Патриция Вентворт

Сквозь стену

Глава первая

Мистер Эштон, глава фирмы «Эштон и Фенвик, юридические услуги» благосклонно смотрел на мисс Брэнд, сидя за своим широким письменным столом. У него не было возможности определить, было ли ее редкостное самообладание естественной реакцией или же результатом пережитого потрясения. Он только что закончил объяснять мисс Брэнд, что, согласно завещанию ее покойного дядюшки, Мартина Брэнда, она унаследовала весьма внушительное состояние. Полагать, что только что полученное известие стало причиной шокового состояния девушки было вполне естественным, так как по причине семейной ссоры она о своем родственнике практически ничего не знала, ну, пожалуй, лишь, что он где-то существует. Мистер Эштон подумал, что лучше бы сделать небольшой перерыв, прежде чем вручить девушке письмо, вверенное ему бывшим клиентом. Эксцентричный малый был этот Мартин Брэнд, однако не до такой степени, чтобы предоставить всем своим остальным родственникам хотя бы единственную возможность опротестовать завещание. А у него их был полный дом. Никого из них он особенно не любил, оттого и оставил все, что имел, дочери своего младшего брата, сбежавшего из дома и выпавшего из круга семьи тридцать лет тому назад.

И вот она сидела перед мистером Эштоном, Мэриан Брэнд, — очень спокойная и очень сдержанная. Она была чрезвычайно бледной. Бледность могла быть следствием душевного волнения, а могла быть и природной. Во всяком случае, мисс Брэнд не пыталась как-то ее скрыть. Прозрачной, гладкой кожи не касались румяна, четко очерченные губы никогда не знали помады. Эта бледность в сочетании со сдержанностью поведения, пожалуй, делали Мэриан Брэнд старше ее двадцати семи лет. Манеры обнаруживали ее происхождение. Сдержанные, но без примеси робости или неуверенности. Голос у нее, когда она говорила, был приятный и располагающий. Мистер Эштон знал, что она работает в риэлтерской конторе. Он полагал, что для фирмы она была ценным сотрудником. Она производила впечатление — он не сразу подобрал нужное слово, но остановился на определении «обязательная». Что ж, теперь обстоятельства навязали ей новые обязательства.

Он пришел к этой мысли, когда она заговорила.

— Не могли бы вы повторить последнее, что вы сказали? Мне хотелось бы быть в этом уверенной — в сумме годового доходу.

Он, улыбаясь, откинулся на спинку кресла.

— Ну, точную цифру я назвать не могу — и вы поймете, почему. Но, за вычетом финансовых удержаний — налоги на наследство, неоплаченные счета — а также, принимая во внимание подоходный налог и добавочный сбор согласно действующему законодательству, думаю, вы можете рассчитывать на две тысячи чистого дохода в год. Может статься, и больше — я практически уверен, что будет больше, — но, даже по самым осторожным прогнозам, едва ли доход будет меньше. Процедура вступления в наследство, безусловно, займет некоторое время, но мистер Брэнд распорядился, чтобы кое-какая денежная сумма была доступна вам сразу же. У вас есть счет в банке?

— Нет, — ответила Мэриан Брэнд. Затем улыбнулась и добавила: — Только в сберегательной кассе почтового отделения. Кроме моего жалования у меня не было никаких доходов. Боюсь, мне не очень-то много удалось скопить — нужно было помогать сестре.

— Мистер Брэнд упоминал и об этом.

Пять фунтов в неделю и слабохарактерная сестра на содержании, да еще в придачу ее легкомысленный муженек-бездельник. Оставалось только надеяться, что большая часть денег не утечет безвозвратно все в том же направлении.

Он достал из ящика стола письмо Мартина Брэнда, отдал его девушке и вышел из кабинета, предоставив ей возможность прочесть его в одиночестве. Она вскрыла конверт, будучи все еще не в силах осознать, что все происходящее совершенно реально. Разум ее лишь механически зафиксировал наличие фактов, а их связь с другими фактами осуществить не мог, так как та его часть, что оперировала такими вещами, как причина и следствие, пребывала в состоянии потрясения.

Мысли ее путались и разбредались, как если бы события, в которых она принимала участие, происходили во сне. Во сне ты ничему не удивляешься и не ждешь, чтобы все происходило логично и рационально. Она машинально обратилась к письму, что вручил ей мистер Эштон.

Письмо было написано четким, разборчивым почерком. Она читала его с непоколебимой и все возрастающей уверенностью в том, что ничего в нем не имеет значения — сейчас она проснется и обнаружит, что ничего не произошло.

Моя дорогая Мэриан!

Ты получишь это письмо только после того, как я умру и буду похоронен. Поскольку все мы только гости в этом мире, тебе нет надобности изображать скорбь, которой на самом деле не испытываешь, или вступать во все эти запутанные семейные интриги в той нездоровой атмосфере, что всегда бывает на похоронах. Если ты решишь встретиться со своими родственниками — а я полагаю, что, по всей вероятности, ты сочтешь это своим непреложным долгом — пусть это произойдет при обстоятельствах, которые не способствуют подогреванию эмоций. Боюсь, что тебе придется подготовить себя к встрече с этими эмоциями, включая глубоко задетые чувства, негодование, зависть и так далее, но за исключением, собственно, какой бы то ни было скорби. Мои родственники любили меня не больше, чем я их. Ты, конечно, спросишь себя, поскольку спросить меня уже не сможешь, почему я на протяжении стольких лет давал им всем приют и пристанище. Ответ прост. На первых порах наш союз был взаимовыгодным. Я был беспомощным вдовцом и настоящей добычей для нежного сочувствия любой из моих незамужних родственниц. Довольно близкая родственница, вдова моего брата Альфреда, поселилась у меня вместе со своим сыном. Речь идет о миссис Альфред Брэнд, твоей тете Флоренс, женщине крупной, но с мелкими и ограниченными устремлениями. Ее сын Феликс — пианист. Через год-другой непрекращающиеся визиты незамужней сестры Флоренс, Кэсси Ремингтон, превратились в постоянное проживание за мой счет. Она и тебе приходится родственницей, и, несомненно, будет вести себя самым отталкивающим образом, как если бы ваше родство было ближайшим.

Впрочем, этого вполне достаточно для предварительных замечаний. Когда я пришел к выводу, что скорее оставлю все свои деньги приюту для собак, чем кому-либо из, как это называет Флоренс, круга семьи, мне подумалось, что, прежде чем идти на такие крайние меры, мне стоит присмотреться к тебе и твоей сестре. Я знал, где вас искать, так как ваш отец написал мне за неделю до своей смерти. Тогда моей реакцией была мысль о том, что спохватился он слегка поздновато, и нечего ему ждать, что я растрогаюсь. Как бы то ни было, я поручил своим адвокатам сначала навести некоторые справки, а затем подготавливать для меня ежеквартальные отчеты. Я не видел ни единой причины, по которой ты не смогла бы, выражаясь словами катехизиса, прилежно учиться и истово работать, дабы обеспечить себе достойное существование, однако был готов вмешаться в случае крайней необходимости. Пойми меня правильно — я находил, что материально зависимых родственников у меня предостаточно и не имел никакого желания увеличивать их число.

Я уже указал причины, которые заставили меня изменить свое решение. Перед тем, как предпринимать какие-либо шаги относительно своего завещания, я решил увидеть тебя. В отчетах, которые я получал, было написано, что ты трудолюбивая, прилежная молодая женщина с прекрасными манерами. Я вполне допускаю, что такое описание оскорбит тебя. Тем не менее, ты унаследуешь огромное состояние благодаря именно этим рядовым качествам. С другой стороны, отчеты показали, что твоя сестра не является подходящей наследницей. Она слабохарактерная, подвержена чужому влиянию и к тому же замужем за человеком, слишком непостоянным, чтобы усердно заниматься однообразной работой, и неспособным добиться чего-то большего в жизни.

Поэтому я оставил все тебе. Пожалуй, это несколько рискованно, но, мне кажется, я имею право поразвлечься рискованными предприятиями. Когда ты будешь читать это письмо, мистер Эштон уже объяснит тебе, что мистером Бруком, который приходил осматривать дома и отнял у тебя столько времени впустую, так и не дойдя до сути дела, был я — в благородном стремлении к знаниям, но не о недвижимости, а о моей возможной наследнице. Пусть я умер, но я и впрямь нахожу тебя очень подходящей на эту роль. Ты красива, у тебя хороший характер, цепкий ум и высокие, моральные принципы. Я не ограничиваю твоей свободы, но прошу прислушаться к голосу разума. Не передавай сбережения своей сестре — это не принесет ей пользы. У тебя будет право распоряжаться половиной всего наследственного имущества. Мистер Эштон объяснит тебе, что это значит.

Полагаю, это все, что я должен был тебе сказать. Осталось только пожелать тебе всего наилучшего. Я надеюсь, что, в конечном итоге, мое решение о наследстве обернется для тебя самым счастливым образом. Может статься, то, что я подписываюсь как «с любовью, твой», покажется тебе грубой насмешкой, но я глубоко убежден, что при других обстоятельствах я действительно мог бы чувствовать по отношению к тебе нежную любовь.

С любовью, твой Мартин Брэнд.

P.S. Если ты хочешь поселиться в доме, его легко можно будет разделить на две половины. Но я тебе так поступать не советую, ты вскоре поймешь, что мой совет объясняется одним — слишком трудно вытеснить с занятых позиций мою дорогую невестку и ее сестру.

Перечитав письмо, я обнаружил, что ни единым словом не обмолвился о Пенни Хэллидей — наверное, потому, что занимался вопросами, касающимися только неприятных родственников, а ни одно из двух этих слов к ней не применимо. Ремингтонам она приходится дальней родственницей, однако до сих пор ничем не показала, что похожа на них. Прошу тебя, только не нужно ее жалеть. Она достаточно обеспечена.

Мистер Эштон вернулся в кабинет, когда она закончила читать письмо. Ее лицо было уже не таким бледным, но во взгляде читалась душевная боль. На вопрос: «Все ли в порядке, мисс Брэнд?» — она ответила с большей живостью, чем он мог ожидать.

— Он такой ожесточенный — и такой несчастный!

— Не знаю, могу ли я согласиться с вами. Он обладал чувством юмора особого, сардонического свойства. Думаю, он получал большое удовольствие, осуществляя задуманное.

Ее эмоции уже затихали. Это украшало ее. Она молча сложила письмо и убрала его в сумку.

Мистер Эштон осведомился:

— Может быть, вы хотите меня о чем-то спросить?

Она взглянула на него. Ему подумалось, что глаза у нее необыкновенно ясные, редкого серого цвета без примеси голубого.

— В письме сказано, что у меня будет право распоряжаться половиной всего наследственного имущества. Не могли бы вы объяснить, что это значит?

Мистер Эштон благосклонно улыбнулся:

— Это значит, что вы можете передать половину всего состояния кому угодно или сделать с ним все, что пожелаете.

— А остальное?

— Согласно завещанию, половина всего наследственного имущества закреплена за наследниками. То есть, если вы выйдете замуж и заведете детей, эта половина достанется им. Остальными средствами вы можете распоряжаться, как вам заблагорассудится. Если детей у вас не будет, то после вашей смерти закрепленная часть собственности будет распределена между остальными родственниками: миссис Альфред Брэнд, ее сыном Феликсом и ее сестрой мисс Ремингтон. Одна половина отойдет Феликсу, вторая будет поделена между сестрами. Они приходятся мистеру Брэнду троюродными сестрами, причем их родство явилось следствием заключения брака между Флоренс и Альфредом Брэндом. Несмотря на эксцентричность поступков вашего дяди, он хотел, чтобы деньги обязательно остались в семье. Вы не можете распоряжаться этой половиной имущества. Оно или достанется вашим детям, или вернется назад в семью. Я знал вашего дядю в течение тридцати лет. Возможно, он зло отзывался о своих родных, так оно, собственно, и было, но он никогда бы не допустил утечки денег из семьи. И вам, безусловно, следует подумать о составлении завещания в самом ближайшем будущем.

Мэриан Брэнд не знала, что заставило ее это сказать. Ее рассудок пребывал в странном состоянии. Она говорила, не обдумывая сказанное, но, тем не менее, произнесла:

— Что будет, если я не составлю завещания — если попаду под автомобиль по дороге домой, или случится еще что-нибудь в этом роде?

Мистер Эштон, продолжая улыбаться, сказал своим приятным голосом:

— Весьма маловероятная случайность, я надеюсь.

Она не отрывала от него взгляда.

— Что тогда?

— Наследство досталось бы вашей сестре. Закрепленная часть была бы поделена таким образом, как я уже рассказал.

Она глубоко вздохнула.

— Понятно...

Мистер Эштон оживленно заговорил:

— А теперь — что там у нас со счетом в банке?

Глава вторая

Купе поезда, отбывающего с вокзала Виктория, было переполнено. Обычное столпотворение людей, приехавших в город на один день за покупками, уставших, сбивших ноги и теперь заполонивших вагоны третьего класса вместе со своими до отказа набитыми сумками. Если вы придете одним из первых, то вам удастся завладеть сидячим местом, над которым всю дорогу, в большей или меньшей степени, будут нависать другие люди. Если опоздаете, тогда точно пополните ряды людей, теснящихся в узких проходах.

Мэриан Брэнд пришла вовремя. Она заняла место в углу, по ходу движения поезда. Было не так людно, как обычно. Конечно, все места были заняты, но стояли только три человека, и все трое были вполне дружески настроенными мужчинами. Они расположились у окна, насколько это было возможно, и изредка обменивались репликами. Слева от Мэриан сидела женщина, из тех, что всегда занимают слишком много места в поездах. Она развалилась в кресле и тяжело дышала. У нее было три пакета, набитых покупками.

Мэриан смотрела в открытую дверь купе и видела коридор, сужающийся к концу до маленькой точки, и ряд окон. Ее глаза созерцали стоящих мужчин, пышнотелую женщину, вульгарную девицу, занимавшую место в углу напротив, длинный коридор, уходящий вдаль, но рассудок ее не воспринимал все эти объекты как существующие в реальности. Они оставались образами внешнего мира, которые ее сознание отказывалось воспринимать, будучи слишком перегруженным, чтобы проявлять к ним интерес. В проеме двери промелькнул мужчина, идущий по коридору. Она смотрела на него точно так же безучастно, как и на все остальное. Появление его значило для нее не больше, чем, если бы мимо пролетела тень. Мужчину звали Ричард Каннингем. Проходя по коридору, он заметил женщину, смотревшую в его сторону. В поезде было много народа. Он видел набившихся в купе людей — лица бледные, раскрасневшиеся, привлекательные, ничем не примечательные — старые, молодые, среднего возраста — среднестатистические представители человечества, так притиснутые друг к другу, что их индивидуальности и частные интересы потеряли всякое значение. Не было ни единой причины, по которой он должен был увидеть какое-то одно лицо и запомнить его. Но он увидел Мэриан Брэнд, задержался на мгновение и пошел дальше. Когда он добрался до купе первого класса, куда направлялся, и занял последнее свободное место, ее лицо по-прежнему живо представлялось ему, словно это она сидела напротив, а не светловолосая женщина, которая была чересчур светловолоса, чересчур кудрява, чересчур неумеренна в жемчужных украшениях. Никакое другое лицо не могло бы более резко контрастировать с лицом, что он видел в купе третьего класса. Он рассматривал его с интересом, в котором не было и намека на личную заинтересованность. Ему было тридцать пять, и, хотя возрастных пределов для безрассудных поступков не существует, прошло уже много лет с тех пор, как он мог позволить себе случайное знакомство.

Он понятия не имел, почему лицо этой женщины привлекло его внимание. Она не была красива — или была? Этот вопрос почему-то волновал его. Но хорошенькой ее определенно нельзя назвать.

Платье на ней было поношенное, купленное только из практических соображений и предназначенное для долговременной носки, пока не потеряет приличный вид. Стало быть, никаких намеков на характер или вкусы женщины, надевшей его, если выбор простой и практичной одежды темных тонов вообще может служить показателем характера. Он выбросил из головы мысли о платье. У нее был красивый лоб и лицо ее, с правильными чертами, с четкой линией подбородка, было красиво. На вид ей можно дать лет двадцать пять, возможно, парой лет больше или меньше. Жизнь у нее не из легких. На гладкой бледной коже нет румянца. Но также нет и морщин. Возможно, из-за того, что она заботливо ухаживает за лицом, но, скорее всего, благодаря особому складу ума и характера. Женщина с таким лицом не стала бы тревожиться по пустякам, нисколько не стала бы. Она делала бы то, что должна делать, терпела бы все, что нужно стерпеть. Он подумал, что запасы ее терпения неистощимы. Это читалось в ее глазах, выражение которых было — спокойствие. Его всегда трогало подобное выражение, где бы он с ним не встречался — в глазах ребенка, животного. Иногда оно вызывало жалость — спокойствие, навеки утратившее надежду. Но здесь был иной случай — спокойствие, основанное на внутренней силе. Спокойствие, идущее рука об руку с терпением, потому что в конце пути им уготована победа.

Он сам себя осадил, усмехнувшись. Словоблудие! Что ж, таково его ремесло. Если твоя голова перестанет сочинять такие вот сказочки, ты просто разучишься писать. Но он не мог припомнить, чтобы когда-либо был в той же степени заинтересован чем-нибудь под воздействием одного лишь поверхностного впечатления... Он пристально вглядывался в прошлое сквозь годы и не мог отыскать мостика, ведущего на другой берег. Впечатление, по-видимому, было единственным в своем роде. Ему внезапно пришло в голову, что слово «поверхностный» тут не подходит. В целом все было гораздо сложнее, нежели «поверхностное впечатление». Он знал только, что волосы у нее темные и глаза серые, но все это не имело ничего общего с тем, как остро он ее чувствовал.

Примерно четверть часа спустя он поднялся и снова вышел в коридор. Ему взбрело в голову медленно пройти мимо ее купе в конец вагона, выждать несколько мгновений и затем вновь вернуться назад, однако до того, как он успел сделать три или четыре шага, поезд покачнулся, дернулся со страшной силой и сошел с рельсов. Все произошло с самой ужасающей внезапностью. В страшной катастрофе поезд развалился на части. Шум, состоявший из всех вообразимых звуков, был оглушающим. Внезапное ощущение бедствия парализовало чувства. Поезд взлетел, изогнулся, и вагоны начали падать. Раздались страшные крики. Раздвижные двери нескольких купе отворились, так как поезд опрокинулся набок. Мэриан Брэнд выбросило с ее места в коридор. Она упала и оказалась зажатой в ужасные тиски. А потом все вокруг смешалось и погрузилось во мрак.

Когда она очнулась, все вокруг было по-прежнему окутано мраком. До того, как произошла катастрофа, было светло. Она закрыла глаза. Через минуту снова открыла. К ней вернулась способность размышлять. Случилась авария. Как давно? Не должно быть так темно. Мэриан пошевелила правой рукой. Рука двигалась не очень хорошо. На нее нахлынула волна всепоглощающего страха. Мрак — похороны — в голове мгновенно выстроилась цепочка ассоциаций. Она принялась себя успокаивать, призвала все свое мужество и предприняла попытку шевельнуть другой рукой. Мэриан слегка подвинулась и задела плечо, явно мужчины. Она нащупала грубую ткань, крепкие мускулы и почувствовала ответное движение. Блаженство испытанного облегчения измерить было бы невозможно. Движение означает жизнь — значит, ей не придется находиться совершенно одной в темноте рядом с умершим человеком. Мужской голос произнес:

— Я рядом. Не бойтесь.

Это был самый прекрасный звук, который она когда-либо слышала. По сути, хоть голос был и приятным от природы, но звучал довольно сдавленно из-за удушливых клубов пыли. Она спросила:

— Где мы?

— Под теми обломками, что остались от поезда. Нас непременно вытащат. Вы в порядке?

Она не знала, поскольку еще не думала об этом. Она тут же попыталась выяснить, вцепившись в его плечо и пробуя, может ли она двигаться. Через мгновение она ответила:

— Думаю, что все в порядке. Я могу слегка пошевелить рукой или ногой, но не могу подняться или повернуться — что-то сверху мешает.

— Да и в этом нам здорово повезло. Здесь яма — в нее-то мы и угодили. К счастью, мы оказались здесь первыми. Дверь открылась, и нас выбросило из поезда прежде, чем он рухнул сверху. Я находился в коридоре, прямо напротив вашего купе. Я схватил вас, и мы упали вместе. Мы на дне ямы. Над нами очень много всякого хлама, так что может потребоваться какое-то время, чтобы достать нас, но с нами все будет в порядке.

Как только его голос затих, она начала воспринимать звуки, которых раньше не слышала. Они, должно быть, были и раньше, но не достигали ее сознания — шаги, голоса, лязганье металла по металлу, глухие удары, стоны, чей-то плач и — всего один раз — пронзительный, леденящий кровь вопль. Все эти звуки, казалось, доносились откуда-то издалека, не то чтобы с какого-то расстояния, но отдаленно. Ощущение собственной оторванности от окружающих не только не пропало вследствие несчастного случая, но только усилилось. Казалось, все ее мысли и чувства рождались по ту сторону какой-то расплывчатой границы, делавшей все вокруг нереальным.

Она издала глубокий вздох. Был ли он услышан или почувствован, она не знала. Она все еще держалась за ткань его пальто. Его левая рука тотчас поднялась и обхватила ее запястье, проверяя пульс. Затем, оставив это занятие, он взял ее за руку.

— Вы в полном порядке. Нам нужно просто потерпеть некоторое время. Вы можете убрать свою руку, если хотите, но вы слегка продрогли, и мне кажется, если держаться за кого-нибудь, это, возможно...

Она сказала: «Да, — и после продолжительной паузы, — спасибо вам».

Сейчас не следовало размышлять о том, каково бы ей пришлось, окажись она в одиночестве. Она обрадовалась, когда он вновь заговорил.

— Что ж, у нас уйма времени, которое нужно как-то скоротать. Кстати, они знают, что мы здесь, так что вам не о чем беспокоиться, Я звал на помощь, и какой-то человек подошел и поговорил со мной, как раз перед тем, как вы пришли в себя. Они не смогут разобрать завал, пока на место не приедет аварийная команда. Хорошо, что здесь достаточно воздуха. О чем бы вы хотели поговорить? Меня зовут Ричард Каннингем, и я писатель. Пишу романы, пьесы, стихотворения.

Он слышал, как она опять издала глубокий вздох, но на этот раз он оказался короче.

— Вы написали «Шелестящее дерево».

— Да.

— Я читаю книги, когда могу себе это позволить, — у меня так мало свободного времени. А моя сестра много читает. У нее слабое здоровье, и она не может подыскать себе работу. Я уже много лет беру книги в библиотеке по абонементу. Она глотает их одну за другой, и я за ней не поспеваю — совсем нет времени. Но «Шелестящее дерево» я прочла. Мне очень понравилось.

— А почему у вас совсем нет времени? Чем вы занимаетесь?

— Я работаю в риэлтерской конторе в Норвуде. Мы там живем.

— Кто это мы?

— Мы с сестрой и ее муж — когда он с нами.

Он повторил последние слова.

— Когда он с нами. Почему он бывает не с вами?

— Он актер. Разъезжает вместе с гастролирующей труппой — на месте ему не сидится.

— Вот как?

— Да. Им не следовало жениться. Ей было восемнадцать, ему — двадцать. Он работал в банке, но это его тяготило. Он считал, что судьбой ему предначертано творить чудеса на сцене. Он неплохой тенор, к тому же, довольно красив. Поначалу он легко получал маленькие роли, а впоследствии уже не так легко. Сестра не из сильных людей. Не в этом, собственно, дело, но это ее сломило.

Со странными интонациями в голосе он спросил:

— Значит, кормилец в семье — вы?

— Больше некому.

Было в этом разговоре что-то сродни чудному сновидению. Они лежали в темноте — двое незнакомцев — сцепившись руками. Пережитое потрясение и чувство страха разрушили барьер, возведенный общепринятыми нормами поведения. Казалось, будто они читали мысли друг друга и можно спросить о чем угодно и сказать все, что хочешь, с полной откровенностью, не требующей оправданий, причин, поводов, предлогов. Даже впоследствии, оглядываясь на произошедшее, Мэриан Брэнд находила ситуацию естественной. Они никогда не встречались прежде и никогда не встретятся потом. Они были на волосок от гибели. А сейчас лежали в темноте и держались за руки. Она рассказала ему о том, о чем никому и никогда раньше не рассказывала. Время от времени возникали продолжительные паузы. Пару раз на нее накатывало головокружение, но оно проходило. Если они молчали слишком долго, темнота подступала совсем близко. Иногда он задавал вопросы. Всякий раз, когда это случалось, у нее появлялось чувство, что ответ важен для него.

Когда она воскликнула с удивлением: «Но это же очень глупо!» — он рассмеялся.

— Люди не глупые. Это мое ремесло. Что бы они ни делали и какими бы причинами при этом ни руководствовались, их поступки могут быть шокирующими, оскорбительными или поразительными, но никогда — глупыми. А если кому-то так кажется, то это потому, что он сам глуп — один из бригады тех, «чье прикосновение все обращает в пыль», — он резко сменил тему. — Значит, все заботы легли на ваши плечи. Больше родственников у вас нет?

— Раньше не было. Мой отец был в ссоре со своими родными. Полагаю, вы бы его назвали «перекати-поле». Мы объездили весь мир: Франция, Италия, Африка, Аргентина, Калифорния, Нью-Йорк. Временами мы жили на широкую ногу, временами бедствовали. Мы вернулись в Англию, когда умерла мама. Мне было десять лет. Нас с Инной отдали в школу в Норвуде, а папа опять уехал.

Она произнесла все это не одним духом. Полное предложение, затем три-четыре слова, потом еще два или три. Паузы, казалось, не имели ничего общего с эмоциями, они просто повисали в воздухе. Она могла умолкнуть, чуть погодя вновь заговорить и опять остановиться. Словно разговаривала во сне. Возможно, именно с целью разбудить спящую он отрывисто спросил:

— Сколько вам сейчас лет?

— Двадцать семь. Инна на год моложе.

— Я подумал, что вам примерно столько, когда увидел вас в поезде.

В своей невыразительной манере она сказала:

— Вы видели меня?

— Да. Вы сидели в соседнем по коридору купе. Я видел вас, но вот вы меня не видели и находились где-то за миллион миль отсюда.

Тон ее голоса впервые изменился. Он стал низким и ровным. Это было вызвано легкой тенью того, что вполне могло бы быть изумлением. Она сказала:

— Ну, все-таки не так далеко.

