отделяется от улицы крепкими стенами. Мы забираемся в этот грузовик-крепость и среди каких-то металлических бочек и контейнеров начитываем текст (диктором здесь выступает Жупанов Маркел – флегматичный, грузный рекламный менеджер из РА «Весть»). Причем первый раз это не получается и мы делаем новый дубль. Периодически мы возвращаемся к себе – в здание на другой стороне улицы.

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Что-то случилось в их отношениях после того, как Игорь приобрел квартиру, хотя дело здесь было вовсе не в этом. Алена первое время радовалась вместе с ним, а потом, вдруг, произошел какой-то сбой, нечто непонятное для него. Измайлов с головой ушел в работу и постепенное обустройство своей квартиры, не забывая и о творчестве. В заботах и делах он не сразу почувствовал некоторое охлаждение, возникшее между ними. Затем девушка принялась увиливать от встреч, а вскоре и вовсе перестала реагировать на его звонки.

Измайлов ломал голову, не в силах понять причины надлома. Может быть, она разлюбила его, встретила кого-то лучше, или он чем-то сильно обидел ее? Хотя, чем он мог обидеть – невниманием, что ли? Действительно в последние дни он мало уделял ей времени, весь погрязший в заботах, но ведь это не навсегда.

«Черт поймет этих баб! – в раздражении думал Игорь. – Какая-то вожжа попадет им под хвост, а ты, получается, во всем виноват».

Тем не менее, он очень страдал, тяжело переживая этот разрыв. Как-то раз, обсуждая создавшуюся ситуацию с Гульнарой, пристроившей его на телевидение, он пожаловался, что не в состоянии понять, в чем причина неудач. Та посоветовала ему сходить к экстрасенсам, может быть, они сумеют помочь в разрешении проблемы. Он лишь грустно усмехнулся в ответ, но в тот же день перед сном вспомнил об этом разговоре, размышляя над заманчивым предложением. В связи с этим он подумал об одном человеке, о котором ему рассказывали совсем недавно. Тот не был экстрасенсом в том смысле, который вкладывают в это понятие, а скорее считался специалистом в области судьбы и ее коррекции. Как слышал об этом Игорь, таких называли кармапсихологами.

И все же он сомневался, стоит ли раскрывать душу перед незнакомым человеком, который к тому же вообще непонятно кто – то ли действительно некий ясновидец, то ли шарлатан. Мучаясь в сомнениях, Игорь никак не мог заснуть, внутри нарастало глухое раздражение. Он лежал на кровати в темноте и слышал доносившуюся от соседей из-за стены громкую музыку.

«Господи, в каких унизительных условиях мы все проживаем!» – с отвращением подумал он, после чего повернулся на бок и, послав все к черту, заснул.

На следующий день ближе к вечеру он отправился по адресу, которым его снабдили знакомые. Пришлось часа полтора отсидеть в очереди, прежде чем удалось попасть в кабинет, в котором вел прием кармапсихолог.

– Проходите, пожалуйста, усаживайтесь, – дружелюбно приветствовал тот очередного посетителя, – меня зовут Владимир Васильевич Татаринцев.

– Измайлов, Игорь Викторович, – представился молодой человек, после чего скороговоркой сообщил, – мне двадцать семь лет, русский, холост, проживаю в отдельной квартире, работаю в области рекламы, образование высшее, по специальности – историк.

Татаринцев рассмеялся:

– Вы, Игорь, словно анкету читаете. Все, что нужно знать о вас лично, я надеюсь, выяснится в ходе нашей беседы, конечно, если вы будете не против. Гораздо более важной является причина, по которой вы решились на встречу. Расскажите мне, что вас тревожит, почему вы обратились за помощью и что вы ждете от этой встречи? Будьте откровенны, и, прошу вас, чувствуйте себя раскованнее, ни одно слово, произнесенное вами, не уйдет на сторону из этой комнаты. Я надеюсь, наш диалог будет строиться на полном доверии?..

– Да, конечно, – расслабляясь, кивнул Игорь, – проблем особых у меня нет, точнее не было, а вот сейчас…

Он без утайки поведал внимательно слушавшему его кармапсихологу о том, что произошло за последнее время. В конце он добавил, что не хотел бы потерять свою любовь, но не знает, что делать, и вообще не может понять, в чем причина случившегося.

– Понятно, – Татаринцев ненадолго задумался, затем произнес, – у вас ведь это не первый печальный опыт разрыва отношений с любимой женщиной, ведь так?

– Да, – утвердительно пробормотал удивленный прозорливостью собеседника Измайлов, – у меня было несколько подобных случаев. Несчастная любовь, неожиданные повороты в отношениях. Может у меня этот, как его – «венец безбрачия»? Кто-то проклял, наслал порчу еще в детстве?

– Порча, сглаз, проклятие действуют тогда, если для этого есть предпосылки внутри самого пострадавшего, – покачал головой тот, – они не работают, когда человек гармоничен в душе. Мы сами отвергаем в себе то, что, как нам кажется, не дает нам судьба, природа, Бог, общество.

– Подумайте, Игорь, – спустя мгновение продолжил он, – ЧТО внутри вас самого не пускает к себе любовь, что не позволяет достигнуть семейного счастья, найти нужную вам подругу жизни и заключить с ней союз? Подумайте над этим хорошенько. Ведь вы сами, вы и только вы не подпускаете к себе женщин, сторонитесь их, опасаетесь более близких связей, боитесь обязанностей. Отсюда неудачи в личной жизни, поэтому вы до сих пор не можете составить свою судьбу. Страх перед гармонией, духовной близостью, душевной теплотой и эмоциональными отношениями – вот что сидит в глубине вашей души, так глубоко засело, что сразу и не вытащишь наружу. Нужно избавляться от этого.

Вначале осознайте это, попытайтесь доискаться до причин этого, вспоминайте свое детство – в особенности раннее. Закройте глаза, сосредоточьтесь на ранних этапах своей жизни – младенчество, факт рождения, пребывание в утробе матери – помедитируйте над этим. Попробуйте заглянуть еще дальше. Корень ваших проблем кроется в прошлых жизнях. Вам перекрывают программу счастливого брака и радости любовных переживаний. Пока не осознаете это и не раскаетесь во многом, пока не пересмотрите свое отношение к жизни, к миру и к самому себе, ваша жизнь не изменится. Необходимо очистить свой сосуд кармы. Вы должны научиться принимать вещи такими, какие они есть, без оценок, предубеждений, обид и осуждения. Вам были с детства созданы такие условия, когда ребенок испытывает сильнейшие, эмоциональные потрясения – то, что в психотерапии называют психотравмами. Вас с матерью в детстве бросил отец, а до этого пил и оскорблял, унижая вашу мать. Поэтому у вас в юности был негативный сексуальный опыт, а с большинством подруг впоследствии не ладились отношения, которые всегда заканчивались разрывом.

– Откуда вам это известно – про отца и все остальное? Я ведь вам ни о чем таком не рассказывал, – севшим голосом вопрошал потрясенный молодой человек, – отец действительно покинул нас, но я с семи лет жил с отчимом, очень хорошим человеком.

– Игорь, поймите, я не был бы тем, кем являюсь, не обладая способностью видеть то, что недоступно большинству людей.

– Так вы – ясновидящий?

– Прежде всего, я – кармапсихолог. А вот ясновидение, а точнее умение считывать невидимую информацию – это уже результат упорного труда и отточенной техники. Я действительно научился или, если хотите, открыл в себе способность видеть и понимать кармические структуры личности – различные, глубинные слои человеческой сущности, тонкие тела людей. В них заключена вся информация о человеке. Понимая причину проблем, можно исправлять судьбу, а значит улучшать здоровье, материальное благополучие, отношения с людьми, личную жизнь, а главное – человек начинает понимать, КАК правильно нужно жить в этом мире и что из ценностей жизни – духовных и материальных – является приоритетным, соответствующим Закону Бытия. Если человек живет в гармонии со всей Вселенной, соблюдая Основной Закон – можете называть это Божьими заповедями – то у человека судьба становится благоприятной, а жизнь удачной, все проблемы легко решаются, и, в конечном счете, человек проживает свою жизнь счастливо и интересно.

– Пересмотрите свои отношения с бывшими подругами. У вас в душе накопилось очень много обид на них и недовольства ситуацией. Отпускайте эти негативные чувства от себя, всем все прощая. И еще, я полагаю, вы чересчур эмоционально привязаны к матери, хотя внешне наоборот пытаетесь всеми силами избежать родительской опеки и проявления нежных чувств. Уважать родителей, авторитетов, конечно же, нужно, но в то же время не забывайте, что это ВАША жизнь, и только ВЫ в ответе за нее. Вам жить, вам и решать, как дальше жить – в ладу с собой и со всем миром, или в разладе. Но разлад в душе, неприятие мира таким, какой он есть, несет болезни, неудачи, несчастья и развал по судьбе.

