Уфимская литературная критика. Сборник литературно-критических статей и очерков. Выпуск 3

© Э.А. Байков, 2005

© Евразийская Академия Проблем Интеграции, 2005

Эдуард Байков

«Священные символы эпоса “Урал-батыр”»

Все мы родом из детства. А какое детство без сказок? А коли так, то и наши сознание и психика насыщены сказочными образами и символами, темами и сюжетами многочисленных и разнообразных сказочных историй.

Наряду с мифом сказка – наиболее древняя форма человеческого словесного творчества. Именно на основе фольклора – сказок, мифов, преданий, легенд, басен и былей – выросла вся литература, и в этом бесспорная заслуга народных сказителей и мифотворцев: бардов и азов, ашугов и сэсэнов, акынов и боянов, бахши и кайсы. Легендарный Гомер и не менее легендарный Садко… «Тысяча и одна ночь» и «Панчатантра»… Братья Гримм и Ганс Христиан Андерсен, Александр Афанасьев и Павел Бажов…

В этом же ряду – блестящем ряду сказок и сказаний – одно из первых мест занимают величественно высящиеся в ноосферном пространстве духовной культуры народные героические эпосы, немыслимые без элементов богатырской сказки. Греческие «Илиада» и «Одиссея», шумерская «Песнь о Гильгамеше», индийские «Махабхарата» и «Рамаяна», иранская «Авеста», исландская «Эдда», немецкая «Песнь о Нибелунгах», киргизский «Манас» и калмыцкий «Джангар», армянский «Давид Сасунский» и русские былины… И, конечно же, башкирский эпос «Урал-батыр».

По признанию большинства фольклористов и литературоведов «Урал-батыр» – квинтэссенция башкирского этносоциального самосознания. Лейтмотивом всего повествования выступает диалектическое противопоставление извечных, как и сама жизнь человеческая, начал: добра и зла, любви и ненависти, добросердечности и эгоизма, справедливости и коварства… Два начала, две личности, две судьбы: одной из них – Уралу – предначертано нести людям и всему окружающему свет, тепло, созидание и дружелюбие, а другой – его старшему брату Шульгену – мрак, холод, разрушение и агрессию.

Но не только лишь нравственно-этические начала лежат в основе тематического содержания эпоса. Идейный мир его, как и проблематика, намного шире. В эпосе поднимается извечный вопрос: что есть жизнь, и что есть смерть, и в чем их смысл? Ответ дается устами мудрого старика, познавшего суть бессмертия. От него Урал-батыр узнает, что истинное бессмертие не в физическом, вещественном существовании тела, а в духовном бытии человека, а также в его нравственном самосовершенствовании. Здесь на передний план выходят идея служения всем людям и всему миру – изживание зла и агрессивности путем благодеяний и миротворчества.

Весь эпос, без преувеличения, грандиозен и по своему замыслу, и по содержанию; и чтобы достойно интерпретировать его, нужно время и место. В данной же статье речь пойдет об одном из прочтений «Урал-батыра» в его переложении на сказку. В издательстве «Китап» в ушедшем 2004 году вышел сборник сказок известного уфимского литератора, поэта и беллетриста, врача-психиатра Георгия Ивановича Кацерика.

Первую часть книги и составляет сказка «Дочь Солнца», написанная по мотивам сказания «Урал-батыр». Разумеется, это лишь краткий пересказ эпоса, с использованием специфичных, присущих сказочному жанру, стилистических приемов и сюжетных решений. Автор красочно, сочным языком рисует перед нами картину былых времен – становление человеческой цивилизации.

У Старика со Старухой, которые в рассказе выступают как бы прародителями людей, было два сына: младший Урал и старший Шульген. Были они охотниками и не ведали, что такое смерть или болезни. А еще Старик и Старуха приготовляли себе зелье из звериной крови, к которому под страхом смерти запрещали притрагиваться своим детям. Но вот однажды старший Шульген стал подбивать младшего брата тайком испробовать запретное питье. Урал с возмущением отказался, а братец его не послушался и отпил из заветной ракушки…

Здесь автор намеренно подчеркивает, что ослушание Шульгена приведет его, в конце концов, к духовной погибели и превращению в оборотня-нелюдь. Ибо попробовавший наркотического дурмана – греческих амброзии и нектара, арийской сомы-хаомы, индейского пейотля, или же звериной крови из башкирского эпоса – становится на путь безумия и саморазрушения. Теряет человеческий облик и деградирует до состояния зверя, а затем и демона. И такой пассаж в изложении Кацерика – психиатра и нарколога – не случает, тем более, если учесть, что книга вышла в преддверии объявленного Президентом РБ Года профилактики алкоголизма, наркомании и табакокурения. Любые стимуляторы, такие, как наркотики, алкоголь, табак, кофе и чай, содержат алкалоиды – вещества, которые разрушают как соматику (тело), так и психику (разум, душу) человека.

Далее, интересен эпизод встречи с волшебным лебедем, оказавшимся дочерью царя птиц – Хумай. Здесь со всей очевидной неприглядностью проявилась звериная, злобная сущность Шульгена, настаивавшего на убийстве птицы, несмотря на ее отчаянные просьбы сохранить ей жизнь. Пока братья спорили, Лебедь-Хумай вырвалась и улетела, но перед этим успела сообщить о существовании Живого Родника, дарующего жизнь и бессмертие. И отправились братья в путь, напутствуемые на прощанье Стариком.

С этого момента начинаются испытания для обоих: выражаясь современным сленгом – «проверка на вшивость». Повествование описывает героические свершения и подвиги Урала, обессмертившие его имя и деяния; и неприкаянные скитания, а затем злодеяния и козни Шульгена, приведшие последнего к духовно-экзистенциальному краху. Символично, что с самого начала, когда миновали егеты безлюдные места, предстал перед ними выбор: дорога вправо вела к горю и лишениям, дорога влево – к радости и достатку. Шульген по старшинству выбрал левую.

Стезя, предназначенная Уралу, привела того в царство Змея. Как и положено герою, батыр разогнал змей, освободил множество порабощенного царем-Змеем люду со всех краев земли, да еще посохом волшебным завладел – тем самым, который впоследствии сыграет зловещую роль.

Шульген же, повстречавшись Заркумом – сыном поверженного царя змей, и услышав из уст того о подвигах брата, затаил на Урала в сердце завистливом ревность, решив взять над братом верх.

И вот съехались егеты и батыры отовсюду на большой праздник – майдан, чтобы в соревновании выявить победителя, а в награду тому – Хумай в жены и крылатого коня Акбузата в товарищи. Только такой богатырь, как Урал, сумел поднять уздечку, обуздать ею коня, усесться на него верхом и взмахнуть волшебным алмазным мечом.

Все козни злобного Шульгена пошли прахом, но не успокоилась его черная, отравленная еще в детстве запретным наркотическим дурманом душа. Выкрав посох, ударил он им и, тем самым, вызвал небывалый потоп, затопивший всю землю. Тут и Заркум расстарался – в облике огромного змея умыкнул невесту Урал-батыра, солнечноликую Хумай…

Не знал, не ведал Урал-батыр, что близка его смерть, уже на подступе, идет, ухмыляется, острой косой поигрывает… А, может, как раз таки знал? Знал, но не убоялся, решил выполнить свой долг перед людьми, перед всем живым – освободить землю от своего брата-оборотня. Принялся пить воду из озера, тут и проскользнул в его нутро черный змей Шульген и в бешенстве разорвал ему сердце. А после выскользнул обратно и скрылся в темных водах озера под горой Масим.

Урал же, умирая, прощальным словом наставлял людей, в великом множестве собравшихся вокруг него, – чтобы разыскали Живой Родник и передали живительную влагу из него своим детям и внукам, чтобы лучше они стали и обрели мир и счастье на этой земле…

А убитая горем Хумай похоронила своего мужа на самой высокой горе, а затем скрылась навсегда из мира людей. Хребет тот горный, где похоронен Герой, с тех пор стали называть Урал-тау – горой Урал-батыра.

Казалось бы, зло восторжествовало, добро побеждено… Но это лишь на первый взгляд. Нет, это добро торжествует, зло побеждено, а люди освобождены: от змей, от дивов, от власти темных сил и стихий, от того же оборотня Шульгена, который с тех пор носа боялся показать со дна глубокого озера. А люди получили наказ – как жить, чтобы не прервался род человеческий, и чтобы жизнь – юдоль людская осветилась и согрелась лучами доброты, дружбы и взаимопомощи, а не чахла во мраке ненависти, страха и невежества. И в этом смысле Урал дал людям надежду, а еще – понимание.

Таково мифо-эпическое прочтение главного башкирского эпоса. Не ошибусь, если скажу, что у эпоса «Урал-батыр» имеется несколько уровней толкования, несколько смысловых пластов: указанный выше эпико-мифологический, затем научно-исторический, иносказательно-эзотерический и, наконец, глубинно-психологический. Вот на последнем-то мне бы и хотелось остановиться подробнее в попытке интерпретировать сказание (в изложении Кацерика) в рамках одного из направлений глубинной психологии – учения Карла Густава Юнга.

Юнгианская теория зиждется на понятии «индивидуация», означающем обретение личностью самою себя, достижение своего духовного центра, высшего «Я». Индивидуация – это духовно-экзистенциальный путь к Истине и самоутверждению в этой Истине. Для мистиков и верующих это путь к Богу. В этом высший смысл и предназначение человека.

Далее, в области человеческой духовной реальности (в ноосфере) неизменно присутствуют архетипы – особые первосимволы, праобразы, имеющие колоссальное значение в мире идей и понятий. Архетипы, по Юнгу, определяют направленность человеческой духовной и экзистенциальной самореализации, опосредуют желания, чаяния, интересы и намерения (интенции) людей – как отдельной личности, так и всего общества в целом. Архетипы наполняют индивидуальное и коллективное подсознание людей – сферу Бессознательного; они постоянно присутствуют в сновидениях, в фантазиях, в творчестве – в особенности, в мифах и сказках, да и во всем фольклоре в целом.

Важнейшие из архетипов следующие. Самость – это психический центр личности, духовное ядро, высшее «Я» (в мистицизме Самость соответствует понятию личного Бога – Атмана). В процессе индивидуации человек чаще неосознанно стремится к своему духовному центру – к обретению Самости. Самость же проявляет себя в образах Бога, Творца, духовного учителя, мудрого старца, великого пророка.

Следующий архетип – Анима у мужчин и Анимус у женщин. Это женское начало в мужчине и соответственно мужской образ в психике женщины. Анима чаще всего приобретает эротическую окраску, но ей присущи и более высшие в духовном отношении стадии – помощницы, мудрой спутницы, доброй феи и богини. Высший образ Анимы – Богоматерь (или Мать Сыра Земля), покровительница всего живого. Анимус у женщин также имеет несколько стадий – от грубого самца и изощренного донжуана до высокоразвитого интеллектуала и мудрого доброго спутника и наставника.

Немаловажное значение имеет и архетип Тени. Тень – это все негативное, отталкивающее, темное и постыдное в человеке, подавленное и скрытое в глубинах подсознания. И, если Самость – это Бог, а Анима-Анимус на продвинутой стадии – ангел-хранитель, то Тень чаще всего является демоном, бесом-искусителем.

В «Урал-батыре» Герой – тот, кто осуществляет процесс индивидуации – достижения своего предназначения в жизни. Это Урал, ставший величайшим батыром. Здесь мы видим, что Старик и Старуха – имаго (образ) прародителей – благословляют Героя на подвиги во имя самой Жизни, ибо Смерть бессильна перед духовной сущностью бытия человека и мира.

С самого начала антагонистом Героя выступает его Тень – старший брат Шульген. Герой мирно сосуществует рядом с Тенью, но в важнейшие, переломные моменты жизни спорит с ней и отвергает негатив, исходящий от Тени. Шульген-Тень это второе «Я» Героя-Урала, оборотная темная сторона его души – таков глубинно-психологический смысл сказания. И, в конце концов, Герой вступает в конфронтацию с Тенью, а затем и пытается уничтожить ее – то есть изжить из самого себя. Здесь весьма символичен эпизод с проглатыванием змея Шульгена, который разрушает изнутри личность Героя. Змей – древнейший символ глубин подсознания, он же посредник между Срединным миром (сознанием) и Нижним миром (подсознанием). Но змей-искуситель – это демон, злой дух, то есть негативный, разрушительный аспект психики человека. Характерно, что сделав свое черное дело, змей Шульген (Тень) навсегда уходит на дно озера, в подводное (подземное) царство. Как известно, подводный мир, равно как и подземелье, являются олицетворением самых нижних слоев подсознания, так называемого Нигредо – мира мрака, грязи, нечистот и смерти. Но Урал отрыгивает его, а значит, выпускает свою Тень, освобождается от нее – пусть и ценой собственной физической смерти. Герой все же проходит свой путь до конца – индивидуация успешно завершена.

На этом пути Герою приходится постоянно сталкиваться с различными аспектами своей психосферы и с содержимым коллективного Бессознательного – архетипами, имаго-образами, психическими инстанциями. Например, дочь царя птиц Хумай – классический образ возлюбленной и помощницы, мудрой наставницы, то есть архетип Анимы высшей стадии. Не случайно и то, что птицы – посредники между небом (сферой сверхсознания) и землей (сферой сознания), они же проводники (психопомпы) в мир Бессознательного. Хумай – дочь Солнца, а солнце – символ Самости. Так и отец Хумай – царь Самрау является олицетворением Самости, духовного центра личности.

Старик у развилки дорог, когда Герою и его Тени предстоит выбрать путь – индивидуация или духовно-экзистенциальный тупик, падение и гибель, есть не кто иной, как посланник Самости. Таков же и мудрый старец, объясняющий Уралу суть Живого Родника (к сожалению, Кацерик не включил этот эпизод в свою версию).

Далее, царство змей – образ индивидуального подсознания (Оно). В «Оно» Героя царят жестокие нравы первобытных времен, где множество аспектов психики порабощены владыкой подводного царства – Кахкахой, то есть той же Тенью. Тенью в эпосе выступают, помимо Шульгена и Кахкахи, также сын последнего Заркум и владыка страны дивов Азрака… И в этом нет ничего удивительного, ведь Тень, как и сам дьявол, многолика.

Анима-Хумай помогает Герою пройти свой путь индивидуации, она же отвергает Тень, указывая истинное место для Шульгена и его спутника, змея Заркума, заточив обоих в темное подземелье: «Посиди теперь в яме. Пусть истомится твоя черная душа… пока человеком не станешь, способным добрую память оставить о себе в этом мире, под этим Солнцем, на этой Земле». В иносказательной форме речь здесь идет о самом Герое, к нему идет призыв оставить, перебороть в себе все темное, отрицательное, агрессивное, чтобы нейтрализовать в себе Тень и, просветлев душой, обрести свою высшую духовную сущность.

Герой, с честью выйдя из ряда испытаний и трудностей, соединяется со своей Анимой, как и обретает в лице крылатого коня-тулпара верного помощника на пути самоидентификации и становления своего «Я». Дело в том, что древний образ крылатого коня (Пегас, Акбузат) является символом трансцендентности, проводника в сверхчеловеческой, надличностной реальности. К тому же Акбузат белой масти, а белый конь – символ жизни, знак удачи и счастья. Притороченный к его седлу меч – воплощение отваги и воинской доблести, а еще воля и долг; а то, что меч – алмазный, означает твердость и прочность намерений.

Волшебный коралловый посох – символ трансцендентной власти, власти над природными и психическими стихиями. Но, как и земная власть бывает двоякой, так двойственно и могущество обладателя посоха – он в состоянии укротить стихию, но может и выпустить силы разрушения наружу – смотря в чьих руках окажется посох. Тень-Шульген, завладев волшебным посохом, вызывает потоп – то есть саму Смерть, дабы уничтожить род людской; а значит и сам разум. Тень хочет потопить ясное сознание Героя в холодных бурлящих водах Бессознательного, водах забвения, но вооруженный алмазным мечом Урал с помощью своего крылатого друга успешно противостоит темному стихийному началу своего естества.

И последний очень важный символ в сказке «Дочь Солнца» – это Живой Родник. Если вода – символ жизни, а река – жизненного потока, то родник – источник жизни, животворящее начало, дарующее жизнь и дающее стимул, импульс развития. В сказке же (как и в эпосе) Живой Родник – символ бессмертия, вечности Природы и Духа, наполняющего собою все сущее. Испивший воды из Родника приобщается к вечной жизни, познает мудрость бытия и прозревает к постижению высшей Истины, которая есть существование личности в Боге – в этом личное бессмертие каждого существа. К этому людей призывает Герой, завершивший свой путь индивидуации: «Знайте же, люди! Если не забудете своих предков… если признаете себя детьми Солнца и Земли, если отыщете дорогу к Живому Роднику, если почерпнете из него Живой воды, если передадите ее своим детям… лучше нас тогда станут они! Бессмертие и Счастье обретут в этом мире!»

И будучи погребен в недрах Уральского хребта, как бы сам став горной вершиной, Урал-батыр превратился в символ высот человеческого разума, в объект почитания. Это – вершина духа, это – священное место, место преклонения перед дерзанием души, яркой искры, данной человеку Богом – искры от неугасимого вселенского огня.

Эдуард Байков

«Символы вокруг нас»

Ильяс Валеев – автор известный. Блестящий популяризатор науки, яркий публицист, видный педагог… Круг интересов Валеева-исследователя и Валеева-писателя достаточно широк – пропедевтика, культурология, педагогика, литературоведение, история, философия, экология и многое другое. И вот Ильяс Иштуганович порадовал нас новой своей работой.

Великий китайский философ Конфуций (Кун-Цзы) однажды сказал: «Знаки и символы управляют миром, а не слово и закон». Это изречение древнекитайского мудреца было вынесено в качестве эпиграфа в новой книге И. И. Валеева «Воспитание на символах», вышедшей в 2004 г. в уфимском издательстве «Гилем». Книгу приятно держать в руках – превосходное оформление, твердый ламинированный переплет, качественная печать. Но главное – содержание. Речь в этой книге-исследовании идет о символах и о той роли, которую они играют в нашей повседневной жизни – жизни личности и общества.

С самого начала автор убедительно доказывает, что символы – это не просто какие-то изображения или отвлеченные понятия. Нет, символы имеют огромное значение как в духовной культуре, так и в политике, в общественных отношениях. Но особенно велико их воздействие в области идеологии. Не секрет, что именно в этой сфере в последнее время развернулась самая настоящая война символов – уже полвека не снижается натиск американских ценностей на весь остальной мир, на культуры народов мира. Особенно остро этот процесс западнистской духовной экспансии проходит в нашей стране – вот уже без малого два десятилетия!