— Продолжайте, я вас перебил. Вы и Инна отправились в школу. И вы были счастливы?

— Инна была. Да и я тоже, наверное. Но все время мешали одни и те же обстоятельства — и деньги одно из них, знаете ли. Иногда они у нас водились, а иногда — нет. Незадолго до моего восемнадцатилетия папа вернулся в Англию и вскоре умер. Денег совсем не стало. Я научилась печатать на машинке, и мисс Фишер нашла для меня работу. Инна тоже пошла работать, но, как я уже говорила, она вышла замуж за Сирила Фелтона. Он доставил ей немало хлопот, ей не под силу было справиться, и это ее подкосило. Нам только и удавалось, что едва сводить концы с концами.

— А почему же вы были за миллион миль отсюда? Что-то произошло. Но что?

Она ответила:

— Откуда вы узнали? Да, кое-что произошло.

— Продолжайте.

Она рассмеялась.

— Знаете, мне в это попросту не верится, во всяком случае, пока. Я никому еще не рассказывала — не было времени. Быть может, если я расскажу вам, это поможет мне осознать реальность случившегося.

— Вы всегда можете попытаться.

Ее ладонь шевельнулась в его руке, но Мэриан ее не отняла, просто слегка повернула. Когда она заговорила, столь характерных для ее речи пауз было уже не так много.

— Началась эта история полгода тому назад, только тогда я не знала, что за этим кроется. К нам в офис пришел некий мистер Брук и стал задавать вопросы о недвижимости. Он был пожилым человеком и довольно грубым. Он отнял у меня немало времени, вдаваясь в детали относительно каждого дома, что числился в нашей картотеке. Он задавал уйму вопросов — об окрестностях, о магазинах и социальном благоустройстве, спрашивал, где я делаю покупки, не являюсь ли членом теннисного клуба, не посещаю ли драматический кружок. Я думала, он интересуется всем этим в расчете на свою собственную семью. Теперь я понимаю, что на самом деле он хотел узнать, как живу я и чем занимаюсь. Мне пришлось рассказать ему об Инне, объяснить, почему не делаю всех тех вещей, о которых он спрашивал. Он, должно быть, проводил и другие расследования — теперь я знаю, что проводил. Но из офиса он ушел, так ничего и не решив насчет дома, и я посчитала его одним из тех праздно шатающихся людей, что убивают свое и чужое время.

— И кем же он оказался на самом деле?

Она сказала:

— Вы забегаете вперед. Это был брат моего отца — мой дядя, Мартин Брэнд.

— И? Что случилось потом?

— В последующие полгода — ничего. А вчера я получила письмо из адвокатской конторы «Эштон и Фенвик», что на Лоутон-стрит. Это уважаемые люди, и довольно известные.

— Да.

— В письме было приглашение приехать к ним, чтобы встретиться с адвокатом, и сообщалось, что это в моих интересах. Знаете, просто официальный юридический документ. Я не рассказала о письме Инне и Сирилу, но показала его мистеру Мортону, моему начальнику, и он был так добр, что дал мне выходной. И я выехала сегодня утром.

— Ну и как, это было в ваших интересах?

— Да. Мистер Эштон рассказал мне о том, что это мой дядя приходил в контору под видом мистера Брука. Он сказал, что дядя умер, и что он не хотел, чтобы мне открыли правду, пока его не похоронят. Потом он сказал, что дядя Мартин завещал мне все свои деньги. Это не укладывается у меня в голове. Я просто не могу осознать, что все это происходит наяву.

Рука, державшая ее ладонь, сжалась крепче.

— Вы привыкнете и сами удивитесь, насколько скоро. Это ведь гораздо легче, чем привыкнуть к отсутствию денег.

Повисла долгая пауза, после которой она сказала слабым голосом:

— Это так много...

Ему стало интересно, что именно она называла «много». Какими суммами ей приходилось обходиться? Пять фунтов в неделю? С ни на что не годной сестрой-нахлебницей, не говоря уже об этом Сириле, едва ли зарабатывающем себе на пропитание, даже если не принимать во внимание, что он готов сбежать куда угодно, только бы не содержать свою жену! Хотелось бы ему знать, сколько составляют накопления Мартина Брэнда, но даже сейчас он не считал, что вправе задавать подобные вопросы. Вместо этого он рассмеялся, почувствовав, что это причиняет ему резкую боль, и подумал, не сломал ли он часом ребро или несколько ребер. Весьма затруднительное обстоятельство, если так.

На этом цепочка мыслей прервалась, приведя его к следующему замечанию, высказанному вслух:

— Я собирался улететь в Америку в ближайшие десять дней.

Она сказала отсутствующим тоном:

— Мне нравится там бывать. И я люблю возвращаться обратно. Вы собираетесь туда надолго?

— Только на месяц. По делу. Моя мать была американкой, и моя сестра вышла там замуж — она единственный мой родной человек.

Ее рука шевельнулась. Он подумал, что движение было невольным.

— В придачу к большому количеству денег я получила столько же родственников. Меня это слегка пугает. Мой дядя недолюбливал их. Он написал мне письмо, очень странное. Я не понимаю, почему он продолжал жить с ними под одной крышей, если чувствовал нечто подобное.

Он начал убеждаться в своей правоте относительно ребер. Просто не надо смеяться. Он сказал:

— А может, это они жили с ним.

— О, да, это так. У него, похоже, очень большой дом, и они, должно быть, надеялись, что он достанется им вместе с деньгами. У меня пока не было времени поразмыслить над этим, так что это еще нужно будет сделать. — Его рука оставалась неподвижной. — Такие вещи устраиваются сами собой. Мне не следует волноваться об этом заранее.

После очень долгого молчания она произнесла:

— Если бы я погибла, Инна получила бы часть наследства, а члены семьи — все остальное. Это могло бы предотвратить множество проблем. Если мы не выберемся отсюда...

Он ответил громко и решительно:

— Но ведь мы-то собираемся выбраться.

Глава третья

Находясь в больнице с переломом двух ребер, Ричард Каннингем в полной мере ощущал жажду жизни, вернувшей его в возраст, по меньшей мере, двадцати лет. Утренние газеты писали о том, каким удачным было его спасение, его и Мэриан Брэнд. Статьи и заметки даже в самых маленьких газетенках, как и положено, пестрели крупными заголовками.

ЗАСТРЯВШИЕ ПОД ПОЕЗДОМ — КАКОВО ЭТО — БЫТЬ ПОГРЕБЕННЫМ ЗАЖИВО — ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ С РИЧАРДОМ КАННИНГЕМОМ.

Это вызвало у него приступ смеха, однако вы не можете позволить себе роскошь посмеяться, когда ребра у вас туго перевязаны. Он вспомнил репортера, отиравшегося поблизости в тот момент, когда из-под частично разобранных обломков поезда вытащили сначала Мэриан, а потом и его. Особенно приятно было вспомнить, что на бездну вопросов типа «каково это — быть погребенным заживо?» он ответил всего одним словом — «проклятье!». После чего попытался встать на ноги, не прибегая к посторонней помощи, вместо того, чтобы лечь на носилки (уж он-то не калека какой-то, право слово!), и тут же покрыл себя несмываемым позором, потому как лишился чувств. Он прочитал интервью внимательно и с удовольствием. Оно было оформлено в духе первоклассной трагедии и могло послужить прекрасной рекламой для его новой книги.

Он смотрел в продолговатое окно, словно рамкой обрамлявшее низко нависшие тучи и проливной дождь, и думал о том, что чертовски хорошо быть живым и почти невредимым. Дневной свет, даже такой серый и унылый, представлял собой зрелище, поднимающее настроение. Он мог бы лежать сейчас на столе в морге, но вместо этого находился здесь, в чистой и вполне удобной постели, и даже без мучительной боли, если не делать резких движений. Все было просто замечательно.

Ричард принялся размышлять о Мэриан Брэнд. В больницу ее не забрали — при помощи настойчивых вопросов ему удалось это выяснить. Она заявила, что с ней все в порядке и лучше она поедет домой, сказав это непреклонным тоном, за мгновение до того, как он упал в свой обморок. Идиотское представление, сыгранное двоими. Если бы ему хватило ума не потерять тогда сознания, он наверняка смог бы ее переубедить, ну как-нибудь так: «Да, да, я все понимаю — вы думаете, что Инна будет сходить с ума от беспокойства. Но если вам хочется повергнуть ее в настоящий ужас, вам нужно заявиться домой в таком виде, как сейчас — сама смерть, в обугленной шляпке, голова посыпана пеплом, лицо густо покрыто пылью и кровью».

Он нахмурился, когда вспомнил о крови. Кто-то направил на нее свет мощного электрического фонаря, и он увидел, что она вся перепачкана. Да, это кровь прочертила длинные тонкие дорожки на ее лице. Наверное, она текла из пореза где-то на макушке. Он с надеждой подумал о том, что медики из скорой, наверное, все-таки обработали раны, прежде чем отпустить ее. Потому что он знал, что она ушла. Несомненно, им так и не удалось уговорить ее поехать в больницу. Она просто исчезла. Весьма интригующий конец такого необычного знакомства. В действительности, было бы слишком банально встретиться при ярком дневном свете и сравнить повязки друг друга.

Ричард считал, что у нее обязательно должна быть одна вокруг головы или хотя бы немного пластыря. Внезапно пришедшая мысль шокировала его. Он не счел бы ее заурядной, даже если бы они познакомились при опорожнении мусорных ящиков — самое последнее по романтичности занятие, которое он мог с ходу придумать. Он вызвал в памяти ее образ, какой видел в самом конце. Если чувство влюбленности может уцелеть, несмотря на потерявшую всякий вид шляпку, покосившуюся на растрепанных волосах, одежду, вызывающую ассоциации как раз с теми мусорными ящиками, которые он только что рисовал в своем воображении, лицо в крови, изменившееся до неузнаваемости, мокрое и грязное, то его нежные побеги корнями должны вести прямиком к глубоко запрятанной юности. Картинка возникнув, не пропадала. Ее глаза смотрели на него из маски красноватой грязи, которой было перепачкано ее лицо. Чувство влюбленности осталось прежним. Он только диву давался, что же такое с ним произошло.

На другой день он предпринял попытку найти риэлтерскую контору и узнать ее адрес. Он вспомнил, что она упоминала мистера Мортона, когда рассказывала о своем начальнике. «Мистер Мортон был так добр, что дал мне выходной». Телефонная книга помогла ему найти нужный номер. Он упорно звонил, пока не застал самого мистера Мортона и не был уведомлен о том, что мисс Брэнд в офисе нет — она попала в аварию на железной дороге.

Ричард Каннингем сказал:

— Да, я знаю. Я тоже был там, но хотел убедиться, что с мисс Брэнд все в порядке.

Мистер Мортон шумно высморкался и высказал мнение, что это просто счастье, что мисс Брэнд удалось спастись. Он не производил впечатления энергичного человека, но был любезен и участлив, объяснив, что мисс Брэнд взяла несколько выходных, пережитое стало для нее настоящим шоком. Он сообщил, что, к сожалению, в связи с этими обстоятельствами они лишились ее услуг на некоторое время. «Ее адрес? Хм, я, право, не знаю...»

Ричард Каннингем сказал:

— Да, она говорила мне. Мы были попутчиками. Меня зовут Ричард Каннингем. Сейчас я в больнице с двумя сломанными ребрами. Я подумал, что было бы неплохо послать мисс Брэнд цветы. Мне кажется, она не сочтет это назойливостью.

Мистер Мортон читал газеты. Он знал о Ричарде Каннингеме все. Он прочел даже эксклюзивное интервью. Сомнения по поводу того, сообщать или не сообщать адрес своей сотрудницы, у него сразу исчезли.

Глава четвертая

Несмотря на то, что команда врачей привела Мэриан Брэнд в порядок, ей все же не под силу оказалось предотвратить переполох, поднявшийся в доме под номером 52 по Сандрингхем Роуд, где она, Инна и Сирил обитали в крохотной квартирке с двумя спальнями и гостиной. Владелицей дома была миссис Дин, вдова почившего партнера фирмы «Мортон и Фенвик». Она была женщиной приятной во всех отношениях, но особым оптимизмом никогда не отличалась.

К тому времени, как Инна стала задаваться вопросом, что же, скажите на милость, могло так задержать Мэриан в пути, миссис Дин привела массу вероятных причин, ни одна из которых не годилась для того, чтобы восстановить жизнерадостность и спокойствие в душе ее единственного слушателя. Причин могло быть много, и миссис Дин воодушевленно приводила одну за другой — начиная с драки с сумасшедшим в вагоне поезда, пережитой когда-то приятелем тетушки золовки миссис Дин, и заканчивая по-настоящему волнующей историей, приключившейся со свекровью ее кузины, застрявшей однажды в уборной вагона и вынужденной ждать очередного обхода контролера, чтобы он выпустил ее.

— Я не скажу, что она уж очень остра на язык и не стану говорить, что она совсем уж вышла из себя после шести часов размышлений о том, что скажет ее благоверный, если она не приготовит ему ужин, но рискну предположить, что все-таки она сказала контролеру больше, чем должна была. Как бы то ни было, он повысил на нее голос. Сказал, что никакой такой поломки с замком он не видит, и, если бы она все делала правильно, дверь бы легко открылась. Можно себе вообразить, что она на это ответила, потому что он, собравшийся было уходить, вернулся со словами: «Хорошо, я покажу вам». Моя дорогая миссис Фелтон, вы не поверите, но она вернулась обратно вместе с ним, и, когда он начал показывать, дверь заклинило так, будто клеем приклеило, а эти двое оказались в ловушке, и они пробыли там до самого утра!

Инна в ужасе воззрилась на миссис Дин.

— О, миссис Дин, зачем же она вернулась?

Миссис Дин тряхнула своей большой и довольно растрепанной головой. Она страстно любила пробовать на себе новые способы укладки, которые выискивала в еженедельнике «Стань красоткой!», но эксперименты не всегда были удачными. Ее тусклые волосы, хотя и с довольно удачно окрашенными в пепельный цвет прядями, выбились из кудрявой прически, в которую были уложены. Она привычным движением пригладила завитки и сказала:

— Вы, конечно же, можете спрашивать, но даже они сами не ответят вам, зачем туда вернулись! Но факт в том, что они повернулись друг к другу спинами, и никто из них и помыслить не мог ни о чем ином, кроме как о доказательствах собственной правоты и о том, как ошибался другой.

— Какой кошмар! И что же они делали?

Миссис Дин опять поправила прическу.

— Стояли там до утра. Миссис Прэтт сказала, что знала кое-что о сквернословии, — ее муж ходил в море — но ругательства, которые употреблял тот контролер, посильнее были, чем все, что она когда-либо слышала в жизни. И вы даже представить себе не можете! После этого случая начальство обязало контролеров совершать обходы гораздо чаще, так что это не должно было повториться, потому что одного раза, я уверена, было для них вполне достаточно. Однако далеко не все, к чему ты вроде подготовился, не может случиться снова, хотя наверняка никогда не скажешь.

Инна слушала, отвернувшись к окну, выходящему на улицу. Она не думала, что Мэриан могла застрять в уборной, и была вполне уверена в том, что сестра не оказалась в вагоне один на один с сумасшедшим, потому что поезда всегда ходили переполненные даже в более позднее время, чем было сейчас. Но байки миссис Дин Инну не утешали. Существует множество других несчастий, которые могут с тобой случиться, кроме западни в уборной и встречи с психом. Только посмотрите, что каждый день пишут в газетах. Но все это в порядке вещей, пока беды происходят с кем-то, кто является не более чем очередным именем в колонке газетной полосы — вы читаете это, на время отвлекаясь от скучных каждодневных событий собственной жизни.

И вы особенно не переживаете, даже если речь идет о чем-то поистине ужасном, потому что это ужасное не кажется вам реальным, пока вы не знаете этих людей лично. Но, если что-то ужасное случилось с Мэриан... Руки и ноги у нее внезапно похолодели.

Слушая миссис Дин, она выглянула из окна, потому что в конце улицы остановился автобус, и из него начали выходить люди. Среди них была женщина, и она пошла по направлению к их дому. Она не была похожа на Мэриан. Дорога была освещена не очень хорошо. Женщина ступила в затененное пространство между фонарными столбами. Инна открыла окно и высунулась наружу. Сейчас женщина опять приближалась к освещенному участку — пятно желтого света, растеклось, подобно луже, по мокрому тротуару. Должно быть, прошел дождь. Женщина вошла в полосу света, и Инна отшатнулась, задержав дыхание. Потому что это была какая-то незнакомка. Она никогда не видела ее раньше. Но это была не Мэриан.

Инна закрыла окно и вернулась в комнату. Она действительно была напугана. Было уже больше девяти вечера. Мэриан никогда не задерживалась так поздно, значит, что-то случилось.

«Что-то» — слово, подобное черной завесе, за которой скорчились все возможные и невозможные страхи. В любой момент чья-то рука может приподнять завесу или вовсе ее отдернуть. Она стояла, глядя на часы, и холод распространялся от рук и ног по всему телу, пока ее не стал бить настоящий озноб.

В восемнадцать лет она была необычайно хорошенькой, с темными вьющимися волосами, глазами, подобными голубым цветам, — это Сирил придумал такое сравнение — и гладкой нежной кожей, излучавшей, пока она была здорова, восхитительный румянец, но в болезни так быстро увядшей. Вообще-то, Инна не была больна, но и здорова тоже не была. Она жила бесцельной, неинтересной жизнью. Каждое утро начиналось с того, что она убирала три их комнаты и шла по магазинам, где стояла за чем-нибудь в очереди, стараясь управиться как можно быстрее, чтобы пойти, наконец, в библиотеку и взять очередную книгу. Что бы ни случилось в мире, она не могла пропустить любимое занятие. Апатия бесследно исчезала, как только она брала с полки книгу, за ней — следующую, пролистывая одну, пробегая глазами другую и проводя за этим занятием все утро, до момента, когда наступала пора идти домой и приготовить себе обед или подогреть то, что осталось от вчерашнего ужина. Иногда она даже не давала себе труда подогреть его, а чаще всего оставляла еду на тарелке, так к ней и не притронувшись. Один или два раза в неделю она садилась в автобус в конце улицы и встречалась с Мэриан, чтобы пообедать в дешевом кафе. Однако им было не по карману ходить туда слишком часто. Потом она опять садилась в автобус и проводила время до вечера, лежа на диване в ожидании Мэриан. Это Мэриан готовила ужин из купленных Инной продуктов. Это Мэриан возвращалась домой с рассказами о том, что случилось в конторе: кто и какой дом купил — молодые люди, решившие пожениться — пожилые родители, собирающиеся переехать к сыну или дочери — миссис Поттер, которая устроила у себя вторую ванную комнату и переоборудовала оранжерею в кухоньку, так что теперь она может поделить свой дом и сдавать одну половину в аренду.

— Помнишь Морин Поттер, Инна? Она была в шестом, когда мы в первый раз пошли в школу. Она вышла за какого-то богача. Она и ее мать приходили сегодня. Думаю, поделить дом — это ее идея. Она сразу сказала: «Вы же Мэриан Брэнд, да? Мисс Фишер говорила мне, что вы работаете здесь. Ну, и как вам здесь нравится?» Еще она спрашивала о тебе и вспоминала, какая ты была хорошенькая, и говорила, что неплохо было бы нам еще увидеться. Но не думаю, что у нее будет на это время — она приехала всего на несколько дней.

Ничего более увлекательного, чем эти истории, попросту не было. Конечно, если приезжал Сирил, все было по-другому. Иногда он возвращался с кучей денег, и на некоторое время жизнь становилась едва ли не слишком увлекательной. Он занимался с ней любовью в своей властной, уверенной манере, он вывозил ее в город перекусить, выпить чаю, пообедать. А потом или деньги заканчивались, или ему становилось скучно — Сирил всегда с ужасающей легкостью находил всевозможные поводы для скуки — и он вновь уезжал, бросив на прощание: «Ну, пока, увидимся». Хуже всего было, когда он однажды вернулся совсем без денег, а Мэриан именно тогда приняла твердое решение и стояла на своем до последнего: Сирил мог жить в доме и получать на обед то же самое, что и Мэриан с Инной, но не более того. Если ему нужны деньги на сигареты или на выпивку, или даже на проезд в транспорте, он должен пойти и заработать их. Сирилу оставалось лишь засунуть руки в карманы и демонстративно вышагивать по гостиной, рассказывая Инне, что именно он думает о низости поведения и грубой бессердечности Мэриан. Инна, конечно же, его понимала. Мужчине необходимы деньги на карманные расходы — он должен быть в состоянии купить пачку сигарет и угостить приятеля выпивкой. Но и Мэриан она тоже понимала, и временами даже проявляла непозволительную бестактность, говоря об этом вслух.

— Но, дорогой, у нее и в самом деле нет денег. Мы должны принять это как данность.

Ее слова не встретили никакого понимания. Сирил застыл на очередном шаге и язвительно расхохотался.

— Это она так тебе говорит! С нее станется! И ты на ее стороне! Тебя совершенно не волнует, какое унижение я терплю!

И тогда Инна готова уже разразиться слезами. Если сравнить одно с другим, то скука в те дни, когда Сирил где-то далеко, оказывается предпочтительнее, нежели изматывающее напряжение, когда он рядом.

Этим вечером Инна обо всем забыла и испытывала болезненное желание, чтобы он был рядом. Когда он в отъезде, она могла — и именно так и делала — наложить образ героя из последнего прочитанного романа на свои воспоминания о Сириле. Это очень помогало. Но сейчас, когда она так тревожилась из-за Мэриан, Инна думала о том, как было бы чудесно, если бы Сирил обнял ее и сказал, что глупо волноваться по пустякам. В книге, которую она дочитала за вечерним чаем, Пендред Котлстоун так умело и душевно унимал все женские страхи. Она сейчас испытывала желание оказаться рядом с кем-то, кто мог бы искренне посочувствовать, что Мэриан, обещавшей прийти к семи, все еще не было дома в половине десятого вечера.

Спустя полчаса стало весьма сомнительно, что даже Пендред, явившись собственной персоной, сможет приободрить ее. Опять пришла миссис Дин с новой порцией свеженьких историй. На этот раз все они были о пропавших людях, о которых никто больше никогда не слышал.

— Один джентльмен, забыла, как его звали, прогуливался со своей женой по Виктория-стрит. Вокруг было довольно много людей, не протолкнуться, и жена обогнала его на пару шагов, продолжая все это время о чем-то с ним разговаривать. Ну, в какой-то момент он не ответил ей, она обернулась, но его и след простыл, и с той поры ни слуху ни духу и никого, кто мог бы рассказать, что же произошло. Он просто исчез прямо там, на Виктория-стрит, в полдень. И ей, бедняжке, так никогда и не удалось выяснить, вдова она или нет.

— О, миссис Дин, прошу вас, не надо!

— Ну, моя дорогая, вам от этого не спрятаться, подобные вещи случаются, и не дело так убиваться и изводить себя. «Не позволяй неприятностям одержать над тобой верх», — так говаривал мой покойный супруг, и, я вам скажу, он был прав, хоть я с ним никогда не соглашалась. Уж лучше быть готовым к самому худшему, говорила я ему, и тогда, если все обойдется, никому не будет от того вреда.

Было почти пол-одиннадцатого вечера, когда у дверей остановилось такси, и из него вышла Мэриан. Ей пришлось одолжить денег, чтобы заплатить водителю, потому что ее сумочка по-прежнему покоилась где-то под обломками поезда. Она поблагодарила водителя, и он подал ей руку, чтобы помочь выйти и подняться по ступенькам, поскольку теперь все ее тело, с головы до ног, словно одеревенело, превратившись в сплошную боль. Ключи остались в потерянной сумочке, так что ей пришлось позвонить. Миссис Дин приоткрыла дверь, не сняв ее с цепочки, как это делают люди, вечно ждущие, что к ним ввалятся вооруженные грабители, и Инна сбежала вниз по лестнице и оттолкнула ее в сторону.

— О, Мэриан, где ты пропадала? Я думала, что-то случилось. О!..

Это «О!..» вырвалось у нее, как только дверь за Мэриан закрылась, и свет в передней убедительно продемонстрировал, что, вне всяких сомнений, что-то случилось. С лица Мэриан смыли грязь и кровь, но на лбу у нее красовался огромный синяк, поверх которого была наклеена узкая полоска пластыря. От ее шляпки почти ничего не осталось, так что привозить ее с собой, пожалуй, не стоило затраченных усилий. Правый рукав платья оторвался, а от юбки остались одни лохмотья.

— Мэриан!

— О, мисс Брэнд!

Их перепуганные лица расплывались в туманной дымке. Мэриан услышала собственные слова:

— Ничего страшного, правда. Я попала в аварию, но со мной все в порядке.

Она на ощупь пробралась к лестнице и опустилась на вторую ступеньку.

Глава пятая

Сирил Фелтон вернулся на четвертый день после крушения поезда. Кто-то показал ему крошечную заметку в вечерней газете, и он первым же рейсом выехал домой. Не слишком-то приятно было обнаружить, что его жена и свояченица уехали в Лондон на весь день, зато миссис Дин была в настроении поболтать и, более того, охотно пригласила его выпить чаю у нее в гостиной и рассказать все, что было ей известно. Если уж нельзя было назвать Сирила Фелтона достойным мужем, то относиться к нему, как к весьма привлекательному и романтичному мужчине вполне можно, так считала миссис Дин. И потом, она получала немалое удовлетворение от того факта, что он видит ее с только что сделанной укладкой волос, названной в номере «Стань красоткой!» «королевским стилем». Она принялась доставать свой лучший чайный сервиз.

— Я почти ничего не знаю, миссис Дин, кроме того, что прочел в газетах.

— О, мистер Фелтон, подумать только — они вам не сообщили!

— Ну, я же был в отъезде. Они не знали, куда писать. Но что все-таки случилось? Все, что я прочел — это три или четыре строчки о том, что Мэриан Брэнд попала в аварию сразу после того, как узнала, что унаследовала какие-то деньги.

— Да, правильно. Вот как все было. Она пришла домой в разорванной на спине одежде, с синяком на лбу. Сейчас он почти сошел, и вы едва ли его заметите. Миссис Фелтон была просто в ужасе, но серьезных повреждений у мисс Брэнд не оказалось, и сегодня в десять часов утра они поехали сделать кое-какие покупки и встретиться с адвокатом их дяди по вопросу, связанному с домом, который им остался. Он прямо у моря, этот дом, и мисс Брэнд хочет как можно скорее перевезти туда миссис Фелтон, ведь морской воздух, как они всегда говорили, пойдет ей на пользу.