– А теперь подойдем к вашим неудачам с несколько иной позиции – характерологической. В современной психологии принято различать пять основных типов характера человека – шизоидный, оральный, психопатический, мазохистский и жесткий. Вы – типичный обладатель жесткого, или, как его еще называют, ригидного характера. Когда-то давно в плане любви вас очень сильно обидела мать или авторитетная родственница, вы расценили этот отказ и порицание как предательство и с тех пор закрылись, запретив своим чувствам свободно течь. Посмотрите на себя – ваше тело покрыто броней мышц, не таких впечатляющих как у культуристов, но достаточно развитых. Вы специально заключили свое тело, свой организм в мышечный панцирь – так внешне проявилось застывание чувств. В вас поселился подсознательный страх, что вас снова могут предать, обидеть, унизить, заставить страдать и мучиться. Поэтому вы стараетесь во всем контролировать себя, свои эмоции, не выпускаете чувства наружу. Закрытость и недоверие – основные критерии вашего отношения к жизни. Теперь вы, надеюсь, понимаете, в чем причина ваших неудач в отношениях с людьми и, прежде всего, в любовных связях? Вы должны заменить эти негативные предубеждения на прямо противоположные. Основные, положительные мысли для вас – это доверие, вера, открытость и расслабленность. Перестаньте напрягаться и сдерживать эмоции, дайте своим чувствам и переживаниям свободно течь наружу, живите полной жизнью. Принимайте с одинаковой благодарностью и улыбкой как огорчения и неудачи, так и радость и успех. И всегда настраивайтесь на лучшее, что бы ни случилось, и оно не замедлит прийти к вам.

Когда Игорь вышел от Татаринцева, то, бросив взгляд на часы, с удивлением отметил, что просидел у того почти час. Посещение кармапсихолога явилось для него настоящим откровением – столь многое он узнал о себе. Теперь перед ним со всей ясностью высветилась подоплека его неудач и ошибок, совершаемых, как казалось ранее, случайно и непредсказуемо. Он сам, благодаря своим мыслям, чувствам и действиям, создавал те или иные ситуации, в которые попадал, чтобы, проходя уроки жизни, учиться более широкому видению мира. И, если не принимать вещи и события такими, какие они есть и какими случаются, то и плоды пожинаешь горькие. Если ты идешь против мира, то и мир идет против тебя. Вопрос – кто кого задавит? Ответ очевиден. Так люди расплачиваются за свою спесь, гордыню, презрение и неприятие болезнями, неудачами и слишком ранней смертью.

Игорь многое вынес из этой беседы, но чувствовал, что знаний недостаточно. Поэтому они договорились о новой встрече. И еще кармапсихолог посоветовал ему прочитать определенные книжки, а, осмыслив их, приходить на следующий сеанс.

Измайлов приобрел все, нужные книги по кармапсихологии и принялся их усердно штудировать. Времени на это он потратил гораздо больше, чем предполагал – процесс чтения и осмысления работ авторов, специалистов в области коррекции судьбы, растянулся на добрых две недели. Книги эти, как и визит к Татаринцеву, буквально перевернули все мировоззрение молодого человека, заставив того взглянуть на мир совсем другими глазами. Когда он, наконец, снова попал на прием к кармапсихологу, тот удовлетворенно заметил:

– Вижу значительные изменения в ваших кармических структурах. Новые знания очень сильно повлияли на вас, не так ли?

– Не то слово, – кивнул тот, – у меня такое чувство, словно я заново родился, и уж, по крайней мере, мои взгляды на жизнь в корне изменились. И я прочитал все, что вы мне рекомендовали – книги Лазарева, Жикаренцева, Цветкова, Свияша…

– Удивительно, – покачал головой Татаринцев, – что за такой короткий срок вам удалось усвоить обилие новой информации, которая, кстати, не всегда и не вся воспринимается сознанием в должной мере. Значит, вы подошли к этому с «открытым умом», избрав совершенно правильный путь. Я рад за вас, Игорь. Полагаю, любые сентенции теперь будут излишни. Лучше, если на сей раз, мы проведем наш диалог в форме вопросов-ответов. Спрашивайте, о чем угодно, а я постараюсь дать вам исчерпывающие разъяснения.

Это предложение как нельзя лучше отвечало мысленному настрою Измайлова, у которого на языке вертелось множество вопросов. Среди них был и касающийся темы коллекционирования, увлеченности многих людей собирательством каких-либо предметов.

Татаринцев ненадолго задумался, затем, кивнув своим мыслям, ответил:

– Психоаналитики объяснили бы это проявлением анального характера. Вместо того чтобы удовлетворять свои потребности в нормальной любви и сексуальной разрядке, личность переизбыток либидо направляет на замещающие их объекты и занятия. Если же судить с точки зрения традиционной психологии, то получается, что любое увлечение, хобби есть не что иное, как компенсация стремления человека к богатству и власти. Впрочем, существует еще одна точка зрения. У меня есть друг, он причисляет себя к «постъюнгианцам». Так вот он вывел свою собственную теорию на этот счет.

Дело в том, что психика человека устроена многослойно: имеется индивидуальное сознание, индивидуальное подсознание и коллективное бессознательное. Первое – это разум человека (Эго), включающий также понятие совести и самоконтроля (Супер-Эго). Второе – область личного бессознательного (Оно), состоящего из огромного опыта развития человеческой личности – от внутриутробного состояния и по сей день. Третье – это коллективная душа (Астрал), охватывающая весь невидимый, потусторонний мир. Именно из Астрала, который связан с Оно, к нам в подсознание поступает огромное количество неосознаваемой информации. Путь ей преграждает некий предохранительный клапан, иначе человек просто сошел бы с ума от этого хаоса энергоинформации. Возможно, у отдельных личностей этот напор астральных влияний слишком силен, и тогда человек пытается привязать свой разум к «земному» миру, сосредоточиться на материальных вещах, чтобы не рехнуться. Любые предметы коллекционирования – марки, монеты, значки, да хоть окаменевшие экскременты животных или пивные пробки – как раз и служат этим целям, уводя мысли людей от давления чересчур сильных духовных импульсов из Астрала, направляя их на объекты материального мира, «приземляя» их.

– Прав он или нет, не мне судить, но нужно признать, что теория его выглядит достаточно стройной и не лишенной смысла в рамках глубинной психологии.

Игорь запоминал каждое слово из уст кармапсихолога, понимая, что помимо избавления от психических проблем и общеобразовательной пользы, все услышанное здесь пригодится и в творчестве.

Несколько дней спустя он встретил после работы Алену возле здания телерадиоцентра.

– Поедем ко мне? – просто спросил он.

Она испытующе взглянула на него, затем расплылась в улыбке:

– Да, конечно.

С тех пор в их отношениях все снова наладилось.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я прибыл один в чужой город. Иду по улице (вдоль ул. Большевицкой к рынку). Деньги у меня на исходе и одет я не по сезону – еще прохладно, а на мне летняя одежда. Уже стемнело, я захожу (там же на кольце у рынка) в старый сталинской постройки дом (двухэтажный), по деревянной лестнице поднимаюсь на второй этаж, стучу, но, увы, так никто и не открыл. Выхожу наружу, на улице – ночь. Я стою на крыльце и думаю, куда бы пойти. Бесцельно ведь слоняться по незнакомому мне и почему-то представляющемуся враждебным городу. Причем я ощущаю себя неким полукриминальным элементом, вроде даже кавказской национальности.

Уже день, я стою на какой-то веранде, пристроенной к хрущевской пятиэтажке (по ул. Грааля). Что-то там делаю, нахожу пистолет (боевой), а с собой у меня мой газовый пистолет. Я сумел каким-то образом незамеченным пронести его через таможню, милицейский контроль – досмотр во время перелета на самолете. Я понимаю, что нужно лететь обратно, денег хватает только на билет, но второй раз одурачить таможенников мне явно не удастся, если только не спрятать оружие «внутрь себя» или как-то замаскировать на теле. Но все равно есть риск, что металлорама зазвенит при прохождении через нее. Я прячу найденный боевой пистолет в подсобке, надеясь впоследствии вернуться за ним, если конечно к тому времени его не найдут и не стырят.

Далее я уже у себя в городе, нахожусь в квартире (у себя?) и прошу кого-то позвонить моему другу Мануйлову Гешику, сказать, чтобы он отдал мне одну вещь. Ему звонят, но я слышу, как он говорит, что отдаст не сегодня, а в ближайшие дни – это немного нарушает мои планы.

Затем я отправляю гонца (мне слышится чей-то голос: «Отправляет гонца из правого подсознания в левое, но тоже бессознательное». Собака – дружелюбный пес – и есть гонец. Я даю ему некий предмет, говоря: «Отнеси моей матушке». Сам беру в руки другие предметы и иду вслед за собакой в соседнее помещение. Пес относит в точности как надо, и я хвалю его, но он не отдает зажатую в зубах вещь, играет. Я укоряю его и, в конце концов, он разжимает пасть.

Я вместе со своим классом (или курсом), во всяком случае, с молодыми людьми – парнями и девушками. Среди них Котова Лика – моя бывшая подруга (которую я любил больше всех и сильнее всех – моя самая яркая и большая любовь в жизни). Мы спускаемся куда-то вниз в подвал – то ли подземелье, то ли пещера. Я освещаю путь факелом. Но внизу горит электричество, достаточно светло. Все занимаются каким-то делом, а я беру круглую палку и ею притягиваю к себе Лику, прижимая к себе плотно (завожу ей за спину, хватаюсь руками за оба конца и притягиваю), дурачусь в сексуальном контексте. И так несколько раз. Показываю себя собственником. Один раз притягиваю к себе другую, тоже симпатичную девушку, давая повод Лике немного поревновать.

Затем я сжигаю что-то типа кожи или пергамента (кажется на нем какие-то буквы или рисунки). Я поджигаю ее со всех сторон факелом, но она горит плохо, медленно. Я переворачиваю ее, еще раз подпаливаю, и она разгорается сильнее.

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Левин со своим замом Юрием Шапиро вдвоем умотали в первопрестольную, оставив за старшего Игоря Измайлова, как наиболее перспективного кандидата на должность продюсера. Виктор уже давно присматривался к своему рекламному агенту, отметив и его удачливость, и расторопность, а главное, усмотрев в нем творческое тщеславие, постоянное стремление совершенствоваться и пробиваться наверх, метя в руководство. Виктору это импонировало, он и сам был таким. Левин с недавних пор вынашивал втайне от всех большие планы по изменению личного статуса, посвятив в них лишь Шапиро, без которого было не осуществить реализацию задуманного.