Чуждые нам символы, традиции и идеи в спешном порядке навязываются, ломая все привычные, веками охранявшиеся устои. Прививается культура, несущая заряд агрессии, разврата, пошлости и бездуховности, обрушивая на наше общественное и индивидуальное сознание целый водопад низменных страстей и ложных нравственно-эстетических установок.

Мы должны ясно представлять себе, что именно символы, знаки и эмблемы оказывают огромное влияние на наш выбор и поведение, интенции (намерения) и потребности – как на индивидуальном, так и на общественном уровнях. Именно символы являются основными элементами, составляющими историческую память как народа, так и отдельной личности. А память – важнейший ресурс для успешной жизнедеятельности человека в постоянно меняющемся мире. Личность опирается на все то позитивное, что хранит ее индивидуальная память. Привычные, положительные символы наполняют человека верой в лучшее, придают силы для самоутверждения, дают импульсы для творчества. И, возможно, что заимствованные из других культур, тем более агрессивно-деструктивных как массовая культура, на уровне подсознания воспринимаются как чужеродные, неживые элементы, подспудно разрушающие психику человека.

«В деле воспитания подрастающего поколения большего вреда, чем издевательство над государственными символами, бывшими или действующими, ничто не может нанести». Разрушительной символике жрецов западнизма-атлантизма мы должны противопоставить наши исконные, национальные символы: государственные, народно-этнические, религиозные, культурные…

Верность данного тезиса обосновывает в своем труде И. Валеев, развертывая перед нами познавательную картину истории и биографии важнейших символов, их роли и значения в жизни общества – в мире в целом и, особенно, в России.

Основным государственным символом является Государственный флаг. Автор в увлекательной форме рассказывает о происхождении флага. Возраст прародителей флага – древневосточных штандартов – насчитывает 5000 лет. Свое дальнейшее развитие штандарты-вексиллумы получают в Римской империи. Из средства связи и культовой эмблемы флаг (прикрепленный к древку) превращается в символ власти и могущества, а затем (в Средневековье) в показатель военного или социального статуса какого-либо лица или политического союза – ныне флаги представляют государственно-политические, военные, религиозно-церковные или этнические образования, научные, коммерческие, молодежные или спортивные организации. И наибольшее значение из них имеют, конечно же, национальные флаги.

В книге подробно излагается история создания трехцветного флага – триколора и принятия его в России. Бело-сине-красное знамя было утверждено три века тому назад Петром I лишь в качестве флага торгового флота. И таковым оно просуществовало вплоть до XIX века. И даже Николай II так и не утвердил его державным флагом Российской империи (таковым стал императорский черно-желто-белый триколор – флаг династии Романовых). Отсюда возникает, по крайней мере, недоумение по поводу принятия Государственным флагом РФ второстепенного стяга российского торгового флота (причем, вначале для заграничного, а затем только для внутреннего плавания). Военно-морской же флот всегда имел и по сию пору имеет свой Андреевский флаг (белое полотнище с синим косым крестом). Да и сам злополучный триколор был позаимствован вначале отцом Петра Алексеем Михайловичем, а затем и самим Петром I у голландцев.

И еще одно. Как справедливо отмечает Валеев, нужно помнить, что «под бело-сине-красными флагами к нам неоднократно вторгались враги», а значит, ныне мы прославляем чужеземных захватчиков, убивавших, истязавших и грабивших россиян во времена оные.

И если уж обращаться к истории нашего государства, то древнерусскими княжескими стягами были красные флаги – знамена и вымпела. Красный – значит, красивый, прекрасный. Во все времена у большинства народов красный цвет означал чувственность, страсть, любовь. Он же – символ жизни, здоровья, активности и решимости. Красный цвет символизировал и борьбу с силами зла, восстание против угнетателей, священный гнев, направленный против захватчиков. Наконец, красный – цвет крови, пролитой Христом за всех нас, живших, живущих и еще не рожденных – во искупление грехов человечества. И, как указывает Валеев: «Красный цвет – цвет риз мщения Христа».

Изучив досконально этот сложный вопрос и приведя немало убедительных фактов, автор приходит к правомерному выводу: «…флагом русского народа издревле был Красный флаг! Под Красным флагом он создавал, обустраивал, крепил, защищал свое государство. И народ, церковь, само государство в нем были объединены Красным флагом!». И еще цитата: «Знаменем нашей Великой Победы является красное знамя».

Теперь становится понятным, какая чудовищная подмена духовно значимых ценностей для всех жителей нашей страны произошла со сменой Государственного флага России!

Гербы берут свое начало из Средневековья – от дворянско-рыцарских эмблем, изображавшихся на щитах и одеяниях. Появление первого известного герба относится к XII в.

На Руси гербовые эмблемы княжеств и городов существовали даже во времена монголо-татарского ига. Постепенно к XV веку среди других выделяются эмблемы московского Великого князя – всадник, поражающий копьем дракона и двуглавый орел. Первая эмблема герба всегда означала Георгия-Победоносца. В то же время образ Георгия-змееборца ассоциировался на Руси с князем-воином, побеждающим змия, то есть одерживающим победу над злом. Вторая часть герба – двуглавый орел пришел к нам из Византии. Ивану III для утверждения статуса не просто Великого князя, но царя, правителя всех земель русских, необходимо было идейно-символическое подтверждение. Такое подтверждение-предание принесла с собой племянница Константина Великого Софья Палеолог, ставшая женой Ивана III. И в 1497 г. двуглавый орел с распростертыми крыльями был принят в качестве российского герба, а Россия была объявлена преемницей Византийской империи.

Но следует помнить, что «двуглавый орел пришел к нам как властный знак. Не национальный, не патриотический знак, а как символ власти». Впоследствии, форма российского герба претерпела неоднократные изменения. Здесь автор совершенно верно указывает, что любое изображение на гербе несет определенный смысл, и каждый знак, эмблема имеет свой статус.

Герб СССР был принят в 1923 г. Каждый его символ, каждая деталь несла глубокий позитивный смысл. Красная пятиконечная звезда означала свободу людей и защиту от врагов; она же – духовный маяк, знак свободной мысли. Земной шар, освещенный лучами солнца – изображение нашего общего дома; планеты, над которой взошло светило человеческого разума; матери, давшей жизнь всем живым существам. Но земной шар, как и солнце, это еще и символ Самости – духовного центра, психической целостности. Колосья, обрамляющие центральную эмблему, есть символ мирного труда, изобилия природы, биосферы; в то же время это злаки, из которых получают хлеб – духовную пищу.

Главный же символ советского герба – это скрещенные золотистые серп и молот, символизирующие союз трудящихся. На мой взгляд, этот знак имеет и более глубокий, а то и сакральный смысл. Во-первых, это аналог косого креста – символа веры, единства противоположностей, страданий во имя веры; во-вторых, знак единения, слияния мужского (молот) и женского (серп) начал, знак плодородия и утверждения жизни; в-третьих, он символизирует союз, духовное братство православных христиан и мусульман (молот-крест и серп-полумесяц); в-четвертых, золотой цвет означает радость, молодость, смелость, мечту, это символ разума и совершенства. Таково глубинно-психологическое прочтение символики государственного герба СССР.

Примечательно, что Ильяс Иштуганович довольно подробно останавливается на описании гербов Уфы, Республики и городов Башкортостана.

Следующий важнейший из государственных символов – Государственный гимн. Гимны как торжественные песни известны еще со времен Древнего Египта и Месопотамии. И. Валеев подчеркивает, гимн – государственный, революционный или военный – имеет не меньшее значение в деле укрепления народного духа, возвышения патриотических чувств, чем другие важные символы государства.

Международным революционно-пролетарским гимном с конца XIX в. является «Интернационал» (слова Э. Потье, музыка П. Дегейтера), ставшим в 1918 г. первым гимном нашей страны. Но на переломе Великой Отечественной войны возникла необходимость в создании нового, подлинно своего, национального гимна. И таким государственным гимном в самом начале 1944 г. стал гимн на музыку А. В. Александрова и слова С. В. Михалкова и Г. Г. Эль-Регистана. В нынешнем гимне РФ сохранена музыка Александрова и взят новый текст, написанный Сергеем Михалковым.

Предоставим слово автору книги: «Гимн у Советского Союза – Великой России – родился именно так, как положено рождаться гимну, – из победного грохота пушек, из завывания «катюши», звона авиационных моторов и лязга стали… Уже потом, к вящей славе, в музыку вплелись и позывные первого спутника, и рокот гагаринской ракеты, и гул турбин могучих электростанций, дающие всему народу свет и тепло и многое другое». Здесь Валеев проводит верные параллели с гимном Франции – «Марсельезой».

Одними из самых значительных и влиятельных символов истории государств и народов, символической памяти о прошлом, как отмечает И. Валеев, являются памятники. Любые памятники – археологические, исторические, письменности, культуры, архитектурные – культурное достояние всего человечества.

Памятники, созданные человеком или природой, оказывают неизменно благоприятное воздействие на сознание, психику людей, вызывают интерес к изучению прошлого, истории народа, страны, данной местности или отдельной личности, изучению окружающей природы. Как справедливо пишет автор, «знакомство с памятниками, их изучение оказывает благотворное влияние на человека, воспитывают его».

Памятники культуры – монументальные сооружения и археологические памятники, а также памятники природы – отдельные биогеоценозы (геологические объекты, водоемы, заповедники, лесопарки и рощи) и антропобиоценозы (сады, скверы, газоны, парки и агробиоценозы) вызывают в людях чувство эстетического наслаждения, прививают вкус к красоте, действуют позитивно на психическое здоровье.

Почему люди стремятся облагородить свое жилище снаружи – клумбами, садами и бассейнами, а изнутри – оранжереями, зимними садами, аквариумами и вольерами? Потому что в людях живо чувство прекрасного, а еще жива непрерывная связь с биосферой – откуда родом все мы. Так и с памятниками.

«Возвышаясь на центральных площадях или почти скрываясь в густой тени парков, они неразрывно сливаются с обликом города, становятся неотъемлемой частью его жизни». Добавить здесь нечего, автор сказал все.

Прекрасные, проникнутые теплотой и безграничным уважением слова сказаны И. Валеевым об уникальных памятниках нашей страны, таких, как Мавзолей В. И. Ленина, Почетный некрополь на Красной площади, памятник Ф. Э. Дзержинскому на Лубянке… «Ни другим, ни тем более нам самим, детям России, недостойно плевать в себя, в свои символы».

С гордостью повествует Ильяс Иштуганович и о крупнейших достижениях монументального искусства, украшающих столицу Башкортостана – Монументе Дружбы и памятнике Салавату Юлаеву.

Существуют народные святыни, которые трогать, шельмовать их доброе имя, тем паче осквернять, категорически нельзя! Таковы памятники – символы нашей национальной гордости. И в этом можно целиком и полностью согласиться с автором книги «Воспитание на символах».

В ряду символов государства, национальной гордости и достоинства народа важное место занимают государственные награды – знаки отличия и заслуг перед отечеством.

Прародителями нынешних медалей и орденов были римские венцы и нагрудные бляхи – фалеры. Были свои знаки отличия за воинскую доблесть и у древних германцев и славян. Ну, а настоящие памятные и наградные медали, как и ордена были введены в России в качестве наград при Петре I. Именно Петр Великий повелел чеканить медали и изготовлять ордена, отличающиеся высоким художественным уровнем.

С огромным интересом читается история учреждения известных российских и советских орденов и награждения оными, весьма подробно изложенная И. Валеевым. Чувствуются обширные познания автора в фалеристике – исторической дисциплине, изучающей наградные и знаки отличия.

С особой гордостью и должным пиететом описывает автор советские награды. И подытоживает: «Нам необходимо понять, что в правительственных наградах история государства, в них заложен огромный воспитательный потенциал».

Необычно, на первый взгляд, рассмотрение народов в качестве символов. Но Валеев и здесь четко обосновывает данный тезис: каждый из народов, составляющих единую этносферу Земли, с присущими ему историей, менталитетом, образом жизни и культурой является своеобразным символом для остальных этносов.

То же самое можно сказать и о государствах-символах. Но здесь есть принципиальная разница. Если качества, характеризующие народы-символы, складывались в течение длительного периода времени – века, а то и тысячелетия, то признаки государств-символов требуют намного меньшего времени, к тому же они менее устойчивы и в связи с изменением политической обстановки и строя сами подвержены изменению.

Личности-символы… Люди, благодаря своим героическим деяниям и подвигам, свершениям на ниве науки, искусства и любомудрия, ставшие символами для своих соотечественников, а то и для всего человечества. Это великие пророки, святые, религиозные деятели, творцы, мудрецы, ученые, государственные деятели, народные защитники и революционеры, полководцы, предводители и цари, сказители и писатели, служители муз… но есть и личности-символы со знаком минус, проклятые и заклейменные позором навечно: честолюбивый безумец Герострат, тиран Дракон, христопродавец Иуда и жестокосердный Агасфер, предатель Власов и маньяк Чикатило… А чего стоят высокопоставленные нацистские преступники – Гитлер, Гиммлер, Геббельс, Геринг… И вот новый жупел – Усама Бен Ладен, чудовищный голем, взращенный современными франкенштейнами из американских спецслужб и политического истеблишмента. И кто как не американская военщина и политическая закулиса порождает все новых пиночетов, дювалье и пол потов? Вопрос чисто риторический.

Как правильно отмечает Ильяс Валеев, есть свои личности-символы и у нас в Республике, в братской семье башкирского, русского, татарского и иных народов. Таков мифический Урал-батыр, таковы реальные национальный герой Салават Юлаев и другой сподвижник Е. Пугачева Кинзя Арсланов. И разве Народный поэт Башкортостана Мустай Карим не является человеком-символом? Он уже давно стал для всех нас образцом для подражания. Именно Мустафе Сафичу принадлежат слова о том, что «личность всегда выступает как визитная карточка своей страны, своей республики и своего края».

Личности-символы, личности-маяки, на которые мы равняемся, жизнь и деяния которых вдохновляют нас на ратный и мирный труд, на творческие свершения, такие личности, как правило, совершали подвиг – и не один. И можно лишь согласиться с автором, что «подвиг создает и приумножает добро, делает жизнь лучше, развивает гуманность… Человек подвига берет на себя тяжелую ношу и несет ее добровольно». Евпатий Коловрат и Владимир Храбрый, Родион Ослябя и Александр Пересвет, Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, Александр Невский и Дмитрий Донской, Иван Сусанин и Денис Давыдов, Александр Суворов и Михаил Кутузов, Василий Чапаев и Николай Щорс, Георгий Жуков и Дмитрий Карбышев, Александр Матросов и Миннигали Губайдуллин, Николай Гастелло и Виктор Талалихин, Муса Джалиль и Муса Гареев, Алексей Маресьев и Зоя Космодемьянская, Ульяна Громова и Любовь Шевцова, Олег Кошевой и Сергей Тюленин – эти и другие имена должны всегда помнить и свято чтить все россияне.

Поступки-символы служат прямым продолжением личностей-символов, ибо «закономерности человеческих поступков реализуют себя посредством психологических механизмов». В ряду поступков-символов – подвиги, ратные и трудовые свершения, творческие достижения, научные открытия, нравственные решения и моральный выбор.

Неоднократно повторяющиеся, продолжительные по времени поступки-символы становятся явлениями-символами. Например, указывает автор книги, таковыми можно считать многочисленные в годы Великой Отечественной войны тараны – авиационные и танковые, как и закрывание своим телом амбразур вражеских ДОТов ДЗОТов, а также вызов огня на себя. Величайшим явлением-символом стал Парад Победы на Красной площади.

Важное место в духовной сфере человечества занимают религиозные символы. Последние теснейшим образом связаны со сложившимися (теми или иными) религиозными культами, с присущими им ритуалами и обрядами, идеями и представлениями. Символы веры несут мощный заряд психо-эмоциональной экспрессии, глубокой рефлексии – вплоть до психосоматического воздействия на организм и психику человека.

Многие из таких символов универсальны. Так, крест – древний религиозный и оккультный символ, широко распространенный едва не во всех культурах народов мира. Валеев совершенно верно отмечает огромное, поражающее воображение разнообразие форм и соответствующего им смысла крестов. Обычный крест, косой (Андреевский) крест, свастика, молот Тора, анх – вот только малый перечень наиболее распространенных разновидностей этого универсального символа. Он означает и распятие Христа, его физическую смерть и возрождение в качестве Бога – христианский символ веры. Он и знак плодородия, и знак единства противоположностей; он же – символ смерти и в то же время фаллический жизнеутверждающий символ. А солнечной крест (свастика) кроме того еще и символ вечного круговорота Вселенной, как и знак солнца и света. Но нацистская свастика как фашистская эмблема считается символом варварства, насилия и зла.

Кроме указанных выше категорий символов, в книге также рассматриваются символы общественно-политических организаций и символы-даты. Большой интерес представляет и очерк о символике и назначении холодного оружия.

Подытоживая, можно сказать, что в ноосферном пространстве человеческой культуры символы высятся яркими маяками, указующими путь духовно-экзистенциальной самореализации миллионам человеческих душ.

В обществе необходимо терпеливо и неустанно взращивать не только культуру символов, но и их гигиену, оберегая психику, сознание граждан от деструктивных символов, несущих заряд антигуманности, аморальности и бездуховности. Необходим санитарный контроль над символикой на государственном уровне. «Роль, которую играет использование педагогами символов в формировании у учащихся исторических знаний и представлений, в становлении научного мировоззрения, гражданской позиции школьников, определяется прежде всего заключенным в символах содержанием».

Книга Ильяса Валеева весьма содержательна, в ней автор охватывает большинство основных категорий символов. Думается, что Даная монография станет полезной не только для преподавателей и учащихся школ, ссузов и вузов, но и для широкого круга читателей, интересующихся вопросами семиотики, истории, обществоведения, психологии и таких узких специальных дисциплин, как геральдика, эмблематика и фалеристика.