Сирил резко сказал:

— Там должно быть нечто большее, чем просто дом.

Миссис Дин положила две ложки чая в заварочный чайник.

— О, что до этого, уверена, я не должна об этом говорить, мистер Фелтон, я не из тех, кто сует свой нос в чужие дела. Но нет причин волноваться, я думаю. Миссис Фелтон такая взволнованная с тех пор, как это случилось, вы ее просто не узнаете — напевает все время, и румянец появился.

У него было время, чтобы в полной мере испытать раздражение до того, как вернулись его жена и свояченица.

Глаза Инны сияли, словно звезды. Она сделала прическу, накупила всяческой косметики для лица, которой раньше не могла себе позволить — всевозможных питательных кремов, очищающих кремов, помады, румян двух различных, но прелестных оттенков, пудры (предел мечтаний любой женщины) и лаков для ногтей разнообразных цветов. Девушка в косметическом салоне показала ей, что со всем этим делать, и она пребывала в состоянии трепетного восторга. Она выглядела точно так же, как выглядела в восемнадцать лет, нет, даже лучше, чем тогда, потому что никогда раньше у нее не было таких прекрасных косметических средств. Она чувствовала себя героиней романа, романтичной и изящной. На ней были новые туфли и чулки, и пальто, и юбка, которая стоила больше, чем все, что она покупала когда-либо в своей жизни. Она бросилась к Сирилу в объятия и вывалила на него сразу все новости, заключив свой рассказ фразой: «О, милый, ну разве это не потрясающе? Ты только посмотри на меня!»

Сирил смотрел, сначала с удивлением, затем с неподдельным обожанием и, наконец, с большой опаской, потому что он знал цену вещам и очень надеялся, что она не станет швырять деньгами в магазинах. Все это очень хорошо — иметь новые вещи, которые стоят целое состояние, — и он никогда бы не попросил Инну не тратить денег на одежду, ведь так поступает каждая женщина — но по-настоящему важным было то, сколько составляет сумма наследства наличными и сколько из них причитается ему. По сути, мистер Мантолини очень метко выразился сто лет тому назад, когда спросил: «Что, черт возьми, в итоге?»

Момент был явно неподходящий для того, чтобы сказать об этом напрямик. Ему следовало смотреть, и восхищаться, и обнимать Инну, пока она весело щебетала без умолку, точно опять стала школьницей.

— О, Сирил, разве все это не потрясающе? Там есть дом, я говорила тебе о доме? Он находится на берегу моря, в Лендшире, место называется Фарн, и мы можем отправиться туда, как только захотим! Я не могу в это поверить — мы едем к морю! Мне необходимо проговорить все вслух, потому что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой! По правде сказать, это два дома, только у дедушки дяди Мартина была такая большая семья, что он объединил их и жил там вместе со всей своей родней. Ужасно, но родственники привыкли. Было бы здорово, по крайней мере, если бы они тебе понравились, и, возможно, ты...

— Дорогая, я не понимаю, о чем ты говоришь.

Она потерлась щекой об его щеку.

— Это оттого, что все так чудесно — не выразить словами. Я так волнуюсь насчет дома. Видишь ли, мистер Эштон говорит...

— Какой еще мистер Эштон?

— Адвокат дяди Мартина. Мы сегодня с ним встречались. И он говорит, что дом легко можно опять разделить на две части. Нужно будет всего лишь запереть двери, которые были прорублены между домами, и у нас будет электрическая печь в старой кухне, и поэтому нам не придется сталкиваться с остальными родственниками, которые, по его словам, могут показаться ужасно неприятными и, несомненно, весьма противными соседями. Я хочу сказать, никому ведь не захочется начинать с семейных скандалов, а потом жить бок о бок — это слишком, слишком мрачная перспектива!

Он обнял ее и назвал своей дорогой, но в его голосе звучало раздражение:

— Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, дорогая.

Мэриан собрала свои свертки и ушла к себе в комнату. Как и Инна, она была одета в новый костюм с подобранными к нему аксессуарами. Костюм, одного из тех серо-зеленых тонов, что подчеркивали ее темные волосы и серые глаза, был прекрасно скроен и очень ей шел. Она сказала: «Как поживаешь?» — подхватила свертки и ушла. В тот момент он даже обрадовался, потому что, безусловно, будучи наедине, из Инны можно было выудить почти все. Но она все не возвращалась и не возвращалась, он начал думать, что бы могло означать ее нежелание к ним присоединиться. Глупой Мэриан не назовешь. Голова на плечах у нее есть, и она должна прекрасно понимать, что ему захочется услышать хотя бы о какой сумме идет речь. Воодушевление Инны было подобно хорошо взбитым сливкам — все так воздушно и мило, но каши из этого, не сваришь. Он же просто хотел знать, какой кусок от пирога достанется Сирилу Фелтону.

Он слушал не слишком внимательно, пока Инна рассказывала о родственниках.

— Тетя Флоренс Брэнд — вдова Альфреда, брата нашего папы и дяди Мартина. У нас двое дядюшек — Мартин и Альфред, и это кажется таким забавным, что мы никогда и ничего о них не знали. Альфред женился на Флоренс Ремингтон, которая приходилась ему какой-то далекой кузиной, а когда он умер, и жена дяди Мартина умерла, миссис Брэнд переехала к дяде Мартину и стала вести хозяйство. И он ее ненавидел. Ее сестра, Кэсси Ремингтон, тоже переехала жить к ним. И он ненавидел их обеих. Еще в доме живет Феликс, сын тети Флоренс. Он пианист...

Сирил оживился.

— Уж не Феликс ли Брэнд?!

— Да, так его зовут. Ты с ним знаком? О, Сирил, это потрясающе!

В его голосе, несомненно, послышался холодок.

— Он аккомпаниатор Хелен Эдриан. У него скверный характер. Я с ним не знаком.

Инна восторженно воззрилась на него.

— Я слышала ее по радио, у миссис Дин, она была прелестна! Как ты думаешь, он ей аккомпанировал в тот момент? О, дорогой, это совсем как в романах. Тайный кузен!

Рука, обнимавшая ее, отдернулась.

— Послушай, Инна, перестань нести всякую чушь! Я тут прекрасно провожу время, ничего не скажешь — все, что только можно, идет не так. Я не в настроении выслушивать всю эту болтовню, мне нужны точные сведения. Тебе они известны, а мне нет. Никто ничего мне не говорит. Мне ничего не известно, кроме трех строчек в газете, а я хочу знать, на чем мы стоим.

Инна продолжала смотреть на него, но восторгу в ней поубавилось.

— Но я же тебе рассказала. Дядя Мартин пришел в контору и назвался мистером Бруком, сделав вид, что хочет подобрать для себя дом, и посмотрел на Мэриан — только она, конечно, не знала, кто он...

— А тебя он видел?

— О, нет. Он приходил в контору и предполагалось, что он подыскивает себе дом. Он увидел Мэриан и ушел, и оформил завещание.

— Вот мы, наконец-то, и добрались. Он оформил завещание. Я хочу знать, что там написано.

— Но, дорогой, я говорила тебе. Он оставил ей все, что-то вроде того.

Инна отошла на шаг назад, потому что выглядел он весьма устрашающе, конечно, не всерьез — просто актерская игра, просто...

— Что там написано, будь ты проклята?!

Она резко и глубоко вздохнула. Он не должен ругаться — она ничего такого не сделала и все ему рассказала. Она проговорила:

— Я же сказала, он все оставил Мэриан.

— Не тебе?

— Нет, я же говорю — Мэриан.

— Ты вообще ничего не получаешь?

— Да.

Она отступила еще на шаг. Он был крайне зол. Конечно, она могла бы предвидеть, что новость его расстроит, но ее вины в том не было.

От гнева он побледнел. Взгляд был ясным и холодным. Вполголоса, но жестким тоном он сказал:

— Но она же отдаст тебе какую-то часть. Она же обязана так поступить из уважения к приличиям. Что она говорила насчет этого?

— Она не говорила ничего такого, ничего насчет раздела наследства.

— А что же она говорила?

— Сирил, прошу тебя...

— Что она говорила?

— Она хочет, чтобы я получала денежное пособие.

— Сколько?

— Сто фунтов в год.

— А сколько она сама получит?

— Я... не знаю. Мистер Эштон не может сказать со всей уверенностью, пока все дела относительно наследства не будут улажены.

— Он, черт возьми, что-нибудь да придумает. Сколько она получит?

Инна, запинаясь, сказала:

— Он не уверен, но говорил о двух тысячах.

— Две тысячи чистыми?

— Так он сказал, после того как будет уплачен подоходный налог.

— И она дает тебе жалкую сотню! Не густо! — он сжал ее в объятиях. — Инна, это непостижимо! Неудивительно, что ты не в состоянии говорить по делу! Это невероятно! Но, послушай, дорогая, она должна сделать одну простую вещь — она должна отдать тебе половину. Я хочу сказать, это будет порядочно с ее стороны. Она не может просто прикарманить все деньги и оставить нас умирать с голоду.

Весьма неудачно, наверное, но Мэриан открыла дверь как раз в тот момент, когда он произнес последнюю фразу. Слова звучали пылко и убедительно, но на Мэриан они подействовали весьма странно: она подумала, что Сирил, приложив какое-то усилие, и впрямь мог бы достичь успеха на сцене. Она переоделась в старое платье, чтобы приготовить ужин. Начав накрывать на стол, она сказала приятным голосом:

— Ты не умрешь с голоду, Сирил. Ужин почти готов.

Он взглянул на нее и, поколебавшись, бросился в атаку.

— Я не это имел в виду. Мэриан...

Она прошла в ту часть комнаты, что была оборудована под маленькую кухню, и он последовал за ней.

— Ты ведь сделаешь что-нибудь и для нас — это такая куча денег. Инна твоя сестра.

Она поставила суп на маленький огонь, затем принялась разливать его в тарелки, которые уже подогрела. Она улыбалась.

— Об Инне я позабочусь. Я ведь всегда заботилась, правда?

— Но, Мэриан...

Она покачала головой.

— Я устала, да и суп остынет. Завтра поговорим.

— И ты что-нибудь сделаешь, ведь сделаешь, да? Ты всегда была ангелом. Не думай, что я не понимаю, как мы тебе обязаны.

Она продолжала улыбаться.

— Тогда возьми тарелку Инны и свою тоже. В ней нет монет, но суп вкусный.

Он стоял с тарелками дымящегося супа в обеих руках.

— Ты не знаешь, как трудно занять прочное положение в театральном мире, завистники так и норовят тебя подсидеть. Но теперь, если у меня будет материальная поддержка, я смогу собрать свою собственную труппу и показать всем, чего я стою на самом деле.

Мэриан хотелось сказать «Что за чушь!», но она удержалась. Она с усмешкой произнесла:

— О, мой дорогой Сирил! Поторопись же! Мы с Инной сегодня только слегка перекусили и чаю не пили, к тому же я ненавижу холодный суп.

Все было тщетно. Повлиять на женщину невозможно. Ему следовало бы позволить ей самой все решить, слегка ей подыграв. Возможно, он совершил ошибку, когда упомянул о создании собственной труппы. Он даже не был уверен, что хочет этого. Слишком высокая ответственность и слишком легкий способ потерять все деньги. Он не был уверен, что не предпочел бы оставить все как есть: много возможностей поживиться, а риска почти никакого.

Он прошел в другую комнату и составил им прекрасную компанию за ужином, вполне убедительно изображая интерес к покупкам Инны и ее бесконечным планам, которые она описывала в самых радужных тонах. Насколько он мог судить, она уже почувствовала вкус к деньгам и была способна говорить только о том, как их потратить. И этому надлежало положить конец. Это мужское дело — определять, сколько денег следует тратить. Он продолжал беззаботно улыбаться, но его раздражение и решительность крепли с каждой минутой.

В комнате стоял букет из дорогих цветов: тюльпанов, нарциссов, сирени. Когда он подумал, сколько он стоил... Деньги просто выбросили на ветер! Инна перехватила его взгляд. Она продолжала говорить в своей новой оживленной манере.

— Ну, не очаровательны ли они? А знаешь ли ты, от кого эти цветы? Мистер Каннингем прислал их — Ричард Каннингем, сам Ричард Каннингем! Он попал в аварию вместе с Мэриан. Они пролежали в яме, засыпанной обломками поезда, несколько часов, вдвоем. Я была так напугана, чуть не умерла от страха, и конечно же, подозревала, что что-то случилось, и думала о самых ужасных вещах в мире, — она вздрогнула и сквозь макияж проступила бледность. — Ты и вообразить не можешь, как это было жутко. Мистер Каннингем сломал два ребра, и его увезли в больницу. Он собирается улететь в Америку, как только его выпишут, но вчера он прислал эти чудесные цветы и экземпляр «Шелестящего дерева».

Сирил играл роль беспечного балагура с все нарастающим напряжением.

И, едва они с Инной, наконец, оказались наедине, в их комнате, за закрытой дверью, как улыбка сразу же сошла с его лица. Инна, сидя за туалетным столиком, видела его лицо, всплывшее на поверхности затененного зеркала, словно лицо утопленника, выловленного из воды. Горела только прикроватная лампа с потертым зеленым абажуром. Сирил купил ее, когда как-то раз выиграл немного на скачках. Он сказал, что яркий верхний свет бьет ему в глаза, поэтому Инна получила прикроватную лампу в подарок на день рождения. Ее свет придавал комнате такой вид, словно она была под водой.

— Как много ерунды болтают женщины!

Она, нервно вздрогнув, обернулась. Голос его был жестким, от улыбки не осталось и следа.

— Сирил!

Он злобно фыркнул.

— Хватит с меня «сирилов»! Я достаточно наслушался твоей болтовни! И не начинай тут плакать и шуметь, чтобы все слышали. Ты должна переубедить Мэриан.

— Но, Сирил...

— Ты должна ее переубедить. Я никогда не слышал ничего столь же оскорбительного — она вступает во владение всеми деньгами, и у нее хватает наглости заявить, что она оставляет их себе!

— О, Сирил!

— Да не кричи ты! Ты, что, хочешь, чтоб она услышала? Она собирается выплачивать тебе денежное пособие — одну сотню из двух тысяч дохода в год! Что это значит? Это обеспечит нам свой дом? Это обеспечит мне работу? Это обеспечит мне надлежащее положение как твоего супруга? Нет, это значит, что ты точно так же будешь у нее под каблуком, как это было всегда, зато она будет с неограниченной властью. Чудное положеньице, скажу я вам! Но я не собираюсь с этим мириться. Ты слышишь, я не собираюсь с этим мириться!

Инна сидела, опершись на туалетный столик, и за спиной у нее было покосившееся овальное зеркало. В нем отражались ее кудрявые темные волосы и плечо. Ее рука, сжимавшая гребень, опустилась на колени. Она купила сегодня новый, но это был ее старый сломанный гребень, которым она пользовалась много лет. То ли румянец действительно сошел с ее лица, то ли так казалось в свете лампы, но Сирила Фелтона это привело в ярость. Человек рассчитывал на то, что ему дадут возможность объяснить своей жене несколько очевидных истин без того, чтобы она пялилась на него, как на привидение. В раздражении он шагнул к кровати и сорвал старый зеленый абажур, чтобы свет стал ярче. Ослепительный луч ударил Инне в лицо, обнаружив его бледность.

— Но, Сирил...

Он подошел и схватил ее за запястье.

— Хватит болтовни! Тебе надо поговорить с Мэриан, переубеди ее. Ты можешь это сделать, если захочешь. Тебе нужно всего-то дать ей понять, как ты переживаешь. В конце концов, это справедливо. Тысяча в год каждой — зачем ей больше? Она не будет знать, куда их потратить.

Его тон смягчился, а запястье он сжимал почти ласково. Она вздохнула с облегчением и высказала самое глубокомысленное в своей жизни замечание:

— Ты можешь тратить деньги непрерывно.

Он рассмеялся.

— Это верно, и поэтому мы хотим иметь, что тратить! Она не может поставить тебя в зависимое положение, как пенсионерку какую-то, это неподобающе. Она обязана отдать тебе твою долю. Ты должна постараться, устрой-ка нам концерт по заявкам — поплачь немного и заяви, что жить без меня не можешь. Давай, Инна, у тебя получится. Если все сойдет благополучно, вот тогда мы с тобой заживем...

Инна почувствовала безмерную усталость. Она не устала так даже за весь день, проведенный в походах к адвокату и по бесчисленным магазинам. Но блаженство и взволнованность, сопровождавшие ее в течение дня, испарились. Все, что говорил Сирил, звучало справедливо, но глубоко внутри она понимала, что Мэриан не изменит своего решения. Сирил не получит ни пенни, и она не в силах изменить это. Она чувствовала себя такой разбитой, что предпочла бы лечь и умереть, слишком разбитой, чтобы заниматься любовью. Но Сирил к тому времени сам себя заговорил и окончательно поверил в то, что им удастся убедить Мэриан отдать им тысячу ежегодного дохода, и он был в настроении для любовных утех.

Она погружалась в тяжелую дремоту, когда его голос ворвался в самое начало сновидения. Она слышала слова, но они, казалось, не имели никакого смысла. Он с настойчивостью повторял их.

— Да что с тобой такое? Не слышишь, что я говорю? Деньги, которые получила Мэриан...

Инна моргнула и повернулась к Сирилу. Его рука трясла ее за плечо. До слуха доносились слова. Она искала в них смысл.

— Деньги...

Сирил затаил дыхание.

— Деньги твоего дяди Мартина... если бы Мэриан погибла в той аварии, кому бы они достались?

Она опять моргнула и очнулась ото сна.

— Половина денег — мне. Остальное пошло бы обратно... родственникам... если бы... Мэриан... погибла.

Он резким движением отпустил ее плечо. Она вновь начала погружаться в сон. Не слишком приятный сон, даже страшный. Деньги... если бы Мэриан... погибла. Кто-то сказал: «Жалко, что она выжила». Это не Сирил... Сирил не способен говорить... такие вещи...

Она провалилась в сон и забылась.

Глава шестая

— Не представляю, что скажет Феликс.

Мисс Ремингтон подняла маленькую птичью головку и бросила ослепительный взгляд в сторону своей сестры. Она была миниатюрным созданием с мелко завитыми седыми волосами, ярко-голубыми глазами и нежной кожей, которой она по-прежнему очень гордилась. Если она и принимала незначительное участие в уходе за ней, то это было ее личное и весьма щепетильное дело, и ничье больше. Было время завтрака, утро выдалось холодное, она надела старую твидовую юбку, поблекший от времени сиреневый свитер и кардиган, который сама себе связала. Полоска электрического огня вспыхнула в глубине камина, который был построен для более высоких целей. Напротив него, всем своим видом выражая презрение к окружающим, столь свойственное его породе, сидел кот Мактавиш. Он только что закончил свой тщательный туалет. Его рыжая шубка напоминала самый лучший мармелад от Данди. Он свысока смотрел на электрический огонь, который он также презирал, и ждал, когда придут Феликс или Пенни и приготовят для него филе сельди. К сельди он питал страсть, но не считал, что кому-то из престарелых дам можно доверить делать филе. Блюдце с рыбой, приготовленной для него мисс Кэсси, было уже признано им негодным к употреблению, и он сидел, повернувшись к нему спиной, и ждал прихода Феликса.

Над столом с чайной посудой возвышалась миссис Флоренс Брэнд, облаченная в одно из тех ужасных одеяний, на ношение которых обрекают себя полные женщины, — черное, с узором в крапинку, наводящим на мысли о пятнах грязи и красных чернил. Флоренс Брэнд могла бы носить более смелые по цвету наряды, но одежда ее не интересовала, да и вкуса у нее никогда не было. Она покупала то, что было ей впору, и первый год надевала обновку по особым случаям, следующие два — на мероприятия второстепенной важности, а затем — так долго, как только было возможно, носила ее во время работы по дому и в саду. У нее было широкое, гладкое, бледное лицо, коричневатые волосы с едва заметной проседью и карие глаза, слегка выпуклые, так что создавалось впечатление, будто ее веки подтянули, чтобы придать им форму. Все ее движения были размеренными и неторопливыми. Она открыла банку с растворимым кофе, положила, тщательно отмерив ложкой, нужное количество в две из четырех чашек, что стояли перед ней на подносе, добавила кипятка и самую малость молока. На чашках, которым было около восьми лет, красовался голубой рисунок в клетку. Мисс Ремингтон села к ней поближе, бросила в чашку две таблетки сахарина, размешала хорошенько и повторила свое замечание:

— Не представляю, что скажет Феликс.

Флоренс Брэнд не потрудилась ответить.

Она потягивала свой кофе, который пила неподслащенным. Раз уж Феликс может спуститься в любую минуту, нет никакой необходимости размышлять о том, что он скажет. Два вскрытых письма лежали напротив его тарелки на столе, одно от мистера Эштона, второе от Мэриан Брэнд. Скорее всего, он выскажется крайне резко, что, впрочем, все равно ничего не изменит. Когда она думала о том, как поступил с ними Мартин Брэнд, воздвигнув тем самым несокрушимый барьер между живыми и мертвыми, это приводило ее в возмущение. Мартин их обошел. Догнать его им уже не удастся, как ни крути. И ничего не добьешься пустыми разговорами о случившемся.

Она взяла ломтик поджаренного хлеба и намазала его домашним повидлом перед тем, как облечь свои мысли в слова.

— Бесполезно это обсуждать. Они приедут на следующей неделе.

Кэсси Ремингтон сделала маленький глоток кофе и подняла глаза на сестру.

— Забавно это, ты не находишь? Положим, они нам очень понравятся. Молодые люди сделают это место оживленней. Мы не будем жить все вместе. Им не придется с нами сталкиваться.

Миссис Брэнд резко возразила:

— Как все просто получается у тебя, Кэсси. Мистер Эштон, похоже, так думает, и ты туда же. Мы остаемся в этой части дома, закрываем проходные двери и начинаем жить как добрые соседи. Но ты забыла, он и всю мебель оставил ей. У меня, к счастью, есть несколько личных предметов обстановки, но у тебя нет ничего. Она вправе забрать кровать, на которой ты спишь, и все другие вещи. Она вправе забрать ковер с пола и оставить тебе голый паркет.

Кэсси метнула взгляд в сторону.

— Но она не станет этого делать.

— Возможно, и не станет. Важно то, что Мартин оставил за ней такое право. А еще Элиза Коттон. Она по-прежнему будет готовить для нас, или уже для них? Мистер Эштон уведомил меня, что сейчас она находится на службе у Мэриан Брэнд. Если она захочет остаться с нами, то должна будет довести это до сведения мисс Брэнд.

— Ей не понравится старая кухня, — сказала Кэсси с нажимом. — Вот увидишь — она останется с нами. И электрическая плита, она всегда говорила, что терпеть ее не может. Она не уйдет и не оставит все те вещи, к которым так привыкла.

— Поживем — увидим.

— И с нами Мактавиш — она никогда не бросит Мактавиша.

Флоренс Брэнд позволила себе на миг задержать взгляд на его величественной рыжей спине.

— Как и все остальное, теперь он является собственностью Мэриан.

— Он не останется на ее половине дома, если не захочет.

— Он останется на любой половине, где останется Элиза.

— Ему не понравится жить на той половине, где нет Феликса и Пенни.

Флоренс Брэнд мрачно сказала:

— Может быть. Благодаря Мартину, теперь здесь будет великое множество нововведений, которые ни одному из нас не придутся по вкусу.

Кэсси Ремингтон сидела рядом с огнем. Она развернулась в кресле и наклонилась погладить рыжую голову всеобщего любимца.

— Мактавиш просто поступит так, как сам решит, он всегда так делает.

Так он поступил и сейчас — горделиво и с укоризной взглянул на нее, лизнул собственную лапу и удрал от нежеланной ласки. Но к тому времени она уже выпрямилась и снова повернулась к сестре. На ее лице ясно читалось ожидание:

— Феликс идет.

На лестнице раздались тяжелые шаги, дверь распахнулась, и вошел Феликс. Изможденного вида молодой человек, в оранжевом свитере и с копной растрепанных черных волос, небрежно отброшенных со лба. За последние пять минут, как он вышел из комнаты, они упали ему на глаза уже не раз и были резко откинуты назад длинными, нервными пальцами, но лишь для того, чтобы они вновь упали, прикрыв постоянно нахмуренные брови.

Мисс Кэсси защебетала:

— Мой дорогой Феликс, боюсь, это тебе не понравится. На столе лежит письмо от Мистера Эштона, и еще одно от Мэриан Брэнд. Она приезжает, и ее сестра тоже. Как же ее зовут? Инна Фелтон! Она замужем, вот незадача. Кто-то говорил мне, что она хорошенькая — ума не приложу, кто же это был. Ты мог бы в нее влюбиться, и все проблемы разрешились бы сами собой.

Судя по вниманию, которое на нее обратили, она могла бы с таким же успехом говорить и в пустой комнате.

Феликс подошел к столу, устремил угрюмый, хмурый взгляд на письма и прочел их — сначала то, что от мистера Эштона, потом несколько строк, которые стоили Мэриан Брэнд пары бессонных ночей и многих мучительных размышлений. И все напрасно, потому как, что бы она ни написала, ее письмо все равно бы встретили с таким же яростным негодованием.

Кэсси Ремингтон замолчала. Она беспокойно поводила руками. Она и ее сестра, обе наблюдали за Феликсом. Флоренс Брэнд сидела почти неподвижно. Они могли бы с таким же успехом и не находиться в комнате, судя по отсутствию его внимания к ним, но вдруг он поднял глаза и произнес убийственно спокойным тоном:

— Она не может приехать на следующей неделе. Вы должны написать ей об этом. Приезжает Хелен.

Кэсси заломила руки.

— О, Феликс, не думаю, что мы можем. Мистер Эштон... это ее дом, ты же знаешь. Теперь все принадлежит ей. Она могла бы вышвырнуть нас на улицу. Ах, если бы у нас была наша собственная мебель или еще что-нибудь, но здесь все ее.

Феликс сказал:

— Я не с тобой разговариваю, — он встретился взглядом с матерью: — лучше бы тебе послать телеграмму и сообщить, что в доме полно народу.

Лицо Флоренс Брэнд совсем не переменилось. Оно было одутловатым и молодым не выглядело, но на бледной, гладкой коже не было ни одной морщины.

— Ты считаешь, это будет благоразумно?

— Мне наплевать, благоразумно это или нет.