В ближайших перспективах на будущее у хитрого продюсера намечалось сразу два важных события – он принял решение жениться на Юлии и собирался в скором времени, не без помощи своего заместителя, перебраться в Москву. У Юрия Шапиро двоюродная родственница была замужем за вице-президентом фирмы «Видео Интернэшнл» – одной из самых крупных рекламных компаний столицы. Виктору было известно, что прокат всей рекламы на канале РТР принадлежит именно этому видеогиганту. По протекции родственницы Левиным и его замом заинтересовались столичные рекламные бонзы, прослышав об удачливом уральском продюсере.

Запасшись наличкой для «подмазывания» нужных людей и взяв с собой демонстрационные кассеты с подборкой их лучших роликов, они отправились на штурм столичного рекламного сообщества.

Измайлов не знал, что Левин решил в будущем сделать его главой фирмы, но на момент отсутствия хозяина ему чрезвычайно льстило руководить всеми творческими и организационными вопросами. Он чувствовал, что Виктор намеренно оставил на него все текущие проекты агентства, проверяя профессиональный уровень. Что ж, Игорь не подведет его, докажет, насколько пригоден в качестве продюсера. Он с утра до вечера занимался делами фирмы, мотаясь по всему городу, беспрестанно разговаривая по телефону, контролируя работу десятка сотрудников. И хотя коллектив у них был дружным, в котором каждый ответственно относился к своим обязанностям, все же забот у вчерашнего рекламного агента хватало, так что домой он возвращался лишь поздно вечером, весь взмыленный и «загруженный». А ночью в его ласках нуждалась Алена, перебравшаяся жить к нему.

Жизнь у Игоря пошла хлопотная, только и успевай решать многочисленные проблемы. А тут еще в конторе случилось ЧП.

Однажды в офисе слетел с катушек один из сотрудников – монтажер Денис Козырев. В тот момент поутру в помещении никого кроме него и оператора Ильдара Башметова больше не было. У Дениса после очередной размолвки с невестой произошел нервный срыв, и он так распсиховался, что, схватив монтажный пульт, швырнул его о стену, вырвав с корнем все тянувшиеся к нему провода. Затем пинком опрокинул тумбу с монитором – тут его понесло – и, подскочив к окну, с размаху впечатал кулаком по стеклу. Осколки разрезали ему артерию, хлынула кровь – этого хватило, чтобы остановить безумство.

Вызвав «скорую», Башметов, как мог, перевязал рану, перетянув руку импровизированным жгутом выше пореза. Кровищи было столько, что Ильдар испугался, как бы она не вытекла из бузотера вся.

Наконец, прибыла бригада «скорой помощи», а вместе с нею в офис зашел второй оператор – Енисеев Ильшат. Пришлось тому ехать с раненым в больницу. Через минуту офис опустел.

Ильдар стоял посреди всего этого разгрома, обессиленный и потрясенный, не зная, с чего начать. В этот момент и раздался стук в дверь, вслед за которым незамедлительно показался заказчик, с которым они договорились о встрече накануне. Ошеломленный увиденным, тот застыл на пороге. Встрепенувшись, оператор поспешил ему навстречу:

– Пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь. Наш сотрудник нечаянно порезал руку, повредил артерию – поэтому столько крови. Проходите вот сюда, чтобы не запачкаться. Сейчас я мигом наведу порядок.

И, проклиная все на свете, он принялся отмывать кровавые пятна с предметов и пола, одновременно благодаря Бога за то, что пол был покрыт линолеумом, а не ковролином, как хотел этого вначале Левин.

Вскоре на студии появился Измайлов. Выслушав сбивчивый рассказ оператора, он лишь покачал головой:

– Ему давно пора было обратиться к психотерапевту. У меня есть хороший специалист, кармапсихолог, надо будет посоветовать ему.

– Что-нибудь разбито, вышло из строя? – спустя мгновение поинтересовался он уже деловым тоном.

– Слава Богу, монитор цел, – ответил Башметов, – и пульт тоже почти не пострадал, кое-что нужно будет заново спаять. И стекло заменить в окне.

– Ладно, ты займись аппаратурой, а я вызову стекольщиков. Да, предупреди ребят, Витьку и Юрке вовсе незачем знать об этом инциденте.

– Спасибо, – Ильдар с благодарностью посмотрел на него, переживая за друга, наведшего в их конторе столько шороху.

Когда на днях шеф позвонил из Москвы, интересуясь, как обстоят дела в агентстве, Игорь ответил, что все у них в порядке и тот может ни о чем не беспокоиться. Судя по тону, Левин остался им доволен.

Тем временем, пока Шапиро вел переговоры, «забивая стрелку» с руководством видеокомпании, прибегнув к помощи своего дальнего родственника, Левин, воспользовавшись паузой, отправился на студию к знакомым ребятам-клипмейкерам. После взаимных приветствий он зашел в кабинет старшего копирайтера.

– Вижу, по-прежнему занимаетесь видеорекламой, – заметил Виктор.

– Не только, старик, не только, – ответил тот, – помимо традиционных рекламных роликов и музыкальных клипов мы ваяем тут нечто покруче. Например, к нам обращаются самые разные заказчики из политического бомонда – левые, правые, демократы, коммунисты – и всем мы рады, всем готовы помочь. Заказывают политическую рекламу, антирекламу. Вот сейчас обратились тут одни, не буду называть фамилий, в общем, наследники прежней большевистской гвардии. На вот, почитай сценарий ролика.

Виктор взял компьютерную распечатку и пробежал глазами текст с подзаголовком «Политическо-патриотическая реклама»:

«Звучит оригинальный джингл на мотив известного советского шлягера:

„Широка страна моя родная!“

Одновременно со словами куплета показываются планы-картинки (отснятые на фотопленку или в фоторежиме камеры „DSR-200“), чередующиеся друг за другом – разваленные заводы и фабрики, обветшалые дома, разбитые дороги, запустелые села, поросшие быльем и сорняками поля.

Далее:

„Много в ней холопов и господ“.

Идет видеоряд: толпы людей в обносках, голодные, отощавшие, изможденные, слезно молят, плачут, потрясают кулаками в бессильном гневе. Смена плана: в роскошных лимузинах с откидным верхом разъезжают (на фоне простого люда) „хозяева жизни“ („новые русские“, „братки“ и т. д.) – сытые, довольные жизнью, гогочущие, с презрением смотрящие на „быдло“. Скорее всего, здесь используется не „живое“ видео, а мультипликация плюс трехмерная анимация.

Затем:

„Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно грабят свой народ“.

Показываем видеоряд, стилизованный под эпизоды-кадры из художественного фильма (типа советских боевиков о борьбе с „контрой“): типичные современные бандюки (короткие стрижки, бычьи шеи, на которых висят золотые цепи толщиной с палец и т. п.) как бы ходят по домам и квартирам, силой отбирая нажитое хозяевами добро. Неподалеку в сторонке маячат милиционеры, гадливо улыбаясь (время от времени им перепадает малая толика награбленного).

С подъемом звучит инструментальный проигрыш песни, одновременно голос диктора (за кадром) читает слоган: „Россия – щедрая душа!“

Конечная заставка: появляются объемные „компьютерные“ титры „РОССИЯ“, полыхающие огнем, со зловещими тенями за огромными буквами, внизу экранного поля – карта России, стилизованная под гигантское кладбище с покосившимися крестами.

Продолжительность видеоролика – 45 секунд».

Прочитав сценарий, Левин долго хохотал, в восхищении приговаривая:

– Ну, сочинители… ну, Горькие… ну, Пелевины…

– Это что, – заявил его приятель, – у нас сейчас новое направление – порнореклама. Слыхал? Это, братан, нечто особенное.

– Пойдем, – он хлопнул его по плечу, – сам убедишься.

Он провел его в соседнюю комнату, где стоял телевизор с плоским экраном и диагональю 84 см. Копирайтер отправился за кассетой, на минуту оставив приятеля одного. Вскоре он вернулся с кассетой, вставил ее в видеомагнитофон. Последовала демонстрация нескольких откровенно порнографических видеороликов на мотив известных реклам «Милки», «Жиллетта», «Мосгорбанка» и других. При этом, музыкальный проигрыш, дикторский текст, джингл-напевы были взяты из оригиналов, так что создавалось впечатление «настоящей» видеорекламы, но с неприличным сюжетом, прямо скажем, похабщины.

В этих порноподелках было все, чем «славится» большинство порнофильмов: групповой секс, фелляция, крупное, во весь экран, изображение мужских и женских гениталий, одним словом, ничем не ограниченная похоть и пошлость, достигшая в своем цинизме невиданных высот безнравственности. Впрочем, Виктору, как весьма «просвещенному» в подобных «кино – и видеошедеврах» зрителю, было не привыкать.

– Ну, что?! – ухмыляясь, спросил его автор. – Поражен, задело, а? Это тебе не сказочки западных порнорежиссеров!

Первое впечатление после просмотра «рекламных» порноклипов было двояким – Витя испытывал некоторое смущение и в то же время нездоровое любопытство, но, просмотрев еще раз, посмеялся от души.

«Старик Фрейд был прав, – отметил он про себя, – это нам только кажется, что все мы такие высоконравственные и морально устойчивые, на самом деле внутри каждого из нас находится кипящий котел низменных страстей и грубых инстинктов. Агрессия и похоть – то, что мы всю жизнь подавляем в себе – успешно или не очень».