Эдуард Байков

«Русская словесность Башкортостана»

На мой взгляд, литературное сообщество нашей республики (речь идет только о русскоязычных писателях) можно разделить на несколько условных категорий. Во-первых, это мэтры – всеми признанные, известные писатели, имеющие немалые заслуги перед обществом и внесшие значительный вклад в духовную культуру Башкортостана. Это – самая старшая возрастная категория литераторов (как правило – те, кому за 50). Имен много, они у всех на слуху, достаточно назвать А. П. Филиппова, Ю. А. Андрианова, Г. Г. Шафикова, Р. В. Паля, М. Г. Рахимкулова, Г. И. Кацерика, М. А. Гафурова, М. А. Чванова, Р. Б. Ахмедова, Л. А. Лушникова и многих других. Пожалуй, в эту же категорию уже можно внести имена Шамиля Хазиахметова, Камиля Зиганшина, Владимира Денисова, Николая Грахова, Геннадия Баннова и Евгения Мальгинова. И если уж нам всем выпала честь жить и работать рядом с таким патриархом словесности, как Мустай Карим, уже при жизни ставшим классиком не только башкортостанской или российской, но и мировой литературы, то немудрено, что многие из нас добились значительных успехов в своей творческой деятельности.

Следующая категория – так называемые младомэтры, то есть уже состоявшиеся авторы – тридцати– и сорокалетние. Отличие их от остальной массы сверстников-коллег в том, что эти литераторы внесли весомый вклад в развитие литературы Башкортостана не только в творческом отношении, но и в организационном. Это подвижники от литературы, объединяющие вокруг себя молодых, помогающие начинающим обрести себя в мире литературного творчества. К ним можно с полным правом причислить таких мастеров пера, как Эдуард Байков, Юрий Горюхин, Александр Леонидов, Игорь Фролов, Айдар Хусаинов и Анатолий Яковлев. Очень близки к ним Вадим Богданов, Всеволод Глуховцев, Александр Залесов, Алексей Кривошеев, Денис Лапицкий, Светлана Чураева, Ренарт Шарипов, Рамиль Шарипов, Ринат Юнусов, Расуль Ягудин.

Третья категория – это молодые, пробующие свое перо авторы – двадцатилетние беллетристы, поэты, публицисты и критики. Полагаю, следует назвать самых активных из них. Это Кристина Абрамичева, Лилия Баимбетова, Татьяна Бодрова, Александр Данченко, Оксана Кузьмина, Анна Ливич, Юлия Ломова, Рустем Мирсаитов, Динис Муслимов, Рустам Нуриев, Борис Орехов, Евгений Рахимкулов, Виктория Скриган, Максим Яковлев.

Многие из числа молодых и относительно молодых отмечены различными литературными премиями – местными и российскими. Например, Эдуард Байков, Юрий Горюхин, Александр Леонидов, Рустем Мирсаитов, Игорь Фролов, Светлана Чураева. Такие авторы, как Лилия Баимбетова, Эдуард Байков, Вадим Богданов, Всеволод Глуховцев, Юрий Горюхин, Алексей Кривошеев, Денис Лапицкий, Айдар Хусаинов, Светлана Чураева, Анатолий Яковлев, помимо местных периодических изданий, были опубликованы в «толстых» литжурналах и альманахах или изданы в книжных издательствах – в Москве, Петербурге и за границей.

В литературном пространстве республики существуют и активно действуют два крупных литературно-творческих объединения – «Уф-Ли» и «Фантасофия». Литобъединение «Уф-Ли» было создано осенью 2002 г. Его руководителем является Айдар Хусаинов. Объединение насчитывает в своих рядах без малого полсотни молодых уфимских писателей. Вышли в свет два выпуска одноименного альманаха, собравшего на своих страницах лучшие поэтические произведения «уфлифовцев».

В августе 2002 г. была создана литературная группа «Фантастика Башкортостана», лидерами которой первоначально явились писатели из Уфы, работающие в жанрах остросюжетной беллетристики – Эдуард Байков, Всеволод Глуховцев, Александр Леонидов, Ренарт Шарипов и Расуль Ягудин. Творческая группа авторов выпустила журнал приключений и фантастики «Универсум», а также несколько номеров газеты «Русский язык». Затем в апреле 2003 г. группа была преобразована в литературно-творческое объединение «Фантасофия», председателем которой является Эдуард Байков. Объединение насчитывает в своих рядах свыше трех десятков русскоязычных башкортостанских писателей, основными литературными направлениями и жанрами творчества которых являются детектив, фантастика, мистика, приключения, мэйнстрим, саспенс, символизм, поэзия и публицистика. «Фантасофы» издают свой литературный альманах «Фантасофия» (на сегодняшний день вышло уже четыре выпуска) и сборник литературно-критических статей «Уфимская литературная критика» (вышло два выпуска).

Надо сказать, что все перечисленные издания осуществляются за свой счет, то есть речь идет о самиздате – авторы складываются и таким образом издают свои произведения – стихи и малую прозу в сборниках и альманахах. Сразу оговорюсь, что путь этот – тупиковый. По моему глубокому убеждению, самиздат унижает автора. Вместо того чтобы получать за свой интеллектуальный творческий труд соответствующее материальное вознаграждение, автор вынужден сам платить за то, чтобы издать хоть какие-то свои произведения. Тем более, если учесть, что тиражи подобных изданий, как правило, небольшие. Разве дойдут они до своих читателей? Но мы и не ставим себе целью коммерческую выгоду. Делаем мы это для того, чтобы представить свое творчество в широких литературных кругах республики и страны в целом. Наши альманахи и сборники рассылаются по всем литературным объединениям, толстым литжурналам и крупным книжным издательствам России – в целях продвижения наших имен и произведений.

Очень большое значение в нашем литературном пространстве имеют и оказывают огромную поддержку авторам такие периодические издания, как литературный журнал «Бельские просторы» и республиканская газета «Истоки». В этих замечательных государственных изданиях литературно-художественной и публицистической направленности русская словесность представлена наиболее полно.

По поводу «Бельских просторов» отмечу, что подобный «толстый» литературный журнал в провинции существует только у нас, то есть как по качеству исполнения и оформления, так и по содержанию он превосходит своих немногочисленных собратьев на постсоветском пространстве. А по многим критериям не уступает и московским литературным журналам. Прекрасная полиграфия, качественная бумага, цветные иллюстрации – все это, как говорится, налицо. Приличным выглядит и уровень авторов, печатающихся на страницах «Бельских просторов». Например, количество авторов, публикующихся в журнале в течение года, переваливает за две сотни.

Нужно отметить, что еще один достаточно раскрученный журнал – «Ватандаш», занимает промежуточную позицию между русскоязычной и иной словесностью, так как часть материалов печатает на русском языке (наряду с башкирским и английским). Этим он представляет значительный интерес, тем более что на его страницах нередки публикации – художественные, публицистические, научно-философские – и на русском языке.

Разумеется, без стабильной финансовой поддержки со стороны руководства республики такие издания не просуществовали бы и пару месяцев. А литературные журналы в наше время вообще немыслимы без дотационной политики органов местного самоуправления либо без помощи спонсоров и меценатов.

В заключение мне бы хотелось остановиться вот еще на какой проблеме. Дело в том, что очень часто я слышу такое мнение: дескать, нам русским есть где реализовывать свое творчество помимо Башкортостана, обе российские столицы к нашим услугам, а вот остальным нациям путь туда заказан. Категорически не согласен с этим. Москве не нужны не только башкиры, татары и чуваши, но и сами русские из провинции. Редкий русскоязычный автор-немосквич может самое большее стать «литературным негром» и кропать низкопробные детективчики и триллеры по роману в месяц, если получится. Рассчитывать на какую-то достойную литературную деятельность мы все можем только здесь, на своей родине – и только благодаря заботе и помощи со стороны Президента и Правительства Башкортостана. В этом смысле нам следует объединиться, сплотить наши ряды и вместе решать возникающие творческие и прочие проблемы. Не столь важно, кто мы – русскоязычные, башкироязычные, татароязычные литераторы – у нас есть Союз писателей, государственное книжное издательство «Китап», государственные газеты и журналы. У нас одни цели и общие интересы, и судьба наша тоже единая – творить и реализовывать свое творчество.

Если же говорить о русском слове в Башкортостане, то оно живо и процветает, а вот будет ли развиваться дальше и еще интенсивнее – это уже зависит от нас самих, русскоязычных писателей и мыслителей Башкортостана.

В целом, можно со всей уверенностью констатировать: литературная жизнь в республике бьет ключом, литпроцесс идет практически без остановок, а литераторы Башкортостана достаточно сильны и талантливы, чтобы составить конкуренцию лучшим творческим силам обеих российских столиц.

Эдуард Байков

«Невыносимая грандиозность бытия»

Фердинанд Бигашев – автор своеобразный и не лишенный творческих способностей и самобытности. Перу Фердинанда Мирзаевича принадлежит несколько книг прозы и немалое количество публикаций в журналах и газетах Башкортостана. По большей мере представитель прежней, советской, школы фантастики Бигашев пытается в свое творчество внести что-то новое, свое – то, о чем он размышляет и что им самим выстрадано. К сожалению, не так уж много найдется людей, способных понять его умозрительные построения, коими он щедро снабжает сюжетную канву своих произведений.

Научно-популярные, философские, исследовательские стороны творчества Бигашева перевешивают чисто художественную ценность его опусов. На мой взгляд, Бигашев-мыслитель значительно перевешивает Бигашева-беллетриста, ибо в литературно-художественном плане Фердинанд Мирзаевич просто хорош, но отнюдь не блистателен. Например, остросюжетная повесть «Адский рейс» – увлекательное чтиво, крепко сдобренное напряженными психологическими моментами, с присущей ей морализаторской стороной и внятным идейным миром, но… не более того.

Если взять, пожалуй, главное произведение Бигашева-писателя – его роман «Этот наш параллельный мир», то картина выглядит более удручающей. Но, опять же, лишь в отношении художественно-содержательных особенностей (впрочем, есть и погрешности чисто стилистического характера, но не столь значительные, чтобы обращать на них критическое внимание). Сюжет слишком упрощен и банален; повествование для массового читателя покажется ужасающе скучным – нет ярких образов, необычных ситуаций, ловких сюжетных ходов. Но все это перевешивает именно научно-познавательная сторона произведения. Роман необычен теми научными прозрениями и философскими выкладками, которые составляют значительную часть повествования – в форме диалогов и монологов персонажей.

Бигашев построил – ни много ни мало – альтернативную картину бытия. Альтернативную по отношению к нынешнему состоянию науки, да и ко многим философским доктринам. В большей степени картина эта близка воззрениям эзотерической философии, мистическим учениям и передовым направлениям науки – квантовой физики и глубинной психологии. Где-то рядом мы обнаружим парапсихологию, оккультизм, уфологию и кармапсихологию. Но Ф. Бигашев настолько самобытен, что не похож в своих воззрениях и догадках ни на одно из имеющихся учений, теорий и гипотез о сути Вселенной.

Не вдаваясь в дебри бигашевской парадигмы, скажем, что она по сути подтверждает тезис о разумности, вечности и неуничтожимости Бытия, а значит – о существовании Бога, Творца. И хотя Бигашев – материалист по своим убеждениям – нигде напрямую (за исключением финальных строк) не упоминает об идее Создателя, но вывод о Его реальности напрашивается сам собой – после прочтения и осмысления бигашевского текста.

Бигашев постулирует существование Единого поля Вселенной – Элмы. И если нам известны макро– и микромир, то здесь речь идет уже о пикомире – наиболее тонком состоянии материи, где все вещество из состояния корпускулы (частицы) переходит в состояние волны (поля). У Бигашева пикочастицы, являющиеся одновременно полевым, энергоинформационным образованием, есть те самые основные кирпичики, из которых состоит все бытие – элмажки и окатыши. Но у Бигашева, в отличие от официальных научных доктрин, эти вещественно-волновые частицы к тому же разумны. В принципе, здесь можно проследить некоторые параллели с микролептонной и спинорно-торсионной теориями передовых ученых современности – Охатрина, Искакова, Казначеева и других.

Ф. Бигашев очень обстоятельно обосновывает правомерность своих тезисов, приводя многочисленные примеры из окружающей нас природы и реальной, повседневной жизни. Для автора и его персонажей Элма – такая же реальность, как элементарные частицы, атомы, молекулы, кристаллы, организмы, планеты и звезды, которые все состоят из пикочастиц. Элмага, по Бигашеву, «ранее не известное науке базовое вещество пространства Вселенной». «Материя не возникает из ничего и не исчезает никуда» – утверждает устами героя Бигашев. «Пространство Вселенной… это смесь электрического вещества (элмаги) с «магнитным» веществом (окатышами)». Получается, что «окатыши и элмажки – физические составляющие Единого электромагнитного поля Вселенной, которые называем сокращенно Элмой…»

Автор идет дальше и утверждает, что теория Большого взрыва, в результате которого была образована Вселенная, – не верна, и ее создали ученые с милитаризованным сознанием. «…Во Вселенной есть место взрывам, но только в рамках агрегатного перехода одного вещества в другое». Согласно автору, невозможно сжать в точку все пространство. Причиной же сердцебиения (а не взрыва и последующего расширения-разбегания), общего пульса Вселенной являются именно пикочастицы – конфигурации элмажек и окатышей. Не взрыв, а пульсация Элмы создает различные миры – Волновой мир, Пикомир, Микромир и Макромир. «Разность давлений Единого электромагнитного поля Вселенной на концах элг… вот что дает Вселенной «первый толчок». Задает ей «первый» и все «очередные» толчки…» И еще: «Поскольку давление Элмы неуничтожимо – Вселенной не угрожает тепловая смерть». В этих строках – квинтэссенция бигашевского литературно-научного построения.

И как бы подытоживая, автор признается в конце книги: «…Это была мысль Бога… Бог носил в голове семя нашей Вселенной… Все количество движения, все волны, имеющиеся в Элме – это мысли Бога. Окатыши и элмажки обладают движением, благодаря Богу».

К подобному постулату героя произведения и автора подвело все предыдущее повествование – удивительный рассказ о причинах, формах и сущности бытия. Это чтиво, конечно же, не для всех – развлекательности в нем мало. Но вдумчивым, любознательным читателям, интересующимся не только перипетиями телесериалов и курсом валют, но и вопросами устройства и происхождения Вселенной, жизни, разума, прочтение романа Фердинанда Бигашева «Этот наш параллельный мир» доставит подлинное интеллектуальное наслаждение.

Эдуард Байков

«Преодолеть историю или обрести себя»

Попала мне в руки занятная вещица, новая книга известного барда и, по совместительству, литератора Сергея Круля – под неординарным названием «На углу Социалистической и Бекетовской». Открыл я ее и… прочитал, что называется, на одном дыхании – за каких-то пару часов. И ведь нельзя причислить эту повесть к разряду бестселлеров, вовсе нет. Ни какими-то изысками стиля, ни потрясающей воображение содержательной частью, ни триллерным напряжением книга отнюдь не обладает, но, тем не менее, чтиво весьма увлекательное.

Перед нами некая «кошка о семи хвостах» – фантастическая условность, детективно-приключенческий сюжет, историческая подоплека, романтическо-героический пафос. Фантазия на историческую тему – так определил сам автор. В своем повествовании, используя элементы фантастики и готического романа (один из основных персонажей = таинственный незнакомец, намек на Мефистофеля), автор ловко переносит своего героя, а вместе с ним и нас, читателей, в дореволюционное прошлое.

…Уфа, начало мая 1903 года, Соборная площадь Ушаковского парка. Эти дата и место мало что скажут большинству современных Уфимцев – за исключением разве что историков-краеведов. Как писали губернские и центральные российские газеты, в 4-м часу дня, 6-го мая 1903 г., уфимский губернатор Николай Модестович Богданович, прогуливаясь по боковой аллее городского парка, был встречен тремя неизвестными, один из которых передал ему запечатанный пакет, а двое других расстреляли губернатора в упор, всадив ему в грудь и спину 9 пуль. Общественность была до предела возмущена злодеянием преступников, ведь Богданович слыл как раз таки мягким просвещенным администратором, наделенным либеральными воззрениями. Впоследствии выяснилось, что убийство совершили боевики из боевой организации уфимских эсеров под руководством известного революционера-террориста Григория Гершуни.

Не раз уже говорено: история не знает сослагательного наклонения. И все же находятся люди, которые пытаются переписать историю по-своему – и прежде всего это писатели. Предпринял такую попытку и С. Круль. Его герой Николай Рожнов – аспирант, немного разгильдяй, развелся с женой, познакомился с девушкой Лизой, готовится к защите кандидатской степени… одним словом, типичный молодой человек начала XXI века. Но Рожнов к тому же в душе идеалист и романтик, он ищет свой путь и ему в этом помогает таинственная сила в лице некоего Незнакомца. Незнакомец (крулевский вариант дьявола-искусителя) забрасывает Рожнова в Уфу начала XX века. Волею судьбы герой попадает на сходку группы заговорщиков, костяк которой составляют местные представители партии эсеров. Боевиками готовится покушение на губернатора.

Вот тут и происходит прозрение главного героя. Он видит цель своей жизни – ни много ни мало, как предотвратить покушение и тем самым повернуть ход всей истории. Рожнов жаждет исправить историю России – разоблачить заговорщиков, свести на нет весь революционный террор, ослабить революционное движение в целом и таким образом не допустить ни «кровавого воскресенья» 1905 г., ни февральской, ни Октябрьской революций 1917 г. Вместо этого Россия должна, по глубокому убеждению героя, твердо встать на путь демократических реформ… ну и далее все в том же духе.

Можно долго спорить с автором, что сие вряд ли было бы возможно – при тогдашней экономической и политической обстановке в России. И что рыльце у царской власти было ох в каком кровавом пушку, и что самодержавие не собиралось прекращать гнобить трудовой люд – крестьян и рабочих… Но речь не о том. Впрочем, сам автор в конце повествования приводит совсем не случайно сцену, в которой могущественный «незнакомец», посмеиваясь над героем, разводит перед ним руками – дескать, несмотря на то, что ты, голубчик, спас губернатора, все равно объективный ход исторического развития пойдет (и пошел) своим чередом и локомотив под названием «Россия» не свернет с уже положенных рельсов. И абсолютно верно отметил в своем послесловии к книге Игорь Фролов, что «пересмотреть Историю невозможно» (но он же и добавил, что это способен сделать литератор с помощью Слова).