Миссис Брэнд, казалось, что-то обдумывала.

Все основательно взвесив, она заговорила.

— Элиза Коттон не захочет покидать свою комнату. Как я понимаю, она, с юридической точки зрения, теперь состоит на службе у Мэриан. Поэтому не может быть никаких возражений против ее дальнейшего пребывания на той половине дома. Нам остаются четыре спальни и чердак на этой половине.

— Ты предлагаешь поселить Хелен на чердаке?

Ее ответ был приторным, точно сахарный сироп.

— Нет. Я только думаю, что из этого нам подойдет. Я подумала, может, комната Пенни...

Его лицо помрачнело.

— Почему?

— Ну, твоя комната едва ли годится — слишком маленькая и холодная. Но я могла бы переселить Пенни на чердак, а в ее комнате поместить мисс Эдриэн. Она же не захочет, в любом случае, быть на половине Мэриан. Не очень-то ей будет приятно чувствовать себя посторонней, навязанной незнакомым людям, ведь так?

Очевидно, назревало нечто вроде столкновения. Мисс Кэсси бросила птичий взгляд на лицо сестры, ничего не выражавшее, и на лицо племянника, выражавшее слишком много. Злобная искорка мелькнула в ярко-голубых глазах. Она ощутила натиск несгибаемой воли Флоренс, стойкость, с которой Феликс ей сопротивляется, почувствовала момент, когда сопротивление было сломлено. Она даже знала, отчего он сломался. Хотел ли он на самом деле запихнуть Хелен Эдриэн в дальнюю половину дома? Он так обожает Пенни. Ему не нравится, что ее отошлют на чердак. И Пенни это тоже не понравится. Не только глаза Кэсси, но и мысли в ее голове вспыхивали, пока она думала, как «рада» будет Пенни отправиться жить на чердак и предоставить свою комнату к услугам Хелен Эдриэн. И Феликс, боже мой, какой свирепый у него вид! Конечно, ему не нравятся оба варианта: вот он думает о Пенни, вот он вспомнил, что Хелен Эдриэн поселят прямо на лестничной клетке. Ах, он принялся обдумывать это по второму кругу!

Она пила кофе маленькими глотками и наблюдала за ним из-за края чашки. Он посмотрел вдаль, взглянул на письма и злобно проговорил:

— Поступай, как знаешь! Будь оно все проклято!

Не садясь, он налил себе чашку кофе, выпил его без молока и сахара, залпом, сунул в карман яблоко и вышел из комнаты, хлопнув за собой дверью.

Он встретил Пенни Хэллидей на лестнице и бросил на нее хмурый обвинительный взгляд.

— Ты опоздала.

— Примерно на пять минут больше, чем ты, дорогой. И потом, я наводила порядок на чердаке.

— Зачем?

— Ну, Элизе придется перебраться сюда, так? И как ты себе это представляешь — чтобы она прибиралась на чердаке в одиночку?

— Они сказали тебе сделать это?

— Ну да.

— Кто именно?

— Тетя Кэсси делала весьма прозрачные намеки несколько дней, а вчера тетя Флоренс сказала мне разобраться с этим.

— Для Элизы?

На ее лице промелькнуло удивление.

— Я полагаю, да.

Он грубым тоном произнес:

— Это не для Элизы, это для тебя.

Она стояла на ступеньку выше, и ее глаза были почти на одном уровне с его. Глаза девушки были карие и лучистые. Они хорошо сочетались с ее короткими каштановыми кудрями, которые она собирала в старомодный пучок. Она стояла на лестнице, маленькая, хрупкая, выпрямившись и держась одной рукой за перила. После его слов, она слегка оперлась на них и тихо сказала:

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— В понедельник приезжает Хелен. Они отдают ей твою комнату. Тебе придется перебраться на чердак.

У нее было круглое детское лицо и пухлые алые губы. От постоянного пребывания на морском воздухе ее кожа приобрела ягодно-коричневый оттенок. Иногда она краснела, и цвет ее лица опять-таки был ягодно-коричневым. Когда она задала вопрос, он прозвучал сурово:

— Зачем она приезжает?

— Морской воздух.

— Ее голосовые связки уже восстановились?

Он сделал раздраженный жест.

— Я не знаю, и она не знает. Она боится пробовать. Ей сказали не петь два месяца. Они истекли. Хелен приезжает сюда. Если все будет в порядке, ей нужно практиковаться.

Он произносил эти короткие фразы отрывисто. Она положила руку ему на плечо.

— Дорогой, не переживай, ей станет лучше.

Она могла бы с таким же успехом трогать и деревянное полено.

— А почему ты так уверена?

Когда он говорил это, его плечо дернулось. Она убрала руку с перил. Он продолжил сердитым тоном:

— Ты хоть понимаешь, что говоришь, ведь ты ничего в этом не смыслишь. И никто из них не смыслит, хоть у них и есть голоса. Все эти восхитительные сопрано тебе не понять. Я не знаю, что ей сказал специалист. Она так напугана. Но вот что я скажу тебе, у нее припрятан в рукаве козырной туз. Один мужчина, Маунт, он следует за ней повсюду, словно тень. Негодяй просто купается в деньгах. Если она поймет, что потеряла голос, то ухватится за этого Маунта. А что еще ей остается? У нее не отложено ни пенни. Чертов дядя Мартин!

— Дорогой!

Он сказал с усиленной яростью в голосе:

— И чертова девчонка! Почему она не погибла при крушении поезда? Вот оно, везение! Она наследует все деньги и выбирается из-под развалившегося поезда, отделавшись парой царапин! Дорого бы я дал за то, чтоб посмотреть, выплывет ли она, если я столкну ее с обрыва!

Пенни протянула к нему руку, но не дотронулась до него. Она прошептала: «Бедный мой ягненочек...» — и он тут же положил голову ей на плечо, сжав в объятиях так крепко, что ей стало больно. Она поглаживала его волосы и говорила слова утешения, которые принято говорить детям.

— Милый, не надо. Не тревожься так. Я рядом. Все будет в порядке. Обещаю тебе, все так и будет. Только будь хорошим, дорогой, и не говори ерунды об убийстве людей, потому что это очень плохо. Ты съел что-нибудь на завтрак?

Он ответил сдавленным голосом:

— Кофе...

— Дурачок! — она достала из кармана носовой платок и дала ему. — Вот так. Сейчас ты просто пойдешь вниз и перекусишь со мной, потому что они набросятся на меня, как стая волков, если я буду одна. Ты же знаешь, дорогой, я могу стерпеть то, что у вас с Хелен роман, но я не в состоянии вынести, как они меня в этом упрекают, а они станут, если ты не пойдешь и не защитишь меня.

Он промокнул глаза и запихнул платок в карман своих брюк.

— Пенни, по сравнению с тобой, я просто скотина.

— Да, дорогой, не без того, но ты можешь постараться измениться к лучшему. И я нисколько не возражаю против чердака, я не против, честно. Но, я думаю, твоя мать просто спятила, если оставляет Элизу в стане врага, потому что она перебежит на их сторону. Вот увидишь.

— Она в любом случае перебежит. Она ненавидит нас. А кто бы не возненавидел?

Она потянулась и поцеловала его в щеку — ласковый, беззаботный поцелуй, детский и чуть пьянящий.

— Ты не должен быть таким озлобленным, когда завтракаешь, — сказала она.

Никто из них не слышал, как открылась дверь в столовую. Пожалуй, именно это Мартин Брэнд особенно ненавидел — абсолютно беззвучная манера, с которой обе его родственницы — и невестка, и ее сестра — передвигались по дому. Одна была полная, вторая — худая, но определить хоть малейшую разницу не представлялось возможным — вы никогда не слышали, как они открывали двери. Только что вы находились в уютном уединении, а в следующий момент рядом оказывалась Флоренс или Кэсси, возникая вдруг из тишины. И он мог поклясться перед Британской медицинской ассоциацией в полном составе, что со слухом у него все в порядке на сто процентов.

Феликс и Пенни вполне разделяли его взгляд на данный вопрос. Ни один не слышал ни звука, однако, оторвавшись от мимолетного поцелуя и ободряюще похлопав по рукаву Феликса, Пенни увидела Кэсси Ремингтон, стоящую на коврике у подножия лестницы: голова поднята, голубые глаза яркие и хитрые. Феликс тоже заметил ее. Он резко отдернул руку и сбежал вниз по ступенькам. Кэсси сказала:

— Ты не позавтракал. Я пошла тебя искать. Элиза будет в ярости, если никто не попробует ее сельдь.

Пенни степенно сошла вниз.

— Феликс съест две порции, а мы с Мактавишем разделим одну на двоих.

Глава седьмая

— Я еще не решила, — сказала Элиза Коттон.

Косой луч света падал в окно. В плите ярко полыхал огонь. Кот Мактавиш сидел перед ней, прислонившись мордочкой к дверце духовки, которая была приятно теплой. Он насытился рыбой и находил вполне приемлемым слушать голоса Пенни и Элизы.

Пенни сидела на кухонном столе на «их половине», как она теперь стала ее называть, и болтала ногами. Она была одета в серые широкие брюки и старый белый свитер, принадлежавший Феликсу, когда тому было лет пятнадцать, а теперь севший на несколько размеров и пожелтевший от стирки.

Элиза была высокой и плоской, точно доска. Наверное, она никогда не была привлекательной. Нос у нее был великоват, а глаза, казалось, обладали двумя свойствами, приписанными мистером Вордсвортом его идеальной женщине — они прекрасно подходили для того, чтобы предостерегать и властвовать. Поэт, если вспомнить, поставил еще и «утешать» в один ряд с этими значительными характеристиками, но во внешности Элизы не было ничего, наводящего на мысль, что ей можно приписать и эту черту. Она, энергично взбивая яйцо в чашке, бросила на Пенни своенравный взгляд и повторила только что сказанное:

— Я еще не решила. И сидение на моем кухонном столе — привычка, которую я терпеть не могу, так что слезай-ка.

Пенни повернулась, подцепила изюминку и положила ее в рот.

— Дорогая Элиза, не будь злюкой. Когда ты собираешься это решить?

— Когда буду готова. И теперь скажу, и никто меня не переубедит, я бы с этим не тянула, не дай я слово мистеру Брэнду.

— Ты обещала ему, что останешься?

— Нет, не обещала, как и он не просил меня об этом. Ради чего стоит здесь оставаться, когда мистер Феликс полон решимости в спешке жениться, а потом, уже никуда не торопясь, в этом раскаиваться? И если бы ты сказала, что сможешь здесь находиться больше пяти минут после его женитьбы, я бы ни слову не поверила, пока ты не поклялась бы на Библии.

Пенни потрясла головой.

— Мне ни к чему выбрасывать клятвы на ветер. Я бы в одну секунду, словно вспышка молнии, ушла. Мы могли бы уйти вместе, дорогая, поселиться в двух комнатах и брать на дом стирку или еще что-нибудь.

Элиза взбивала яйцо.

— Что я обещала мистеру Брэнду, так это выждать время и посмотреть. Если мисс Брэнд приедет сюда, я подожду и посмотрю, как мы поладим. Он сказал, что она, похоже, окажется в довольно неловком положении, если я уйду, и что он хотел бы, чтобы хотя бы вначале у нее все было гладко.

Пенни взяла еще одну изюминку.

— С электрическими плитами нет никаких проблем, когда ты к ним привычный.

— Я их терпеть не могу. Плита на другой половине была бы в полном порядке, если бы кто-то взял дело в свои руки.

У Пенни перехватило дыхание. Элиза серьезно думала о том, чтобы остаться. Изюминка стала вкуснее.

— Мактавиш любит кухню на той половине, — сказала она.

— Это оттого, что в ней водятся мыши, которых бы там не было, если бы кухней пользовались.

— Может, он надеялся, что они и сюда перебегут.

— Пустые надежды. Я мышей терпеть не могу. Любит он их или нет, но ни здесь, ни там их не будет.

Пенни пропустила это мимо ушей и взяла следующую изюминку.

— Если я займусь пирогом, а лучше сказать, каким-нибудь простеньким угощением на первый раз... Ты встретишь поезд или нет?

Пенни кивнула.

— Мне кажется, лучше кому-нибудь их встретить. Жутковато приехать в новое место и обнаружить, что никто тебя тут не ждет.

— Тогда ты не можешь идти в такой одежде, и сейчас самое время переодеться.

— Элиза, ты зануда.

— Надень свою коричневую твидовую юбку и приличный свитер, и твидовое пальто. Ветер дует с севера, но здесь вы его не замечаете. А Феликс пойдет?

— Элиза, дорогая!

— Боже упаси чтобы он встречал ее! — сказала Элиза, сопроводив свои слова внушительным кивком головы.

Пенни ответила:

— Несомненно!

Затем она спрыгнула со стола и встала позади Элизы, потому что внезапно ее пробрала дрожь.

— Не представляю, к чему все это приведет, угрюмо сказала Элиза. Она взбила яйцо до безупречной пены. Теперь она стала смешивать ее с сахаром.

— Что Феликсу нужно, так это сохранять самообладание, или однажды они со своим норовом накликают беду. Характер у него был всегда достаточно скверный, даже когда он был еще маленьким мальчиком, и Феликс должен был переломить его, и смог бы, если бы, скажу я тебе, они хоть изредка оставляли его в покое. Если дитя так любит играть на пианино, отлично, почему бы не позволить ему? Это не моя причуда, но игра на инструменте дает все возможности, чтобы завоевать мир, как они сами говорят, а он нацелен только на музыку и всегда будет нацелен. Но зачем же тогда все время к нему придираться? «Феликс, ты должен пойти на пляж» или послать письмо, или пойти по поручению, или сделать еще что-нибудь, именно в тот момент, когда он занимается. И еще: «Ты не должен заниматься так много!», или «Почему ты не можешь наиграть нам какой-нибудь милый мотивчик?». Этого достаточно, чтобы испортить характер любого ребенка, если вы меня спросите, и превратить его в несносное создание! Это напоминает мне Мактавиша с его мышами, но когда это бедное бессловесное животное, вы его не осуждаете, однако когда речь идет о людях, называющих себя христианами и регулярно посещающих церковь, так я могла бы много чего сказать в их адрес, только я знаю свое место.

Пенни у нее за спиной сказала слабым голосом:

— Он так несчастен...

Элиза отмахнулась.

— Он распустился. Ему нужно следить за своим вздорным нравом. Ты послушай, что он сказал! Только сегодня утром миссис Бэлл спросила меня, с чего ей начать, и я сказала: «Займитесь прихожей и лестницей и наведите там порядок», но она вернулась и сообщила, что не осмеливается. И когда я спросила, почему, она мне поведала, что на лестнице стоит Феликс и поносит на чем свет стоит дядю Мартина и еще кого-то, чье имя он не назвал, но легко угадать, что проклинал он мисс Мэриан Брэнд, сожалея, что она не погибла в железнодорожной аварии, в которую попала. Миссис Бэлл, конечно же, была крайне удивлена. Я отослала ее убираться на старой кухне. Там вполне чисто, ведь я собственными глазами видела, как она все убрала, едва мы узнали, что приедет мисс Брэнд, но, я подумала, так она хотя бы не будет здесь вертеться, да и рабочие устанавливали там эту электрическую плиту. Она ушла, ворча. Но она права — нельзя говорить подобные вещи, и нельзя позволять чужим людям слышать такие речи. И если уж ты держишь приходящую прислугу, значит, всегда найдется кто-нибудь готовый раззвонить по всему свету о том, что происходит в доме, и в целях безопасности нужно хоть немного думать об этом.

Пенни сказала:

— Он не это имел в виду.

Элиза резко обернулась.

— И все-таки ему не следовало так говорить, и тебе лучше сказать ему об этом! Это правда, что он в своих речах зашел так далеко, что пожелал столкнуть мисс Мэриан Брэнд с обрыва и посмотреть, утонет ли она?

Пенни покраснела до корней волос.

— Он вообще ничего не имеет в виду, когда говорит такие вещи. Это словно крик, когда тебя больно ударят. А тетушки начали наступление на Хелен Эдриан, и он не в силах это терпеть.

Элиза сказала:

— Он не один в этом мире. Существует множество вещей, которые мы должны терпеть, нравится нам это или нет. И нечего вести себя как сумасшедший убийца. У него есть пианино, к которому он всегда может подойти и поколотить по клавишам, если ему это помогает почувствовать себя лучше. Это хотя бы безвредно. А если ты хочешь успеть к поезду, тебе пора бежать.

Глава восьмая

В итоге Пенни не хватило времени переодеться. Она бросила взгляд на часы, схватила велосипед и понеслась вниз по побережью в Фарн. Когда-то он был простым рыбацким поселком, но за годы между двумя минувшими войнами довольно сильно разросся — выстроились многочисленные ряды маленьких домиков, ужасающей россыпью там и тут стояли бунгало, и завершал этот прибрежный комплекс отвратительный, но комфортабельный отель. Все эти домики, дома, бунгало и отель были набиты до отказа отдыхающими. Спрос превысил предложение, цены на них взлетели до фантастических высот. К тому же в трех милях от моря был аэродром, что и являлось причиной спроса на всевозможное жилье в радиусе ближайших пяти миль.

Пенни приехала на станцию всего за полминуты до прибытия поезда, бросила велосипед у стены, протискиваясь сквозь толпу, проскользнула под локтем носильщика и увидела, как Мэриан Брэнд и Инна Фелтон выходят из третьего вагона. У нее не возникло ни малейшего сомнения, что это они, потому что обеих Пенни видела раньше. В гостиной висел портрет Инны, в белом платье из муслина и шляпке из итальянской соломки, прикрывающей ее темные кудри, только имя под портретом было Изабелла, а не Инна Брэнд. И на комоде дяди Мартина всегда стояла миниатюра с изображением Мэриан, — на самом деле, это был портрет его матери, запечатленной во время свадьбы, когда ей было всего восемнадцать. Так вот почему он оставил ей все деньги. Пенни подумалось, что это очень романтично.

Она подбежала к ним и, излучая жизнерадостность, дружелюбно сказала:

— Я Пенни. А вы — Мэриан и Инна, да?

Они погрузили в такси весь багаж, включая велосипед Пенни, потому что проделывать обратный путь на нем она не собиралась, как не собиралась и допустить, чтобы они приехали туда одни, без нее. Кое-как они разместились. Атмосфера дружелюбия сохранялась. Пенни болтала, не умолкая ни на минуту.

— Я не кузина. Ремингтонам я довожусь седьмой водой на киселе. Других родственников у меня нет, и тети взяли меня к себе. Это было очень мило с их стороны.

Но тон Пенни давал ясно понять, что ее слова продиктованы велением совести. Однако со следующей фразой она вновь повеселела.

— Дядя Мартин был добр ко мне. И Элиза — о, Мэриан, как ты поступишь с Элизой Коттон? Потому что тебе лучше все решить и сказать прямо сейчас. Она просто божественно готовит.

Мэриан спросила:

— Кто это Элиза?

Пенни не поверила своим ушам. Жизнь в доме вертелась вокруг Элизы, так было всегда. Ее глаза стали совсем круглые от удивления, но она, тем не менее, смогла ухватить смысл этого нелепейшего из вопросов.

— Она была экономкой дяди Мартина.

Мэриан выглядела встревоженной.

— Но твои тети наверняка захотят, чтобы она осталась с ними, ведь так? Я не могу...

Пенни схватила ее маленькой загорелой ручкой.

— Она не их экономка, а твоя. Так сказал сам мистер Эштон. Он сказал, что она полностью в твоем распоряжении и что она должна будет предупредить тебя, если по каким-то причинам не захочет остаться с вами. Но ты же ее не отпустишь, да?

— Возможно, она не захочет остаться с нами.

— Она еще не решила. Но она останется, когда увидит тебя. Она обожала дядю Мартина. И еще она хочет остаться из-за Мактавиша, Феликса и меня. Мактавиш — это кот, он был котом дяди Мартина. Друзья из Шотландии послали его дяде Мартину из Эдинбурга в корзине с ярлычком на шее, на котором было написано имя. Элиза души в нем не чает. Если ты понравишься Мактавишу, она останется. Ты оставишь ее, да? — она понизила голос до доверительного шепота. — Мне кажется, что, на самом деле, Элиза давно уже все решила, потому что она все вычистила, а кухню на вашей стороне — дважды, и она сказала, что с плитой нет никаких проблем, кроме того, что ею не пользовались.

— О, — Мэриан встревожилась, — мистер Эштон сказал, что позаботится об электрической плите.

Пенни кивнула.

— Да, все в порядке, она уже стоит на кухне. Но Элиза не любит электрических плит. Послушай, ты должна быть твердой. Если Элиза скажет, что остается, тети предложат делить кушанья, которые она готовит, на всех. Ну, она будет делать это день-другой, но потом не станет. Как только Элиза решит остаться, для нашей половины дома она сделает не больше, чем отварит пару картофелин.

Мэриан чувствовала, как ее охватывает смятение.

— Но, Пенни, я не могу...

— Ты не должна об этом беспокоиться. Элиза не осталась бы у тетушек, хоть плати они ей миллионы. Но она не захочет расставаться с Мактавишем и с Феликсом, и со мной. Видишь ли, если она будет жить по соседству, и ты не будешь ужасно против, я смогу приходить и видеться с ней и Мактавишем. Он действительно не любит нашу половину, а я не смогу вынести разлуку с ним. Как бы то ни было, он не покинет Элизу, и потом он так любит сидеть на кухне на вашей половине. Элиза говорит, это оттого, что там водятся мыши, но, мне кажется, ему просто там нравится. Знаешь, у нее что-то вроде мышиного комплекса. Честно, она будет обслуживать вас ужасно хорошо, если решит остаться. И ты не должна чувствовать себя виноватой, потому что миссис Бэлл будет приходить к нам прибирать дом, и у нее есть сестра, которая сможет готовить для нас каждый день, кроме воскресенья, так что у нас все будет в порядке. Смотри! Прямо за следующим поворотом уже наш дом.

Они завернули за угол, и Мэриан увидела имение «Бухта», замершее в ожидании их приезда. Между домом и дорогой была стена из нагроможденных камней, с двумя шероховатыми колоннами, отмечающими въезд. За несколькими деревьями и кустами, низко склонившимися от порывов ветра, широко раскинулся двухэтажный дом с высоким чердаком. Обе входные двери были окрашены ярко-синей краской, рядом с каждой красовались одинаковые дверные молотки и старомодные железные звонки. На узких клумбах по обе стороны от входа отцветали последние нарциссы в окружении желтофиолей.

Едва такси остановилось, как правая входная дверь отворилась, и показалась Элиза. Мэриан вышла первой и прошла вперед. Чувство, будто все происходит во сне, то пропадающее, то вновь возникающее в течение последнего месяца, вновь усилилось. Ее дом — ее собственный дом. Казалось, этого просто не может быть. Сейчас еще секунда, и все исчезнет. Но, пока сон продолжается, ты принимаешь в нем участие. Она пожала Элизе руку, натолкнулась на энергичный изучающий взгляд, сказала что-то о чудесной погоде и вернулась к такси, чтобы заплатить. Поднялась суматоха вокруг их багажа. Водитель оказался очень услужливым и помог внести вещи в дом.

У Пенни было безнадежное чувство — Феликс, должно быть, дома, и, если так, то что бы она ни сделала или ни сказала, едва ли это заставит его вести себя приемлемым образом. И тетушки, верно, уже наточили все зубы и когти, которые у них только остались.

Мэриан поднималась по ступенькам и слушала Элизу, идущую впереди.

— Это была спальня мистера Брэнда. Я подумала, что вам захотелось бы занять ее. А комната рядом — для миссис Фелтон. Из обеих открывается вид на море.

Комната оказалась небольшой, но очень милой. Старомодные ставни на окнах были открыты и внутри, и снаружи. Они были окрашены в такой же ярко-синий цвет, как и входные двери.

Инна и Мэриан стояли рядом и разглядывали восхитительный вид. Сначала шел небольшой садик, обнесенный стеной. Фруктовые деревья в нем были высажены вдоль стены. В ярко-розовой пене цветков то тут, то там проглядывали нектарины и персики. Потом ступеньки спускались к широкой террасе, устроенной на выступе скалы. Еще ступеньки, другая терраса, и еще одна, ведущая к маленькой бухте, от которой дом и получил свое название. Она выходила на юг, и со всех сторон ее укрывали утесы. Сады с террасами изобиловали весенними цветами — желтофиоли и тюльпаны, цветки фруктовых деревьев и первые ломоносы, и константинопольские нарциссы. Буйство красок в лучах весеннего солнца было завораживающим. Далеко внизу виднелась длинная узкая полоса галечного берега, и за ним море, такое же ясное и голубое, как и небо над ним. Когда они отвернулись от окна, комната показалась им темной. Все эти краски и блеск снаружи, но и белые стены, простенькая старая мебель, короткие бело-синие занавески, подобранные в тон постельному покрывалу, обладали своим очарованием. Они были незатейливыми, но очень уютными.

За следующей дверью находилась ванная комната, а рядом с ней спальня Инны. В ней были такие же синие ставни и занавески, на старомодных обоях розовые розы, и на кувшине и чаше, что стояли на изогнутом умывальнике с мраморной раковиной, был узор розового цвета, в отличие от бело-синего в комнате Мэриан.

Инна почти совсем ничего не говорила. Она сказала «да», когда ее спросили, нравится ли ей комната, и «нет», когда ее спросили, не устала ли она. Она так побледнела, что искусно нанесенный тон, который выглядел таким привлекательным, когда они только отправились в путь, сейчас смотрелся на белой коже, будто заплатка. Когда они пошли осматривать остальную часть дома, она старалась держаться сзади.

Пенни продолжала исполнять обязанности массовика-затейника.

— Комнаты на обеих сторонах одинаковые — четыре спальни на этом этаже, и спаленка наверху на чердаке. И на каждой стороне стоит платяной шкаф. Раньше здесь действительно было два дома, которые потом соединили. Вот дверь, ведущая на нашу половину — на каждом этаже есть такая дверь. Элиза спит у вас на чердаке, значит, две оставшиеся спальни свободны. Внизу три гостиные и кухня, и все такое — как я уже говорила, на обеих половинах все одинаково. У вас есть столовая, маленькая комнатка, которой почти никогда не пользовались, и кабинет дяди Мартина, который я считаю самой очаровательной комнатой в доме. А на нашей стороне комната для завтраков, гостиная и комната, которую тетушки всегда оставляли за собой. Знаете, никто, кроме Феликса, никогда не заходит в гостиную, потому что там стоит рояль. Это чудесный рояль «Бекштайн». Феликс играет поистине чудесно. А еще он пишет музыку. Ему следовало бы этим все время заниматься, а не ездить на гастроли, аккомпанируя разным людям.