И все же он был немного шокирован. У них в провинции до такого не скоро бы додумались. Может оно и к лучшему.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я зашел к своему другу детства Лёне Кармалинскому домой (ул. Краснопресненская, дом № 75/77 – старый двор, в котором я провел детство), чтобы взять у него прибор для настройки и починки телевизоров – у меня и моих родственников. Лёня видимо уже спал (время было позднее), и дверь мне открыл его отец – дядя Стёпа. Я попросил у него прибор, и он его мне дал, но в ответ попросил меня об одном одолжении – закрыть плотно окно между этажами в подъезде (двухэтажный кирпичный дом с деревянными лестницами и перилами сталинской постройки). С его помощью я кое-как забрался на подоконник, расположенный очень высоко (полтора-два человеческих роста) от пола. Закрыл это чертово окно на шпингалеты, чтобы не поддувал ветер.

Родственники (зять Антон и сестра Антонина) пригнали мне машину, купив ее, разумеется, на мои деньги (частично дав в долг – я еще подумал, что нужно будет экономить на всем и поскорее рассчитаться). Белая, абсолютно новая, «нулевая» «девятка». Я оглядываю ее, как водится, заглядываю внутрь (разглядываю со всех сторон). Антон помогает мне окончательно собрать ее – установить карбюратор на нужное место, водительское сиденье, еще кой-какие мелочи. Я сажусь за руль (рулевую колонку мы тоже привинчиваем сами) и, узнав, что в баке полно бензина, пробую на ней поездить, разумеется, не выезжая за пределы двора, т. к. у меня еще нет прав. Все это происходит рядом с домом (моим бывшим, а теперь там живет только матушка) на ул. Краснопресненская, 75/77, за трансформаторной будкой, рядом с детсадом. Затем мы оставляем машину и уходим. А я потом все думаю, весьма озабочен, ведь машина осталась без присмотра, без сигнализации, не на платной охраняемой стоянке, а если ее «разденут» или того хуже – угонят?! Нужно скорее ставить «сигналку» и подыскивать гараж.

Я уже в здании, где работаю. Это офис, оснащенный современными средствами охраны и сигнализации. На входе, через контрольную вертушку пропускает вооруженный охранник, а далее расположена видео – и фоточувствительная система, идентифицирующая образ вошедшего. Я несколько раз захожу и выхожу из офиса. Наконец, уже поздно вечером я опять за какой-то надобностью возвращаюсь в здание, даже не зная, что сказать охране и пропустят ли меня. Зайдя, я вижу, что место охранника пусто. Я нерешительно толкаю вертушку, и она подается, не заперта. Прохожу за ограждение, со страхом ожидая, что будет дальше. Фотоэлементы меня засекли, и зазвенела сигнализация (или завыла). Я остановился, гадая, что же они предпримут – начнут в меня стрелять, выскочит взвод автоматчиков в камуфляже? Спустя мгновение появляется обыкновенная тетенька-вахтер и спрашивает меня, что мне здесь нужно? Я говорю, что пришел по делу, показывая удостоверение сотрудника фирмы. Она кивает и сообщает мне, что «ваши уже сидят в такой-то комнате. Идемте, я вас провожу». Я иду за ней, навстречу мне попадается одна из сотрудниц, возвращающихся домой – приятная, модно одетая молодая особа. Вахтерша довела меня до двери, и я вошел внутрь, приветствуя троих сидящих за столом людей, отмечающих какой-то праздник – это один из сотрудников фирмы среднего звена, мой приятель, затем какой-то неизвестный мне посетитель, наверняка клиент фирмы и, наконец, одна из занимающих ключевой пост в фирме очаровательная молодая женщина, к которой я, конечно же, неравнодушен, хотя и понимаю, что она мне не по зубам (пока во всяком случае). Я сажусь за стол, мне наливают, я выражаю сожаление, что компанию покинула та встретившаяся мне сотрудница, а то было бы веселее. Они выходят покурить, а до этого в щель приоткрытой двери я вижу разговаривающую с кем-то вахтершу. Мы выходим в некий тамбур, типа шахты лифта и сотрудник-приятель превращается вдруг каким-то образом в моего друга Гешика – Мануйлова Геннадия, большого, кстати, любителя разных застолий.

Я сообщаю ему о машине, говорю, что нужна его помощь – все проверить и отогнать машину в надежное место. Он предлагает, не медля пойти и посмотреть. Мы с ним выходим, уже из его квартиры и идем к тому месту, где оставлена моя машина. Дверцы оказываются даже не заперты, я сокрушаюсь – какая беспечность! – но все остается на своих местах, ничего не украли. Я говорю, что конечно, карбюратор и рулевая колонка привинчены, не так-то просто их стырить. Гешик садится за руль, сиденье под ним оказывается не прикрученным. Мы поражаемся беспечности (моей и зятя), т. к. ключи зажигания и от машины лежат рядом на полочке. Слава Богу, никто не вздумал пока покуситься на машину. В салоне полно всякого барахла, наваленного кучей. Гешик выходит и вытаскивает откуда-то спереди (открыв капот или над крылом) какую-то пробирку, полную серебристой мутной субстанции. Он называет мне ее каким-то мудреным техническим термином, поначалу я делаю вид, что понял, но потом сдаюсь и спрашиваю его о том, для чего она служит, обнаруживая полное незнание. Он объясняет мне. Кое-как приведя все в порядок и заперев машину, мы возвращаемся к его подъезду. Он говорит, что ему нужно зайти домой «отметиться», а я думаю, что его родители и жена (в особенности мать – вечно его оберегающая и ревниво относящаяся к любым его делам с другими людьми, считающая, что ее Геночку используют) будут недовольны, узнав, что он не пошел, как обещал, в магазин за хлебом, а все время истратил на меня. До этого я прошу его отогнать машину на стоянку, говоря, что куплю бензин в пятилитровую канистру, спрашивая, мол, этого хватит, чтобы доехать? Но потом вспоминаю, что в баке еще хватает топлива.

Затем я уже со своим другом (он мой сотрудник) – с кем не скажу – и одной знакомой девушкой приходим на квартиру к какой-то очень красивой милой девушке. Мы по просьбе хозяйки вступаем в спиритический сеанс, девушка спрашивает ответы у блюдца, которое держит наша знакомая. Мы с моим приятелем, заранее договорившись, на каждый ответ стучим под столом костяшками пальцев, подыгрывая ей. Один стук получился (три коротких удара) неудачным, несинхронным, и я понял, что она заметила это, глядя под стол. Я говорю хозяйке, что-то типа «ну и так все понятно», но она, пытаясь сдержать улыбку, делает вид, что ничего не произошло. Тогда, чтобы рассмешить ее, я делаю гримасу, изображающую гомерический хохот и она, не сдержавшись, улыбается. Я, подводя итог, говорю, что, мол, все понятно, нечего притворяться, мы пошутили. Затем я делаю знак моим спутникам и громко говорю им: «Вы ведь куда-то опаздываете». Они понимают намек и, улыбаясь, спохватываются и начинают собираться. Эти мои намеки понятны и очаровательной хозяйке, но она не протестует. Мы провожаем их и остаемся наедине. Нас ждет волнующее времяпровождение вдвоем.

Далее провал в памяти. Я уже нахожусь на кровати с другой красоткой (очень юной и сексапильной). Она немного кривляется, немного заигрывает со мной, но, кажется, не ожидает от меня такой прыти. Я ставлю ее раком, не обращая внимания на то, что в комнату могут войти и застать нас в столь неприглядных позах. Она склоняет голову вниз, задрав попку в джинсовых шортах кверху. Я тискаю ее упругие ягодицы и просовываю ладонь в прореху меж шортами, пальцами лаская ее половые губы. В ответ она сквозь ткань брюк мнет мой набухший пенис. Я начинаю целовать ее попку. Здесь происходит остановка и небольшой разрывчик во времени – то ли кто-то вошел, то ли мы отвлеклись на что-то. Во всяком случае, мы занялись этим заново (словно новое прокручивание тех же событий, но исправленных в моем контексте). Я снимаю с девицы шорты, трусики, начинаю целовать голую аппетитную попку, языком трогаю ее срамные губы, пахнущие женским ароматом. Сам освобождаюсь от одежды и вхожу в нее сзади, начинаю трахать. Далее опять провал в памяти…

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Через неделю монтажер Денис Козырев выписался из больницы, но на работу пока не выходил, отлеживался дома. Измайлов в компании с Башметовым как-то раз навестил его.

– Как ты себя чувствуешь, рука не болит?

– Дерьмово я себя чувствую, – закурив, с горечью признался он, – и знаешь, что я тебе скажу – самая сильная боль у меня в душе.

– С Людмилой так и не наладил отношений?

– Приходила несколько раз в больницу. Не знаю, как у нас дальше сложится…

Он угрюмо посмотрел на свою перебинтованную руку и неожиданно с жаром воскликнул:

– Все дело в проклятье, зловещем, тяготеющем над нашей семьей роке – я убежден в этом, – он с ожесточением затянулся, – один брат в тюрьме, второй спился, родители болеют – этот, чертов рок отравляет жизнь всем отпрыскам нашей семьи! И теперь он завис надо мной.

– Ладно, перестань загоняться, – поспешил успокоить его Игорь, – если сам возьмешься за свою жизнь, все у тебя наладится. Вот, возьми, – он протянул ему сложенный вчетверо лист, – здесь фамилия и адрес одного специалиста, он поможет тебе.

– Какого еще специалиста? – тот в недоумении уставился на листок.