Так вот, на мой взгляд, совершенно правильным и конструктивным (то есть созидательным в противовес деструктивно-разрушительному) авторским решением является не только композиционная, но и самое главное идейно-проблематическая завершенность произведения. Действительно, если обратиться к психологическому прочтению повествования, то можно со всей очевидностью констатировать: герой, обретя себя в своей цели, в своем призвании, проходит свой (собственный и неповторимый) путь до конца и, принеся себя (свой эгоизм) в жертву во имя высоких нравственных мотивов, возрождается к новой жизни, соединившись со своей любовью (второй половинкой своей души). Это классическая схема индивидуации – обретения своего духовного статуса, самоиндентификации и самореализации в экзистенциальном и духовно-нравственном смыслах.

И не случайно, что Рожнов в финале остается в прошлом – с любимыми и дорогими ему людьми, коих он встретил и обрел здесь, в Уфе начала XX века. Герой пронзительно почувствовал свою причастность к родному городу, к людям, его населяющим и… к Истории. Видимо, пережил то же благородное чувство и писатель Сергей Леонидович Круль. Пусть это фантастика и фантазия автора. Но «ведь и несбыточные легенды тоже имеют право на существование».

Эдуард Байков

«Яркие протуберанцы словесности»

Когда на протяжении всей своей жизни регулярно и внимательно знакомишься с творчеством беллетристов-остросюжетников, то рано или поздно, но обязательно приходишь к выводу, что все эти детективы, триллеры и боевики есть не просто развлекательное и «низкое» чтиво, но и несерьезное описание нереальных ситуаций. И, как правило, рассчитаны сюжеты подобных писаний на того ребенка, что живет внутри нас – инфантильную сторону нашей души.

В том-то и отличие мэйнстрима – литературы «главного потока» – от остросюжетщины fiction, что «высокие» жанры преподносят нам жизнь (ее описание) таковую, как она есть – в чем-то безыскусную, в чем-то пресную, а в чем-то прекрасную, завлекательную и таящую чудеса. Да – чудеса в обыденном! Ибо человек, не разучившийся различать необычное в обычном – вокруг себя, в окружающей повседневной действительности – и умеющий передать это (мир вокруг и свои чувства) посредством пера и бумаги, и есть настоящий, подлинный писатель – аутентичный автор, homo scribens.

Уметь в повседневности найти интересное. Таково содержание большинства произведений нового литературного альманаха «Протуберанцы», вышедшего в начале 2005 г. В Москве под патронажем столичного литобъединения «Орбита-1» (при ДК МАИ). Первый выпуск сборника представлен 36 авторами из Москвы и разных городов России.

Очень много поэтических произведений. Но и прозаическая часть отнюдь не мала – 37 рассказов, новелл и миниатюр.

Рассказ Лидии Арефьевой (Сибиряковой) «Странная птица» – о случайной и, в общем-то, мимолетной встрече, которая оставляет яркий отпечаток на всю жизнь. Героиня, томимая неясным душевным одиночеством, приезжает в зимний санаторий и знакомится с неординарным человеком – пожилым слепым физиком-ядерщиком. Неожиданно новый знакомый разоткровенничался, поведав вкратце о своей судьбе – потом становится понятным, что это была последняя исповедь. Наутро, после мучительной бессонной ночи в душной комнатке, среди полчищ мышей, без сожаления покидая это место, героиня узнает, что физик скоропостижно скончался.

Предчувствие скорого конца, экзистенциальная напряженность последних часов жизни и ухода из нее – все это так явственно сказалось и на душевной неуспокоенности героини, и на ее бытовых неудобствах, предопределив разочарование от предвкушаемого отдыха и с холодной ясностью вырвав ее из привычного мирка устоявшейся жизни. И еще вероятно – дав возможность прозреть…

Незамысловатые рассказы Владимира Богданова – с виду простые и простодушные – на самом деле, если попытаться отрефлексировать в себе впечатление от их прочтения, и есть подлинные картины того окружающего бытия, которое чуткий взгляд художника вырвал из повседневной действительности и не мудрствуя лукаво перенес на бумагу. Автор старательно изображает перед нами настоящую красоту природы, детства, познания мира, простых людей, обычных человеческих отношений. А ведь красота – она всегда наивна, и одно утро чьей-то немудрящей, совсем еще юной жизни способно передать всю палитру красок чудесного Божьего мира. И того, что все – впереди, и все мечты могут сбыться, нужно просто распахнуть пошире глаза и доверчиво посмотреть на мир вокруг себя.

«Страницы из жизни» Татьяны Володиной – добротный «автобиографический реализм» на социально-бытовую тему с элементами рефлексии и психологизма. История женщины, ее жизненного и творческого пути, но главное – любви, и не одной. Именно влюбчивость героини – привлекательной и одаренной экспрессивной особы – красной нитью проходит через все повествование. Проделки Эрота приносят ей и радости, и огорчения, и счастливый смех обретения, и горечь слез расставания. Но какая женщина без любовного томления и без мужчины – любимого, желанного, дорогого?.. И не столь уж важно сколько раз и с кем испытываешь это ни с чем не сравнимое чувство – без него и жизнь пресна и душа обделена. Блажен тот, кто не поскупился дарить свою любовь, открываясь сам навстречу живительным, светлым, согревающим лучам.

Оригинальны и миниатюры Елены Гавриловой, представляющие замечательные образчики экспрессивно-философичной рефлексии. Такое тоже могла написать так тонко и контрастно, пожалуй, только женщина – любящая, страдающая, размышляющая и… понимающая.

Когда начинаешь читать «Два дня до марта» Ольги Забелиной, на ум сразу приходит сравнение с «Превращением» Франца Кафки – та же фантасмагория, тот же мрачноватый гротеск. Вскоре понимаешь, что это лишь прием, сюжетный кунштюк, а далее все развертывается в рамках реалистического жанра. Но кафкианство никуда не делось, наполненный безысходностью и никчемностью человеческого существования сюжет приводит к логическому завершению – вполне в духе «черных» историй. Душевный надлом, холод, проникший в самую глубину человеческого естества (в интерьерах современной отчужденной техноцивилизации), тема одиночества в многомиллионном городе (вот парадокс!) присущи и рассказу «Актриса». В нем писательница всем своим повествованием подводит читателя к мысли об обреченности истинного таланта, о недолговечности человеческого счастья и о… театральности, наигранности чувств. Потрясает финальная сцена какой-то ледяной черствости, бездушной эгоистичности: любимый человек умирает, а его девушка, мечтающая стать актрисой, бесстрастно запоминает и копирует мимику агонизирующего. Человек ли перед нами? Или быть может животное?.. Нет – скорее, бездушный робот, зомби, демон во плоти.

Совсем иные чувства вызывает новелла Бориса Ишкова «Изумрудное Солнышко». Трудно определить ее жанр, скорее – магический реализм, ибо здесь мы найдем элементы и реализма, и экспрессионизма, и мистики, и гротеска, и сказки. Авторская рефлексия уводит нас в причудливые лабиринты многослойного сюжета. История в истории, а в ней еще одна история – как у Яна Потоцкого в «Рукописи, найденной в Сарагосе». Но это – истории нескольких жизней, прожитых здесь, на Земле, и… ТАМ. Отчетливо видна тема реинкарнации – кочующих из жизни в жизнь душ. Душ, притягиваемых силой великой Любви. Любовь движет этим миром, она же наполняет светом мудрости и всепрощения юдоль человеческую. Любовь мужчины к женщине не знает преград. Вечно будет искать свою половинку любящее сердце. А отыскав – потеряет. Но и в этой потере неизменна радость новой встречи и узнавания. Дай Бог каждому увидеть, узнать и обрести свое Изумрудное Солнышко!

В «Снайпере» – отрывке из романа Александра Косякина мы встречаемся с темой неумолимой жестокости войны. Любая война жестока. Но если воин не знает, за что он сражается, за что его послали умирать – как тогда, в Афганскую?.. Или сейчас, став наемником и воюя в Чечне. Но здесь хотя бы есть цель – кровью (своей и чужой) заработать деньжат и хоть как-то выбиться из нищеты. Но судьба, она ведь злодейка, а еще большая пересмешница. Хотели «бабки срубить» по-скорому? Что ж, бесплатный сыр сами знаете, где бывает. За все нужно платить. Вот герой и платит, когда, уничтожив вражескую снайпершу, узнает в ней свою жену. Печально, что тут скажешь…

Добрая, правдивая жизненная история о престарелом человеке – таков рассказ Галины Мамонтовой «Зима – длиною в жизнь». Пронзительная до боли вещь о жизненном пути простой труженицы – бабы Вари. И не на таких ли баба-варях держится земля наша?

Короткие рассказы и миниатюры Ирины Матвеевой – экспрессивно-личностное видение мира молодой писательницей. Прежде всего возникают аллюзии с «Маленьким принцем» Экзюпери. Антуан де Сент-Экзюпери почти во всех своих вещах противопоставляет окружающему миру взрослых идей и свершений детскую сказочную страну. В этом волшебном мире все прекрасно, в нем есть место чуду, но и там существуют свои трудности и препятствия, и преодоление их послужит становлению характера юных душ. То же и у Матвеевой: нужно уметь различить сказку среди обыденности, прислушаться к ласковому шепоту добрых духов – леса, речки, цветов, Солнца, ветра, планет и звезд. Весь мир – одно огромное чудо, и всегда рядом обязательно найдется друг, который протянет руку – и вы вместе пойдете по жизненной стезе. Жить, любить и творить – в чем еще истинное предназначение человека?..

Рассказы Николая Плевако «На диете» и «Чемодан» написаны в духе саспенса – некой недосказанности. И в то же время это вполне обычные житейские истории, могущие случиться с каждым, повествующие о человеческой слабости: поддался уговорам близких и не выдержал пост (лечебное голодание), а в итоге – заворот кишок; не послушался укоров совести и подсказок здравого смысла, утащил чемодан и расплачивайся теперь стыдом и неудобствами – чемодан-то старинного приятеля. Автор ненавязчиво, как бы мимоходом подводит к определенным выводам – «мораль сей басни такова…»

Необычайна проза Товарища Хальгена. Как он сам признается (и это чувствуется) – сильно влияние Юрия Мамлеева с его гротескно-абсурдистским изображением экзистенции человеческого бытия. Таков «Кругоход» – рассказ о бывшем выпивохе, однажды изменившем свою жизнь настолько, что стал Особым – вроде как ни живым и ни мертвым, ибо даже сама Смерть, явившаяся за ним, не может понять – кто он есть? Просто Михаил Рощин перестал пить, начал вместо этого ходить кругами вокруг своего дома и… что-то он понял такое, что обособило его от своих собратьев по разуму. Вероятно, он прозрел и… обрел свой собственный путь к Богу.

Таков и рассказ «Катюша» о погибшей девушке, из факта безвременной смерти которой раздули сенсацию и придали этому мистическую подоплеку. Погибшую пресловутые народные массы провозгласили ни много ни мало святой Заступницей Руси. Само собой возникла секта, появился и свой духовный Вождь. Назревал бунт – слепой и жестокий, но тут и в самом деле Катюша огненным вихрем вознеслась в небеса. Что произошло дальше, автор оставляет домысливать неуспокоенным читателям.

В рассказе «муравей» показана тщета человеческих дерзаний и крах навязчивой мечты, идефикса. Но может быть эта иллюзорность наших стремлений и побуждений и есть суть жизнедеятельности, наполняющая жизнь человеческую каким-то смыслом? У каждого своя мечта, свой идеал, своя цель – идти к ней без оглядки, без сожаления, без страха и упрека – не в этом ли счастье прожитой в деятельном устремлении вперед жизни?.. Вопрос чисто риторический.

И вновь история женской судьбы – в «Доме» Альбины Янковой. Девушка, нашедшая свою любовь, а затем – уже взрослой женщиной – потерявшая ее. Она не выдержала предательства мужа – удар подкосил ее. И вот та грань, что отделяет жизнь от небытия (или ИНОГО бытия?!).

Но есть дети, которым она нужна, а значит должна вернуться. Парализованную маму двое сыновей-подростков вместе с перепуганным теперь уже бывшим мужем привозят на дачу – тишина, свежий воздух необходимы для выздоровления. Но оправится ли она, начнет ли ходить, говорить? Да, ибо есть сердца, любящие ее и любимые ею. Женщина оживает и выздоравливает. Это и есть подлинная экзистенция – напряженные, терминальные моменты в жизни человека, перекраивающие его сознание, заставляющие по-иному посмотреть на мир вокруг себя и переосмыслить прожитую жизнь.

В своем новом рассказе «Лила» я попытался подвести читателя к мысли, что бытие не столь просто, как это может показаться с точки зрения убежденного сциентиста XXI века. Название говорит само за себя: «лила» на санскрите означает «игра Творца». В коротком рассказе речь идет о множественности различных вселенных, вложенных одна в другую по принципу матрешки. Не есть ли наше бытие лишь атом в теле человека из иного мира?.. И кто мы такие – всего лишь мысли Бога, персонажи книги, написанной кем-то когда-то?.. И тогда на ум приходит один из дзенских коанов: «Человеку снится, что он во сне – бабочка. Или это бабочке снится, что она – человек».

Поэтический блок сборника весьма внушителен и разнообразен в жанрово-тематическом отношении. Идейно-содержательная канва представленных стихотворений на удивление широка: с одной стороны – пафос гражданственности и патриотизма, нравственная проблематика, с другой – лиризм, тонкая рефлексия, экспрессивный психологизм. Пожалуй, поэтическая часть в плане мастерства – стиля, словарного запаса, выразительности, вкуса к слову – все же сильнее беллетристической. Но это – сугубо личное впечатление от прочитанного.

Альманаху «Протуберанцы» от всей души желаю из золотого сказочного желудя вырасти в могучий раскидистый дуб русской словесности – тот самый, на котором чего и кого только нет: и златая цепь на нем, и русалка на ветвях, и кот ученый… Удачи Вам, столичные орбитовцы!

Эдуард Байков

«Наслаждение для подлинных гурманов»

Наш «Клуб элитарной книги», издаваемый за счет «Евразийского книгоиздательского благотворительного фонда», пополнился еще одним скромным томиком – «Экзистенцией» А. Л. Леонидова (в вольном переводе Леонидова «экзистенция» – «искание смысла существования»). Естественно, это чтиво не для всех и может доставить удовольствие только подлинным ценителям слова, образа и философской притчи-афоризма. Леонидов – сложный автор со сложной биографией и сложными воззрениями на жизнь; он никогда не балует читателя открытым текстом и готовыми подсказками, его творчество напоминает ребус.

Поверхностному читателю покажется нелепостью уже сама структура «Экзистенции», склеенной из «Пути кшатрия» и «Песни об Урукагине». Действительно, у двух частей нет никакого сюжетного пересечения (кроме, может быть, собственно «экзистенции»), они написаны в разных жанрах, о разных эпохах и в разное время, можно даже сказать – разными авторами – так сильно отличается Леонидов 1992-93 гг. от Леонидова образца 2004 года.

«Путь кшатрия» – криминальная драма современности, история трех бандитов, постепенно погибающих от молоха собственноручно сотворенного мирка. Это трагическая повесть об изнанке души сверхчеловека, ставшего по ту сторону добра и зла, это леонидовский ответ Ницше. Очень напоминает полемику с тем же Ницше (с его «Так говорил Заратустра») и «Песнь об Урукагине» – историческая новелла, философская сказка, летописная притча, порой недопустимо осовременивающая (как и у Ницше в «Заратустре») события давно минувших дней.

История, рассказанная студентом (со специализацией «Древний Восток») Сашей Леонидовым, произошла на священной земле между Тигром и Евфратом, в Междуречье, около 5 тысяч лет назад.

Оконченная в 1993 году «Песнь об Урукагине» основана на подлинных исторических источниках и вполне может считаться историческим романом. Однако просто так, бесцельно, на 5 тысяч лет назад не уходят. Нетрудно заметить у «Песни» протестный формат – она писалась по итогам вселенского погрома 1991 года, в шоке от избиения Ирака и развала России. Писалась тогда, когда диссидентский фальшивый лозунг «За нашу и Вашу свободу» вдруг стал патриотическим и подлинным.

Верно говорят, что у книг, как и у людей, есть своя судьба. «Песнь» провалялась в столе у Леонидова многие годы, никем не востребованная, и вдруг снова стала актуальной – когда священную землю Ирака вновь попирает ребристая подошва содафонского ботинка.

Урукагина – удивительный деятель мировой истории. Об этом мало говорят и пишут – но именно он ПЕРВЫМ восстал против рабства и социальной несправедливости, провел реформы, ущемившие разнузданность богачей и даровал беднякам определенные права. Душа человека от природы, от естества – христианка, и была ею даже до великого пришествия Христа.

Против Урукагины, несшего в себе угрозу всему деспотическому рабовладению, выступил царь Уммы, имя которого – Загисси – переводится с шумерского как «богач». «Богач» разрушил дело Урукагины и вновь погрузил Междуречье во мрак разбоя и несправедливости.

Сейчас, когда мы смотрим хроники по телевидению – мы понимаем, что история повторяется. Словно бы тень царя Загисси, восставшего из гроба, витает над американскими оккупантами – «богачами», пришедшими грабить и убивать бедных арабов, желающих жить по-своему.

Но тот, кто самонадеянно примеряет на себя кожу Загисси, должен помнить и о его бесславном конце: жертвенный чекан Саргона («справедливости») пробил однажды череп коленопреклоненного пленника Загисси, и всегда будет поступать так же со всеми, кто рискнет право силы ставить выше права справедливости, права Света.

Добро всегда, в конечном итоге, побеждает зло. Правда, очень часто на это не хватает земной человеческой жизни. Что поделать – ведь тысячелетие для Господа нашего подобно одной секунде – вот пафос «Урукагины», завершающего дилогию.

«Кшатрий» – о непостижимой эфемерности неуловимых флюидов СЧАСТЬЯ, проданных персонажами за вполне материальные, солидные и поддающиеся учету деньги. Жаркое лето на берегу реки в обмен на осень за стеклом роскошного ресторана – угасание добра в душе параллельно физическому старению организма, физическому увяданию литературного героя – таковы противоположности в «Кшатрии». Здесь и слог, и нюансы стилистики Леонидова другие: вместо восточной пышности притчи – строгий и чопорный язык делового пересказа. В «Урукагине» автор очень отчетливо ощутим, он явно сочувствует одним и презирает, отталкивает других персонажей, дает какую-то нравственную оценку всему, о чем пишет. В «Кшатрии» автора как бы и нет, это некое бесцветное облако без участия, без сочувствия, без оценки – автор не более чем функция передатчика, медиума.