Мэриан не была глупой. На слове «люди» Пенни сделала ударение, глаза ее сверкнули и щеки вспыхнули, так как она вспомнила, что Феликс Брэнд аккомпанирует Хелен Эдриан, и что, по ее представлениям, Хелен Эдриан очень красивая женщина. Говорить об этом дальше не было нужды. Они вошли в кабинет, и когда Мэриан огляделась, все, что могла сделать, это восхищенно вздохнуть и сказать: «О...»

Это была самая прекрасная комната, какую она когда-либо видела. Все странные ощущения покинули Мэриан, как только ее восхищенный взгляд отметил два чиппендейловских книжных шкафа с изогнутыми ножками и ромбовидными решетками, письменный стол с отделениями для бумаг и маленькими ящиками, и латунными ручками цвета поблекшего золота. В этот момент она поняла, что это чудесная комната и что она почему-то уже любит ее.

Пенни схватила ее за руку и подтолкнула к окну. Вид был точно такой же, как и из спальни наверху, но видели вы больше сада и меньше бухты. Под тремя окнами в саду протянулась узкая клумба с незабудками, посаженными вместе с тюльпанами, зацветающими в мае, а пока только набирающими цвет: продолговатые заостренные бутоны были еще зеленые, но уже вспыхивали и мелькали то тут, то там розовые, лиловые, алые и желтые краски. Окно посередине оказалось дверью, за которой были две невысокие ступеньки, переходящие в протоптанную тропинку между цветов. Вам нужно было всего-навсего повернуть ручку и выйти наружу. Слева стояла вишня, вся в розовом цвету.

— Красиво, правда? — проговорила Пенни.

Она все еще держала Мэриан за руку. Элиза исчезла. Они были одни.

— Да, — ответила Мэриан с глубоким вздохом удовлетворения, и Пенни остро почувствовала, что должна кое-что сказать. Она крепче сжала руку Мэриан и начала, путаясь в словах:

— Мэриан, ты же не захочешь забрать рояль, да? Не представляю, что бы Феликс без него делал, и он не будет стоять прямо здесь ни секунды. Тети говорят, что ты захочешь забрать его и еще мебель из гостиной. Конечно, она принадлежит тебе, но ты возненавидишь ее, правда, отвратительный позолоченный веретенообразный хлам, обитый превосходной парчой — из тех, на которых можно сидеть только в своем лучшем вечернем платье. Ты ведь не захочешь испортить эту комнату такой мебелью?

— Я уже ее ненавижу. И, конечно же, не стану отнимать у Феликса рояль.

Дверь позади них была открыта. В кабинет вошла Элиза с подносом в руках. За ней проследовал Мактавиш, изящно, но величаво ступая, словно персидский принц. Поставив поднос, Элиза распрямилась. Пенни поняла, что наступил решающий момент. Им встречались люди несведущие настолько, что обращались к царственному персу — «киска». Бывали в этом доме неотесанные нахалы, которые пытались сразу же его погладить непрошеной рукой. Были и те, но их крайне мало, кто знал, как с ним обходиться. Элиза, вне всякого сомнения, выжидала, чтобы увидеть, к какой из этих категорий относится мисс Мэриан Брэнд. Она сказала:

— Я подумала, вы не откажетесь от чашечки чая с дороги.

И Мэриан сказала:

— Как мило, — и добавила: — Спасибо, — и присела к столику, на котором стоял поднос.

Переломный момент настал. Мактавиш вышел вперед, распушив хвост до предела, его топазовые глаза осторожно изучали незнакомку.

Мэриан сказала:

— О, какой красивый! — что было сочтено весьма справедливым замечанием, и потом: — Как его зовут?

Элиза отметила местоимение с одобрением. Она испытывала глубочайшее презрение к людям, считающим, что к любой кошке нужно обращаться как к ней.

— Его зовут Мактавиш.

Мэриан восхищенно смотрела.

— Он пойдет ко мне?

— Если пожелает.

Мактавиш пожелал. Голос этой особы удовлетворил привередливое ухо. Он понимал, что им восхищаются, но не чрезмерно, а в благовоспитанной манере. Когда голос позвал его по имени, он подался вперед и обнюхал почтительно протянутую руку. Убедившись, что запах у нее приемлемый, он потерся об нее головой и позволил погладить себя за ухом — аккуратно. Затем, на глазах у изумленных Пенни и Элизы, он запрыгнул на колени к незнакомке и устроился там.

Когда послышалось негромкое мурлыканье, Элиза приняла решение. Если бы кто-нибудь сказал ей, что Мактавиш выкинет такой фокус, она бы не поверила. Он снисходил сидеть на коленях лишь избранных им особ — мистера Брэнда, Феликса и Пенни. А если его брали на руки миссис Альфред Брэнд или мисс Кэсси, его глаза вспыхивали яростью, и он со всей возможной поспешностью убегал. Он славился своим умением ударить, оцарапать и даже укусить и после этого всегда тщательно вылизывал всю свою шкурку. Теперь же посмотрите-ка на него, подобрал под себя лапки и довольно урчит, будто закипающий чайник! Она сказала: «Господи, помилуй!» — и поспешно вышла из комнаты.

Наверху, в своей новой спальне, Инна выглянула из окна. Все было прекрасно, но она была очень несчастна. Сирил вел себя просто ужасно. Когда такие вещи, как эта, происходят прямо у тебя на глазах, нет никакого смысла продолжать притворяться и дальше. Он не хотел работать — он никогда не хотел работать. Он хотел заполучить все то, чего без труда получить нельзя. Он хотел, чтобы Мэриан отдала ему половину денег. Но Мэриан не отдала. Инна сказала ей все, что Сирил хотел, и Мэриан все равно настояла на своем. Что-то глубоко внутри подсказывало Инне, что Мэриан права. После последней по-настоящему ужасной ссоры Инна обнаружила, что не может больше не прислушиваться к своему внутреннему голосу. А он нашептывал ей, что все, чего Сирил когда-либо хотел от денег, — это потратить их на развлечения. А потом, когда деньги закончатся, ему захочется еще, и еще, и еще. Она пришла к выводу, что такого Сирила нельзя и дальше облачать в одежды романтических героев из ее книг. Он стал проявлять себя как эгоистичный, запальчивый молодой мужчина, неспособный увидеть ни одной причины, по которой все деньги, имеющиеся у них, не должны были достаться только ему. Он не поехал с ними в имение «Бухта», потому что два дня тому назад, после последней ссоры, ушел из дома, хлопнув дверью. Она не знала, где он и когда его снова увидит.

Но она не хотела видеть его снова.

Эта мысль так ее потрясла, что Инна почувствовала головокружение.

Она услышала голоса, доносившиеся из открытого окна рядом. Оно находилось по другую сторону стены, разделявшей два дома, на расстоянии всего трех или четырех шагов. Это были два женских голоса. Одна сказала: «Было бы неплохо, если бы она умерла». И вторая ответила: «Люди не умирают только оттого, что ты пожелаешь им смерти».

Инна ощутила жгучий ужас. Она поспешно отошла от окна и увидела на пороге комнаты улыбающуюся Пенни.

— В кабинете есть немного чая. Подозреваю, тебе до смерти хочется выпить чашечку. Мэриан не смогла прийти за тобой сама, так как Мактавиш не желает слезать с ее колен.

Глава девятая

Мисс Сильвер подняла глаза от письменного стола, когда ее слуха достиг едва слышный звук. После паузы, убедившей ее в том, что клиентка, которую она ожидала, еще не приехала, и что звук, должно быть, был вызван иной причиной, нежели хлопок открывшейся и закрывшейся двери, она откинулась на спинку кресла и вернулась к письму, которое читала. Оно было от ее племянницы, Этель Баркет, муж которой работал управляющим банка в Бирлетоне. Трое ее сынишек ходили в прекрасную среднюю школу в том же городе. После нескольких начальных фраз письма, описывающих болезнь, которую недавно перенесла маленькая Жозефина — единственная и желанная дочь, значительно младше, чем мальчики, — она писала:

Можете представить себе, как я себя почувствовала, когда доктор Андерсон сказал: «Морской воздух, если вы можете себе это позволить», — ведь я, разумеется, не видела никакой возможности это устроить. А потом, на следующее утро, пришло письмо от Мюриэлъ Лестер — может статься, вы ее помните, мы вместе учились в школе. Она узнала о Жозефине. У ее кузины квартира в нашем доме. Мюриэль написала мне, и я смогла рассказать ей об этом. Мюриэль ответила таким сердечным письмом и так меня растрогала — она сообщила, что они с супругом вынуждены уехать на Нормандские острова, чтобы разобраться с поместьем его матери — довольно сложная процедура, в соответствии со старинными французскими законами, — и она хотела узнать, не желаю ли я пожить у них в доме, пока их не будет. Они бы не хотели сдавать его внаем, но и не оставлять же его без присмотра — численность квартирных воров нынче поистине ужасающая. Это, казалось, было прямым ответом на мои молитвы, и я телеграфировала о своем благодарном согласии. Вчера после семи часов вечера она позвонила, и мы обо всем договорились. Незамужняя сестра Джона, Мейбл, приедет и возьмет на себя все заботы по дому. Мы с Жозефиной отправляемся завтра на юг.

Дорогая тетушка, можете ли Вы присоединиться к нам в Фарне? Это было бы так прекрасно. Вы смогли бы просто закрыть квартиру и приехать вместе с Ханной ? Не передать словами, какая это будет мне поддержка. Фарн — это маленькое местечко у моря, расположенное не очень далеко от Ледстоу вдоль морского побережья. Думаю, у вас найдутся друзья по соседству...

Далее следовали адрес, детали расписания поездов и просьба ответить телеграммой.

Когда письмо было прочитано и нежное одобрение выражено, мисс Сильвер уже безо всякой спешки с удовольствием прочла письмо вторично. Закончив, она вложила его обратно в конверт и убрала конверт в ящик стола.

Ее клиентка все еще не приехала. Она позволила взгляду с удовольствием окинуть гостиную ее квартиры в доме Монтегю. Всякий раз, когда ее мысли устремлялись в этом направлении, она посылала благодарность Провидению, благословившему ее работу настолько, чтобы наградить ее этими честно заслуженными удобствами. Когда она, окончив школу, стала гувернанткой со скудным жалованьем, которое тогда платили, то не ждала ничего лучшего, чем трудиться в поте лица в домах у чужих людей, а потом уйти на пенсию в какую-нибудь убогую комнатенку. Контраст этих ожиданий с ее прекрасной четырехкомнатной квартирой, оснащенной удобным лифтом и стараниями верной Ханны Мидос содержавшейся в безупречной чистоте, никогда не переставал волновать самые глубокие ее чувства.

Она сидела в кресле, довольно пышные волосы мышиного цвета были уложены в туго закрученный пучок, весьма умело подхваченный сеточкой, маленькую хрупкую фигурку облегало шерстяное платье оливкового цвета с кремовой кружевной манишкой и глухим воротом до подбородка, поддерживаемым узкими полосками китового уса, как это было принято во времена правления королей Эдуардов и ее юности. На шее у мисс Сильвер висела старомодная золотая цепочка с увесистым медальоном, на котором переплелись в искусной гравировке имена ее родителей, давно почивших.

События, способствовавшие тому, что она оставила род занятий, который сама называла «профессией преподавателя», ради куда более прибыльной работы в качестве частного детектива, давным-давно канули в прошлое. А ее удобная комната оставалась предметом благодарности в настоящем. Она размышляла об этом, как и всегда, с одобрением. Ковер пообтрепался, но сейчас у всех ковры потрепанные, а действительно ободравшийся угол был ловко спрятан под книжным шкафом. Дело о жемчугах леди Портинггон дало ей возможность сменить старые переливчато-синие занавески, пережившие войну. Во многом благодаря чрезмерному усердию прислуги, они неожиданно стали подавать признаки полного разрушения, и ей очень повезло, что в магазинчике на Ледбери удалось найти другие, приблизительно того же цвета. Они и в самом деле прекрасно сочетались по цвету с обивкой ее кресел из орехового дерева и со старым ковром. Кресла были викторианские. Ножки у них разъезжались, и подлокотники были неправильной формы, и все это было покрыто желтой обивкой, но они были удивительно удобными.

Мисс Сильвер взглянула на часы, которые она прикалывала к левой стороне платья старомодной брошью-планкой с маленькими жемчужинками. Клиентка опаздывала.

Только эта мысль пронеслась в голове, как дверь отворилась, и Ханна объявила:

— Мисс Эдриан...

Хелен Эдриан принесла в комнату аромат фиалок. Ее большие голубые глаза окинули быстрым взглядом мисс Сильвер и окружающую ее обстановку. Без сколько-нибудь заметного замешательства она улыбнулась и сказала: «Как поживаете» — и с видом человека, который чувствует себя совершенно удобно в любой обстановке, села в кресло напротив письменного стола.

Мисс Сильвер не поднялась к ней навстречу. Она сказала: «Доброе утро» и кивнула. Затем подхватила чулок практичного серого цвета, который вязала для второго сына своей племянницы Этель Баркет, Дерека, и принялась за вязанье, держа спицы на европейский манер — руки почти лежат на коленях, а глаза могут свободно изучать посетительницу.

Они многое разглядели. Первое, и довольно очевидное наблюдение: Хелен Эдриан была весьма эффектной и красивой молодой женщиной. Около тридцати лет, может, чуть меньше. А может, даже чуть больше. Гораздо привлекательней, чем большинство привлекательных женщин, глаза куда больше и ярче, чем большинство голубых глаз, и внешность, быть может, данная природой, а, может, искусно усовершенствованная впоследствии. Невозможно было сказать, кто из них — природа или сама мисс Эдриан — в большей степени была обязана другой. Черное пальто и юбка отменного покроя демонстрировали прекрасную фигуру мисс Эдриан. Выглядывающий из-под пальто шелк цвета слоновой кости, из которого была сшита ее блузка, свидетельствовал о безупречности ее вкуса. Маленькая черная шляпка по последней моде подчеркивала искрящуюся золотистость ее волос.

Мисс Сильвер приняла к сведению все эти детали и выжидала, пока ее клиентка заговорит. Она не заставила себя ждать. На манер тех, кто стремится передать собеседнику, чье социальное положение ниже, свою беззаботность, она сказала:

— Вы были очень добры, согласившись принять меня, но, боюсь, я лишь понапрасну отниму у вас время. Мой друг сказал мне, что леди Портингтон — я не знакома с ней лично, но она очень близкая подруга приятеля моего друга...

Мисс Сильвер кашлянула.

— Мне удалось оказать леди Портингтон некоторую помощь.

Мисс Эдриан ободряюще улыбнулась.

— О, вы слишком скромны. Эти жемчужины — бесценная семейная реликвия.

Мисс Сильвер какое-то время молча вязала. Затем сказала:

— Я думаю, вы пришли ко мне не за тем, чтобы обсудить жемчуга леди Портингтон. Что я могу для вас сделать, мисс Эдриан?

Хелен Эдриан сказала:

— Ну, даже не знаю... — У нее было ощущение, какое бывает, когда ищешь ступеньку в темноте. Она чувствовала, будто с трудом спускается вниз по лестнице, не зная даже, куда та ведет. Сначала она подумала, что мисс Сильвер смешная, и комната у нее такая же, и что она, по крайней мере, здорово повеселится на этом представлении, если уж ничего другого не добьется. А потом, своим покашливанием, какой-то особой интонацией в голосе, странным взглядом самых обыкновенных сероватых глаз, эта маленькая старая дева, похожая на гувернантку, заставила ее почувствовать себя капризным ребенком, которого пожурили. Она себя так не чувствовала со школьных времен. Мысль пронеслась в ее голове и исчезла. Хелен посмотрела на свои руки, затянутые в безукоризненные перчатки, они сжимали сумочку слишком крепко. Это был последний подарок Фреда Маунта, и очень дорогой — черная замша с инкрустациями из слоновой кости. Она задержала на ней взгляд, потом подняла глаза и увидела, что мисс Сильвер наблюдает за ней.

— Чем я могу вам помочь, мисс Эдриан?

Это спровоцировало ее на честный ответ.

— Я не знаю, сможете ли вы.

— Но вы пришли, чтобы выяснить это, не так ли?

— Ну...

Мисс Сильвер улыбнулась и рассудительно заметила:

— Мы не слишком сильно продвинемся, пока вы не расскажете, что привело вас сюда.

Проговорив это, она продолжала изучать клиентку.

Взгляд голубых глаз устремился куда-то вдаль, потом вниз. Ресницы, хоть и накрашенные, были поистине выдающейся длины. Единственным в ее облике, что сохранило натуральный цвет, были очень красивые золотистые брови. Губы на миг надулись, затем решительно сжались. Хелен Эдриан сказала:

— Меня шантажируют. Что вы мне посоветуете предпринять?

Спицы мисс Сильвер коротко звякнули.

— Лучший совет, который я или любой другой человек, внушающий вам доверие, могут дать, это обратиться в полицию.

— А вы знаете хоть кого-нибудь, кто воспользовался этим советом?

Мисс Сильвер печально вздохнула.

— Всегда необычайно сложно убедить кого-либо последовать доброму совету.

У Хелен Эдриан вырвался короткий резкий смешок.

— Это же так просто, не правда ли? Люди не шантажируют вас, если нет ничего такого, о чем вы бы не хотели, чтобы все узнали. Это может и не быть чем-то важным, это может быть вообще ничем. Но у всех есть секреты, которые они держат при себе, я так считаю. И потом, если вы широко известны публике, у вас все же должна быть частная жизнь, которая не имеет к этой публике никакого отношения, ведь так? Это достаточно просто — порекомендовать обратиться в полицию. Но разве это возможно? Однажды вы сделаете это, и назад уже дороги не будет. Если обращение в полицию приведет к возбуждению уголовного дела, то это означает, что вам придется стойко держаться и терпеть, когда вас будут поливать грязью, и что бы вы ни делали, и как бы мало правды во всем этом ни было, что-нибудь, да приклеится. Я не могу идти в полицию, и точка.

Мисс Сильвер мягко кашлянула.

— Если дело в этом, может, вы расскажете мне обо всем немного подробнее. Вы, должно быть, полагали, что я могу вам помочь, иначе не пришли бы сюда. Я думаю, вам лучше решиться быть откровенной и рассказать все, что касается попыток шантажа.

Голубые глаза остановили на ней оценивающий взгляд.

— Ну, я не знаю. Я надеюсь, все будет сохранено в совершенной секретности? Мой друг сказал, я могу на это рассчитывать.

Мисс Сильвер слегка распрямилась. Расстояние между ней и мисс Эдриан, казалось, увеличилось.

— Определенно, вы можете на это рассчитывать.

— Что ж, всякий хочет быть уверенным.

Мисс Сильвер вязала с высокой скоростью.

— Если вы не решитесь мне довериться, у меня не будет никакой возможности помочь вам, — она прибегла к помощи викторианского поэта, перед творчеством которого преклонялась. — «Доверь мне все, иль ничего», как писал поздний лорд Теннисон.

Хелен Эдриан смотрела на мисс Сильвер. Она и впрямь смешная! Ее мысли разбегались и были весьма противоречивы. С одной стороны — эта странная мисс Сильвер, с другой — странное прикосновение страха и довлеющая необходимость разобраться с шантажом.

Мисс Сильвер взглянула на нее очень спокойно и сказала:

— Вам самой выбирать, мисс Эдриан.

Хелен Эдриан сделала свой выбор. Все это время она сидела, слегка наклонившись вперед, а сейчас откинулась на спинку кресла.

— Да, думаю, вы правы. Не то чтобы мне было много чего рассказать — и это единственная польза, которую из этого можно извлечь. Я полагаю, вам известно мое имя. Многим людям оно известно, и я очень усердно работаю ради этого. Возможно, вы слышали, как я пою?

— Нет, не имела такого удовольствия.

— У меня было немало концертов в конце войны и, конечно, трансляций по радио. Мне предлагали работать на сцене, в мюзиклах и ревю, но дело в том, что я не слишком хороша в исполнении ролей. Ну, вот, вы просили быть откровенной, и если это не откровенность, тогда я не знаю, что такое откровенность.

Мисс Сильвер сказала:

— Вы, вне всякого сомнения, благоразумно ограничили себя тем занятием, с которым, уверены, что хорошо справляетесь.

Мисс Эдриан легкомысленно кивнула.

— Да, это так. И потом, глядя на меня, не скажешь, но у меня слабое здоровье. Я довольно легко простужаюсь. Осенью у меня было что-то вроде пневмонии, и доктора сказали, что я должна быть осторожной, чтобы сохранить свой голос. Итак, мы подошли к главному. Я была вынуждена очень серьезно задуматься о том, стоит ли так беречь мой голос. Даже при самом благоприятном исходе, такой голос, как у меня, не вечен, и почему тогда я должна утомлять себя поездками по всему миру, когда могу вступить в выгодный брак, завести собственный автомобиль и ни о чем не беспокоиться до конца жизни?

Мисс Сильвер, задумавшись, вязала.

— У вас есть возможность заключить подобный брак?

Хелен Эдриан пренебрежительно рассмеялась.

— Последние два года — в любой момент. Он крупный бизнесмен на севере. Услышав, как я пою, он буквально потерял голову. Любые подарки, любое количество денег, от меня требовалось только сказать «да». И, с тех пор, как я заболела, я все думаю об этом. Такой шанс не часто выпадает, если ты им не воспользуешься, кто-нибудь другой сделает это. Так что я решила, что пойду на это. И тогда-то начался шантаж.

Спицы мисс Сильвер позвякивали, серый чулок двигался по кругу. Хелен Эдриан наклонилась вперед и расстегнула сумочку. Она достала из нее немного помятый конверт, который передала мисс Сильвер, отложившей вязанье и раскрывшей его. Внутри было пол-листа дешевой белой бумаги. На нем неровными печатными заглавными буквами было написано:

КАК НАСЧЕТ БРАЙТОНА В ПРОШЛОМ МАЕ? НЕ ЗАХОТЕЛ БЫ УЗНАТЬ ОБ ЭТОМ МАУНТ!

— Это имя того человека, за которого я думаю выйти замуж, — Фред Маунт.

Мисс Сильвер прочла записку вслух с налетом чопорности в голосе:

— Как насчет Брайтона в прошлом мае?

Мисс Эдриан слегка покраснела. Это не была в полной мере краска стыда, но тон ее щек стал определенно ярче. Она быстро сказала:

— Не было там ничего такого. Я давала концерты, и, естественно, мой аккомпаниатор сопровождал меня.

— Мужчина?

— Да, Феликс Брэнд. Он потрясающий аккомпаниатор, и — такой большой контраст — мрачный трагический человек. Все это помогает, знаете ли, держаться от него на расстоянии.

— Вы остановились в одном отеле?

— Подруга пригласила меня к себе. Послушайте, я расскажу вам, как все было. В этом не было ничего такого, но все могло выглядеть довольно подозрительно. Моя подруга пригласила нас остановиться у нее, а когда мы приехали, кто-то из ее детей в школе был болен, и она просто уехала. Что мы должны были делать?

— И что вы сделали?

— Мы остались на уик-энд. Что еще можно было сделать? В отелях было полно народу. Я не могла выставить Феликса на улицу.

— Этот молодой человек, ваш аккомпаниатор, влюблен в вас?

— И не говорите! Он без ума от меня. Вот это и делает положение щекотливым, — она достала из сумочки второе письмо и помахала им в воздухе. — Это номер два.

Мисс Сильвер пробежала глазами такие же неровные строки:

ЕСЛИ ФРЕД ОБО ВСЕМ УЗНАЕТ, ФЕЛИКСУ Б. МОЖЕТ ПОНАДОБИТЬСЯ БРАНДСПОЙТ, ЧТОБЫ ПОТУШИТЬ ЕГО ЯРОСТЬ. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ПРОЗВОНИЛИ СВАДЕБНЫЕ КОЛОКОЛА, ТЕБЕ ЛУЧШЕ ПОЙТИ НА УСТУПКИ. КАК НАСЧЕТ МАЯ В ПРОШЛОМ ГОДУ?

Она воскликнула:

— Боже мой!

Мисс Эдриан кивнула.

— Это было только начало. Днем или двумя позже мне позвонили по телефону. Звонили из телефонной будки — это всегда можно определить — и кто-то сказал: «Ты получила два моих письма о Феликсе Б. и Ф. Маунте. Если хочешь, чтобы прозвонили свадебные колокола, тебе нужно заплатить за мое молчание. Я получаю пятьдесят фунтов наличными, и ты можешь покупать свадебное платье. Банкнотами по одному фунту, пожалуйста, положи их в конверт и отправь на имя мистера Друга, 24 Блэйкстоун Роуд, С. Е. Ты очень пожалеешь, если не сделаешь этого». Я ответила: «Что толку разговаривать со мной подобным образом? Вот так я сглуплю один раз, а потом вас вообще невозможно будет остановить?» Он сказал: «И в самом деле! У Фреда много денег, ведь так? Но ты же не собираешься однажды заявить, что не можешь выудить из него ни пенни, коль скоро будешь состоять в прочном брачном союзе!»

Мисс Сильвер кашлянула.

— И что вы на это ответили?

— Я вышла из себя, — призналась мисс Эдриан. — Я сказала: «Катитесь ко всем чертям!» — и бросила трубку.

— А дальше?

— А «дальше» не заставило себя долго ждать. Вот оно.

Из сумочки появился еще один листок бумаги для записей. Заглавные буквы гласили:

ДУРНОЙ ХАРАКТЕР. ЕСЛИ СДЕЛАЕШЬ ЭТО ЕЩЕ РАЗ, ФРЕД ВСЕ УЗНАЕТ. КАК НАСЧЕТ СЕРЕДИНЫ ПРОШЛОГО ИЮНЯ?

Хелен Эдриан дерзко смотрела на мисс Сильвер через стол.

— Это все, чем мы располагаем.

— Когда вы это получили?

— Сегодня утром. Как раз тогда я вам и позвонила.

Мисс Сильвер вернулась к вязанию.

— Мисс Эдриан, вы знаете, кто вас шантажирует?

— Откуда мне знать?

— Как вам сказать... Адрес, несомненно, должен быть адресом до востребования. Если бы вы обратились в полицию, они бы посоветовали вам отправить письмо, как он потребовал. Потом бы они установили наблюдение и попытались поймать шантажиста.

— Я не пойду в полицию.