– Эксперта по человеческим судьбам, – усмехнулся Измайлов, – мой тебе совет, если хочешь разобраться в причинах неудач и избавиться от них, обязательно сходи к этому человеку. Хуже тебе уж точно не будет. Мне он, во всяком случае, помог.

В тот же день Игорь отвел к кармапсихологу мать своей подруги, перед тем очень долго убеждая ее в необходимости сделать это. На ее мужа обрушились несчастья – врачи обнаружили целый букет серьезных заболеваний.

Представив их друг другу, молодой человек вышел из кабинета Татаринцева и, усевшись на скамейке, принялся ждать.

После предварительного знакомства и ознакомительной беседы кармапсихолог перешел к делу:

– Причина сегодняшних страданий вашего мужа в его стойком убеждении в собственной ущербности, неполноценности. Истоки этих негативных мыслеобразований лежат в детстве, когда у него под влиянием некоторых причин сложился комплекс неполноценности. Вы же, в свою очередь, всю жизнь третировали его, считая никчемным неудачником, усугубляя его и без того раздутые внутрипсихические конфликты. И делали это, неосознанно «приземляя» его. Дело в том, что у вашего мужа сильная зацепка за интеллект, кумирство способностей. Забыв о Боге, он культивировал в себе любовь к мудрости, зацикливался на стремлении угодить окружающим, используя свой интеллект и навыки «мудрого» руководителя. Все это зашкаливало за опасную для жизни и здоровья черту, поэтому вы и «осаживали» его оскорблениями и пренебрежением, сами не осознавая того. Но, к сожалению, в отличие от других, решительных и волевых личностей, которые преодолевают свое чувство неполноценности активными действиями, изменяясь сами, ваш муж все эти годы копил негативные эмоции в себе. Своими мыслями, горечью обид он буквально разъедал стенки двенадцатиперстной кишки, от чего у него и образовалась язва. Вы понимаете?

Женщина молча кивнула в ответ.

– И еще, – продолжал тот, – подобные болезни всегда означают неприятие человеком нового, страх перед нововведениями. Вы с вашим мужем не принимаете перемен в жизни, более того, вы осуждаете большие массы людей. Неприятие нового, перемен, порицание власти, осуждение сегодняшнего строя в России – все это бьет, прежде всего, по вашим организмам. Поймите же, наконец, что на тонком энергетическом уровне мы все связаны между собой, и, ненавидя кого-то, не принимая что-либо, вы отвергаете самих себя, ведь все люди – братья и сестры, частички единого Бога. Только не подумайте, что я вас агитирую, ни в коем случае. Я не призываю вас порвать с коммунистами, которым вы так верите, и переметнуться к их оппонентам. Вовсе нет. Внешне вы можете придерживаться какой угодно политической платформы, голосовать за коммунистов или демократов, активно участвовать в политической жизни, даже критиковать и, если нужно, бороться. Но в своей душе вы должны научиться принимать всех без исключения людей, без каких-либо оценок и предубеждений. Принимайте мир таким, какой он есть, любите своих так называемых «врагов» и отпускайте от себя отрицательные эмоции и убеждения. Таким образом, вы будете жить по законам бытия, по Божьим законам, не болея и не страдая от несчастий, невзгод и неудач. Эти законы вполне объективны, нужно жить по ним, зная и, все время, помня о них. Вы ведь не станете совать два пальца в розетку, вас просто может убить. Так почему же вы в глубине своей души пытаетесь убить себя, осуждая, презирая, ненавидя, обижаясь, оценивая и т. д.? Жить нужно в ладу с собой и со всем миром.

– Сейчас вам нужно молиться за своего мужа, прося Господа простить вас, его и всех близких, а также ваших предков и будущих потомков. Попросите прощения за все грехи, постоянно повторяя при этом: «Господи, на все, Твоя воля!» У вашего мужа, перед тем как открылась язва, и пошло кровотечение, был гипертонический криз, ведь так? Его «лечили», причем в щадящем режиме, но, к сожалению, он так ничего и не понял. К новому, к переменам в жизни общества нужно относиться позитивно, отпуская неприятие, обиды и страхи от себя, постоянно помня, что «все, что ни делается – к лучшему».

– Еще раз повторяю – нужно принимать мир таким, какой он есть, ведь его создали не мы. Этот мир и все, что его населяет, создал Господь, и принимать его безоговорочно нужно даже не потому, что Бог является для всех нас непререкаемым авторитетом (хотя это так), но и хотя бы потому, что законы Господа объективны. Глупо обвинять электричество в том, что оно может нас убить, если прикоснуться к оголенным проводам под током. Так же глупо обвинять Бога за то, что Он создал такие законы. Человек – это та же мельчайшая клетка в теле Вселенной. Если клетка выступает против организма, то она становится раковой, злокачественной, а значит, ее необходимо уничтожить. Вот и вся философия.

Напоследок кармапсихолог обратился к внимательно слушающей его посетительнице:

– Мы приходим в этот мир каждый со своей целью. Одни, чтобы наслаждаться, другие – исполнять свой долг. Кто-то для того, чтобы играть, а кто-то, чтобы работать до седьмого пота. Для некоторых жизнь – это ссылка, а для других – увлекательная экскурсия. И, если многие всю жизнь скрежещут зубами, то есть и такие, кто с восторгом принимает жизнь – такую прекрасную, яростную и удивительную. Следует благодарить Всевышнего за эту жизнь и этот мир. Но отсюда ли мы родом? Наш ли это дом?! Одному Богу ведомо.

Когда женщина вышла от Татаринцева, Игорь с любопытством поинтересовался у нее произведенным впечатлением.

– Не знаю, не знаю, – покачала та головой, – говорит он складно, но принять целиком его убеждения я вряд ли смогу. Слишком уж соглашательские призывы сквозят в его речи. Этак можно открыть двери и окна, чтобы облегчить ворам их преступное ремесло, ведь они тоже «посланы Кармой».

Домой Игорь возвращался в превосходном настроении. Из Москвы вернулся Левин, оставив Юрия утрясать кое-какие невыясненные нюансы. Выслушав отчет о проделанной в его отсутствие работе, он похвалил Измайлова и, уединившись с ним в своем кабинете, долго обсуждал планы по дальнейшему развитию и расширению деятельности агентства. Под конец он намекнул, что прочит молодого помощника в руководство фирмой.

Ко всему прочему накануне Игорь, наконец, закончил работу над своим новым романом, дописав последнюю страницу, и они с Аленой решили отметить это событие, распив бутылочку шампанского.

– То, что Левин поставит тебя своим замом – это просто замечательно, – заявила она, – но что ты думаешь делать дальше?

– Ты это о чем? – не понял Измайлов.

– Ты же талантливый человек, – пояснила девушка, – подающий надежды писатель. Что ты сидишь в этой дыре? Тебе нужно ехать в Москву и пробиваться там, на литературном поприще.

– Я думал об этом, – пожал он плечами, – но сейчас не то время. Я полагаю, нужный момент еще не наступил.

– Большую глупость я и не слышала! – всплеснула руками его собеседница. – Что за ерунда! Если ты будешь рассуждать так и дальше, то ничего не достигнешь в этой жизни. Пойми, вот сейчас, не откладывая дела в долгий ящик, тебе нужно попытаться протолкнуть свой роман, заинтересовать столичные издательства.

– Алена, ты же не знаешь, как у них там все поставлено. Они возьмут рукопись и, если та им понравится, заявят, что издадут роман, только все права на него будут принадлежать им, а мне заплатят разовый гонорар – сущие копейки по сравнению с ожидаемой от издания книги прибылью.

– Ну и что, – возразила раскрасневшаяся от выпитого девушка, – пусть вначале будут гроши, но ты сделаешь себе имя! Твою книгу издадут, возможно, тебя снова заметят киношники, и вообще, как ты не понимаешь…

– Ну, хорошо, хорошо, сдаюсь, – он, улыбаясь, поднял руки и тихо проворчал, – по-моему, прав был кто-то, сказавший, что легче залезть на неприступную вершину, чем спорить с женщиной.

Она звонко расхохоталась, потянувшись к нему. В следующее мгновение они уже страстно целовались.

Спустя неделю, когда была готова и отредактирована компьютерная распечатка романа с электронной версией, Игорь решился. Зайдя к шефу, сообщил, что хочет на недельку-другую слетать в Москву, чтобы попытаться протолкнуть свою книгу.

– Правильно, – одобрительно кивнул тот, – давно пора заявить о себе, под лежачий камень, сам знаешь…

– Кстати, – добавил Левин, – у меня в столице есть одна знакомая – редактор, работающая в нескольких издательствах. Ты можешь обратиться к ней, она подскажет, к кому и как лучше подойти с рукописью. Запиши ее координаты.

Игорь уже было, собрался купить авиабилет, когда неожиданно на него свалился очень выгодный в денежном отношении заказ по изготовлению имиджево-игрового видеоролика минеральной воды. Он быстро накидал сценарий, отдав его на утверждение заказчику. Сценарий представлял собой следующее:

«Видеоряд стилизуется под Испанию. Юная красавица (черноволосая, темноглазая, с ярко-красными, чувственными губами, в волосах алая роза) прощается с кавалером – он в седле. Смена плана: всадник скачет по дороге, поднимая пыль. Девушка с тревогой смотрит ему вслед.

Чередуются планы: молодой человек взбирается на гору, карабкается по скалам, бредет по пустыне – крупно показываем запекшиеся, потрескавшиеся губы, он страдает от жажды. Затем его глазам как бы открывается каньон, на дне которого – сокровища, золото. Из последних сил, весь в лохмотьях он устремляется туда.