Слог позднего Леонидова очень хорош, мастерство подачи материала вне всяких сомнений выросло. Единственное, что несколько режет читательский взгляд, так это некая усеченность, какая-то схематичность повествования – в то время, когда можно было бы развить сюжетные линии и добавить побольше подробностей из мира персонажей и предметов, Леонидов укорачивает подаваемый материал. Чего тут больше – нехватки усидчивости или недостатка жизненного опыта и впечатлений – судить не берусь. Во всяком случае, небольшие повести Александра вполне можно было бы развить в целые романы.

Произведения в «Экзистенции» Леонидов расположил в обратном логическом порядке: «Путь кшатрия» – более поздний как по времени действия, так и по времени написания, однако почему-то выставлен вперед, оттеснив годами дожидавшегося своей очереди «Урукагину».

Думаю, это авторская попытка сделать «Экзистенцию» оптимистичнее и жизнерадостнее. «Урукагину» писал студиозус, находившийся на гребне надежд и ожиданий, в начале литературного пути. Писал о начале, об истоке человеческой истории. «Кшатрий» написан уже на излете литературной карьеры Леонидова, ничего не добившегося, никому не нужного и нигде не принятого. Написан в унынии провала, и эта повесть – о КОНЦЕ человеческой истории, от него веет эсхатологией.

Если в «Урукагине» добро в конечном счете побеждает зло, или хотя бы натыкается на возмездие, то в «Кшатрии» поток вселенского эсхатологического зла несет щепки-судьбы, не спрашивая их мнения в неведомом им направлении.

В качестве приложения к «Экзистенции» в сборнике размещены отрывки из недописанного Леонидовым романа «Спасибо, добрый Бонч-Бруевич!». Это очень странное произведение, не похожее ни на что, созданное Леонидовым, и вообще литературой. Оно рождалось из культового «блэккинса» 80-х, о котором многие помнят и сейчас – из одноименной книжки комиксов художника Р. Каримова, в которой тот «смеясь, расставался с прошлым».

Первоначальной задачей Леонидова было просто развернуть комикс в связный литературный текст. Таков был заказ издательства. Но по мере погружения в работу автор все более отходил от первоисточника, его литературный «блэккинс» превращался из легкой политической сатиры в тяжеловесную и трагическую экзистенциальную вещь о символах, играющих людьми, и о людях, играющих символами.

По условиям контракта Леонидов должен был показывать готовые отрывки текста, что в итоге привело к разрыву контракта с московскими издателями и прекращению работы автора над книгой.

Брошенный «Бонч-Бруевич» так никогда и не был дописан, и мы можем только догадываться, каковой была бы окончательная панорама странных экзистенциальных картин Леонидова, этого Босха литературы.

В любом случае все три произведения есть удивительная эманация самобытного духа писателя, загадка для умных, лабиринт для ищущих, выдержанное временем вино, которое способны пить с наслаждением и пониманием только истинные гурманы…

Александр Стрелец

«Возвращение “веховского” движения»

С интересом слежу за публикациями в «Истоках», посвященными философским проблемам, генезису советской и российской философии. Очень отрадно, что всеми забытая философская проблематика находит отзвук в одной из немногих газет России, имеющих державно-патриотическую направленность.

Хотел бы обратить Ваше внимание на нашу евразийскую инициативу – на выход в свет уже второго сборника «Вехи Евразии». Конечно, Евразийская Академия Проблем Интеграции, в которой я имею честь состоять, не имеет ни достаточных материальных, ни интеллектуальных ресурсов для возрождения «веховского» движения в российской философии.

Тем не менее, отрадно, что живущая на «медные деньги» общественная организация, альтернативная и оппозиционная официальным научным структурам буржуазной академичности, взяла на себя этот тяжкий крест возрождения выхода сборников «Вехи» в России.

«Веховство» – это не политическое, а научно-философское, теоретическое, базисно-методическое течение гуманитарной мысли. Именно поэтому оно не может отличаться броскими и поверхностными лозунгами, и для неспециалиста чтение сборников «Вехи Евразии» рискует показаться скучноватым.

К тому же, средств было недопустимо мало, и оформление сборника говорит само за себя: увы, увы!

И все же я просил бы многоуважаемую редакцию как-то отметить, выделить выход новых «Вех» – хотя бы потому, что Россия не избалована нынче большим количеством примеров самоотверженного, большого и бескорыстного труда, каковой лег в основу сборников. Никто из авторов сборника не получил ни копейки гонорара, нет ни одной хотя бы символически оплачиваемой должности, и автор-составитель, Э. А. Байков, тоже делает всю свою работу совершенно безвозмездно.

Всех этих людей, прямо или косвенно обеспечивших выход новых «Вех», вдохновляла идея «веховства», идея консервативно-охранительной интеллектуальной традиции многовековой России. И во всех работах – даже в курьезной, на мой взгляд, не по чину залетевшей в сборник статье Ю. Каплуновской про железнодорожный транспорт (чудны дела твои, Байков!) – все-таки сохранено это стремление творить новую постреволюционную философию.

Консервативно-охранительная философия – не чета реакционной, хотя их часто и смешивают неумные люди. Реакционная – это «одобрям-с!» любого поступка власть имущих, любой их придури. Поэтому реакционная философия – обратная сторона революционной, её сестра родная.

Консервативное охранительство устоев требует соблюдения прав и норм оптимального выживания не только и даже не столько от низов общества, сколько от его верхов. И оттого на первый взгляд парадоксальное явление – консервативно-охранительные мыслители оказываются очень часто в опале, в нищете, в тюрьмах того режима, который пытаются спасти, оказываются оппозиционными той власти, выживание которой ставят целью своей жизни.

Ларчик открывается просто: режим зачастую не хочет – а может, уже и не в состоянии – установить хоть какие-то правила социальной игры, хоть какие-то законы, которые сам согласится соблюдать. Режим строит собственную жизнь вопреки собственным же декларациям и доктринам, у него правая рука не знает, что делает левая, и оттого такой режим могут поддерживать только безголовые реакционеры.

Консервативные охранители требуют от современного режима нечто большее, чем простая отставка, уход; они требуют коренной перемены всего строя власти и мышления. Только это спасет и режим, и страну от революции или, как пишет наш А. Леонидов, «от гораздо более вероятного молекулярного распада социальных связей в стране», что обрушит Россию в смуту.

«Вехи Евразии» – естественно, не перепев старых тем пореволюционных веховцев, а нечто совершенно новое, хотя и находящееся в русле традиций «веховства». Особенно отчетливо проявляется в «Вехах Евразии» экологический мотив, чуждый старым «веховцам», но очень актуальный на рубеже XX–XXI веков.

Пафос новых «Вех» – не рядитесь, чья Земля, узнайте, жива ли она ещё? Не столь важны все отношения собственности, производства и финансового оборота, сколь взаимоотношения с природой. Байков и марксизм отверг именно за то, что марксизм (вместе с рыночным либерализмом) исходит из концепции бесконечного ресурса роста, неограниченности сырья. За это местные коммунисты уже окрестили данную сторону «Вех» «байковщиной». И это прекрасно – клеймите, спорьте, отвергайте, только замечайте, в конце концов, существование каких-то альтернативных точек зрения!

А. Леонидов, хорошо знакомый читателям «Истоков» как социальный публицист, в «Вехах» выступает в роли философа. Две публикации в двух книжках «Вехи Евразии» оконтуривают его идею прохода между сциллой экуменизма и харибдой узкого, фанатического конфессионализма посредством путеводной нити «Научной теологии», изобретенной Леонидовым дисциплины, основанной на логностике и общей для всех религиозных конфессий, для обеспечения их нераздельности при сохраняющейся автономности.

Философы байковских «Вех», новые «веховцы» России, уделяют большое внимание проблемам игры и виртуальности, проблемам образования и воспитания новых граждан России. Важно отметить постоянного автора и энтузиаста «веховства» философа, доцента Р. Ильясова, сенсуалиста А. Рудакова, синергетолога Н. Урманцева, виртуолога О. Елхову. Их работы не худо бы узнать и прочитать всей образованной России.

Как уже писал – не обходится и без курьезов, без включения в текст сборников статей, мало соответствующих профилю и замаху издания ЕврАПИ. Но, будем надеяться, это преходящая болезнь роста…

И в заключение – о наших мечтах. Третья книга «Вех Евразии» нами планируется к выходу по итогам уральского шушаринского семинара «Полилогия и жизнь». Так и назовем, Бог даст: «Вехи Евразии. Полилогия и жизнь», работы на публикацию уже собираются.

Но мечтается нам выйти из местечковости, из уральского тесного круга провинциалов, привлечь к возрожденному «веховству» авторов со всей России, СНГ, с территории бывшей Российской Империи (включая Польшу, Финляндию, Карс…). Будем вместе, «веховцы», возродим всероссийский (всеимперский) формат сборника «Вехи»!

Это – мой ответ на частый вопрос о будущем советской школы философии. Хотя кому-то он, возможно, покажется неверным.

Марат Сахибгареев

«Суд чести над академиком»

С выходом в свет альманаха «Слово» под редакцией А. Ливич, где оказались под одной глянцевой обложкой многие интересные авторы – и маститые, и начинающие, читающая публика получила интересный материал для раздумий. Но об этом – о самом сборнике – как-нибудь в другой раз, чтобы не считали, что Сахибгареев только ругаться способен.

Пока же – о недостойном и нелицеприятном открытии альманаха – о рассказе мэтра критики и публицистики Башкортостана, академика ЕврАПИ Э. Байкова «И лона зев…».

Как говорится, название само себя высекло. Приличный человек, уставший от порнухи и чернухи в массовой литературе, такой рассказ и читать не станет, а мне приходится, да под чьим авторством?! Байкова, первейшего нашего тартюфа и лицемера, жгучего обличителя массовой культуры, моралиста газетных полос, числящего себя, вслед за академиком Лихачевым (ещё одним лицемером), под титулатуру «совести нации».

И что же написал этот претендент на моральный престол литературного мира? Порнографию. Не постыдился при этом снабдить похабный материал своей чистоплюйской фотографией, где выглядит как методистский проповедник, а вещает с амвона альманаха (нахально, кстати, залезши на площади, предназначенные МОЛОДЫМ!) совершенно невероятные и неудобоваримые вещи.

Во-первых, что сразу поразило меня в Байкове? Удивительное, я бы сказал – нудистское бесстыдство. Уважаемый в регионе человек, научный работник, лауреат всевозможных «брежневских» награждений распоясался на страницах «Слова» (превратив его в «нецензурное Слово») с той же бессовестной развязанностью, с какой украшал свою грудь не всегда заслуженными советскими и постсоветскими регалиями.

Переделать красивое женское имя – Илона – в похабную фразу «и лона зев» – для этого уже нужно пройти значительный отрезок пути по моральному и духовному одичанию. Но Илона – лишь начало.

Байков выставляет своего героя (т. е. себя!) без тени осуждения распущенным и безобразным животным. С какой страстью, с каким смаком описывает Байков жрачку, водку – как опустившийся и потерявший всякие ориентиры коррумпированный жрун.

В совершенстве владея словом, тонкой словесной филигранью, матерый литрецедевист Байков – не найду иного образа – прилюдно сношает Слово, заставляя слово в своих устах выделывать извращенные и противоестественные развратные кульбиты.

По сути, с немалой ремесленной умелостью уважаемый кем-то и когда-то академик ЕврАПИ возносит гимн проституции, низменному животному началу, и это человек, за гораздо менее нескромные сцены бичевавший своих собратьев по перу символическим «жезлом железным»!

Отвратительна эта жадная амёбная приспособляемость Байкова, алчного до роскоши и комфорта, к компрадорскому миру гнусности «мейнстрима». Человек, возглашавший себя евразийцем и веховцем, сторонником и защитником традиционных ценностей, Байков с головой ныряет в попытку «прийтись ко двору» всякого рода ожиревшим олигархам. Он занимается перед нами (в его то возрасте, и с его отнюдь не бедственным положением в обществе!) нравственной проституцией, проституированием, я бы сказал, своих идеалов и своих постулатов в более чем 200 публикациях, которые у всех на слуху и на памяти.

В своем бессовестном самообнажении, этом духовном эксгибиционизме расхристанному Байкову мало унизить и оскорбить человеческое и высокое в себе, растоптать свое доброе имя. Он с упорством символиста мажет грязью, этим липким калом вопиющей пошлости все высокие понятия и стремления людей. Он втаскивает в порнографический безобразный текст и «колодец с живительной влагой», и «море», и шпиль (видимо, церковный?! С чем он его сравнивает – бумага покраснеет!) и звезды, и галактики, и самою Вселенную, и бога Пурушу, и мать-Землю.

И не надо мне говорить про порнографизм многих древних мифов, в частности о Пуруше – они идут из древности и дикости, их нужно использовать и исследовать весьма осторожно, а человек с академической степенью, известнейший литературовед мог бы как-то смягчить их безобразие с высоты XXI века.

Но – не хочет. Суть и квинтэссенция творчества Байкова – сытная и смачная, с отрыжкой, буржуазная жизнь, погрязшая в пьянстве и распутстве. Именно к этому – животному существованию – он и ведет своих читателей. Именно за это я его в интеллектуальном смысле бил и буду бить.

Вот, в сущности, и вся моя реплика оскорбленного читателя. Говорят – «разоблачение» – про затаившихся и вредящих исподтишка. Тут же мы имеем дело с обалдевшим от вседозволенности высокопоставленным функционером, подвергшим себя «саморазоблачению» нам на смех, себе на поругание.

Марат Сахибгареев

«Патология таланта, или “Петтинг со стихами”»

О поэзии сейчас пишут мало. А я к тому же ещё пишу жёстко – но таков уж мой стиль, сколько бы меня за это не клевали. Поэтому, подобно Толстому, «не могу молчать», и с объективной суровостью рассмотрю некоторые аспекты творчества в целом, безусловно, талантливой поэтессы Виктории Скриган.

Поэзия Скриган завораживает и даже в каком то смысле «влюбляет» в себя, производя эдакий литературный «приворот», по коей причине наша умственно неразвитая литкритика, воплощенная чаще всего в словесном фетишизме и эквилибристике слов Э. Байкова или шизофреническом бубнении тихопомешанного А. Леонидова не замечает вполне очевидных «острых углов» творчества Скриган.

Между тем, как не обратить внимание: Скриган берет священную для нашей поэзии классицистскую архитектонику слога и вносит в неё непростительно эротическое содержание, небесталанно профанируя серебряные струны избранной лиры.

Это явление подмены «белой магии» поэзии серебряного века темным ведовством нашего времени, некоей завораживающей тёмной мистикой шабаша особенно опасно для неокрепших душ тем, что Скриган использует традиционные маски, лики слова, подобно русалке, завлекая ценителей поэзии в окультуренный рифмой мир пошловатого быта и воинствующей заурядности ситуаций.

Много души, женской души – но нет духа. Нет возвышающего пафоса стихотворной классики, а есть талант, разменянный на «петтинг со стихами», как точно диагностировала свое творчество сама же Скриган.

Поэтесса не говорит с читателем, не общается с ним. Она – колдует со словом, как с отварами пряных и одуряющих трав, мифической сомы-хаомы; в её стихах – языческие образы, языческий пантеизм, иногда просто зловещие, хотя с виду невинные хтонические архетипы.

Так, например, в «Колыбельную» (нашла куда!) она вставляет скрытно-эротоманское четверостишье о ветре, нежно гладящем и треплющем спины атлантов – то есть, как хорошо известно читателю, – обнаженных и мускулистых фигур. К тому же ветер – он ведь не буря, скажем, он ведь мужского рода, а Скриган, вероятно, и сама не понимает, сколь опасную мину в подсознание закладывает такими ненавязчивыми, как бы вовсе бесхитростными (на поверхности) образами.

Иногда она совершенно неуместно «пятнает» классицизм своей архитектоники (точнее, конечно, не своей, а принадлежащей русской классической поэзии!!!) какими-то отвратительными метафорами – глубоко панковским «запит перекисшим кефиром» – и это в стихотворении об Ахматовой и Бродском (!), с которыми она собирается пить – ладно бы только чай (эдакое панибратство), а то ещё и вовсе водку.

И снова эротизм, умело драпированный под абстрактные образы, не выступающий, практически не идентифицируемый – эротизм таких простых и безобидных с виду сток: «Сладко уже не будет, боли уже довольно». Это уже не Бродский – это уже обострённая чувственность, припорошенная аккуратным пеплом показной невинности.

Совсем уже ни в какие ворота не лезет опять-таки скрытая скригановская пропаганда распущенности, выраженная в ярких и образных анти-афоризмах, разрушающих и растлевающих душу, а в конечном итоге зверящих и скотинящих человека. Вот, к примеру, «они одевают рубашки и галстук, и кольца своих обручальных оков» – броско и разрушительно сказано, словно бы устами опытной куртизанки.

(Оговорюсь, чтобы в суд не притянули – я ничего не знаю, и ничего плохого не могу сказать о ЛИЧНОСТИ Скриган. Я говорю только о поэтических оборотах, напоминающих речь куртизанки, не желая порочить честь и достоинство незнакомого мне человека.)

«За голыми окнами голые люди» – тут даже тема разврата подана как-то скучающе, без огонька неофита, скороговоркой уставшего от происходящего ОПЫТА. «Голый город в кирпичном изгибе» – по форме свежо и оригинально, но в основе талантливого абриса – квадратная урбанистическая пошлость, убивающая поэзию.

Но это ещё цветочки! И даже «эротески», «поцелуи Евы» – тоже ещё цветочки в отваре темного колдовства, тут уж из песни слова не выкинешь, тем более поэтам свойственна во все времена эротическая вольность, хоть мы, критики, и за это их бьем.

Но скажите пожалуйста, как можно терпеть прямое (и, как на грех, обострённо-образное, изящное) кощунство в просто-таки религиозном смысле?!

Что же это такое – прямое сопоставление Насильника с Творцом? Как это понимать? «Губы твои метят стигматами»?! Или таинство крещения вдруг оказывается порнографической сценой, где лирическую героиню (надеюсь, не автора!) «распинают» на постели и «с любовью крестят собой». Разве не естественен из таких настроений смысловой переход к «двум всадникам», которые скачут бок о бок по полю пшеничному, «не дожидаясь прихода пророка-мессии». И ведь не случайно, не для рифмы приплела сюда поэтесса Мессию (!) – это закономерный итог её служения демоническим чарам, служения, может быть, несознательного, даже невольного – но заметного.