Мисс Сильвер бросила на нее проницательный взгляд.

— Думаю, у вас могут быть какие-то догадки о личности шантажиста. Например, вы, быть может, узнали голос человека, с которым говорили по телефону?

— Нет. Он нарочно говорил писклявым голосом, как Панч и Джуди .

— Это был мужчина?

— О, да.

— Кажется, вы в этом совершенно уверены.

Хелен Эдриан сказала:

— Ну, кое-кто был в Брайтоне в прошлом году, мы участвовали в одном концерте пару лет назад. Он играл в пьеске вместе с Алтеей Пэйн. Играл омерзительно, но она не на шутку была им увлечена. Женщины на него вешаются — такой он мужчина. Его зовут Сирил Фелтон. Шантаж — как раз из разряда тех вещей, на которые он горазд. Конечно... — в ее голосе послышалось сомнение.

Мисс Сильвер сказала:

— Я полагаю, у вас на примете есть еще кто-нибудь, мисс Эдриан.

— Не знаю... Да, думаю, лучше рассказать вам. Не могу сказать, что не допускаю мысли, что это может быть сам Феликс Брэнд, мой аккомпаниатор. Он сходит по мне с ума и ревнует к Фреду, к моему жениху, мистеру Маунту, и он мог бы подумать, что таким образом удастся сорвать свадьбу.

— Стал бы он вымогать у вас деньги?

— Я не знаю, может быть, это просто уловка, чтобы больше меня запутать. Я не удивлюсь, окажись он мстительным, и, хоть ничего и не было, но Фред... Он ревнивый, и его родственники принадлежат не англиканской церкви — понимаете, о чем я. Когда он впервые услышал, как я пою, я с большим успехом исполняла песню о ребенке, произносящем молитвы, и об отце и матери, побуждающих его. «Боже, благослови наш дом» она называлась, а припев был такой:

Боже, благослови мамочку и папочку,

Боже, благослови наш дом.

Настоящая сентиментальщина, но очень популярная. Феликс говорил, у него голова от нее болит, но она стала хитом, и Фред легко попался на эту удочку. Я скажу это за него, он не из тех, кто тянет канитель, — следующее, что я узнала, он пригласил меня познакомиться с его семьей. У него старая незамужняя сестра, которая ведет все хозяйство, и множество женатых братьев. Намерения у него были серьезные, и я, разумеется, заинтересовалась. Они все были очень дружелюбные, и я спела для них на религиозном собрании. Они проглотили «Боже, благослови наш дом», как горячие пирожки. Фред сказал, что я ангел во плоти, и именно так он обо мне с тех пор и думает. Все это, конечно, замечательно, знаете, но это означает, что я должна быть достойного поведения. Если он только подумает о том, что у меня был кто-то еще — на выходных или на гастролях — что ж, никаких свадебных колоколов не будет. Фреда не назовешь современным человеком. Есть добродетельные женщины, и есть женщины падшие. Если ты добродетельна, колокола зазвонят, если падшая — нет. Простой и неизощренный взгляд на вещи, правда?

После задумчивого молчания мисс Сильвер сказала:

— Я не могу взяться за ваше дело, мисс Эдриан, но я дам вам совет. Вам следовало бы отнести эти письма в полицию. Но раз вы решительно отказываетесь так поступить, я советую вам рассказать жениху о том, что кто-то пытается вас шантажировать. Несомненно, вы сумеете изложить ему все так, чтобы убедить его в том, что вас подвергли безосновательному преследованию. Если вы ему дороги, он встанет на вашу защиту. Вы, я думаю, не встретите никаких трудностей в том, чтобы он поверил в вашу полную невиновность.

Если тон мисс Сильвер и был необычайно сух, мисс Эдриан этого не заметила. С нажимом, на какой только была способна, она сказала:

— Вы не знаете Фреда.

Глава десятая

В имение «Бухта» Хелен Эдриан прибыла на следующий день. Дом тотчас же самым необыкновенным образом наполнился ее присутствием. Всюду витал аромат фиалок, слегка дисгармонируя с запахом нафталина, который был особым средством миссис Брэнд против моли. Он даже проникал на половину дома Мэриан, которая была счастливо избавлена от нафталиновых шариков: Мартин Брэнд не переносил этого запаха, утверждая, что во времена его матери здесь не было никакой моли, а она не использовала ничего другого, кроме лаванды. На что Элиза обыкновенно отвечала, что это некоторые люди притягивают ее.

Фиалковый аромат был не единственным проявлением присутствия в доме Хелен Эдриан. В гостиной ставни были открыты, шторы отдернуты. Непрерывно играл рояль, и чудесный высокий голос то поднимался еще выше, и выше, и выше, то спускался вниз, и вниз, и вниз, когда она распевала гаммы, и свободно лился и дрожал; она не пела в полный голос, но только вполголоса, проверяя дыхание и не напрягая связок. Феликс, с головой ушедший в свои грезы, словно переселился в иной мир.

Элиза, доставая пчеломатку из улья, сказала со скрежетом в голосе, что, насекомые или мужчины, все одно, когда рядом оказывается мед, они готовы попасться в ловушку, и неважно, что будет потом.

— И нечего так смотреть, моя дорогая Пенни. Если бы он знал, что для него хорошо, он бы поступал по-другому, но мужчины этого не знают и никогда не узнают.

Пенни подавленно сказала:

— Не понимаю, о чем ты.

Она стояла на старой кухне, выглядывая из окна и с отсутствующим видом поглаживая Мактавиша, разлегшегося на подоконнике и принимающего солнечные ванны. Через приоткрытое окно можно было слышать мелодично вибрирующий голос мисс Эдриан.

Элиза хмуро взглянула на спину Пенни. Ей бы сейчас доставило изрядное удовольствие завести шарманку им наперекор. Также ей хотелось бы высказать Феликсу все, что она думает о том, как глупо он себя ведет — то мрачный, как гроза в начале мая, и такой угрюмый, что от него молоко за минуту скисает, а то вдруг улыбается, словно Чеширский кот.

— Я всегда говорила и буду говорить, что влюбленность прекрасна в пределах разумного и нет никакой нужды выставлять себя на посмешище!

Последние слова раздались под решительный аккомпанемент громыхающих кастрюль и сковородок.

Пенни говорила по-прежнему тихо:

— Я думаю, он любит ее, — потом, после паузы, — однажды я спросила его, прямо так и сказала: «Я думаю, ты любишь ее». И знаешь, что он ответил?

Элиза фыркнула.

— Что-нибудь милое и трогательное!

Пенни не обернулась. Она продолжала гладить Мактавиша.

— Он посмотрел на меня. Знаешь, как он может посмотреть — сам мрачный, как ты только что сказала — и ответил: «Иногда мне кажется, что я ее ненавижу», — и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Элиза резко сказала:

— Она из тех, кто причиняет другим боль. Возможно, она еще будет делать это, и довольно часто. А ненависть — такая же благодатная почва, как и навоз, только в ней зарождаются низкие помыслы.

Пенни кивнула.

— Он не это хотел сказать... не на самом деле... в конце концов... — ее голос затих.

— Лучше скажи.

— Это мерзко — ненавидеть кого-то. Мне кажется, я мерзкая. Я почти ненавижу ее, когда она... заставляет Феликса... выглядеть подобным образом... — затем, с неожиданной энергией, — и когда ее запах разносится по моему чердаку, и вся эта мишура, уж лучше бы это были нафталиновые шарики!

Мактавиш, готовый было замурлыкать, выразил решительный протест. Ласковые пальцы внезапно стали жесткими. Они почему-то надавили на весьма чувствительную точку, причинив ему боль. Не в его привычках было страдать. Поскольку пальцы принадлежали Пенни, он воздержался от того, чтобы укусить их. Вместо этого он вытянулся во весь свой величественный рост, ослепил ее на мгновение сиянием своей рыжей шкурки и выпрыгнул в окно.

Пенни воскликнула:

— Ой!

Элиза проворчала:

— Посмотри, что ты наделала, прямо вывела его из себя!

В распахнутое окно ворвался звук голоса мисс Эдриан, плавно снижающийся с самой высокой ноты. Пенни круто развернулась, с силой топнула по каменному полу и выбежала из кухни.

В кабинете зазвонил телефон. Мэриан Брэнд, разбиравшая содержимое ящиков письменного стола, отбросила в сторону кипу бумаг и подвинула к себе аппарат. Мужской голос произнес: «Алло!», и все ее мысли в одно мгновение перенеслись далеко-далеко, туда, где он держал ее за руку в темноте под обломками покореженного состава.

Она сказала: «Мэриан Брэнд слушает», и порадовалась тому, что голос у нее твердый и спокойный. Хотя внутри что-то дрожало. Она думала, что он еще в Америке. Может, он был... Какая чепуха. Он мог быть в комнате. Эти мысли возникли все одновременно.

Он заговорил снова.

— Как поживаете? Вы узнали мой голос? Я-то ваш узнаю где угодно.

Инна открыла дверь. Когда она увидела, что Мэриан говорит по телефону, она вышла. У нее был вид вторгнувшегося без приглашения призрака, никому не нужного и несчастного. Мэриан даже ее не заметила. Она сказала в трубку:

— Я думала, вы в Америке.

— Я был, но не очень долго, и уже вернулся. Вы получили мои письма?

— Да. Они очень интересные.

— Они написаны очень скверным почерком. Мне следовало использовать пишущую машинку, но эти доктора просто парализовали меня.

— Как вы узнали, что мы здесь?

— От вашей миссис Дин. Я потерял вас из виду на пару дней. Могу я прийти и увидеться с вами?

— Где вы?

— Практически по соседству, в отеле в Фарне. Когда я смогу увидеть вас?

— Не хотите ли заглянуть к нам на ленч?

— Вы имеете в виду, сегодня?.. С удовольствием.

— Наш дом примерно в одной миле, если идти вдоль побережья. Вы не сможете его не заметить. Дом белого цвета, а двойные входные двери — синего.

Она повесила трубку и пошла переговорить с Элизой.

— Я очень надеюсь, что ты сможешь справиться. С предупреждением я несколько запоздала.

Элиза выглядела мрачной.

— У нас почти закончились некоторые продукты, до чего, как я думала, мы никогда не докатимся. Но немногие могут сказать, что их дух не был сломлен войной. Когда я думаю, что в моей кухне нет маргарина, не говоря уже о нежно-оливковых капельках жира, самое время умолять мясника подкинуть пару косточек для бульона!

— Но вы такая чудесная кухарка. Вот где имеет значение настоящий талант. Все, что угодно будет вкусно, если у вас будет фунт необходимых продуктов.

Если бы в ее голосе или даже в ее мыслях, присутствовал оттенок неискренности, Элиза бы почуяла его, как Мактавиш чувствует приближение мыши. Здесь же не было ничего, кроме абсолютной убежденности, и она позволила себе принять дань восхищения.

Когда они поняли, что кофейный крем не удастся приготовить в срок и что у них недостаточно жира для приготовления пирога, Элиза решительно бросилась готовить королевский пудинг, у них было всего два яйца и заказ, который ожидался из бакалеи завтра.

Потом, когда Мэриан собралась уходить, Элиза остановила ее.

— Есть кое-что, о чем, как я думаю, лучше сказать вам, мисс Мэриан...

Сердце у Мэриан упало. По истечении всего двух дней она уже предчувствовала, что будет тосковать по Элизе в случае, и это звучит ужасно, если та сейчас предупредит ее о своем уходе.

Затем ее охватило раскаяние. Если она смогла почувствовать такое за столь короткий срок общения, то неудивительно, что тетя Флоренс и тетя Кэсси сидят сейчас по другую сторону стены завистливые и злобные, потому что Элизу у них похитили. Она пару раз приготовила для всех домочадцев ужасную еду, что окончательно все прояснило. Мэриан решила принять удар достойно.

Элиза, высокая и угловатая, с крупным носом, несколько желтоватой кожей лица и глазами цвета остро наточенного стального ножа, который она только что вынула из ящика стола, встала и сказала:

— Всегда лучше расставить все по своим местам, и я хотела бы быть уверена, что будет завтра, так что, может быть, вы дадите мне знать, если задумаете что-то изменить.

Это не звучало как предупреждение об уходе, но ничего нельзя принимать на веру.

— Я ничего не хочу менять, Элиза.

— Тогда я уверена, что буду очень рада остаться. Я всегда говорила, что здешняя плита лучше, и Мактавиш привык.

— Я просто счастлива, Элиза. Только я переживаю из-за миссис Брэнд и мисс Ремингтон...

Не то чтобы Элиза фыркнула. Ее ноздри резко дернулись. Она решительно заявила:

— Миссис Бэлл следит за их половиной дома, а ее сестра миссис Вулли будет приходить по утрам и готовить для них. Я научу ее пользоваться плитой, и они смогут подогревать то, что она будет оставлять им на ужин. Обо всем есть договоренность, и вам не о чем волноваться. А если вы и миссис Фелтон будете сами прибираться в своих комнатах...

— И в кабинете, — быстро сказала Мэриан, — я бы хотела прибираться и в кабинете.

— Мы прекрасно заживем. И, если мне позволено просить об этом, я была бы рада компании Пенни, время от времени, и Феликса тоже.

Глава одиннадцатая

По другую сторону стены мисс Ремингтон резко вскинула голову.

— Я уверена, что это счастье, когда окна этой комнаты не выходят на ту же сторону, что и в музыкальной гостиной.

Леди расположились в их собственной гостиной, из окон которой открывался вид на дорогу, на согнувшиеся от ветра кусты и на холмы, возвышающиеся вдали. Здесь было очень много мебели и изрядное количество безделушек. Каждый дюйм подходящего пространства на стене был занят. Пол был заставлен множеством маленьких столиков. На окнах висели тяжелые плюшевые занавески голубого цвета. Брюссельский ковер был в высшей степени износостойким, его голубая с коричневым расцветка практически не пострадала от времени.

Миссис Брэнд сказала:

— Мы не видим солнца, и моря тоже.

Кэсси тряхнула головой.

— Ты не слишком-то тоскуешь по солнцу, и, я уверена, море создает немало шума на той стороне. Так же, как Хелен Эдриан. Я поговорю с Феликсом. Они действительно должны бы держать свои окна закрытыми во время своих занятий. Не понимаю, почему мы вынуждены закрывать наши.

С этими словами она быстро подошла к окну и с грохотом захлопнула раму.

Флоренс Брэнд штопала чулок. Она подняла глаза. На мгновение задержала взгляд на сестре и затем вернулась к штопке, продергивая нить и отпуская ее в неторопливой, размеренной манере.

— Люди платят за то, чтобы послушать ее, — сказала она.

Мисс Кэсси обернулась.

— Я не понимаю, почему ты здесь ее держишь.

— Я ее здесь не держу. И Феликс ненадолго удержит.

Кэсси уставилась на сестру.

— Откуда тебе знать? Она выйдет за него ради пары пенсов.

Флоренс Брэнд покачала головой.

— О, нет — не теперь — без денег Мартина.

— Что ж, скатертью ей дорога, — сказала Кэсси Ремингтон.

Пока она говорила, дверь, слегка приоткрытая, отворилась еще шире. Скорбное лицо миссис Бэлл, обрамленное белокурыми волосами разных оттенков, показалось в проеме. Она окинула взором комнату.

— Эмма готовит для вас рыбу, миссис Брэнд. Она привезла ее с собой, но пикши не было, поэтому это треска, и еще несколько селедок на завтрак.

Она вернулась назад и сообщила своей сестре миссис Вулли, что мисс Ремингтон «крутит носом», но, что хорошо, хоть кто-то в доме ест треску, после чего они продолжили с энтузиазмом обсуждать «эту мисс Эдриан».

В гостиной Феликс убрал руки с клавиш и сказал:

— Не так уж и плохо. Давай проработаем это еще раз. И постарайся петь в полный голос.

Солнечный свет вливался в комнату через три окна. Обе двойные оконные рамы были широко раскрыты, но окно в центре, на самом деле являвшееся дверью, было закрыто занавесками из тусклой парчи с поблекшими красками. Комната была точно такой же, как и кабинет Мартина Брэнда по другую сторону стены, но выглядела совершенно иначе — она казалось какой-то нежилой. Обои цвета слоновой, кости в атласную полоску тут и там закрывали акварельные рисунки с широкими белыми подложками или в узких золоченых рамках. Мебель, как ее и описывала Пенни, была позолоченной и плетеной. Большая ее часть оставалась накрытой пыльными чехлами, но с двух самых больших кресел они были заботливо сняты и свалены в кучу на кушетке в стиле ампир.

Среди всей этой церемонности и блеклости красок Хелен Эдриан выглядела такой же живой и горячей, как солнечный свет. Ее волосы были почти золотыми. Ее кожа лучилась здоровьем, а ее глаза были всего на один тон темнее, чем небесная голубизна, в чем и заключалось единственное существенное различие между ними. Она покачала головой и сказала:

— Нет, хватит.

Феликс отбросил назад густую прядь темных волос, вечно падающих ему на глаза.

— Просто пой в полный голос. Я уверен, он лучше, чем когда-либо.

Она облокотилась на рояль и склонилась к нему.

— Нет, я не хочу.

Он с осуждением сказал:

— Ты боишься?

— Я боюсь повышать голос. Я не чувствую...

— Тебе не надо чувствовать. Пой! Все при тебе, просто дай голосу выход.

Он задел ее чувствительную струнку, но она продолжала стоять, склонившись над роялем, вычерчивая на темном дереве воображаемые узоры и разглядывая свои пальцы с отполированными розовыми ногтями.

— Феликс...

Он сыграл несколько аккордов и остановился.

— Что такое?

— Это бесполезно. Я не могу выйти на сцену и петь шепотом, и я не намерена петь в полный голос и срывать его.

— К чему ты клонишь?

— О, ну...

— У тебя ангажемент в Брайтоне на две недели. Как ты собираешься им воспользоваться, если не поработаешь над голосом?

— Ну, тут все просто, я не собираюсь им воспользоваться.

— И всеми остальными ангажементами тоже?

— Я не думаю...

— Ты не думаешь? А тебе следовало бы подумать!

— Я не хочу сорвать голос.

— Ничего с твоим голосом не случится.

Она, усмехнувшись, выпрямилась.

— Итак, это мой голос, дорогой. Я буду признательна, если ты согласишься с этим,и, если я не хочу петь, ты не можешь меня заставить.

Он резко повернулся на своем вращающемся табурете.

— Ты что-то хочешь этим сказать? — кровь бросилась ему в лицо. — Что ты хочешь этим сказать?

Она смотрела на него и улыбалась.

— Я просто не хочу петь, дорогой.

Он поднялся и приблизился к ней медленными, неторопливыми шагами.

— Ты имеешь в виду, только сейчас — или...

— Сейчас.

— Хорошо, тогда мы позанимаемся завтра, так?

— Нет, я так не думаю. Феликс, рассуждай же здраво.

Кровь отлила от лица. Прядь волос опять упала на лоб, подчеркнув его бледность.

— Что значит, рассуждай здраво?

Она беззаботно рассмеялась.

— Это тебе сложно понять, не так ли, дорогой?

С трудом сдерживаясь, он сказал:

— Нет, я не могу рассуждать здраво, когда речь идет о тебе, даже не рассчитывай на это. Но ты собиралась рассказать мне, что ты имела в виду.

— Разве?

Он сказал с внезапной яростью:

— Однажды ты дождешься, чтоб тебя убили.

Она невольно отшатнулась.

Перед ней стоял всего лишь Феликс, раздраженный донельзя, но что-то внутри нее дрогнуло и сжалось от страха.

Она отступила назад, и в поле ее зрения попала дверь. Панели из слоновой кости, фарфоровая ручка и таблички на дверях с узором из мелких розовых роз находились почти в углу. Дверь была закрыта неплотно. Она подошла к ней, открыла и выглянула наружу. В ярде от них стояла на четвереньках миссис Бэлл, натирая паркет.

Хелен Эдриан невозмутимо закрыла дверь и вернулась обратно. Феликс по-прежнему был в ярости, но теперь он ее уже не пугал. Она приободрилась и сказала:

— В следующий раз, когда почувствуешь себя убийцей, дорогой, не думаю, что об этом следует оповещать прислугу, — она рассмеялась. — Да перестань же, Феликс! Пойдем-ка вниз и посмотрим, достаточно ли теплая вода, чтобы искупаться.

Глава двенадцатая

Ричард Каннингем прохаживался по дороге вдоль обрыва. Он знал, что ничто на свете не заставило бы его отказаться от намерения приехать в Фарн и увидеться с Мэриан. Если бы ему было двадцать, он все равно бы вел себя столь же глупым и романтическим образом. Впрочем, если бы ему было двадцать, он бы не раздумывал о том, как это глупо или романтично, он бы просто делал это. Но ему было тридцать четыре года, он был весьма сведущ в вопросах безрассудных поступков и вполне мог бы посмеяться над подобной романтикой. Нет, это неправда. Он хотел бы быть способным посмеяться над этим, сохранив таким образом путь к отступлению в случае, если его воздушные замки вдруг обрушатся и вернут его с небес на землю. Но он не мог это контролировать. Если замок рухнет, пусть рухнет, но никто и ничто не может помешать ему осознанно пойти на это.

Он сказал себе, как делал это время от времени в течение последнего месяца, что позволил мимолетной причуде завладеть собой. На что обычно следовал самопроизвольный ответ, что, быть может, это вовсе не причуда, а инстинкт. До крушения поезда он видел Мэриан Брэнд один только раз, проходя мимо ее купе, и еще один раз — за мгновение до того, как потерял сознание, когда их только извлекли из-под обломков. Волосы у нее были в пыли, а на лице — кровь. Они проговорили о многом в те два часа, что лежали под разбитым составом в яме, которая спасла им жизни. Он послал ей цветы и экземпляр «Шелестящего дерева». Он написал ей трижды. В круговерти неотложных дел в Штатах он обнаружил, что написание этих писем действует на него благотворно. Они не имели ничего общего с интимной перепиской, но они были глубоко личными, потому что были написаны без оглядки на то, что стоит сказать, а что нет, и как это будет воспринято. Весь мир мог бы читать их, но предназначались они единственной женщине на свете.

Таковы исходные данные. И сейчас он собирался к ней на ланч. А инстинкт это или причуда, он сразу поймет. Было чудесное майское утро с голубым небом, но достаточно облачным, чтобы придать морю иной цвет вместо извечного голубого сверкания, от которого слепит глаза.

Он подошел к белому дому, перед которым склонились от ветра кусты, подошел к двойным синим дверям и постучал в ту, что была справа. Ему открыли. Он стоял и смотрел на Мэриан Брэнд, а она смотрела на него.

В один миг все стало легко и просто. Он мог бы прогуливаться в направлении этой двери каждый день в своей жизни. Это был не воздушный замок. Это был гостеприимный дом и женщина, которая ему нужна. Это было так просто, так непостижимо и так славно, словно свежий хлеб. Он взял ее за руку, рассмеялся и сказал:

— Посмотрите на меня хорошенько! Я чистый, и уже одно это дает мне больше преимуществ, чем в нашу прошлую встречу.

Она ответила:

— Я и тогда прекрасно знала, как вы обычно выглядите.

— Откуда?

— Не знаю, просто знала.

А затем она проводила его в кабинет, и они говорили о доме, о его поездке, и обоим надо было так много сказать, что они говорили то по очереди, то одновременно, перебивая друг друга и смеясь над собой, прерывая и прерываясь, словно друзья, знакомые много лет и не обеспокоенные вопросами светской вежливости. Эта встреча совсем не походила на ту, что Мэриан представляла себе. Она была так обрадована и горда тем, что он придет, а потому напугана. Если бы она могла сбежать и сохранить тем самым последние остатки самоуважения, она бы так и поступила. Она гадала, о чем они станут говорить, и была совершенно уверена в том, что, независимо от предмета разговора, он сочтет его пустым и скучным. А теперь это не имело значения. Вместе им было легко и спокойно, и она могла оставаться просто самой собой.

Когда он спросил об Инне, она ответила то, что было у нее на сердце.

— Я беспокоюсь за нее. Я рассказывала вам о Сириле. Он в ярости ушел из дома.

— Потому что вы не отдали ему половину своего королевства?

— Что-то вроде того.

— Вы этого не сделаете?

— О, нет, он только выбросит деньги на ветер. Но Инна страдает.

— Она влюблена в него?

— Была.

Он присвистнул.

— Что-то вроде того, да?

— Она очень несчастна. Боюсь, ее не будет на ланче, она ушла, — Мэриан помедлила, и продолжила: — Она не предупредила меня, просто попросила передать, что отправилась в Фарн узнать насчет абонемента в библиотеку, и чтобы ее не ждали. Она не знала, что вы придете.

— И вы думаете, она могла отправиться на встречу со своим мужем?

Она удивленно взглянула на него.

— Откуда вы знаете?

Их глаза встретились, и он улыбнулся. Мгновение они смотрели друг на друга. Потом он сказал:

— Он не придет сюда?

— Ну, я думаю, он может попытаться навестить Инну.

— Это вас беспокоит?

— Я не хочу, чтобы он делал ее несчастной.

— Полагаю, он знает, где его хлеб намажут маслом.

— О, да.

— В таком случае, он, может быть, станет вести себя благоразумно, теперь, когда у него было время все хорошо обдумать.

Благоразумное поведение Сирила? Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она осознала, что сказала это вслух с грустной усмешкой, и вместе с тем испытывая чувство безмерного облегчения. У нее не было никого, с кем можно было бы все обсудить, никого за всю жизнь. Теперь появился Ричард. Это чувство невозможно было выразить словами.

После ланча они спустились по ступенькам из сада к бухте и наблюдали за спадающей волной, обнажившей сначала мокрую гальку, а потом и песчаное дно с двойной линией валунов, уходящих в обмелевшее море. Порой они говорили, порой молчали. Счастливое, безмятежное время.

Вернувшись с прогулки и поднимаясь по лестнице, они встретили Феликса и Хелен Эдриан, спускающихся вниз. Она надела серые широкие брюки и пуловер цвета синих гиацинтов и ее волосы сверкали на солнце. Она словно со шла с обложки одного из номеров журнала «Лето». Лестница была узкая. Феликс и Хелен ждали на самой нижней из садовых террас. Когда она разглядела Ричарда, она окликнула его и подбежала поздороваться.

— Ричард, дорогой! Откуда ты взялся?

Он был вежлив, но особого восторга не выказал.

— Моя дорогая Хелен, какой сюрприз!

Она втиснула свою ладонь в его руку.

— И это все, что ты можешь сказать? Где тебя носило?

— Я был в Штатах.