Смена плана: он возвращается к возлюбленной, живой и невредимый, протягивая ей ларец с драгоценностями, сверкающими на солнце. Крупно: мокрое от слез, счастливое лицо девушки. Затем показываем всадника – наконец-то он утоляет жажду, жадно пьет из пластиковой бутылки минеральную воду.

Финал: „вне резкости“ молодая пара – они обнимаются; на переднем плане стоит бутылка, четко видна надпись на этикетке. Внизу – надпись: „истинное сокровище“.

Звучит слоган (с придыханием, сексуально): „… (название воды) …утоли жажду!“

P.S. В течение всего видеоряда отсутствует дикторский текст, а лишь звучит музыка в испанском стиле.

Продолжительность видеоролика – 1 минута».

Надо ли говорить, что клиент не принял этот сценарий – чересчур заумно, сентиментально и, самое главное, слишком дорого. Игорь написал сценарий проще, со сметой, уменьшенной вдвое, и тот был благосклонно принят.

В съемочную бригаду Измайлов взял как всегда Соколова с Башметовым, а монтаж возложил на их штатного компьютерщика Сашу Зигеля – лучшего в городе аниматора. Производство ролика растянулось на две недели, но результат был налицо – заказчик без разговоров утвердил проделанную работу и тут же перечислил всю оставшуюся сумму. С этого проекта Измайлов как продюсер заработал втрое больше обычного. Теперь можно было со спокойной душой ехать в Москву.

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

С Анкой – моей бывшей подругой – мы жили около трех месяцев пару лет тому назад у меня на моей самой первой принадлежащей мне однокомнатной квартире на пр. Одуванчиков, 22, кв. 24 на Стадионе «Мир», доставшейся мне по наследству от покойной бабушки. Аня – молодая красивая черненькая татарочка – работала продавщицей в магазине возле Городского рынка, где я с ней и познакомился, когда покупал строительные материалы для ремонта своей первой квартиры. Вспоминается такой эпизод: Анка лежит где-то у меня в ногах, у нее голая грудь и торчат набухшие ярко-алые соски, и они окружены пушком волос. Я несколько раз встаю и прохожу мимо, даже не трогая их, то ли потому что они мне безразличны – ее груди с сосками, то ли потому что противны.

Еще такой эпизод: я с нею и другом под одобрительные смешки выпендриваюсь перед другой девицей, показывая ей, какой я мускулистый и накаченный. С громким возгласом я напрягаю мышцы, в особенности «крылышки» (широчайшие мышцы спины), раздуваясь как кобра (это похоже на сцену в одном из фильмов Брюса Ли, где он так же раздуваясь, показывает «треугольник» – осиная талия, раздутые широчайшие и широкие плечи). Вот, мол, какие бывают культуристы. Плечи, грудь и «крылья» распирают мою футболку, хотя они и не мощные, маловат объем, но рельеф потрясающий, мышцы твердые как сталь, жесткие, пусть и малообъемные. Типичный атлетик-астеник.

Я стою на ул. Большевицкая, возле здания Администрации, на остановке вместе с другими людьми и пытаюсь уехать, но пока это не удается – весь транспорт (автобусы, троллейбусы, трамваи) забит до отказа. Странно, кажется, я еду домой, но тогда для этого мне нужно пройти дворами и я окажусь у себя, но вместо этого я стремлюсь доехать одну остановку до рынка и вернуться обратно по проспекту. Я с нагруженной тележкой (сумка на двух колесиках с металлической ручкой) и большой сумкой в руках. Обе руки заняты. Напротив останавливается трамвай, долго стоит с закрытыми дверями, т. к. впереди затор – стоят еще несколько таких же трамваев. На улице то ли холодно, то ли идет дождь, поэтому, когда на мгновение двери трамвая приоткрываются, я ныряю в него (видимо на самом деле я ждал именно автобуса, а не трамвая, ибо в противном случае уже давно бы сел в один из них). Трамвай пока стоит на месте, я всматриваюсь в заднее окно, не едет ли мой автобус, тогда я попытаюсь, раскрыв двери, спрыгнуть. Но тут к моему удивлению и радости, трамвай начинает двигаться и подъезжает к рынку. Я выхожу со своей поклажей и шлепаю по грязи. На улице настоящая жижа, пока дохожу до остановки автобусно-троллейбусной, чуть ли не по колено пачкаюсь в грязи, забрызгивая ею сумки. Правый ботинок аж приотрывается (подошва частично отрывается, в ногах хлюпает). Только подошел на остановку и вижу – подъехал автобус № 220, но частный, в нем сидят все ребята из «Эс Си Ай» (мои деловые партнеры, с которыми я сотрудничаю в своем рекламном бизнесе – видеопроизводстве). Я начинаю кричать им, чтобы взяли меня, и стучать в стекло, чтобы шофер обратил внимание и открыл. Но шофер какой-то строптивый и говнистый, никак не хочет открывать. Директор «Эс Си Ай» Ильдусов Фидель говорит ему с пренебрежительной ухмылкой что-то типа «возьми, мол, его, ему по пути». Наконец, водила намекает, чтоб я заплатил тогда хотя бы рубль, мол, я со стороны, а он вызвался везти их, я же чужак, не свой. Я в отчаянии кричу ему, что заплачу 2 руб. как за маршрутку, только чтобы подвез. После этого он открывает двери и впускает меня. Водила – какой-то барыга в телогрейке, рядом с ним двое таких же. Пока едем, эссиайники отпускают в мою сторону насмешки, порою язвительные, больше всех старается толстый, рыхлый Фидель Ильдусов. Я все терплю, ничего не отвечаю. Подъезжая к Дому Литератора, я говорю шоферу, где остановиться. Он останавливается возле трансагентства и даже поворачивает направо (ЭсСиАй-то расположено рядом, напротив-наискосок моего дома). Он все едет, хотя я его об этом не просил, заезжает во двор, мне это на руку – прямо рядом с моим домом. Я расплачиваюсь с ним, выхожу, мужики, что рядом с ним, помогают вынести поклажу – сумку-коляску и металлическую подставку. Но вместе с ними они по ошибке выносят и штатив, принадлежащий эссиайникам, а конкретно фотографу Семену Бобрику. Я кричу им, что это не мой штатив, они забирают его, а я направляюсь к себе.

Еще они, козлы мне говорили, что нужно загорать, выезжать за город на природу, почему, мол, я все еще не загорелый. В ответ я возражаю, что еще холодно, слишком прохладно для загара.

ЭКЗИСТЕНЦИЯ Ego

Игорь Измайлов выстоял целый час в трансагентстве, чтобы узнать, что на ближайшие московские рейсы все билеты проданы. Пришлось взять на следующий понедельник.

«Еще целых шесть дней торчать здесь, – раздраженно подумал он. – С ума все посходили, медом там, что ли намазано, в этой Москве?!»

Заказов никаких не ожидалось, делать тоже было нечего, и он пару дней слонялся по квартире сумрачный и недовольный, с нетерпением ожидая того дня, когда окажется в столице и начнет действовать. На третьи сутки ему позвонил дед Илья, с которым он уже давно не виделся.

– Слушай, у меня есть одна наводка, – обратился тот к нему после обычных приветствий, – бабулька на рынке подошла, сказала, у ней от деда осталась коллекция монет, тот недавно помер. Хочет продать. Ты бы съездил к ней, а то мне некогда, все по садам да огородам. Запиши адрес.

Игорь поблагодарил, пообещав навестить старушку и посмотреть там, что к чему. Не откладывая дела в долгий ящик, на следующий день отправился по указанному дедом адресу.

Старушка жила в пригороде в своем доме. В хозяйстве имела огород, разводила кур, гусей, содержала и свинью.

– И как вы только одна со всем этим управляетесь? – удивился Игорь.

– Да вот так и справляюсь, – добродушно улыбнулась та, – потихоньку да понемножку.

Через минуту она вынесла гостю альбом с монетами, пояснив:

– Муж-то, покойничек, всю жизнь собирал. Ветераном войны был, льготы имел кое-какие, пенсию хорошую получал. А теперь одна вот осталась, дети все по другим городам разъехались, редко навещают. Награды от деда остались, но их не отдам никому, ни за какие коврижки. Память это.

Взяв в руки кляссер, Игорь принялся рассматривать остатки коллекции покойного ветерана, узнав от бабульки, что большую часть монет тот успел продать еще при жизни. Большинство оставшихся монет составляли полтины и рубли Николая II, было и несколько рублей Александра III. Одним словом, рядовые серебряные монеты. Но среди них молодой человек наткнулся на один любопытный экземпляр «антика», по внешнему виду похожий на древнегреческий золотой статер. Вытащив его из кармашка, Измайлов осторожно стукнул по краю монеты, вслушиваясь в характерный звон. Затем достал ляписный карандаш и проделал привычную процедуру по определению золота. Вне всяких сомнений монета была золотой. Даже если она является распространенной, по весу, если сдать ее как лом, тянет на сто «баксов». Остальные монеты стоили все вместе еще долларов двести.

– Бабушка, – обратился к старушке Игорь, – самое большее, что могу дать за коллекцию вашего покойного мужа – триста долларов, но это предел, я даже торговаться не стану. И эти-то деньги предлагаю лишь из уважения к вам, другие дали бы втрое меньше.

– Сынок, а, сколько же это будет в рублях?

Игорь назвал сумму.

– Да бери, сынок, бери, – разволновалась старушка, – это ж какие деньги-то большие, отродясь таких не видели!

– Разве это БОЛЬШИЕ деньги? – пробормотал, рассчитываясь с хозяйкой, Игорь.