Так и хочется призвать Викторию не увлекаться своим античным именем «богини победы», выйти из шабаша ночи на Ивана Купала, из русалочьих игрищ со смыслами и образами, ощутить ту опасность, в которую невольно заводит вдохновение (а от кого оно? Вдохновения бывают разные!).

Тем более что поэт она яркий и самобытный, какой-то неожиданный во времена поэтической летаргии.

Искусство не должно и не может быть только ради искусства. Оно должно быть ради жизни – жизни на земле.

Марат Сахибгареев

«Преодоление себя»

В творчестве известного уфимского беллетриста Эдуарда Артуровича Байкова, довольно скандально известного в литературном мире, на наших глазах происходит весомый перелом. Как памятно читателю, Байков много и конформистски вихлял в прежние времена, пытаясь подстроиться под «струю» основного потока, променяв культ искусства на культ успеха. За это я его много и плодотворно критиковал, всегда указывая небесталанному, в общем-то, но чересчур уж страдающему приспособленчеством автору на его шаткую мировоззренческую основу.

Как бы то ни было, но Э. А. Байков, при всех его минусах, остается одним из крупнейших стилистов и текстософов Башкортостана. На фоне бодрячкового литературного графоман-мракобесия «A-ля Леонидов и Ко» или старческих словонедержаний маразматического круга ветеранов литературного фронта (поостережемся упоминать имена, которые и так у знающих на слуху) Байков остается величиной, которой нельзя пренебрегать.

Словесное бессилие (не в виде тоже имеющего места недержания, а в силу крайней бедности, вербал-анемичности) большинства так называемых писателей, лишенных стиля вообще, оттеняет байковскую традиционалистскую архитектонику слова.

Байков заявил о себе, как о мастере тонкой техники «романского», готического стиля в произведениях 90-х годов. Отметим громадное богатство литературного языка Байкова (компьютерный анализ его текстов дал словарный запас более чем в 36000 слов, тогда как традиционно у наших графоманов в ходу около 3–5 тысяч, не более).

Если бы Байков внимательнее прислушивался к моим замечаниям, то он мог бы лучше распорядиться этим своим кладом слова, поскольку я всегда (и справедливо!) бил его (пока только морально) за окостенелость и тяжеловесность форм словесных конструкций. Счастливо избежать высмеянную мной «леонидовскую болезнь» – шизофреническое словоизобретательство, которой «лев зимой» (не иначе, как попавший в свою «зиму» из романа Альфонса Доде) позаражал молодую литературную поросль Башкортостана – этого мало для такого «классика», каким мнит себя Байков, и каким изображают его рептильные клевреты, материально и духовно от него зависимые в гадюшнике ЕврАПИ.

Я разумно замечал в его адрес, что нельзя зацикливаться на готической темпо-тектонике, нельзя замирать на окостенелом перроне уже давно ушедшей классицистской литературы, с её мелочным описательтством, неуместным ерничеством и скучным резонерством. Дарование уровня Байкова (хотя бы и доставшееся, с точки зрения личных качеств, проходимцу) должно выходить на пунктирно-многоточную тектонику современного заточенного словостроительства, заостряться в эмоциональных усилениях рационального смысла.

Байков, пренебрегая мной в своих крапивных венчиках обкуренного фимиамом олимпийца, шел своей дорогой, пока не зашел в тупик. Здесь, видимо, он все-таки решил обратиться к моему опыту, и, обдув пыль с моих публикаций, последовал их советам.

Несмотря на свору прохвостов вокруг себя, кормящихся с руки академика и питающихся отварами его вычурных словопрений, Байков, как человек, не утративший инстинкт подлинного художника, начал борьбу с собой.

Как известно, эта борьба – самая непростая в мире. Трудно сражаться с равным по силе противником. Однако новые произведения Байкова – «Время собирать» и особенно «Мизерере» ознаменовали его прощание с мрачной, затертой, как старая монета, готикой и его «здрастье!» новому в литературе.

Остросюжетные произведения, своей тематикой, как всегда у Байкова, капризно-конформистски подлаживающиеся под пристрастия толпы – теперь патриотической, лишены тяжеловесности аксаковского комода – наконец-то! Отбросив байковское кокетливое (как у путаны) подергивание за рукав патриотизма и православия, мы можем увидеть нового, сильного не только в слове, но и в словарном строе Байкова, в полной мере пользующегося силой завлекающей детективности, мистики, острой философии.

Что победит в дальнейшем – Байков-художник, или Байков-начетчик – не знаю. Это, как говорится, вопрос будущего.

Руслан Исхаков

«Лев зимой» (Александр Леонидов и его время)

Александр Леонидов (настоящее имя – Александр Леонидович Филиппов) родился в Уфе 19 октября 1974 года. Формирование Леонидова как писателя и мыслителя приходится на рубеж 80-90-х годов ХХ века, а активные публикации его творчества начинаются только в следующем веке.

Леонидов настолько самобытен и неопределим в рамках привычных жанров литературы, что никто с успехом так и не смог идентифицировать его. Р. Г. Шарипов записывал его в «постмодернисты», Г. П. Садовников-Федотов определял в числе «обратистов» (наряду с крупнейшим уральским культурным деятелем рубежа веков, уфимским «эразмом роттердамским» Э. А. Байковым), кто-то числил его в еретиках, другие, напротив, относили в число ортодоксальных христианских православных писателей (например, С. В. Свойкин).

Леонидов родился в момент смерти литературы, как вида и жанра искусства, в тот момент, когда стали выпускать только шаблонно-клишеобразную жвачку для быдла или оригинальничающих богачей-самиздатчиков. Оценку качества произведения сменила оценка рекламного бюджета на раскрутку произведения – и Леонидов попал впросак из-за нового отношения к слову.

Именно это обусловило ту личную и деловую «несчастливость» автора, которая большей частью свершилась у меня на глазах, и о которой я могу вполне ответственно свидетельствовать. Поздний – значит, ненужный и лишний, именно таким и был Леонидов для России всю жизнь, поскольку не умел подделываться под штампы и не имел денег на рекламу.

На древе уральской русской литературы Леонидов – словно бы последнее яблоко на облетевшей и уже припорошенной снегом яблоне. А между тем он все же имел смолоду характер бойца и некоторые львиные черты характера, которые пригодились ему разве что на нелепые склоки с третьестепенными, малозначащими людьми.

Из числа людей, оказавших значительное моральное влияние на творчество Леонидова, включая сюда и последнюю его жемчужину – публикуемую в сборнике прозаическую подборку «Экзистенция» можно выделить великого поэта земли башкирской Равиля Бикбаева, кстати, не только в творчестве, но и в быту не раз спасавшего вечного неудачника Леонидова; «уфимского Эразма» – тонкого, дипломатичного, осторожного, как лиса, иногда фальшивого, но очень талантливого Эдуарда Байкова (научного руководителя и спонсора); философа и политолога Рустема Латыпова, на диалоги с которым часто ссылается Леонидов в своих статьях (а иногда и просто стенографирует эти диалоги); видного культуролога Тимура Савченко.

Исторические произведения А. Леонидова – такие, как «Песнь об Урукагине», «Объятия богомола», «Гильгамеш» (неоконченный роман) и другие несут на себе отпечатки влияния крупнейших историков древнего мира Е. А. Круглова, Ю. В. Лукьянова, у которых «уфимский Абеляр» (как кокетливо именовал себя Леонидов) учился в студенческие годы.

Трудно представить себе творество Леонидова в последний период (его «фантасофии» и «экзистенции») без культурного воздействия его многолетнего соавтора, блестящего эстета и беллетриста Ренарта Шарипова, а также без идей, почерпнутых у московских знакомых А. Н. Чекалина, А. И. Казинцева, А. П. Проскурина.

Однако в целом созданное Леонидовым настолько далеко отходило от принятых норм и канонов, что его так и не признали в литературных и читательских кругах, и он был обречен публиковать все свои книги (в том числе и научные) за собственный, весьма ничтожный счет.

«Клуб элитарной книги» – для узкого круга читателей – пожалуй, лучшее место для Леонидова, превращающего целые страницы своих романов в старницы монографий и наоборот. Это не каждому дано вытерпеть, и уж тем более далеко не каждому нужно.

Очень сложный в быту, неуживчивый автор, поссорившийся из-за вздорных причин со многими деятелями культуры, Леонидов в каком-то смысле сам избрал свою трагическую, дискретную судьбу, но и судьба выбрала его.

Потомок старинного остзейского рода (с материнской стороны), человек, сочетавший в своих жилах русскую, украинскую, немецкую, чувашскую кровь, Леонидов всегда писал «с высоты птичьего полета», в жанре «полилогии» (термин А. Шушарина) – где все связано со всем. Мы имели дело с писателем-универсалистом (моя личная попытка его идентифицировать), который в любом жанре обязательно вел диалог с Богом, искал Абсолютную идею – или, (как верно отмечает в воспоминаниях С. Свойкин) – переходил к диалогу с диаволом, искушался, бесовлел в своих исканиях – чтобы вновь выбираться на торную дорогу религии предков…

Ранние произведения (до 1990 года) Леонидов «сжег». Очень романтично было бы представить его у камина, но дело происходило при мне, и могу засвидетельствовать, что все было куда прозаичнее: Леонидов просто рвал свои школьные тетради в лоскуты и бросал обрывки в помойное ведро.

С 1990 по середину 1992 года Леонидов выступает в роли «бытописателя» – рождается его так и не востребованная никем трилогия «Дом геологов». Романы полны оригинального леонидовского юмора, опираются на реальные факты из его юности и преследуют тему «маленького человека в большом мире», преодолевающего течение, из щепки в потоке становящегося хозяином своей судьбы. Могу похвастать, что эпиграф для третьего романа – «Дары Моря» – подарил Леонидову ни кто иной, как я.

1992-93 годы стали, на мой взгляд, для Леонидова самыми продуктивными и удачными. Студент исторического факультета, он обращается к древним цивилизациям, рождая универсалистские новеллы-притчи о вечности природы человека, природы добра и неизменности, непреходящей ценности мудрости веков. Одна из таких притч размещена им в «Экзистенции».

С 1994 года творческая активность Леонидова значительно падает. Это период его «белогвардейского» романа «Белые вершины». Леонидов бесплодно мусолит его до 1998 года, параллельно занимаясь тысячей других дел, и под конец отвергнув саму «белую идею», которую столько времени апологетировал. Про это случай А. А. Стрилитц (Макленбург) отмечал, что «Переросший монархизм, Леонидов перерос и пережил свое липовое баронетство».

С детства погруженный в магические сны своего династийного прошлого, пронизанный наскозь мистицизмом, символизирующий любой пустяк, окруженный безделушками разных эпох, Леонидов был (по крайней мере, казался) человеком вне времени.

Я любил по молодости бывать в его доме, где ощущаешь значимость корней, где старинный феодальный перстень с бриллиантами, сокровище бабки, и вензельное серебро с монограммами фон-Клётцев сочетается с красноармейскими сувенирами его деда, с советскими орденами, мундирами, с изобретательскими патентами его рано ушедшего отца. Но если для меня это были просто игрушки, в лучшем случае антиквариат, то Леонидов жил ВНУТРИ всего этого музейного хлама, сам как экспонат, при чем довольно нескладный, нелепый, красивый только душой, которую далеко не всем открывал.

Символист и фаталист А. Леонидов мог целыми днями обсуждать падение сосульки за своей спиной и определять в своей схоластической одержимости, под влиянием каких планид сосулька упала не на голову.

Мне, как непосредственному свидетелю, кажется, что и единственная большая любовь в его жизни стала несчастной только по причине его неадекватных реакций на внешний мир, странного и кодифицированного только ему понятными символами восприятия событий вокруг него.

Конец 90-х – начало нового тысячелетия охарактеризовалось в творчестве Леонидова «ностальгизированием» по ушедшему советскому времени, что породило книгу «Путешествие в поисках России». Параллельно «ностальгическому» периоду творчества (достигающего своего апогея – и философского «снятия» в «Пути кшатрия») Леонидов завершает работу над своей теологической теорией, формирует «Систему парадоксов бесконечности», над составлением которой трудился с 1988 года, правда, с большими перерывами.

Неудачи во всем, в каждом из дел повседневности, подрывают его духовные и физические силы, медленно убивают его. Сложные и порой абсурдные представления о непосредственно окружающем мире, своеобразная духовная «дальнозоркость» – когда в силу дефекта умственного зрения «не видел он того, что под носом у него» – по-моему, и порождали большинство его драм.

В 2001–2003 годах Леонидов работает в творческом союзе с Р. Шариповым над большим (и снова неудачным!) литературным проектом «Мезениада», и это можно выделить в особый, «солипсический» период его творчества. Махизм хорошо лег в основу творчества постепенно разлагающегося в морально-бытовом отношении мистика Леонидова, породил фундаментальный образ академика МезенцЕва (отчего другой свой персонаж, МезенцОва, Леонидов с присущим ему писательским стёбом будет писать через прописную «О»).

Леонидов ощущает приближение «занавеса». Его духовные метания учащаются, он перебирает формы творчества, словно камушки чёток. Социология, научная фантастика, антисемитизм, публицистика, литературоведение и литературная критика – куда только не швыряет несчастного «Абеляра» в эти годы! Но все его замыслы заходят в тупик, смертельная усталость нарастает, жалобы на жизнь с явным, хотя и не оглашаемым контекстом суицида начинают пугать окружающих.

В такой обстановке рождается «Экзистенция» – книга о разном, но главное – о душе. Произведения 1993-го и 2004-го годов объединены и переработаны им не случайно. Это – сублимированные отпечатки его встреч со своей любовью – первой и второй встречи с одной и той же женщиной, это выход в творчестве трагедии разомкнутой нелепыми обстоятельствами взаимности. Разрушение личного счастья писателя стало основой, так сказать, базисом для «Экзистенции», зрелого и мудрого летописания духовного стержня человечества с интервалом в 5 тысяч лет.

Рисунок, сопровождающий рукопись, которым «евразийцы-нововеховцы» снабдили обложку своего более чем скромного издания «Экзистенция», подтверждает эту мою версию. Человек в одежде доминиканца портретно узнаваем (невзирая на карикатурный дилетантизм рисовальщика) – это и есть сам Леонидов, человек без времени. Девушка на портрете, перед которой загрустил доминиканец – не просто средневековая красавица – это амазонка, она в рыцарском плаще и с элементами военной амуниции.

Это все слишком личностно, чтобы быть, как полагают «евразийцы-нововеховцы», простым символом ожидания истины. И слишком личностно, чтобы углубляться в эту историю, во многом направлявшую леонидовское «зимнее» творчество на излете века литературы.

А нам остается пить из бокала леонидовских образов маленькими глотками, как выдержанное вино, чтобы ощутить всю их пряную терпкость, многоплановость и острую индивидуальность, тот вкус, который адресован виноделом будущему, минуя скупое и жестокое к нему настоящее…

Алексей Симонов

«Фэнтези: экскурс в историю»

В последние годы у нас в Республике возникают упорные слухи о возникновении нового литературного жанра – «тюркской» фэнтези. Вообще, многие уфимские литераторы мнят себя авторами фэнтези. Сразу стоит оговорить тот факт, что ни «тюркской» фэнтези, ни более-менее видных писателей фэнтези у нас нет. Непонятен сам термин. Если авторы хотят обособить свои творения по принципу национально-исторической принадлежности героев, то следует их разочаровать. Использование национального эпоса, персонажей восточной мифологии и соответствующего фольклорного антуража уже давно практикуется мировой фэнтези (Г. Диксон «Дракон и Джинн»; Т. Ли «Сага о Плоской Земле»). А вот чего уфимской литературе не занимать – так это настойчивости в подражании западным образцам. Этой ситуации не изменил ни состоявшийся в 2000 году слет фантастов «УФАКОН», ни выход в свет первого номера журнала фантастики «Универсум». За редким исключением, местные авторы используют ходульные образы и шаблонные ситуации. За все время своего осознанного литературного существования наши фэнтези-писатели не создали практически ничего оригинального и самобытного, а ведь именно самобытность и делает жанр – жанром. А одно произведение (имеется в виду роман Р. Шарипова «Меч Урала», якобы ставший символом «тюркской» фэнтези), в данном случае погоды не делает. Если бы у Шарипова появились многочисленные последователи, как это произошло с Толкиным, тогда был бы смысл выделять новый жанр. А так – извините, спрос рождает предложение, и «тюркская» фэнтези, не успев родиться, рискует кануть в небытие.

А как же русская фэнтези? Действительно, на сегодняшний день можно смело утверждать: в России фэнтези есть! Однако, что это за литература? Откуда взялась? Каковы традиции?

Многие исследователи пытаются вывести всю русскую фэнтези из зарубежной. Сразу стоит оговорить всю неверность подобного предположения. Самобытность русской фэнтези в том и заключается, что она вышла из русской фантастики (научной и не очень). На ум приходят, конечно же, братья Стругацкие, а также участники малеевского, московского и питерского Семинаров молодых писателей-фантастов. Это – так называемая «четвёртая волна» отечественной фантастики (60–80 годы XX века). Уже в их творчестве намечается определённый сдвиг в сторону фэнтези, обусловленный естественной эволюцией жанра. Само собой, попутно происходит заимствование из мировой фэнтези. Но истоки – русские.

Русская фэнтези – это прежде всего психологизм, идущий от Ф. Достоевского и Л. Толстого, а также юмор и мистицизм, восходящие к творчеству Н. Гоголя.

На сегодняшний день в русской фэнтези принято разграничивать писателей «четвёртой волны» и писателей «поколения девяностых». Если «четвертая волна» (С. Логинов, В. Рыбаков, Л. и Е. Лукины, А. Лазарчук), занявшая центральное место в отечественной фантастической литературе конца 80-х годов, была вынуждена пробиваться через многочисленные бюрократические препоны, то «поколение девяностых» уже имело возможность публиковаться практически сразу.

Наиболее талантливыми писателями 90-х критикой признаны М. и С. Дяченко. Их романы «Скрут», «Ведьмин век», тетралогия «Скитальцы» – сплав динамичного сюжета и самобытных, но вместе с тем психологически точных характеристик персонажей.

Ещё один плодовитый писатель – С. Лукьяненко. Его трилогия «Прекрасное далёко», по мнению критиков, сродни не толкиновской и говардовской эпопеям, а произведениям В. Крапивина.

Стоит также отметить творчество Ю. Латыниной. В её прозе органично сочетается элемент игры и причудливая стилизация под восточную прозу (например, роман «Колдуны и Империя»).