— Не написал мне ни строчки! Пойдем на пляж! У меня есть миллион вещей, которые я хочу рассказать тебе. Это Феликс Брэнд, мой аккомпаниатор. Я остановилась у его родственников. И, полагаю, ты знаком с Мэриан...

Феликс посмотрел на него с убийственной ненавистью.

Ричард сказал:

— Мэриан и я — старинные друзья. На пляже чудесно, тебе понравится. Мы только что оттуда. Сейчас мы идем в дом. Если ты остановилась здесь, мы еще увидимся.

И они с Мэриан ушли.

Хелен Эдриэн с минуту смотрела им вслед, затем со смехом обернулась к Феликсу.

Элиза принесла чай и сказала, что нет, миссис Фелтон еще не вернулась, и что она также не знает, где Пенни. Она удалилась, как будто чем-то раздраженная, что, догадалась Мэриан, можно отнести на счет мисс Эдриан. Ей вдруг подумалось, что здесь находится красивая женщина с красивым голосом, и почти все в обоих домах испытывают к ней откровенную неприязнь. Феликс влюблен в нее, но Мэриан была убеждена, что, несмотря на влюбленность, он питал к ней не больше расположения, чем все остальные.

Раздумывая над этим, она подняла глаза от чашки с чаем, который разливала, и спросила:

— Вы близко знакомы с Хелен Эдриан?

В кабинете было очень славно. Легкий ветер проникал в комнату через три распахнутых окна и приносил с собой благоухание цветов. С жужжанием влетел шмель и снова улетел. Все было необычайно тихо. Ричард Каннингем смотрел на Мэриан в ее стареньком хлопчатобумажном бело-голубом платье, которое она носила третий сезон, и которое ни на что, кроме практичности, не претендовало, и думал, какая она спокойная женщина и как ей удается в любом месте чувствовать себя как дома. Даже если бы он не был в нее влюблен, она все равно нравилась бы ему больше, чем кто-либо, кого он встречал в жизни. Он словно прочел ее мысли, потому что вспомнил, что когда-то был влюблен в Хелен Эдриан, но она ему нисколько при этом не нравилась. Он неожиданно для себя сказал:

— Я был влюблен в нее когда-то целую неделю.

Она, передавая ему чашку с чаем, серьезно спросила:

— Правда?

— Я услышал, как она поет. Вы слышали?

— Только во время их занятий с Феликсом. Чудесный голос.

— Правильней будет сказать, что она поет, как ангел. Когда я впервые услышал ее, все вокруг так и говорили, но даже это не помешало мне думать, что это правда. И выглядела она тоже, словно ангел — белоснежный атлас, лилии и яркий свет прямо над ее волосами. И я прямо-таки бросился в омут с головой.

— Что случилось потом?

Он рассмеялся:

— Я вынырнул на поверхность и обнаружил, что мы наскучили друг другу до чертиков.

Мэриан поднесла чашку к губам и сделала глоток. Поставив чашку на стол, она поинтересовалась:

— И вы часто так делаете?

— Как делаю?

— Стремительно влюбляетесь, а потом так же стремительно охладеваете.

Его об этом уже спрашивали. Он снова рассмеялся и сказал:

— Нет. И все-таки, «влюбляться» — неправильное слово. Больше это похоже на опьянение. Как вы думаете, стал бы я рассказывать об этом, если бы между нами было что-то серьезное?

— Я не знаю, — в голосе звучала нотка удивления. — Я и впрямь совсем... не знаю... вас.

— Любопытно. Мне кажется, что я вас очень хорошо знаю.

Мэриан хотела было улыбнуться, но губам своим она не доверяла. Она спокойно произнесла:

— Обо мне не так уж и много можно узнать. Скоро вы изучите меня до конца, и потом вам станет скучно.

— Скучно? Взять, к примеру, любую вещь, которая имеет значение, они могут быть глубокими, но по сути своей они просты. Вас не утомляет солнце и небо, и свежий воздух, и вода, и хлеб. В этом нет ничего мудреного. Они всегда рядом. Если бы их не было, мы бы умерли. Вас не утомляет то, в чем вы нуждаетесь.

Он произносил слова медленно, с перерывами, скорее размышляя вслух, чем что-то объясняя. Прежде чем она успела что-либо ответить, во дворике снаружи послышались шаги. Пенни поднялась по низеньким ступенькам и вошла в комнату. Она выглядела так, словно горько и долго рыдала. Она умылась холодной водой, блестящие каштановые волосы надо лбом были еще влажные, но припухлость глаз убрать так и не удалось. Она не побеспокоилась о пудре или помаде. Пенни держала на руках Мактавиша, и ему это не нравилось. Она сказала тихим безжизненным голосом:

— Элиза сказала, ты искала меня.

Затем она заметила Ричарда Каннингема, и ей захотелось убежать. Однако если вы получили приличное воспитание, вы себе такого позволить не можете, и вместо побега она подошла к нему и пожала его руку. Мактавиш, которому никакое воспитание не смогло бы помешать поступить именно так, как он хочет, проворно оттолкнулся от Пенни и спрыгнул вниз. После чего устроился на коленях у Мэриан, и, отказавшись от предложенного ему блюдечка молока, замер, сощурив глаза до оранжевых щелочек и нервно дергая кончиком хвоста вперед и назад.

Пенни выпила две чашки чая, сказала пару фраз замученным голосом и некоторое время спустя потихоньку улизнула.

Когда она ушла, Ричард взглянул на Мэриан.

— Что случилось с этим прелестным ребенком?

В ее глазах мелькнула сердитая искорка.

— Она любит Феликса гораздо сильнее, чем он того заслуживает. Хелен Эдриан терзает их обоих.

— Он нужен Хелен?

— Не думаю. Да и он сам так не думает. Она могла бы сойтись с ним, если бы он получил наследство дяди Мартина. Так что, боюсь, и это спишут на мой счет.

— Ему следует благодарить за это небеса, соблюдая пост. Он бы менее чем через шесть месяцев захотел ее убить. Он и сейчас, кажется, уже на грани этого.

— Это-то и беспокоит Пенни.

— Это дитя с ним помолвлена?

— Нет, они просто воспитывались вместе. Она очень дальняя кузина. Не представляю, как можно любить миссис Брэнд и мисс Ремингтон, так что вся любовь Пенни досталась Феликсу.

Глава тринадцатая

Мисс Сильвер ушла с пляжа, где оставила племянницу Этель Баркет, удобно устроившуюся у стены волнореза, и маленькую Жозефину, копающуюся в песке рядом с матерью. Пляж в Фарне был замечательный, хоть и небольшой. Через месяц-другой здесь невозможно будет отыскать свободной комнаты, но это майское утро мисс Сильвер находила очень милым, несомненно, очень милым. Она наслаждалась восхитительным воздухом и детским лопотанием Жозефины и не без удовольствия припомнила строки лорда Теннисона о «сыне рыбака, кричащем на сестру в разгар игры». И о «юном матросе, что поет в своей лодке в заливе», вместе с менее известными строками об орле:

Весь свет по кругу облетел и здесь обосновался.

Под ним гладь моря простиралась.

Не то чтобы залив в Фарне в данный момент мог представить взгляду наблюдателя сына рыбака, резвящегося вместе с сестрой, или юного матроса в море, сейчас абсолютно пустынном, и никогда раньше здешние места не прельщали орлов. Но, разумеется, от поэзии не следует ожидать буквальности.

После пары часов на пляже с лордом Теннисоном, мисс Сильвер посчитала, что небольшая прогулка ей не повредит. Этель и Жозефина могли бы остаться на пляже, пока она сделает покупки. Ей не нравилась книга, которую ей дали вчера в библиотеке, и она подумала, что было бы неплохо обменять ее. Она предпочитала романы, герои которых, по крайней мере, слышали о существовании десяти заповедей, и не начинали выпивать в десять часов утра после ночи, по большей части проведенной за тем же занятием. Их поведение под воздействием алкоголя она расценивала как не представляющее совершенно никакого интереса.

Покинув пляж, она пошла вдоль набережной, пока не достигла Кросс-стрит. Наверху было ветрено, и она очень обрадовалась тому, что надела пальто. Ее не волновало, что ему было уже десять лет, и что черное сукно в ярком свете весеннего солнца выглядело выцветшим. Когда ветер подхватывал полы, показывался край оливково-зеленой шали, поддетой снизу. Она считала, что ее полосатые шерстяные чулки тепловаты для солнечного пляжа, но не в ее правилах было менять их на фильдеперсовые не только в начале мая, но и до самого его конца, а сейчас она была просто рада тому, что на ней теплые чулки. Следуя тому же принципу, она надела зимнюю шляпу — не фетровую, купленную два года назад, а ту, что была самой лучшей из ее шляп, после фетровой, разумеется. Специально для морского курорта она отколола стародавний букет, состоящий из двух цветков анютиных глазок в окружении резеды, оставив на шляпе только украшение из петель черной и пурпурной лент, довольно сильно поблекших от добросовестной носки. Вместо своей обычной хлопковой сумки с вязанием она взяла, как более соответствующую атмосфере морского курорта, сумку из черного сукна, решительно разлинованную блестящей черной лентой, которую сделала из ткани, что использовала во время войны на окнах для светомаскировки. У сумки, прочной и вместительной, была аккуратная ручка из шнура, отпоротого от старой диванной подушки. Сейчас в ней находились чулки для Дерека Баркета — один готовый, второй недовязанный, — клубок и два мотка серой пряжи по две унции каждый, четыре стальные спицы, кошелек, носовой платок, пурпурно-черный шарф, всякая мелочь и библиотечные книги, ее и Этель.

Она свернула на Кросс-стрит, укрывшись от ветра. Действительно, если бы она собиралась остаться на набережной, ей лучше было бы надеть шарф, но теперь в этом не было необходимости, и, в любом случае, до библиотеки отсюда было рукой подать. Она поднялась по ступенькам, прошлась по магазинчику на улице, отдав должное художественным открыткам, рамкам для фотографий, дешевым книжным изданиям, сетям для ловли креветок и многим другим безделицам, и направилась к довольно темному помещению позади магазина. Там было много людей, менявших книги. Она подошла к книжной полке рядом с конторкой библиотекаря и пробежала глазами по названиям. В самом деле люди придумывают самые странные словосочетания: «Четыре бесчувственный рыбы в ванне», «Кровавая полынь», «Труп в холодильнике», и впрямь очень неприятно звучит.

Она пролистала «Всякое-разное для Мориса» и задумалась, а знал ли сам автор, о чем эта книга, как кто-то у конторки за ее спиной сказал: «Да, трехмесячный абонемент на две книги для миссис Сирил Фелтон. И адрес в имении «Бухта». Это на Ледстоу-Роуд». Имя привлекло ее внимание. Хелен Эдриан упоминала его в своем рассказе в тот день, когда мисс Сильвер получила письмо Этель, упрашивавшей ее приехать в Фарн. И имя, и фамилия редко встречающиеся. Следовательно, нельзя не предположить, что речь идет о том самом молодом человеке, которого мисс Эдриан назвала как возможного шантажиста.

Со «всяким-разным для Мориса» в руках мисс Сильвер обернулась, чтобы посмотреть на миссис Сирил Фелтон. Она увидела хорошенькую девушку в распахнутом пальто поверх голубого льняного платья и с яркой повязкой на волнистых темных волосах. Она могла бы быть еще привлекательнее, если бы была порумяней и не выглядела такой встревоженной и нервной. Она взяла у девушки за конторкой свою квитанцию, положила ее в новенькую сумочку и переместилась в самый дальний угол комнаты.

Вернув «Всякое-разное для Мориса» на место, мисс Сильвер устремилась в том же направлении. Книги, расположенные здесь, пользовались не слишком большим спросом. Люди приезжают на море не для того, чтобы ознакомиться со статистикой по миграции населения или с разработками по решению проблемы беженцев в Европе. Наугад взяв книгу с полки, мисс Сильвер обнаружила, что это «Некоторые соображения относительно социологических аспектов инфляции».

Бросив быстрый взгляд на миссис Фелтон, она заметила, что та даже не делает вида, что питает хоть какой-то интерес к стоящим перед ней книгам. Ее взгляд был устремлен на арку при входе в библиотеку. Звякнул колокольчик над входной дверью, она зарделась и заметно напряглась. Когда в библиотеку в быстрой последовательности вошли мамаша с маленьким ребенком, тучный мужчина с корзиной для покупок и молодая женщина вызывающего вида с таким маленьким количеством одежды, что она, предположительно, умерла бы от солнечных ожогов, если бы не масло, которым она густо намазала кожу, нервное выражение вернулось на лицо миссис Фелтон. Для любого, даже менее проницательного человека, чем мисс Сильвер, было очевидно, что у миссис Фелтон назначена здесь встреча, и что тот, кого она ждет, — мужчина. Мисс Сильвер почувствовала, что, если это окажется Сирил Фелтон, ей будет интересно взглянуть на него. Поэтому она переместилась в еще более темный угол и сделала вид, что с головой ушла в «Социологические аспекты».

Едва она закончила этот маневр, как Инна Фелтон, затаив дыхание, подалась вперед, но затем, вовремя спохватившись, вернулась назад, выхватила с полки книжку, открыла наобум и застыла, стараясь своим видом не показывать, что ждет кого-то.

Привлекательный молодой человек с пышной шевелюрой и блуждающим взглядом голубых глаз, миновав магазинчик на улице, вошел в арку и огляделся по сторонам. Взгляд остановился на темноволосой девушке в углу. Как только он неторопливым шагом приблизился к ней, она перестала притворяться, что увлечена чтением, кое-как впихнула книжку обратно на полку и посмотрела на него загоревшимися глазами, сильно разрумянившись.

— О, Сирил!

Итак, это был супруг. Мисс Сильвер была крайне заинтригована. Молодой человек приятной наружности, из тех, кого женщины почти всегда находят сногсшибательными. Не слишком надежный, подсказывала ей интуиция. Пока он себя таковым не показал, однако, согласно ее жизненному опыту, приметы были верные — безвольный, самовлюбленный прожигатель жизни. «Да, — подумала она, — он вполне мог бы оказаться шантажистом».

Он положил руку девушке на плечо и сказал:

— Привет, Инна!

Между ними явно произошла какая-то ссора, и он заметно старался все уладить. Сирил растянул губы в улыбке, предназначенной для того, чтобы очаровывать, но она от него отшатнулась, проговорив дрожащим голосом:

— Мне едва удалось вырваться.

Он рассмеялся самым обворожительным образом.

— Но ведь тебе все-таки удалось, к чему волноваться? Послушай, какая погода в доме? Мэриан все еще злится?

— Да уж не радуется.

— Тогда ты должна ее утихомирить. Мне так жаль, что я вышел из себя и все такое прочее, но ты должна признать, что это кого угодно с ума сведет, то, что деньгами распоряжается она. Если б у тебя была половина, чего ты должна непременно добиться, у нас бы все было в порядке.

Он говорил довольно тихо, но у мисс Сильвер слух был превосходный. В своем старом невзрачном пальто, уткнувшаяся в скучнейшую из скучных книг, она казалась просто одной из тех ничтожных старых дев, обретающихся в библиотеках и проживающих среди книжных полок чужие жизни. Вы можете быть какой-нибудь мисс Бланк, которая влачит жалкое существование в комнатке, что служит ей и спальней и гостиной, не располагая ни большими суммами на жизнь, ни поддержкой людей, которым все равно, живы вы или нет, но за фунт-другой в год вам предоставляется уникальная возможность бороться за проигранные дела, плавать на Крайний Север, подниматься в стратосферу, любить и быть соблазненной, служить украшением блестящего общества, спотыкаться о трупы на полу, расследовать загадку Отравленной Перочистки и никогда не скучать. Подобные мысли посещали мисс Сильвер время от времени, но сейчас ей было не до них. В своей защитной экипировке она чувствовала себя в совершенной безопасности, продолжая вслушиваться в разговор мистера и миссис Фелтон.

При упоминании имени Хелен Эдриан ее интерес удвоился. Это Сирил произнес его.

— Хелен Эдриан здесь сейчас, да?

Инна спросила:

— Откуда ты знаешь? Он рассмеялся.

— Потому что я обязан быть в курсе. Я хочу с ней повидаться.

Она с сомнением на него посмотрела.

— О, Сирил, зачем?

— Ну, по одному профессиональному делу, и тебе нет нужды интересоваться данным вопросом. И я не пытаюсь за ней приударить, так что не нужно ревновать. Она стремится заполучить немалые деньги. Рассчитывает добраться до них, пока дела идут хорошо, и я не против протянуть ей руку помощи в знак уважения.

Инна сказала:

— О! Но у нее роман с Феликсом! Я ничего такого не имею в виду, но, знаешь, она остановилась на другой половине дома у Брэндов, и Феликс ужасно в нее влюблен.

— Ничего ему, бедняге, не светит. Вот если бы твой дядя Мартин оставил деньги ему, а не Мэриан, еще можно было бы что-то сделать. Послушай, я хочу вернуться к моей дорогой женушке и моей дорогой свояченице.

Он обнимал ее за плечи и улыбался так обаятельно, что слова прозвучали, как обычная семейная шутка.

— Ты должна утихомирить Мэриан.

— Должна?

— Инна! — в голосе и впрямь послышалась боль. — Послушай, дорогая, не глупи. Я не могу быть счастлив вдали от тебя, сколько бы ни старался, и ты знаешь об этом.

— За последние восемь лет, Сирил, ты не слишком много времени провел рядом со мной.

— Милая! Инна, ты не должна говорить подобных вещей! Ты же знаешь, я бы все на свете отдал, только чтобы ты была со мной!

— Правда?

— Ну, конечно! И теперь, когда мы можем быть вместе, ты же не собираешься допустить, чтобы мы разбежались из-за дурацкой ссоры. Послушай, передай Мэриан, что я ужасно сожалею и просто сгораю со стыда от того, что тогда сорвался. Просто попроси ее забыть об этом. Сделай так, чтобы я мог приехать к вам сегодня вечером. По правде говоря, мне нечем заплатить за ночлег. Если у тебя есть фунт, дай его мне. Будет выглядеть странновато, если за ланч заплатишь ты. Дай два фунта, если есть.

— Двух нет.

— Ладно, и одного хватит. Давай!

Инна была бледна и серьезна. Никогда раньше он не видел ее такой. Но она придет в себя, когда он займется с ней любовью. Он взял однофунтовую банкноту, которую она достала из кошелька, увидел, что там осталась всего одна серебряная монета, и беспечно сказал:

— Выше нос, дорогая, грядут хорошие времена. Я заказал столик для ланча в отеле. Мне сказали, там неплохо кормят.

Глава четырнадцатая

Мисс Сильвер обменяла библиотечные книги. Она обожала хорошие исторические романы, и ей удалось найти один, к тому же автором был ее любимый писатель. Поскольку ее племянница предпочитала читать о людях, чьи жизненные обстоятельства схожи, насколько это возможно, с их собственными, мисс Сильвер попросила девушку за конторкой порекомендовать какой-нибудь роман о семейных ценностях, и ей дали книгу, которая оказалась недурно написанной историей из семейной жизни. Там был отец, адвокат, была мать почти такого же возраста, как и Этель, и у них было четверо ребятишек — три мальчика и девочка. Быстро просмотрев заключительные главы, мисс Сильвер удостоверилась, что никакое душераздирающее происшествие не оборвало жизни никого из детей, и, обнаружив на последней странице всю семью в полном составе, собравшуюся вокруг рождественской елки, она наградила услужливую консультантку сердечнейшей из улыбок и сказала, что это как раз то, что нужно.

Выйдя на воздух, она решила пройти пешком остаток пути вниз по Кросс-стрит и затем, свернув налево, вернуться параллельной улицей на набережную. Было очень приятно позволить себе неспешно брести и разглядывать витрины магазинчиков, ей так хотелось найти магазин товаров для рукоделий. Она только дошла до угла, за которым следовало повернуть на пляж, как лицом к лицу столкнулась с Хелен Эдриан. Они сразу друг друга узнали. Вне всяких сомнений, ни одна из них не могла ошибиться. Мисс Эдриан, похоже, пребывала в прекрасном настроении. Ее сопровождал мрачный молодой человек с угрюмым видом, которого она коротко представила как Феликса Брэнда, своего аккомпаниатора. После чего попросила его пойти купить сигарет, потому что мисс Сильвер — ее старая знакомая, и она хочет поговорить с ней.

«Мы побудем прямо здесь, под навесом, укрывшись от ветра», — сказала Хелен.

Когда он ушел, храня угрюмое молчание, она взяла мисс Сильвер под руку и подвела к навесу. Солнце было восхитительно жарким, а укрыться от ветра было и в самом деле приятно. Поскольку время приближалось к часу пополудни, набережная почти опустела, и практически весь навес был в их распоряжении.

К тому времени, как они устроились, Хелен Эдриан успела рассказать, что она остановилась в имении «Бухта». Не встретив ответного энтузиазма, она все же поведала и о других подробностях. Мисс Сильвер получила подробнейший отчет о семье Брэндов, о двух домах внутри одного и обо всех несправедливостях, вследствие которых огромное состояние дяди Мартина унаследовала его до недавних пор никому не известная племянница.

— И, что самое интересное, Инна, сестра этой Мэриан Брэнд, получившей все деньги, оказалась женой Сирила Фелтона. Помните, я рассказывала вам о нем.

Мисс Сильвер кашлянула и осведомилась:

— Вы знали об этом родстве?

— И да, и нет. Сирил никогда не распространялся о том, что вообще женат. Но я была одной из тех, кто знал об этом. Он говорил, что девичья фамилия его жены Брэнд, но, знаете, я никогда не думала, что тут есть какая-то связь с Феликсом. Да и сам Сирил тоже. Из-за семейной ссоры родственники и не подозревали о существовании друг друга. Забавно все выходит, правда? Если бы Феликс, а не эта девчонка Мэриан, унаследовал деньги, я, может быть, и вышла бы за него, но с Фредом Маунтом ужиться будет гораздо проще, так что, я думаю, все только к лучшему. И потом, родные у Феликса довольно мерзкие. Еще одно обстоятельство в пользу Фреда — у него нет родителей, а я всегда говорила, что выйду замуж только за сироту.

В ее глазах светились чистота и непорочность ангела, о чем она была прекрасно осведомлена. Хелен очень бы удивилась, если бы узнала, что мисс Сильвер думает о том, какая все-таки она испорченная женщина. Глядя на мисс Сильвер, она продолжала болтать.

— Помните, я показывала вам письма и говорила, что, может быть, Сирил Фелтон написал их. Теперь я твердо в этом убеждена. Феликс никогда бы не стал заниматься такими вещами, как шантаж, а список подозреваемых ограничивается только двумя именами. Я так думаю, потому что в письме говорится об июне. Помните, там сказано: «Как насчет прошлого июня?». Значит, это кто-то из них двоих, потому что только Сирил и Феликс знают о случившемся в июне.

Мисс Сильвер с нажимом спросила:

— А разве что-то тогда случилось?

— Ну, в некоторой степени, — невозмутимо ответила мисс Эдриан. — Думаю, лучше рассказать вам, не то вы вообразите себе что-нибудь ужасное, гораздо ужаснее, чем то что было. Хотя мне кажется, в том не было ничьей вины. Я, правда, сказала Феликсу, что он все нарочно подстроил, но не думаю, что так было на самом деле, не из таких он людей. Знаете, здесь есть пещера, всего в двух шагах от бухты. Эта часть пляжа принадлежит Брэндам, и там есть пещера. Не очень большая, но пару лет назад Феликс отыскал нечто вроде расселины, ведущей во вторую пещеру. Он расширил ее, чтобы можно было проходить, и это только его место, очень немногие знают о его существовании. В июне прошлого года я гостила в имении «Бухта», и, когда все уснули, мы потихоньку улизнули из дома и пошли на пляж. Ночь была чудесная, и мы хотели искупаться, но потом раздумали. Вместо этого мы отправились в пещеру и, знаете, как это бывает, просто потеряли счет времени. И случилось так, что прилив отрезал обратную дорогу, и мы вынуждены были остаться там на всю ночь.

Мисс Сильвер сказала:

— Боже мой!

— О, не было ничего такого. И никто из домашних ни о чем не узнал. Мы вернулись к завтраку, и все подумали, что мы просто встали пораньше, чтобы искупаться. Кухарка, которая работает у них уже целую вечность, по-моему, злобная и подозрительная особа, и та ничего не сказала, и всем им ничего бы не оставалось, кроме как строить догадки, если бы я не оказалась такой глупой и не доверилась Сирилу, рассказав ему об этом случае.

Теперь у мисс Сильвер не было никаких сомнений в том, что отношения Сирила Фелтона и мисс Эдриан были не просто обычным знакомством, завязавшимся во время совместного концерта некоторое время назад. Ее голос не выражал ровным счетом ничего, когда она спросила:

— И что заставило вас сделать это?

— Слишком много коктейлей, — откровенно ответила мисс Эдриан. — В тот момент это казалось хорошей идеей, если вы понимаете, о чем я. Мы оба вдоволь над этим посмеялись, подумать только, миссис Брэнд и мисс Ремингтон настолько были далеки от истинного положения дел, им и в голову не приходило, что мы отсутствовали всю ночь! А потом я почти обо всем забыла, но Сирил, кажется, нет. И, знаете, если он расскажет Фреду, будет уже не до смеха. Фред не оценит такой юмор.

Мисс Сильвер приняла решение. Мисс Эдриан обратилась к ней как клиентка, и, хоть она и не взялась за дело, тем не менее, она чувствовала, что должна быть честной. С некоторой торжественностью в голосе она спросила:

— Вы намерены выйти замуж за мистера Маунта?

Голубые глаза распахнулись.

— Я не могу себе позволить упустить такой шанс.

Мисс Сильвер продолжала:

— Когда вы пришли встретиться со мной, я посоветовала вам отнести эти письма в полицию. Когда вы сказали, что не можете этого сделать, я порекомендовала вам самой рассказать мистеру Маунту обо всем.

Мисс Эдриан покачала головой.

— Вы не знаете Фреда.

Мисс Сильвер продолжала, будто она ничего не сказала.

— Теперь вы говорите, что уверены в том, что мистер Сирил Фелтон — именно тот человек, который пытается вас шантажировать. Я склонна с вами согласиться. Вам известно, что он в Фарне?