Сходив субботним утром в «клуб», где он давно не появлялся, Измайлов сбыл всю коллекцию, выручив за нее двести пятьдесят долларов. «Антик» решил здесь никому не показывать, а взять с собой в Москву и попытаться там осторожно узнать его стоимость.

Наконец самолет доставил его в столицу, приземлившись в аэропорту Домодедово. В Москве Игорь поселился у своих родственников и, не успел прибыть, как развел бурную деятельность. В первую очередь созвонился и встретился со знакомой Левина. Женщина отнеслась к нему благосклонно, порекомендовав владельцам одного известного издательства, специализировавшегося на детективной и приключенческой литературе. Рукопись у Игоря приняли, предупредив, что ее рассмотрение может затянуться надолго – слишком велик в последнее время поток предложений от авторов, как известных, так и начинающих. Игорю ничего не оставалось, как согласиться. Он оставил в издательстве свои московские и уральские координаты и выкинул эту проблему из головы, решив в оставшиеся дни заняться определением ценности приобретенного у старушки «антика».

Игорь не долго раздумывал, куда ему лучше обратиться – в какой-нибудь из антикварных магазинов или на толкучку в Измайловском вернисаже. У покойного Хакимова имелся один хороший знакомый, работающий консультантом по монетам и антиквариату на несколько крупных столичных салонов. Телефон того у Игоря был записан, и он не замедлил обратиться к нему, договорившись о встрече.

Консультант оказался интеллигентного вида мужчиной в годах, с бородкой и при очках – типичный научный червь. Очень расстроился, узнав о смерти своего приятеля, расспрашивал подробности случившегося.

– У нас тут тоже хватает душегубов, – заявил он, – Москва – центр российского криминала. Бандит на бандите, ходишь по улицам и все время настороже, как бы не нарваться на шальную пулю.

– Ну, так что у вас имеется, молодой человек? – перешел он к делу.

Игорь достал из сумки кляссер, бережно извлек монету, подал специалисту. Тот долго рассматривал ее в сильную лупу, затем поднял на собеседника удивленный взгляд:

– Откуда это у вас?

– Да так, случайно попалась из коллекции одного старика.

– Да вы хоть понимаете, каким сокровищем владеете?! – взволнованно воскликнул тот. – Это же статер Александра Македонского! Если это не подделка, то он стоит кучу денег…

– Послушайте, – Игорь в растерянности уставился на тускло отсвечивающую в руках антиквара монету, – а как узнать, не фальшак ли это?

– Мы отдадим монету на экспертизу в отдел нумизматики Исторического музея для подтверждения подлинности и окончательной атрибуции. Эксперты из музея – мои очень хорошие знакомые. Давайте прямо сейчас и поедем.

Через несколько дней музейные сотрудники, разумеется, за соответствующую плату, проверив монету, подтвердили ее подлинность, выдав письменное заключение с подписями и печатями.

– Сколько же она может стоить? – поинтересовался Игорь. – У вас имеются каталоги?

– Молодой человек, – назидательно сообщил консультант, – ТАКИЕ монеты в распространенных каталогах не оцениваются. Цена на них устанавливается на аукционах и чаще всего бывает приблизительной. Я свяжусь со своими коллегами из Германии и, если монета их заинтересует, приглашу приехать сюда и оценить ее.

Измайлов в волнении ожидал ответа немецких коллекционеров. Наконец, его новый приятель позвонил ему, сообщив, что те уже находятся в Москве и назначили ему встречу вечером у себя в номере отеля «Рэдиссон-Славянская».

Ровно в двенадцать часов они постучали в дверь номера и, услышав приглашение, вошли внутрь. Немцы оказались солидными пожилыми мужчинами, во всем их облике ощущалось присутствие больших денег. Один из них сносно говорил по-русски. Осмотрев монету и внимательно изучив заключение экспертов, они негромко посовещались между собой, и старший из них обратился к Игорю:

– На аукционе этот статер можно выставить за сто тысяч долларов. Но, во-первых, возьмут ли его за эту сумму – вот в чем вопрос, и, во-вторых, вам придется уплатить комиссионные устроителям аукциона и еще кучу разных налогов, так что от этой суммы останутся рожки да ножки.

Немного помолчав, чтобы дать собеседнику время осмыслить сказанное, он продолжил:

– Мы предлагаем вам ровно половину, причем, не заключая официальной сделки, как у вас принято говорить – «по черному». Деньги будут на вашем счету в течение трех банковских дней. Разумеется, мы подготовим для вас правдивую легенду об источнике происхождения денег, на этот счет можете не беспокоиться, налоговая служба не сможет наложить на них лапу. Ну, так как?

Немец сквозь круглые стекла очков выжидающе посмотрел на потрясенного собеседника.

Когда Игорь услышал цену, которую ему предложили за монету, то даже побледнел, не веря в услышанное. Пятьдесят «тонн» «зеленых»! За какой-то кусочек металла, пусть даже золотой и редкий, имеющий историческую и коллекционную ценность. Игорь боялся поверить в счастье, которое подвалило так внезапно. Да с такими деньгами он… Взяв себя в руки молодой человек учтиво произнес:

– Дайте мне время до завтрашнего дня на обдумывание.

– Хорошо, – кивнули оба немца, – будем ждать вашего звонка.

Когда они вышли из отеля, Измайлов взволнованно обратился к своему спутнику:

– Что вы думаете по этому поводу?

– Я полагаю, нужно соглашаться. В высшей степени выгодное предложение. Конечно, бюргеры сумеют перепродать статер дороже, но это уже, как говорится, не нашего ума дело.

– Согласен, – кивнул Игорь, – скажите, сколько я вам должен за вашу помощь?

– Как обычно, – пожал плечами тот, – десять процентов от суммы сделки.

– Пять тысяч «баксов», – перевел Измайлов в доллары, – они ваши!

На следующий день он позвонил покупателям, сообщив тем о своем согласии.

Передав монету поверенному, представляющему их интересы в Москве – адвокату с витиеватой еврейской фамилией, он на следующий день вылетел в свой город, где, едва успев умыться с дороги, поспешил в банк и открыл на свое имя лицевой счет.

Немцы не обманули, на третий день на его счету оказалась вся сумма – пятьдесят тысяч долларов. Только после этого он посвятил в свою тайну Алену, родственников и ближайших друзей. Пять «штук» он тут же перевел в Москву на счет антиквара, а еще пять отдал деду Илье, тот честно заслужил свои проценты как наводчик. Не забыл и про бабулю, съездив к той на деревню и подкинув деньжат.

Игорь устроил грандиозное застолье, «загудев» на несколько дней. После чего стал раздумывать, купить ему полнометражную четырехкомнатную квартиру в престижном особняке или же свой дом в пригороде и машину. Пока он строил грандиозные планы, пребывая в эйфории, из Москвы последовали один за другим два судьбоносных звонка.

Первым позвонил Левин, с радостью сообщивший, что вопрос о его принятии в коллектив «Видео Интернэшнл» в качестве исполнительного продюсера решен положительно, и поэтому главой агентства «Арт-видео» он назначает Игоря, оставляя за собой право владения фирмой.

Вслед за ним позвонили из издательства и сказали, что роман понравился, и его будут готовить к выходу в печать уже на осень этого года. Затем его пригласили для дальнейшей доработки рукописи и согласования литературной правки.

Ночью, лежа рядом с Аленой, Игорь прошептал, привлекая ее к себе:

– Я боюсь поверить во все это. Такого везения в жизни не бывает. Я до сих пор не могу до конца свыкнуться с мыслью, что все так удачно решилось.

– Но ведь это произошло в реальности, – ответила, обнимая его, девушка, – куча денег, издание книги, назначение на должность главы фирмы. Значит, ты заслужил это. Так что нечего бояться. Раз Бог дает, значит нужно принимать с благодарностью.

– Да, да, ты права. И все же больше всего я благодарен Господу за то, что у меня есть ты!

Он еще крепче обнял ее, чувствуя себя умиротворенным и по-настоящему счастливым. «Господи, на все, Твоя воля!» – подумал он и, придвинувшись лицом к ее лицу, прошептал в темноте: «Я люблю тебя!»

ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ Id

Я нахожусь в квартире у покойного дяди Игоря (надо сразу сказать, что мой дядя, родной брат отца Явраев Игорь Саруманович умер в середине марта, и мы его достойно похоронили, проводили в последний путь). Но почему-то он снова умер и лежит покойником. Его нужно похоронить, но теперь это все предстоит сделать мне одному (в первый раз-то мне помогали мой двоюродный брат, сын Игоря Шурик, а также жильцы, девчонки Рая и Таисия со своим другом; теперь же никого нет, я один). Тут появляется кто-то из бригады при похоронном бюро, оказывающей ритуальные услуги. Как этот мужик оказался здесь – вопрос. То ли я его сам вызвал, то ли случайно очутился в нужное время в нужном месте. Мы договариваемся с ним. Он с хитрецой говорит мне, что, мол, сейчас нужно сделать не как в первый раз, когда все было официально, и я заплатил деньги в контору. Давай, мол, заплати «черным налом» мне лично и моим ребятам, и тогда это будет раза в два дешевле. Мне это и самому на руку. Я спрашиваю его о сроках, тут он начинает темнить, будто он в ближайшие дни занят. Я категоричным тоном заявляю, что ждать я не намерен, и так покойник лежит уже с четверга, а сегодня – понедельник. Резонно замечаю, что труп начнет разлагаться. Он соглашается и обещает что-нибудь придумать. Во-первых, нужно положить покойника в гроб. Я спохватываюсь, что нужно бы его по-человечески сначала обмыть, но потом вспоминаю, что его все-таки обмыли. Положив в гроб на простыню, завернуть его, а на лицо нужно якобы положить прозрачную кисею, но ее нет, и я предлагаю накрыть марлей – заменитель кисеи. Я все не могу понять, как же так – умер Игорь во второй раз? Или в первый раз умер кто-то другой, например, бабуся моя, его тетка (которая, кстати, умерла аж несколько лет тому назад). Или это умер не Игорь, но тогда кто в его квартире? Сама квартира представляется мне мрачной, темной, за окном – пасмурно, темно, солнца не видать. Мы договариваемся с бригадиром, что я вызову его, позвонив в похоронное бюро, закодированной фразой. Теперь мне уже кажется, что, будто мы с ним вообще все это время говорили по одному из телефонов бюро, а второй оставался не занятым. Он мне произносит комбинацию цифр (типа 2, 1, 1, 1 и далее), я догадываюсь, что это окраина города (подстанция 221) и спрашиваю: не домашний ли это его номер? Он отвечает вроде бы утвердительно.