Отдельно стоит поговорить о Генри Лайоне Олди. Это псевдоним Д. Громова и О. Ладыженского. В своём творчестве они умело используют элементы типичнейшей «heroic fantasy». Вместе с тем, есть в их творчестве и юмор, и гротеск (романы «Путь меча», «Герой должен быть один…»).

Огромный цикл произведений русской фэнтези принадлежит Н. Перумову. Перечисление его произведений заняло бы слишком много места, да это и ни к чему, так как автор в своём творчестве не выходит за рамки толкиновской, скандинавской и славянской мифологий.

Попробуем, наконец, разобраться, что же такое – фэнтези?

Каждый из видов фэнтези имеет свои традиции, историю, своих читателей. Вообще, в последнее время в фэнтези намечается тенденция к смешению стилей: героический жанр переплетается с «ужасами», юмористический жанр зачастую используется фоном для фэнтези-детектива. Существует множество журнальных изданий, специализирующихся на литературе и критике фэнтези. Интернет также располагает многочисленными сайтами, предлагающими информацию об авторах фэнтези, о художниках-иллюстраторах, о новинках жанра. Иным словом, фэнтези – явление многогранное и небезынтересное. Читать её или не читать – личное дело каждого. Ясно одно – жанр этот существует и развивается, а стало быть, имеет право на жизнь.

Александр Леонидов

«Светлые сполохи “Жабьего лета”»

В ХХI веке Уфа много пишет о Мезенцеве, полюбившемся многим литературном герое, Гаргантюа и Пантагрюэле, Паганеле и Ходже Насретдине нового времени в одном лице. В творческом развитии самого Ренарта Шарипова Мезенцев играет очень важную роль: это такие запоминающиеся, пронимающие до костей, пронзительные вещи, как «Экстернет», «Рикша в иномирье», «Мезенцев разбушевался»… Не отрицая художественных достоинств этих произведений, ставших вехами Мезениады-XXI, все же рискну предположить, что такого накала страстей, такого высочайшего звука струны творчества, таких живых и полнокровных характеров не знала прежде ни одна шариповская книга.

«Жабье лето» вошло в мезениаду особняком, с особой статью и насыщенностью, с особым неповторимым колоритом. Нигде в других произведениях – пусть добротных, захватывающих, остросюжетных и глубоких – мы не встретим столь ясно очерченной авторской индивидуальности, авторского лица Шарипова, которого не спутаешь ни с кем из прежде писавших.

Небольшое по объему произведение вобрало в себя целый мир волшебного художественного слова. В «Жабьем лете» Шарипов преодолел свой «постмодернизм», выходя в неведомые дали новой жанристики, гиперболического реализма, фантасофии. Произведение, подчиненное, кажется, динамичному и острому сюжету, при внимательном прочтении оказывается остросоциальным, вместе с проблемами будущего поднимает и проблемы сегодняшнего дня.

Уже с самого начала, с мастерских описаний непогоды и урбанистического пейзажа проступает неподдельное страдание «маленького человека», «негероического героя» повести, которого влечет неумолимый рок – и Мезенцев!

Сопоставляя Санта-Клаусов и Дедов Морозов, Шарипов поднимается на мета-уровень осмысления города и его праздников, на уровень социальной притчи. Героя повести пугает недобрая новизна подступающего искусственного мира, он вспоминает детство, минувшие дни, в коих жаждет обрести и не находит опоры. Шариповский герой сражался – и безнадежно побежден серой, выматывающей пустотой обыденного быта, сожран бытовухой. Но уже сломленный и капитулированный, как умело, точно и лаконично, не в бровь а в глаз мстит он этой бытовухе острым и метким словом-афоризмом!

История, большое и малое, увязаны у Шарипова удивительно гармонично, так, что слово, буква, запятая несут бездну смыслов и ассоциаций. Простая фраза может в четырех словах подать образ эпохи:

«Потом я пошел в школу, потом умер Брежнев, а потом мой дед…» – пишет Шарипов, скрадывая за простотой стиля тугую натянутую струну, живущую в сердце почти каждого его современника. Или вот – одним мазком, как на картинах восточной школы живописи – современность интеллектуала России рубежа веков:

«Глядя в единственное яркое пятно в этом сером, свинцовом мирке – ящик корейского телевизора, я с мазохистическим наслаждением матерился…» – точно, как выстрел, как диагноз. За каждым словом – пропасть информации, за что не схватись! Вот к примеру – этот образ яркого пятна телеэкрана в свинцовом обрамлении мира… Или корейский – не японский, не германский – классом пониже телевизор мазохистически изводящего себя рефлексией потерянного и тонущего в бытии человека…

В «Жабьем лете» Шарипова сам Мезенцев преодолевает свою демоническую природу, шутовской колпак с него снят, Гаргантюа и Насретдин сменились «Deux ex machina» в лице долгожданного академика, избавителя от серости, сурового борца, изымающего душу героя из «ада кипящего свинца обыденности». Явление Мезенцева в «Жабьем лете» – одна из самых ярких фантасмагорий, в ряду которых – Босх, Брегель и Сальвадор Дали. Нигде Мезенцев не предстает в такой живости и образности, в такой желанно-пугающей истоме, как в мире унылого героя «Жабьего лета». «Крепко сбитый старик Мезенцев, академик с кержацким выговором, алкоголик и сквернослов» Шарипова – образ спасительный, как круг для утопающего.

Автор вслед за Герценым имеет право сказать: «Мы не врачи; мы – боль!». Его перо – один из лучших диагностов этой боли перелома веков, боли технотронного, изощренно умерщвляющего человека времени. Но если сам Шарипов не врач той боли – он гением литературного предвосхищения умеет показать, нащупать, выпукло выразить умелого лекаря. Скупые строки «Жабьего лета», роняя нас в бездну отчаинья, все же находят в себе силы вместе с Мезенцевым вознести нас из тьмы и скорби к свету, радости, полнокровному человеческому бытию.

Мы уже говорили, что в образе Мезенцева причудливо переплетаются лучшие образы Рабле, Жюля Верна и народных анекдотов про Ходжу Насретдина. Но «Жабье лето» может претендовать на добавление в этот ряд софиономики Достоевского и Ницше. С Федором Михайловичем роднит повесть то рубежное, заостренно-экзистенциальное, эсхатологическое умонастроение большинства персонажей, та разверстая бездна смыслов, в которой они пребывают, одновременно «живя и символизируя». Ницше напоминает тот заряд воли и жизнелюбия, то поистине сверхчеловеческое умонастроение по ту сторону добра и зла, которое мы встречаем у Мезенцева в «Жабьем лете». Нигде допрежь не смотрелся он так отчетливо, так ярко сверхчеловеком (а не богом, полубогом, демоном, как в остальной мезениаде), этапическим героем эволюции человеческой воли и психологии.

Мезенцев шагает в вязкой, но податливой среде: она расступается перед ним и никнет, а следующим шагом – боготворит за избавление от неумолчного томления тоски. Именно так следует понимать вовлечение таксиста в аспиранты – один из кратких, но сильнейших по накалу эпизодов. Здесь есть нечто от евангельского, от мытаря, бросающего деньги на дорогу и идущего за Учителем. Но каков Учитель? Тот ли? Или новое время в качестве платы за выход из тоскливого ада серого быта, ада унылого выживания возьмет как плату поклонение иным силам?

Проблема ключа души разворачивается в «Жабьем лете» в объемную панораму. Всюду грань, острота – и в требовании Мезенцева признать самое себя безгрешным, и в той беспощадной честности автора к любимейшему персонажу.

Этот ключ души отмыкает сокровенные уголки её всяческим гуру, лжеучителям и сектантским, зомбирующим вожакам – вот социальный пласт повести. Этот ключ души отмыкает проблемы смыслов и экзистенции, соотношений простого и сложного, большого и малого, вечности и преходящего мгновения – в этом философский пласт. Душа событий – в поисках утерянного рая, Эдема, острого дефицита простой человеческой радости. И когда эта радость приходит – то ли в виде бутылки «Абсолюта-цитрона», то ли в виде нежданных приключений – сердца героев наполняет до краев благодарность судьбе и Мезенцеву. Охота за ускользающей радостью – вот литературно-новаторский, эстетический пласт. Эстетика «Жабьего лета» сложнее, новее, глубже обычной эстетики мезениады. Если в большинстве произведений о Мезенцеве мы встречаем эстетику барскую, элитарную, преодолевающую эстетику социалистического реализма, то в «Жабьем лете» идет эстетика нового века, снявшая и преодолевшая барство, эстетика «опрощения», возврата от высот человеческой цивилизации и знаний, от чопорного этикета к природе, цельности и простоте.

Вообще эта цельность, целостность, неразделимость образов – отличительная черта всех характеров «Жабьего лета». Не может возникнуть вопросов по уместности той или другой детали, даже каждая мельчайшая мелочь вписывается в портрет личностей. Почему Мезенцев дымит «сигаретами с ментолом», почему таксист Забир, подобно евангельскому мытарю, бросает все и идет к неведомому, почему пьют именно «Абсолют-цитрон» а не просто «Абсолют» – и т. д и т. п. – ни о чем не спросишь с придиркой, всему свое место и свое лыко в строку. Более того, контекст таков, что всякая мелочь и не могла бы быть иной, не могла бы, будучи измененной, встать на свое место, как в сложной головоломке.

Стихия потопа, свойственная шумерской мифологии, библейскому символизму, своду древних индейских преданий, разворачивается и у Шарипова в эпической, надсобытийной ипостаси. Стихия вод, свирепых в первозданности, и человеческий (не божий!) дух, носящийся над водами – поле для бесконечных ассоциаций и символизмов. Борьба с водой – первая ступень к преодолению себя и хаоса, становление человека из того безвольного, забитого и несчастного грызуна, каким были герои до Мезенцева.

Тема подступающей – и разгоняемой светом разума энтропии есть у многих, но литературной отточенности и естественности, детализированной в предметах века она достигает только у Шарипова.

И вот, придет пора явиться монстру… Таких монстров не знало ещё человеческое искусство! Это не просто потусторонний абсолютный враг, как бывало прежде, это некий враг-друг, стабилизатор на катамаране жизни, без коего и сам катамаран опрокинулся бы в пучины серости.

Монстр Шарипова предстает системным и долгожданным. Как бы он ни был страшен – герои повести принимают его с внутренним обожанием, потому что он, пожирая людей, пожирает и серую обыденность, ненавистную и все убивающую бытовуху. Эту идею о монстре-желанном я хотел в свое время (да не смог!) отразить в так и не написанной повести «Рай оживших трупов». Парадоксальное название, подмена привычного американизированного «Ад» на его противоположность должно было диктовать сложное композиционное построение повести. Не вышло…

Что не удалось мне – с блеском осуществил Шарипов, породив монстра «смерти вопреки», смертью же духовную смерть попирающего, диалектически противостоящего нравственному угасанию героев, вдыхаюшего в них смысл жить и силы существовать.

Символизм во всем, отполированный символизм притчи – и в эротизме определенных сцен, когда являются читателю девушки, и в цельной, стальной, экзистенциальной жестокости главаря бандитов, и в преодолении Мезенцевым своего начала «по ту сторону добра и зла» (вот когда сломлен Достоевским Ницше в повести!) и в сцене боя, и в сцене переговоров. Словно бы не частное дельце на бережку провинциального потопа решают герой с главарем банды Коробом, а судьбы человечества, его дальнейшего духовного развития, его трагического и глобального «или-или»…

Как художник слова, Шарипов штурмует в «Жабьем лете» новые величественные высоты. Это – не только достояние мезениады, её яркая и мощная часть, но и самодовлеющий успех в литературе. Душа Мезенцева и душа «Жабьего лета» – сошлись клином. Пик, эндшпиль, апекс! – вскричит наблюдатель. Побеждает все-таки жизнь – и в искусстве и в реальности…

Александр Леонидов

«Владимир Денисов: слагаемые слога»

Творчество яркого и самобытного (не скажу уфимского, чтобы не принизить местечковостью) поэта Владимира Денисова не слишком обласкано литературной критикой. Во-первых, потому что писавшие в смысле духовного развития были малы ростом и не видели лица поэта, останавливая взгляд значительно ниже, а во-вторых, по причине клинической смерти литературной критики как явления.

Второе, видимо, важнее, чем первое, и именно вторым продиктовано то, что в литературную критику пришли патологические типажи, которым оставили место сбежавшие оттуда полноценные литераторы.

В страшное время, которое выдалось нам, первый принцип бытия – “никому ничего не нужно”, и мы все вынуждены на этот принцип равняться, выбрасывая за борт то, без чего можно прожить. Поэзия полетела туда в числе первых…

Поэтический мир поэта-философа Денисова широк и громаден, но ВОВСЕ не сложен для неподготовленного читателя или слушателя. В этом его интересная особенность.

Мягкая капель одних только названий стихов завораживает слух.

В самой гуще событий духовной жизни был и остается неутомимый поэт. Именно поэтому его выступления звучат вдумчиво и ярко. Осознавая классическое наследие русской поэзии как наши пирамиды, наше ВСЕ, он не останавливается на образцах классики, а следует собственному неповторимому стилю. Его афористическая мысль западает в душу и память читателя.

Когда-то, за тысячу лет до нас, гений русского народа сочинил прекрасную песнь мужеству и подвигу богатырей, и во время встреч с поэзией Денисова я неоднократно задумывался о том, что потомки русского народа сумели сберечь не только предания седой древности, но и сотворить новые строки. Слыша точеные рифмы Владимира Владимировича, видя его одухотворенное бородатое лицо, мы осознаем, что перед нами – один из певцов нового века, в новых исторических условиях не менее значимый и памятный.

Его книги полны духовным богатством и совершенством тщательной шлифовки (а кое-где и искусственно-искусно сделанной шероховатости) русского языка. Воплотившие в себе высокую нравственную идею народов Башкортостана, они светят вокруг себя чистым лампадным светом.

Сложная и во многом трагическая судьба человека ХХ века нашла в творчестве В. Денисова неоднозначное и технически интересное отражение.

Штурмуя эстетические высоты и продвигаясь к лучшему в сфере художественного качества, поэт отражает для нас непростые перипетии судьбы мира.

Долгие века, переходя из поколение в поколение, многими талантливыми людьми оттачивался и дополнялся грандиозный свод русского языка. Подобно неисчерпаемому океану, жило русское слово, в том числе и поэтическое, в памяти народной – и живет поныне, сверкая на страницах произведений таких поэтов, как Денисов.

Некоторые части творчества Денисова, рождавшиеся на наших глазах трудом и талантом неутомимого человека и искателя, уже дошли до русского читателя в виде поэтических сборников, другие ещё ждут своего часа. Помимо многого другого, произведения Денисова для читателей Башкортостана – это всегда духовный праздник, знакомство с Вселенной души нового искателя заветных кладезей слова.

Широко раскинулись горизонты многоохватной тематики Денисова, которой всегда тесно в обыденности, – и продолжают расширяться, стараясь вбирать в себя землю и космос.

Он шел всегда вперед, покорял все новые высоты, иногда сбиваясь, претерпев творческие неудачи и разочарования. Даже в морях бывают приливы и отливы – что говорить о творчестве?

Его художественный мир вбирает в себя новые и новые формы, его мастерство довольно высокого уровня не перестает совершенствоваться.

Сотериологический эпос, сотворенной новой эпохой и карандашом, мыслями, чаяниями Денисова как литератора, – рождается на наших глазах.

Как говорил когда-то Ч. Айтматов, жизнь человеческая проходит «в тревогах, сменяющихся надеждами, в надеждах, сменяющихся тревогами». В стихах Денисова окрыленные духовностью герои через страдания и боль, потери и беды пробивают дорогу к правде.

Основную особенность нашего времени поэт мог бы определить, в пику вышеозначенному общественному мнению, как мне кажется, довольно кратко: «все касается всех». Жизнь народа на родной земле с помощью правдивого и ясного отражения в произведениях Денисова смогла стать отражением Правды, завоевать уважение и понимание со стороны читателей.

То, что раньше было радостью или горем только в душе лирического героя – посредством литературного мастерства творений Денисова становится достоянием читательских масс.

В то же время, взгляд поэта устремлен на широкие горизонты, на поиски собранных всем человечеством духовных сокровищ, что тесно связано и переплетено в его творчестве с национальным мотивом.

Древние формы он освещает совершенно по-новому, находя в них отблески и решения проблем сегодняшнего дня. Поэзия Денисова насыщена разнообразием жанров и стилей, богата многоцветным созвучием, лаконична в описаниях, остроумна, становится незабываемой с первого прочтения.

Но в некоторых случаях поэт способен одним словом выразить самые потаенные и темные уголки человеческой природы.

На основе древнего звука струн души старая легенда обретает у Денисова созвучие с сегодняшним днем, и слово входит в копилку языковых форм.

Те, кто подрубают национальные корни, прикрываясь лозунгом глобализма, коварно окуная ближних во тьму беспамятства – манкурты разных народов земли, – преодолеваются гневной и набатной поэтикой Денисова, несущего поэтическую вахту на посту гражданственности.

Поэзия Денисова омывает раны ХХ века предельным реализмом, совмещенным с высокой поэтической душой строк. Его лирические герои часто несчастливы, но никогда не выглядят жалкими. Их судьбы трагичны, но они не унижаются, оставаясь верными духовным высотам.

Лирический герой Денисова, даже если не напрямую выражает свою мысль – все равно сеет в людских душах семена беспокойства, будит совесть. Многие уже не смогут оставаться по-прежнему безразличными, в их душах укрепилось чувство ответственности.

Конечно, на всех не угодишь! Кому-то – как покойному А. Касымову – не по сердцу стихи Денисова, кто-то не слишком их любит. Дело вкуса! Но одного не отнимешь у его задушевных книг! Поэт-самородок, мудрец, видный культурный деятель, беспокойная душа – вот только некоторые характеристики этого человека. И его личность, и его творчество – заметное явление в нашей литературной жизни.

Каких бы успехов он ни достигал, до каких бы вершин ни поднимался – он находится в пути беспрерывного духовного поиска. Слова Мустая Карима – «Поэта из меня сделали потери и тоска» – в полной мере приложимы и к духовному миру Денисова.

Даря вокруг себя радость щедрой рукой, насыщая души чувством красоты, поэт всегда остается неразлучным с тревожными мыслями.

Не есть ли это тот самый, не карикатурный и не опошленный постмодернизм в поэзии?