Разделавшись с этими мрачными делами, я стою у светофора, на площади перед домом «Трансагентство», выйдя из арки (где я живу) и хочу перейти на противоположную сторону, на остановку «Дом литератора», чтобы поймать (сесть в) маршрутку. Но тут рядом разворачивается маршрутка № 51 (это ее конечный пункт), и я сажусь в автобус типа «ПАЗа» или «ЛиАЗа». Развернувшись, он встает на противоположную сторону, а я думаю, правильно ли я сделал, сев в него, вдруг, он не пойдет дальше или поедет совсем в другую сторону. Придется мне платить 2 рубля дважды. Но потом эти мысли уже не занимают меня. Каким-то образом автобус превращается в здание, офис какой-то торгующей автомобилями конторы. Я сижу внизу, заходит какой-то мужик и говорит, обращаясь к девушке-кондуктору (?), что он хочет купить «Крайслер». Она указывает ему на дверь, но он никого там не находит и снова спрашивает про владельца. Ему бестолково указывают каждый раз неправильно, он ходит по кабинетам, то поднимаясь, то спускаясь по лестнице со второго на первый этаж и наоборот. Наконец, появляется владелец фирмы (управляющий?) и хозяин этого выставленного на продажу «Крайслера». Девица-кондуктор (секретарша?) говорит ему о покупателе и кричит последнему, что вот, мол, владелец пришел. Тот спешит зайти к нему в кабинет. Я сижу внизу и испытываю досаду на все эти глупые хлопоты, на дуру-девицу, на беспорядок в работе и легкомысленное отношение к клиентам.

Я все-таки еду в троллейбусе, на одной из остановок заходят две девушки, в одной из них я узнаю знакомую девчонку, с которой виделся как-то в телецентре (ее зовут Рита, она диктор, но все почему-то ее зовут Олеся – по имени другой девчонки, с которой я лично не знаком, но видел много раз, она работает продавцом в «Шамбале»). Мы заводим какой-то малозначащий разговор. Далее, мы с ней вдвоем уже идем по проспекту, проходим вдоль дома № 22, я показываю ей окна своей бывшей (самой первой) квартиры – почему-то они не со стороны пр. Одуванчиков как на самом деле, а со стороны ул. Хренникова. Я объясняю ей, что мне не понравилось жить там – низкие окна, выходящие на шумный проспект, снуют туда-сюда люди. Говорю ей «зато теперь у меня двухкомнатная квартира». Она отвечает что-то одобряющее, но я подчеркиваю: «двухкомнатная – это тебе не однокомнатная».

Потом я захожу к себе домой вместе с ней – почему-то это квартира, рядом с моей бывшей, о которой я только что говорил, расположена прямо за стеной. Я показываю Олесе внутреннее убранство, она, кажется, помогает мне, то ли навести порядок, то ли приготовить пищу – точно не могу сказать. В этот момент приходит моя матушка, застает меня не одного, тактично реагирует на это. Вначале, когда мать пришла, Олеси нигде не было видно, но потом она все же объявилась в какой-то дальней комнате (туалете, или даже в кладовке), где мы ее нашли, будто она пряталась. Но в этом всем я не уверен – так ли все было?

Затем я уже один, выхожу из квартиры (все-таки это чужая квартира, я в ней временно по разрешению новых владельцев), захожу в соседнюю (мою бывшую) со стороны входа с проспекта. Надо сказать, там теперь располагается свадебный салон «Женишок», принадлежащий моему знакомому и клиенту Роме Нургалееву (вот ведь совпадение!) – кстати, в своей бывшей «хате» я снимал ему ролик.

Так вот теперь там один из салонов обуви другого моего клиента – фирмы «Славный башмак». Я захожу в торговый зал (правое помещение) там полупусто, работник фирмы – рыжий, коротко подстриженный, с бородкою мужчина – отвечает на излишне раздраженный вопрос какого-то наглого субъекта – посетителя, что салон временно закрыт, идет ремонт. Мне он кивает как старому знакомому, узнав; я спрашиваю его, а где Лана (одна из продавщиц), он указывает на служебное помещение. Я прохожу туда (влево), иду по коридорчику, слыша голоса девчонок, они явно обедают, судя по доносящимся звукам. В комнате сидят несколько девчонок, в том числе заведующая Инна Драпеко – жена владельца и директора фирмы Вадима Драпеко. Самого его нигде не видно. Они приветливо здороваются со мной, Инна говорит, что я как раз и нужен, когда закончат ремонт, они пригласят меня, чтобы отснять новый ролик. Далее я выхожу в общий зальчик служебного помещения, встречаю возвратившихся девчонок – Маргариту (которая мне очень нравится) и Олесю. Я обнимаю последнюю, но она какая-то непривычная, отнюдь не кроткая и мягкая как обычно бывает. Она дерзким тоном сообщает мне, что пьяная, спрашивает, нравятся ли мне пьяные, я отвечаю, что нет. Она просит закурить, я наигранно восклицаю: «Так ты еще и куришь?!» Затем я полушутливо говорю, что мол, раз так пошло – выпила, закурила – то нужно идти дальше; намекая на то, чтобы она пошла ко мне и занялась со мною любовью. Мы стоим, обнимаемся, я обхватил ее сзади, прижавшись к ее попке и спине. Мимо проходит Инна – хозяйка, но ничего не говорит, мы посторонились, чтобы пропустить ее. Затем я обращаюсь к Маргарите, мы о чем-то говорим. Я говорю вот, мол, какие у меня «крутые» туфли. Они спрашивают марку, перечисляя наиболее известные, но все неправильно. Я хочу им ответить, но вспоминаю, что где-то в их офисе снял туфли, оставив их, и хожу в одних носках. Я принялся искать туфли, мне помогают девчонки, нигде не могу найти. Уже подключилась Инна, как старшая. Наконец, в туалете, где уборщица моет ведра, я нахожу свои лакированные кожаные туфли, видимо я их мыл и оставил сушиться. Я надеваю их и демонстрирую девушкам, восклицая: «Это – Ллойд, самая дорогая марка! Президент России такие же носит!» Я переспрашиваю у них, действительно ли туфли мои стоят 4 тысячи рублей, они подтверждают это. Я также показываю им подошву, говоря, что поставил профилактику. По ходу я замечаю на складе какой-то другой товар и понимаю, что магазин теперь будет торговать не только обувью, но и этим другим. Меня спрашивают, а где их кассета с рекламой, я развожу руками, мол, знать не знаю. Кто-то делает предположение, что кассета у Риты. Я говорю, что может у Маргариты, а может и не у ней, а в головном офисе у Риммы – менеджера фирмы по маркетингу и рекламе.

А потом мы с моим режиссером Лёшей Соколовым заходим в какое-то здание, где расположены офисы фирм и конторы. На входе сидит вахтер, и Лёша громко произносит, обращаясь якобы ко мне, но на самом деле это предназначено для ушей вахтера, он произносит название фирмы и, развернув листок, комментирует вслух адрес и план расположения. Я ему говорю в укор, будто ты не знаешь всего этого, играешь, мол, на публику. Он виновато отвечает, что специально делал это, чтобы задобрить вахтера, показав ему, что мы будто бы свои. В это время мы уже идем по коридору к нужной комнате.

Далее я выбираюсь из какой-то берлоги, вокруг снег, пробираюсь среди строительных машин и иду по дороге куда-то. Затем спохватываюсь, возвращаюсь, с риском для себя карабкаюсь на снежную гору, но экскаватор уже порушил мое прежнее убежище, завалив снегом. Рабочие кричат мне, чтобы я поберегся, а я спрашиваю у них, как достать из-под завала нужный мне предмет? Экскаваторщик помогает мне вытянуть из снега старую люстру. На кой хрен она мне нужна, я не знаю. Взяв ее, я быстро ретируюсь с места стройки.

P.S. Совсем забыл: я спешил сообщить всем девчонкам, что их салон – это моя бывшая квартира, на что они отвечали, что уже знают об этом. Вероятно, я таким образом намекал им, что они должны исполнять роль моей бывшей подруги, которую я трахал до них. Причем они об этом прекрасно догадываются.

Август-сентябрь 2000 г.

Content

Коллектив авторов
Фантасофия. Выпуск 6. Трэш

Эдуард Байков Забава

Эдуард Байков Патология

Эдуард Байков Вариации на тему стиля

Вадим Богданов Греарнах

Бизон Михайлов На посту

Рустам Ильясов Голос Америки

Рустам Ильясов Заговор зубов

Рустам Ильясов Помогите

Александр Каменецкий Бродячий сюжет

Игорь Фролов Беса

Баюн Явраев Modus vivendi, или сны разума Экзистенциально-трансцендентальная повесть