Беспристрастный критик всегда выделит в творчестве Денисова следующие стороны:

а) возврат от техники, технологии и методологии к психике, психологии и иррациональному;

б) возврат от романтизма к реализму, от сказки, от идеальных миров – в гущу жизни и социального быта;

в) возврат от четкости к расплывчатости, от детерминизма – к волюнтаризму;

г) в особых случаях возврат от утонченного совершенства к особого рода примитивизму.

Произведения Денисова соединены образом возврата в «лучший, золотой век», но, тем не менее, очень различны именно по части стилевого оформления. Творчество В. Денисова представляет собой наиболее яркий и полно выраженный вариант «стилевого обратизма», возвращения к массивному и повествовательному классицистскому варианту стиля, отказ и откат от «техник стилевого вовлечения» ХХ века в пользу размеренного, метрономического такта классического литературного языка.

Поэзия Денисова – как жгучий слепок ХХ века – зеркало того времени, что было задумано просветителями и прекраснодушными интеллигентами как эра процветания и благорастворения, а началось символически – с англо-бурской войны. Впервые мир узнал такие «прелести», как концлагеря (ими цивилизованные англичане потчевали буров), и под гром пушек мир вступил в «пору прекрасную».

Творчество Денисова видится мне как некий ответ и одновременно вызов ХХ веку, который принципиально отличался от других столетий тем, что это был век секуляризированной, внерелигиозной сугубо светской власти и век торжества представительной демократии («один гражданин – один голос»).

Величественность поэтического слога классики с сильными элементами теократии – каким бы корявым и убогим он ни казался просветителям – все же сопутствовала человечеству на протяжении тысячелетий, от монархий Дария и Ксеркса до монархий Гогенцоллернов, Габсбургов и Романовых.

Люди должны были бы задуматься – почему? Почему именно данная форма доминировала столь необозримый срок, почему гибли, приходили в забвение все иные формы стихосложения? Неужели это следствие лишь тупости и косности десятков поколений предков? Неужели только в ХХ веке найдены некие волшебные эликсиры в виде охлократического, националистического богоборческого творчества? Неужели эта «счастливая» находка и означает конец поэзии, её смерть под плитой комиксов и видеопорнографии?

Творчество В. Денисова – мощный голос, стремящийся в творческо-эстетическом плане пресечь «РАЗ-витие, расщепление» вульгарно и однобоко понятого литературного прогрессизма. Мир поэзии Денисова в полной мере испытал на себе давление эффекта «вакуумократии», воплощенной, во-первых, в радикальном большевизме, во-вторых – в гитлеризме, в-третьих – в либерально-рыночной идеологии.

Мир поэта, изначально светлый и радостный, несколько покорежен и деформирован страшным давлением этих внешних бесовских тенденций времени, он и есть отзыв души на ужасы тоталитаризма.

И вот – главный вопрос, метафизически встающий перед Денисовым-поэтом: что для меня естественно, что есть мой «прогресс» (ибо прогрессивным бывает и паралич), а что для меня, живого и думающего человека, творца, – «регресс, откат, реакция»?

Поэт клеймит кровавый век каждым набатным словом, даже когда век изменил себе чуть дальше середины, дал слабину, проявил «гуманистическую дряблость»; но столбовая, магистральная дорога времени вела прочь от того, что дорого сердцу Денисова. Поэзия Денисова зовет к свету, а жизнь – в окопы и бомбоубежища.

Есть свойственное многим заблуждение: век творят поэты и писатели, мыслители, и все дело в том, хороши они или плохи. На самом деле, мыслителей и поэтов творит век – и легко убирает их, если они слишком хороши (или плохи) для него.

В каком-то смысле поэты-гуманисты А. Крохалев, Л. Михайлов, И. Тюленев, Н. Тряпкин и наш земляк Денисов – голоса одного порядка, одной когорты. Одни не соответствовали веку – и были «смыты», а другим суждено было попасть в распадок века – и уцелеть там, подарив нам краткую и солнечную эпоху «светлых стихов» перед и в промежутках кровавых пыток либерализма.

Почему?..

Денисов-лирик заставляет задуматься: то, что вначале ХХ века казалось абсолютным, однозначным благом, перестает быть таковым хотя бы в области поэтической эстетики. Теперь, подводя веку итог, поэт вправе усомниться в пользе столь поспешных, в бешеном темпе идущих перемен, сопряженных с чудовищными перегрузками сознания и быта человечества, в принципиальном антилиризме жизни, бьющей ключом, но вопреки поэзии.

Александр Залесов

«Третий раз на “Литературном перекрестке”»

Уже третий год подряд журнал «Бельские просторы» в своем очередном 12-м номере представляет читателю «Литературный перекресток» – подборку рассказов и стихов. В декабрьском номере за 2004 г. 16 авторов опубликовали около 20 рассказов. Просматривается ли здесь некий срез текущего литературного процесса? Да! Если подразумевать под этим значительное разнообразие в жанре рассказа.

На одном полюсе подборки – лучшие, основные рассказы номера.

«Летучий голландец» Евгения Рахимкулова (кстати, внука известного литературоведа Мурата Рахимкулова) – весьма поэтичная легенда с четким сюжетом и зловещей развязкой, навеянная, вероятно, как следует из посвящения Генриху Гейне, творчеством немецкого классика.

Жесткий, мощный рассказ «Белки» Александра Каменецкого по аналогии с фильмом «Холодное лето 53-го» можно было бы назвать «Лютая зима 53-го». Завораживают экзотические и жуткие детали быта глухого таежного поселка. Сюжет воспевает расправу – сладость жестокой мести. Садистские подробности и мистические нотки не портят общего впечатления, хотя можно и заподозрить автора в намеренной подгонке таких деталей с целью усиления эффекта.

Очень неплох и весьма колоритен очерк Фларита Шакирова «Медвежатник» – текст не затянут, динамичен, познавателен. Да-да, кому-то критические обзоры писать, а кому-то и на медведя многократно ходить – это запросто! Живет такой парень…

На январском заседании литобъединения «УфЛи», где обсуждался данный номер «Бельских просторов», большинство выступающих выделили именно эти тексты, с чем трудно не согласиться.

К лучшим рассказам номера смело можно прибавить «Темную лошадку» Айгуль Каримовой. В этом рассказе реальность потихоньку, а потом все энергичней перетекает в чистую фантасмагорию. Фантазия автора и ироничность тона – на очень хорошем уровне.

Хорошее впечатление оставляют также два коротких энергичных рассказа Анатолия Яковлева: «Жить – здорово!» и «Бакенщик».

Из трех миниатюр Рустама Нуриева «Снега Сенегала» явно выделяется «Уфимский трамвай» – весьма жизнерадостный уфацентристский гимн трамваю, кстати, единственное произведение «Перекрестка» на уфимскую тему. Две другие миниатюры, увы, менее конкретны и легко забываются после прочтения.

Противоположный полюс всего «Литературного перекрестка» – рассказ Сергея Фроловнина «Ирина». Прочитав его, можно понять, что же такое чернуха, о которой столь часто можно услышать. Эпизод из жизни пьющей женщины содержит некоторые весьма натуралистические подробности, воспетые с позиций бескомпромиссного антиэстетизма.

Другие рассказы подборки можно характеризовать как уверенно пребывающие в равновесии между отсутствием явных недостатков (типа полной бездарности) и присутствием явных достоинств (типа амбиций автора доставить читателю истинную радость при прочтении).

Юрий Кичаев в рассказе «Что было, то было» пытается разрабатывать тему донжуанства, но весьма малоубедительно.

Максим Яковлев в рассказе «Контроль» очень убедителен в создании фантасмагорического колорита, но, похоже, тратит на это слишком много авторских усилий, что плохо повлияло на общую вразумительность текста. Отсутствие ясности – вот недостаток рассказа. Зато 22 поясняющие высокоинтеллектуальные сноски на 6 страницах, несомненно, возвышают эрудированного автора над невысокоинтеллектуальной читательской массой «Бельских просторов». Странно, но другие авторы «Перекрестка» почему-то не выпендриваются своей начитанностью.

Ильгизар Дикат «Притчей старых гор Уральских…» уверенно доказывает, что эпос и фантазии на его тему – золотое дно для рассказчика. Впрочем, кто бы сомневался?

«Философский вопрос» Газиза Юсупова – скорее, набросок, ироничный репортаж с некого собрания, байка. Но почему-то не смешно.

Дамы демонстрируют многие замечательные качества женских рассказов: распирающую текст сентиментальность (Гульнур Буракаева – «Тюльпаны для Нюню»), полное погружение в бытовые подробности, общий высокоэмоциональный тон диалогов (Лидия Сычева – «Яблоко от яблоньки», «Город на озере»), некоторые аспекты тяжелой женской доли («Фауст» Эллы Султановой, «Условность» Ирины Полянской, короткие рассказы Нины Горловой «Купринки»). Как ни хочется сопереживать героиням данных рассказов, это несколько затруднительно, ибо уже вскоре после прочтения непросто вспомнить, о чем же там шла речь, а без этого какое же сопереживание – никак не получается.

Таким образом, что же читатель имеет в сумме? Как минимум, три очень хороших рассказа плюс отличный очерк плюс несколько неплохих коротких рассказов. Если к этому добавить полученное ясное представление о том, что же такое чернуха и какими несомненными достоинствами могут обладать женские рассказы, то общий результат окажется очень неплохим.

Составителя данного «Литературного перекрестка» можно поздравить – теперь я понимаю, отчего на своей фотографии, иногда возникающей перед читателями, беллетрист и ответственный секретарь «Бельских просторов» Юрий Александрович Горюхин улыбается и довольно поправляет очки на носу – это удовлетворение от хорошо проделанной работы по составлению сбалансированного, разнопланового «Литературного перекрестка». Так держать, Юрий Александрович!

В прозу «Перекрестка» смело и талантливо вклиниваются стихи Ольги Чикиной и Виктории Скриган.

Викторию Скриган, впрочем, подают несколько странно. Подборка стихов называется «…для России рожать сыновей…». Звучит ободряюще. Перевернув страницу, обнаруживаешь все коварство редактора. Виктория Скриган заявляет: «Я боюсь для России рожать сыновей…». Вот те раз! Поскольку в стихотворении ни слова о страхе рожать дочерей, г-жа Скриган, вероятно, за увеличение женской доли населения. Очень радикальная позиция. На что отвечает народная мудрость: бабы каются, девки замуж собираются.

Ольгу же Чикину просто хочется процитировать:

«Барышни пили девичий токай, в небе играли драконы…».

Хорошо!

В рубрике «Литературоведение» обращает на себя внимание работа Игоря Фролова «Откровение Мандельштама (Эзотерика «Сталинской оды»)». Оригинальность и неистовость литературоведческого поиска ставят исследования г-на Фролова совершенно особняком. Взыскующему читателю посвящается.

Вся совокупность вышеупомянутых достоинств делает 12-й номер «Бельских просторов» за 2004 г., возможно, одним из лучших номеров этого журнала (всего их вышло до 2005 г. 73). Этот номер можно с удовольствием прочитать весь или почти весь. Далеко не каждому номеру «Бельских просторов» можно дать такую лестную характеристику.

Без всяких одолжений кому бы то ни было – рекомендую к прочтению!

А молодым – и не очень – авторам, пишущим рассказы, надо держать ориентир на г-на Горюхина. Не за горами следующий «Литературный перекресток»!

Александр Залесов

«Одноразовая оригинальность»

Чего не отнять, того не отнять: «Встречное движение» Юрия Горюхина – весьма оригинальная повесть.

В этой городской прозе при отсутствии сюжета большое количество персонажей встречается, общается, как бы трется друг о друга, и читатель ожидает, что вот-вот, на следующей странице или в следующей главе, наконец, и произойдет что-то более значительное, важное, менее суетливое и обыденное, но… этого не происходит. Персонажам повести не снятся сны, в их жизнь не вторгается мистика или фантасмагория, они не взыщут ни правды, ни истины, хотя роняют иногда интеллектуальные фразы и в одном месте – весьма недолго – говорят о Джойсе. Уместно вспомнить стилизацию Борхеса под апокрифическое евангелие: блаженны не взыскующие правды, ибо никто не прав, либо все правы.

Все восприятие повести – это умеренно-напряженное ожидание того, чего не будет, медленно нарастающее предвкушение неслучившегося; и оттого читать повесть интересно. Как в анекдоте: неважно, получится или нет, главное – сам процесс. Такое повествование можно тянуть бесконечно или оборвать на 19 главе – разницы нет: ничего другого, кроме этой ежедневной будничной возни и копошения с персонажами, не произойдет. Из всего разнообразия человеческой жизни, из всех мыслимых ее измерений автор выбрал повседневную суету и решительно отмел своей авторской волей все остальное. Намерение ли это автора, его находка или его слабость – разницы для читателя нет, ибо повесть вполне самодостаточна для восприятия, а вот автору писать еще повести в таком ключе – бесперспективно. Применительно к беллетристике, новый сюжет – это всегда новая история, даже если она повторяется, а вот новая суета действующих лиц без сюжета – это, скорее всего, история старая, даже если она неповторима, как сама наша жизнь.

Сказать о малоколоритных персонажах повести хлестко и коротко – «люди-функции» – будет неверно, ибо неплохие диалоги и большое количество хорошо прописанных деталей и подробностей не только оживляют общий фон, но и не дают персонажам превратиться в схемы или функции. Собственно, сама повествовательная ткань очень добротна. Отношение автора к своим персонажам иронично-теплое.

Вот пример: в главе первой «представительно одетый вор-домушник Тимур Осетров, которого близкие друзья звали просто Крючок», «решил отложить взлом квартиры сто двадцать четыре: во дворе облаяла визгливая серая шавка, на лестнице неожиданный гражданин с раздражением в быстрых шагах, ноющий зуб и неприятно полный мочевой пузырь – многовато перед нервной работой».

Алкоголь является несомненной структурной составляющей всего произведения – не настолько брутально, как у Хемингуэя или Ремарка, вовсе не сюжетообразующе, как в фильме «Ирония судьбы», – но очень преображающе и бодряще. Причем обращает на себя внимание конкретика формулировок: в главе пятой Ададуров предлагает Грогину «выпить сразу по полному стакану водки для более четких ощущений непростой реальности»; ранее, в главе третьей, Грогин «прочитал все нехитрые сообщения на этикетке, морщась одинаковому процентному соотношению сахара и спирта»; в последней, девятнадцатой главе диалог Андрея Пантелеевича и Ибатуллина Рината Газизовича завершается обменом фраз: «Может быть, все-таки водочки возьмем?». «Нет, только вино, с водки я нервничаю».

Описания женщин в повести куда бледнее. А сексу уделено очень немного общих и весьма скромных фраз.

Несомненным достоинством «Встречного движения» является конкретная топография: упоминаются, например, перекресток бульвара Славы и проспекта Октября, остановки «Строительная» и «Бульвар Славы», улица Сочинская, завод «Геофизприбор», Обские бани, ресторан «Россия», кинотеатр имени Гагарина, где можно посмотреть стереофильм. Это не просто городская, это – уфимская проза. Окружающий пейзаж, впрочем, никаких эмоций у персонажей не вызывает, но и негатива нет тоже – отношение спокойное, как весь темпоритм повести.

Резюмируя, таким образом, некоторые наблюдения над повестью «Встречное движение», можно отметить умение автора работать с деталями и диалогами; следует приветствовать уфимскую конкретику повести и особо выделить композиционные искания автора, который заменил сюжет большим количеством персонажей в их внешних проявлениях. Есть в этом некая (и даже явная) театральность: каждая глава содержит несколько сцен, которые разыгрывают несколько персонажей, иногда персонаж один; меняются эти сцены, как в калейдоскопе. На ум также приходит киномонтаж. По данной повести с осторожным оптимизмом можно предположить, что автор имеет предрасположение к написанию драматургических произведений, даже если еще никак не обнаружил себя как драматург и даже если не задумывался об этом.

Романист Акунин, который вводит в каждый свой роман множество персонажей, на вопрос, не путается ли он в своих героях, искренне отвечал с телеэкрана: еще как путаюсь! И привел несколько примеров такой путаницы. Но Акунина вдобавок весьма и весьма занимает сюжет, так что г-н Горюхин, не обремененный в данной повести сюжетопостроением, надеюсь, нигде не дал сбоя, ведь отследить взаимодействия такого количества персонажей – дело непростое.

Эта оригинальная черта повести – персонажи в их встречном движении вместо сюжета – оборачивается для автора явной необходимостью менять в дальнейшем своем творчестве манеру изложения как полностью исчерпанную одной повестью. Вот и парадокс: оригинальность повести оборачивается бесперспективностью подобных продолжений в этом жанре. Одноразовая оригинальность. Вполне в духе времени.

Впрочем, Юрий Горюхин обнаружил в повести явный талант. Остается ожидать, как он будет мобилизован для отыскания иных оригинальных решений беллетристических произведений во избежание сюжета. Или все же – с оригинальным сюжетом.

Ищите, г-н Горюхин, публикуйте, публика ожидает!

А серии «Голоса молодых» (или «Молодые голоса», как на последней странице книги) издательства «Китап» следует сказать спасибо за выпуск повести, которая увидела свет в конце 2004 г. «Встречное движение» по совокупности достоинств давно заслужила отдельного издания.

Content

Уфимская литературная критика. Сборник литературно-критических статей и очерков. Выпуск 3

Эдуард Байков «Священные символы эпоса “Урал-батыр”»

Эдуард Байков «Символы вокруг нас»

Эдуард Байков «Русская словесность Башкортостана»

Эдуард Байков «Невыносимая грандиозность бытия»

Эдуард Байков «Преодолеть историю или обрести себя»

Эдуард Байков «Яркие протуберанцы словесности»

Эдуард Байков «Наслаждение для подлинных гурманов»

Александр Стрелец «Возвращение “веховского” движения»

Марат Сахибгареев «Суд чести над академиком»

Марат Сахибгареев «Патология таланта, или “Петтинг со стихами”»

Марат Сахибгареев «Преодоление себя»

Руслан Исхаков «Лев зимой» (Александр Леонидов и его время)

Алексей Симонов «Фэнтези: экскурс в историю»

Александр Леонидов «Светлые сполохи “Жабьего лета”»

Александр Леонидов «Владимир Денисов: слагаемые слога»

Александр Залесов «Третий раз на “Литературном перекрестке”»

Александр Залесов «Одноразовая оригинальность»