Мисс Эдриан издала междометие, которое мисс Сильвер посчитала неприличным. Справедливо предположив, что оно выражало удивление, она продолжила:

— Я только что слышала в библиотеке, как миссис Фелтон назвала свое имя, после чего стала свидетельницей ее встречи с супругом. Из разговора я поняла, что между ними произошла какая-то ссора, которую мистер Фелтон очень старается загладить, поскольку у него почти нет денег, так что попасть в имение — это для него первоочередная задача.

Хелен Эдриан кивнула.

— Да, таков Сирил. И, судя по тому, что я слышала об Инне и видела сама, она такая девушка, что позволяет ему обращаться с собой, как с ковриком для ног.

Мисс Сильвер кашлянула с некоторой чопорностью.

— Со временем и коврик для ног отказывается служить.

— То есть?

— Вполне возможно, что ожидания мистера Фелтона не оправдаются.

Мисс Эдриан, казалось, обдумывала подтекст сказанного. Ангельский взгляд сменился на куда более практичный, когда она сказала:

— Если он так сильно нуждается в деньгах, как вы говорите, я могла бы попытаться откупиться от него. Послушайте, а это идея! Не думаю, что Инна может ему воспротивиться, став однажды ковриком для ног, так навсегда им и останешься. Но Мэриан Брэнд совсем другое дело. Как говорил Сирил, она годами содержала его жену и ему предоставляла приют всякий раз, когда он был на мели, а только в такие времена он к ним и приезжал. Но не думаю, что он растопит лед в ее сердце. Инна его обожает, а Мэриан обожает Инну. Если же чувства Инны угаснут, не думаю, что Сирил, попросив денег, получит утвердительный ответ. Значит, если Инна злится на него, самое время мне начать с ним торговаться. Вот, что я сделаю, — я скажу Сирилу, что мне известно, что это он написал письма. Он может получить десять фунтов, чтобы легче было держать язык за зубами, или я иду в полицию. Так я собираюсь ему только сказать — вы же знаете, что в полицию я не пойду. Если ему так нужны деньги, как вы говорите, он возьмет и десять фунтов. Конечно, он надумает вернуться за большей суммой, но у него уже не будет шанса. Я скажу Фреду, что он может начинать хлопотать о разрешении на брак, и, когда мы поженимся, — все, дело в шляпе. И я скажу Сирилу, что если он продолжит доставлять неприятности, то получит хорошего тумака от Фреда, который заставит его пожалеть о том, что он родился на свет. И чем хуже он будет себя вести, тем меньше Фред поверит в его россказни обо мне. Как вам это?

Выражение лица мисс Сильвер оставалось без изменений и ни в коей мере не выразило того отвращения, которое она испытывала. Если в ее голосе и сквозила некая сухость, ее собеседница этого не заметила. Она сказала:

— Это выглядит как вполне целесообразный план действий, мисс Эдриан.

Глава пятнадцатая

Когда Ричард Каннингем ушел вниз по дороге, ведущей в Фарн, в той части сердца Мэриан, что принадлежала только Инне, появилась нарастающая тревога. Было почти семь часов. Она и не замечала, что уже так поздно, пока Ричард не взглянул на часы. Он охнул, и она прекрасно знала, что он хотел бы задержаться, но не предложила ему этого. Потом было торопливое прощание, холодное дуновение страха, который не нужно было объяснять какими-то особенными причинами. Это было, как если бы они просто сидели на солнце, но вот оно ушло, и стало холодно. Она проводила его до ворот, и он спросил:

— Когда я увижу вас снова?

— Я не знаю. Не желаете ли навестить нас завтра?

— Вы же знаете, что желаю. В какое время?

Она сказала:

— Ланч, если вас это устроит.

Они попрощались, и она постояла какое-то время у ворот, наблюдая за тем, как он идет по дороге, а затем вернулась к дому и к осознанию того, что она определенно беспокоится об Инне.

Мэриан была только на полпути вверх по лестнице, когда услышала, как на втором этаже кто-то расхаживает из угла в угол. Она вышла на лестничную площадку и увидела, что дверь одной из спален открыта, и Инна стоит там в ожидании. Она выглядела бледной и усталой. Когда Мэриан к ней подошла, она сказала жалобным голосом:

— Тебя не было целую вечность.

— Но я не знала, что ты дома. Я волновалась.

— Было непохоже, что ты волновалась. Я была у себя в комнате и слышала, как ты и тот мужчина разговаривали. Ты просто соловьем разливалась и не могла остановиться — я думала, он никогда не соберется уйти. Полагаю, это был Ричард Каннингем?

— Да.

Инна задержала дыхание.

— Я слышала твой разговор по телефону, — она вдруг обняла Мэриан. — О, дорогая, я просто свинья! Ты хорошо провела время? Я очень надеюсь, что да. Я видела, как он уходил, и подумала, что он выглядит чертовски мило. Он придет снова? Я с ним увижусь? Я хотела спуститься, но боялась, что расплачусь прямо у вас на глазах.

Мэриан спросила:

— Почему ты могла расплакаться?

Она, безусловно, знала почему. Инна, всхлипнув, отстранилась от нее.

— Я так несчастна!

— Ты встречалась с Сирилом?

— Да. Он позвонил, когда вы с Элизой были на кухне. Я ходила в Фарн, чтобы увидеться с ним.

— Почему ты мне не сказала?

Инна потерла глаза.

— Отчасти потому, что не хотела испортить тебе день. Я открыла дверь в кабинет, когда ты разговаривала по телефону с Ричардом Каннингемом, так что я знала, что он придет. В конце концов, я и не думала, что это может быть кто-то еще.

Мэриан сказала:

— Я бы хотела, чтобы ты с ним познакомилась.

— Я встречалась с Сирилом.

— И чего хочет Сирил? — тон Мэриан был сухим.

— У него нет денег. Он хочет приехать сюда.

Мэриан подумала: «Ну, вот мы и добрались до сути дела. Деньги — вот что всегда приводит его обратно, но Инна никогда не решалась посмотреть правде в глаза. Бедная Инна!»

Она увидела, как краска залила лицо Инны.

— Мэриан...

— Когда он хочет приехать?

— Сейчас, сегодня вечером на ужин. Я сказала ему подождать до этого времени. У него совеем нет денег. Он рассчитывал получить немного, но не вышло. Он... он... просил сказать тебе, что извиняется... за все, что наговорил. Он не хотел. Все говорят то, чего на самом деле не думают, когда разозлятся, и я тоже.

Это была неубедительная и спотыкающаяся на каждом слове речь. В голосе Инны не было уверенности. Она смотрела куда угодно, но только не на сестру. Мэриан не могла этого вынести. Видеть, как страдает ее сестра, всегда было выше ее сил. Она сказала настолько безмятежно, насколько могла:

— Все в порядке. Конечно, пусть приходит, и мы обо всем поговорим. Но он должен постараться найти работу.

Инна кивнула.

— Он сказал, что найдет, — она резко отвернулась к окну.

Только теперь Мэриан заметила, что комнату уже подготовили для гостя. На умывальнике лежало мыло, и на вешалке висели два свежих полотенца. Графин был наполнен, и постель заправлена.

Глядя в окно и повернувшись к сестре спиной, Инна сказала:

— Он будет жить в этой комнате.

Сирил прибыл с пятнадцатиминутным опозданием, и с заискивающим «моя дорогая» для свояченицы, и с солнечной улыбкой для жены. За восемь лет Мэриан научилась смотреть сквозь пальцы на тот факт, что эти проявления любви, на самом деле, ничего не означают. Может быть, Сирил и не самый хороший актер на сцене, но в обычной жизни он мог сыграть любую роль с легкостью и обаянием, да так убедительно, что и сам не на шутку увлекшись, начинал в это верить. В настоящее время он со всей искренностью изображал беззаботного парня, у которого язык без костей, но сердце глубоко спрятано. Он не пытался скрыть, что переигрывает с братской привязанностью к Мэриан и преданностью своей жене. Ему не понравилась скромная спальня, но он и виду не показал и приложил все усилия, чтобы быть душой компании за ужином. I

Пенни, приглашенная зайти и выпить кофе, получила, что называется, анонс от Элизы Коттон, которая заходила к ним с благой целью — ужин холодный стоял на столе.

— Язык что помело, ля-ля-ля, но толку от него никакого. Дорогая то, дорогая сё!..

— Он не такой!

— По мне, так именно такой, — она выдержала зловещую паузу — Пока еще не такой. Но я не сомневаюсь, он себя еще покажет. Дорогая или милая, или обе сразу, он так и сыплет этими словечками. И за плечи ее обнимает и вообще всячески втирается в доверие, прямо голова кружится. И на Мактавише опробовал свой приемчик — назвал его «киской», что тот ненавидит пуще всякого яда — а кому бы понравилось? — и протянул к нему свои пальцы.

— И что сделал Мактавиш?

— Даже не показал вида, что заметил его присутствие — взмахнул хвостом и выпрыгнул в окно. И если бы он до него дотронулся, то получил бы пару царапин.

Глаза Пенни округлились и посерьезнели.

— Бедная Инна! Элиза, ты уверена? Может, он просто не разбирается в котах.

— Никогда в своей жизни не была ни в чем более уверена. Встречала я такого, как он, в долине Бери, где мы с тетей однажды останавливались. Джим Хоскинс его звали — кудрявые волосы и голубые глаза, и все девчонки за ним бегали. Шутил со всеми подряд, целовался больше, чем разговаривал, и женился потом на той бедняжечке, у которой был самый толстый кошелек. Она ни разу об этом не пожалела, только однажды, но это уж было разочарование навсегда. Скоро все узнали о том, что деньги испарились и он тоже, а она нанялась прачкой, чтобы прокормить его ребятишек-близнецов. Вот так-то.

Пенни хихикнула.

— Ну, у Инны ведь нет близнецов.

— Пока нет, — сказала Элиза и удалилась, источая неодобрение.

Впоследствии Пенни задумывалась, интересно, очаровал бы ее Сирил, если бы Элиза не успела первой сделать свое ужасное предостережение.

Может, да, а может, и нет, она не знала. Она видела, что ни Инна, ни Мэриан очарованы не были. Мэриан была сдержанна и задумчива, и Инна под ее взором была подавлена. Обе почти не разговаривали, но не Сирил, и, чем больше он говорил, чем больше обаяния излучал, тем меньше он нравился Пенни. У Феликса, может, и самые худшие манеры в мире, но он никогда не подлизывался. Он не говорил «дорогая», если не имел этого в виду, и, если он делал это не очень часто, так это потому, что он был отчаянно несчастен, ягненочек. Бе, бе, паршивая овца, а у тебя есть шерсть?

Феликс был подстрижен до основания. Детская считалочка странным образом вызвала в памяти пословицу, которую говаривала Элиза. Что-то насчет похода за шерстью и возвращения домой подстриженным. Надо бы вспомнить ее попозже.

Глава шестнадцатая

На следующий день мисс Сильвер завтракала с племянницей и маленькой Жозефиной, когда зазвонил телефон. Миссис Баркет зачитывала вслух избранные отрывки из только что полученного письма от мужа, а Жозефина, пользуясь случаем, выуживала из своей молочной кашки сухарики и бросала их один за другим на ковер. Внимание мисс Сильвер разрывалось между последними новостями из Европы и менее волнующими событиями, пересказанными Джоном Баркетом, так что маневр девочки проходил с большим успехом. Правда, только до того момента, пока мисс Сильвер не сняла трубку и не сказала «Алло!», и не услышала за своей спиной восклицание Этель, охваченной ужасом: «О, Жозефина! Что за шалости!» Бросив взгляд через плечо, она убедилась, что Жозефина сидит с ангельским видом, улыбающаяся, кудрявая и невинная.

А потом нежный голос мисс Эдриан пропел в трубку:

— Мисс Сильвер?

— Мисс Сильвер слушает.

— Это Хелен Эдриан. Ну, не предусмотрительно ли я поступила, запомнив номер дома, в котором остановилась ваша племянница! Это к тому, откуда у меня ваш телефонный номер. Я позвонила инспектору, и он тут же дал его мне. И, я полагаю, вам интересно, зачем он мне понадобился, но, на самом деле... ну... вы помните, зачем я приходила к вам?

— Безусловно.

— Я подумала, может быть, это хороший план, если вы придете и встретитесь со всей честной компанией прямо здесь. Вчера прикатил Сирил. Слишком жизнерадостный для серьезных разговоров. Мы еще ни о чем не договорились. Видите ли, для спешки нет причин, ему вполне удобно, и он может еще немного поизлучать счастье и побыть пай-мальчиком с горящими глазами, пока не подумает, что я уже вполне смягчилась и готова расстаться с деньгами, — она залилась смехом. — Надеюсь, он не подслушивает! На обеих половинах дома одна и та же телефонная линия, ему нужно только поднять трубку по ту сторону стены, а я, кажется, слышала щелчок. Так я собиралась сказать вам, мисс Сильвер, что сегодня мисс Ремингтон устраивает что-то вроде ужасного пикника — это тетя, которой я вам рассказывала. Мы все встретились в саду вчера после ужина, и Сирил умасливал ее, как сумасшедший. Он явился ответом на молитвы старой девы — ему ли этого не знать!

Мисс Сильвер кашлянула. Ох уж эти интонации мисс Эдриан! И выражения, которые она употребляет — немыслимо грубые! Покашливание было многозначительным. Оно могло одернуть человека, чувствительного и к более тонким намекам. Возможно, у мисс Эдриан и чуткое ухо в музыкальном плане, но ни в каких других. Она продолжала, будто не было никакого покашливания.

— Так вот, что я пытаюсь объяснить, у нас вместо вечернего чая будет веселая вечеринка на пляже. И когда я сказала, что вы моя старая знакомая и остановились в Фарне, мисс Ремингтон спросила, не приглашу ли я вас присоединиться к нам. И я подумала, какая вам представится отличная возможность увидеть Сирила и Феликса, и всю компанию. И, если вы интересуетесь писателями и всем таким, будет Ричард Каннингем. Знаете, он написал «Шелестящее дерево». Он вместе с Мэриан попал в ту железнодорожную аварию, о которой я вам говорила, но, собственно говоря, он мой очень близкий друг.

Мисс Сильвер кашлянула с решительной непреклонностью.

— Если это приглашение связано с моей профессиональной деятельностью, то должна напомнить вам, мисс Эдриан, что я отказалась браться за ваше дело.

— Да, я знаю, что отказались. И в этом нет ничего страшного, потому что, я уверена, что могу и сама справиться. Но я подумала, может, вы придете к нам в качестве моего друга и просто выпьете чашечку чая. Я подумала, может, вам будет интересно, и потом, в случае, если что-то пойдет не так — конечно, ничто этого не предвещает, но если такое произойдет, и мне понадобится какой-нибудь совет, а вы будете со всеми знакомы, ну? И, если до этого дойдет, то я, безусловно, охотно оплачу ваши услуги.

О чем она только думала, когда говорила это? Было что-то в ее словах, интонациях и манерах, что подстегивало профессиональный инстинкт мисс Сильвер. Пожалуй, «подстегивало» — слишком сильно сказано. Этот инстинкт был очень сильно развит. Он был чуток и восприимчив к самым незначительным деталям.

Хелен Эдриан не подозревала ни о какой чуткости и восприимчивости вовсе. Она спросила:

— Вы придете, да?

Почти не играющим никакой роли стимулом, было то, что мисс Сильвер питала ненасытный интерес к жизни других людей, но было и кое-что еще. Под предлогом чего она и решила принять приглашение.

— Спасибо, я с удовольствием приду. Мне будет интересно познакомиться с мистером Каннингемом. Его кузен — мой хороший друг. Не поблагодарите ли вы мисс Ремингтон за приглашение?

Мисс Эдриан сказала:

— Вот это правильно. Они сказали, что от отеля в четверть пятого отходит автобус, который останавливается недалеко от их дома. Приезжайте и окиньте всех нас своим оценивающим взглядом.

Неудовольствие, с которым мисс Сильвер выслушала заключительную фразу, почти заставило ее взять назад свое согласие, но прежде, чем она успела в полной мере ощутить неистребимое желание сказать, что, наверное, она все-таки не сможет оставить племянницу одну, мисс Эдриан повесила трубку.

Она оглянулась и увидела, как маленькая Жозефина со следами слез на лице ест шесть маленьких кусочков хлеба, отрезанных специально, поскольку те сухарики, что она с таким озорством отвергла, едва ли могли быть собраны с пола и возвращены обратно в ее тарелку с кашей. Встретившись взглядом с мисс Сильвер, она взмахнула ложкой и со взрослой интонацией произнесла:

— Теперь Жозефина хорошая девочка!

Глава семнадцатая

Невозможно определить, что побудило мисс Ремингтон устроить совместный пикник. Она любила мужское общество и всегда чувствовала себя несправедливо им обделенной. Это, а также то, что компания по соседству пополнилась двумя привлекательными мужчинами, могло быть решающей причиной. Могли быть и другие причины — желание досадить Мэриан с Инной, которые, несомненно, предпочитали оберегать свое маленькое общество от вторжений. Или Феликсу, чьи манеры в последнее время стали невыносимо грубыми, и ее сестре Флоренс, ненавидящей пикники. Так или иначе, идея была принята в основном из-за необходимости, что она должна быть претворена в жизнь. Как говорила Элиза Коттон: «Если уж мисс Кэсси вобьет себе что-то в голову, она не успокоится, пока своего не добьется».

Кексы были испечены, сандвичи нарезаны, все обитатели на обеих половинах были вовлечены в подготовку к пикнику, что послужило помехой послеобеденному отдыху Флоренс Брэнд. Не то чтобы она принимала какое-то участие в приготовлениях, в этом вопросе она могла, да и была весьма уклончивой. Но как тут насладишься медитативным покоем, столь благоприятным для пищеварения — ноги на изящной табуретке, подушка под головой, легкий плед на коленях, и книга, страницы которой никогда не перелистывались, — когда в любой момент может забежать Кэсси, чтобы взять то, другое или третье, и снова убежать, и, что весьма вероятно, даже дверь за собой не закрыть? Медленно растущее негодование миссис Брэнд не только перебило ей сон, но и заставило побагроветь от ярости.

Неприязнь, которую она обычно испытывала к домочадцам, достигла угрожающих размеров. Феликс вел себя отвратительно. Она никогда его не любила, а теперь вообще считала невыносимым. Хелен Эдриан — эта легкомысленная женщина — в своих мыслях она использовала более грубое выражение. А Мэриан Брэнд со своей сестрой практически украли деньги Мартина. Когда она вспоминала о том, сколько сделала для этого человека, совершенно наплевав на собственную независимость, построив свою жизнь так, чтобы постоянно заботиться о нем — нет, думать об этом было просто невыносимо. Но она практически никогда не переставала об этом думать. Пенни была маленькой дурочкой. Вне всякого сомнения, она считала Феликса хорошей добычей, и сейчас, когда он принадлежал не ей, ее гордости не хватало на большее, чем позволять всем подряд видеть, насколько она огорчена. Элиза Коттон — так тут вообще одна сплошная неблагодарность и предательство, если хотите. Подлое, бесстыжее создание, готовое бежать туда, где есть деньги и, возможно, рассчитывающее извлечь хорошую выгоду из тех денег, что выдаются еженедельно на продукты. Мэриан Брэнд не узнает, обманывают ее или нет. Что до Кэсси, так она просто затеяла этот пикник, чтобы повыставляться. Такой Кэсси была с детских лет — шумной в играх, хвастливой и все устраивающей так, чтобы удобно было только ей. Раздражение росло, и кровь закипала.

Полдень был жаркий, но с моря дул приятный ветерок. Мисс Сильвер было жарко и душно в автобусе. Она надела свою оливково-зеленую шаль и черное пальто, и не имела никакого желания снимать их в общественном транспорте. Поэтому она была очень рада обнаружить, что в бухте царит приятная прохлада. Конечно, там не было тени, — обстоятельство, которое заставило ее сравнить побережье не в его пользу с такими местами, как поляны, где провизия для пикника может быть съедена под ветвями величавого дуба или раскинувшегося каштана, — такие определения внезапно пришли ей в голову. Она тем не менее захватила с собой полосатый зонтик, принадлежащий ее племяннице Этель, который поможет ей защититься от солнца.

Это был не самый спокойный и располагающий прием пищи. Из двух старших леди, миссис Брэнд пребывала в состоянии неугасающей ярости, которую она и не пыталась скрывать, а неугомонная мисс Ремингтон жалила всех язвительными замечаниями, словно оса. Только какая-нибудь пара людей завязывала беседу, как она тут же встревала в разговор, скача туда-сюда, назойливо предлагая блюдо и выхватывая наполовину опустевшие чашки, чтобы надлежащим образом до краев наполнить их горьким чаем, и заставляя всех чувствовать себя еще более неуютно.

Хелен Эдриан, начавшая было тихим голосом переговариваться с Сирилом Фелтоном, была вынуждена уступить его общество мисс Ремингтон, но, только она переключилась на Ричарда Каннингема, как мисс Кэсси оборвала свою беседу с Сирилом, чтобы громко сказать:

— Боже мой, Хелен, я и предположить не могла, что мистер Каннингем — твой друг. Мы все думали, что он с Мэриан пришел повидаться, — она повернулась к мисс Сильвер. Так романтично, знаете ли, они вдвоем были погребены под поездом в течение нескольких часов.

Мэриан обнаружила, что способна улыбнуться.

— Вы бы не посчитали это таким уж романтичным, если бы были там, — сказала она. — Бедный Ричард сломал два ребра, а я думала, что никогда не избавлюсь от пыли в волосах. Я пришла домой в таком виде, будто поменялась одеждой с огородным пугалом. Вы никогда не видели подобного страшилища.

Среди потоков враждебности, которые мисс Сильвер ощущала довольно остро, она заметила взгляд Ричарда Каннингема, на мгновение задержавшийся на Мэриан Брэнд, и подумала, что в резком замечании мисс Кэсси была своя правда. Взгляд был очень мимолетным, и, возможно, никто больше его и не заметил. Она продолжала подмечать детали, пока вела весьма затруднительный разговор с миссис Брэнд, из которой можно было выдавить только «да» и «нет», да и эти односложные слова она произносила весьма недружелюбно.

Инна Фелтон и Пенни Хэллидей — обе были несчастны. Мисс Сильвер заметила, как Пенни неосторожно засмотрелась на мрачное, раздраженное лицо Феликса Брэнда. Это был взгляд матери на любимое больное дитя, совершенно открытый и демонстрирующий готовность все отдать, страдающий, потому что страдало дитя. Хелен Эдриан на Феликса не посмотрела ни разу. Она смеялась и шутила с Сирилом Фелтоном. Она брала под руку Ричарда Каннингема и говорила с ним таким тихим голосом, что слышно было ему одному.

Инна задумчиво смотрела на берег, покрытый галькой, смешанной с маленькими ракушками, по большей части разбившимися на кусочки от соприкосновения с камнями. Ты должен быть твердым, или развалишься на кусочки. В действительности, у ракушки почти нет шансов.

Трапеза, к превеликому облегчению всех присутствующих, подошла к концу. Пока мисс Кэсси заставляла мужчин собирать и укладывать в корзину остатки угощения, мисс Сильвер подошла к Хелен Эдриан.

— Вы собирались показать мне какой-то удивительный вид на море. В двух шагах отсюда, не так ли? Было бы неплохо немного прогуляться. Мне кажется, у меня начинаются судороги от долгого сидения на пляже.

Хелен Эдриан кивнула.

— Это из-за одежды, вам нужно было надеть купальный костюм. Но, думаю, вы со мной не согласитесь.

Они шли и разговаривали, и теперь оказались довольно далеко от остальных. Мисс Сильвер сказала:

— Зачем вы пригласили меня, мисс Эдриан?

— О, я не знаю...

— Думаю, что знаете.

— О, хорошо, я хотела, чтобы вы их всех увидели.

— Зачем?

Она поколебалась, будто хотела что-то утаить, но внезапно решилась открыться.

— Я хотела убедиться, что задуманный план пройдет как по маслу. Я Сирила имею в виду и все остальное. У меня чувство, мне кажется, глупое...

— Какое чувство?

— О, я не знаю...

Мисс Сильвер посмотрела ей прямо в глаза.

— Мне кажется, вы напуганы.

— Почему это я должна быть напугана?

— Думаю, что это так, и у вас есть на то причины. Вы затеяли очень опасную игру. Вы пробудили кое в ком чувства, которыми не можете управлять.

Хелен Эдриан рассмеялась.

— Мне жаль, но ничем не могу помочь. Сирил!

Мисс Сильвер покачала головой.

— Нет, не мистер Фелтон, а мистер Брэнд.

Хелен вновь рассмеялась, на этот раз в ее смехе сквозило презрение.

— О, Феликс! Да он мне туфли станет облизывать, если я пожелаю!

Мисс Сильвер сказала со всей серьезностью:

— Вы пригласили меня прийти сегодня, потому что хотели, чтобы я взглянула на этих людей. Сказать вам, что я увидела? Ненависть, ревность, злость, израненная любовь, негодование, глубокое страдание. С такими чувствами не играют, они опасны. Вы пришли ко мне за советом, и я скажу вам прямо. Вы ввязываетесь в опасное дело. Оставьте их. Уезжайте из этого дома и отправляйтесь в Лондон. Возвращайтесь к жениху. Расскажите ему всю правду и выходите за него замуж. Если хотите, я встречусь с мистером Фелтоном от вашего имени. Я могу гарантировать, что он вас больше не побеспокоит. Он не обладает сильным и решительным характером, и угроза передачи дела в полицию поможет, я вполне уверена, избавиться от него.

Хелен Эдриан скривила губы с угрюмым видом, который мисс Сильвер уже видела. Она упрямо сказала:

— Я не стану вмешивать в это полицию.

— И не понадобится их вмешивать. Одной угрозы будет достаточно:

Хелен решительно покачала головой.

— Нет, лучше я сама разберусь с Феликсом, — она усмехнулась. — Я его не боюсь! — она повернулась и пошла назад к бухте. — Я вообще никого не боюсь, у меня просто было нервное перевозбуждение. Сейчас я опять в порядке. Я разберусь с Сирилом и потом, возможно, последую вашему совету и отправлю Фреду телеграмму, чтобы он встретил меня в городе. Нет смысла держаться за что-то, когда все кончено, правда?

Когда, некоторое время спустя, мисс Сильвер собралась уходить, компания уже поредела и разбрелась. Миссис Брэнд ушла в дом. Феликс исчез, равно как и Хелен Эдриан и Сирил Фелтон. Пенни спустилась к морю. До часа прилива было еще далеко. Она стояла босиком на сверкающем песке, почти не двигаясь и слегка склонив голову. В мелководье перед ней отражалось солнце. Синее небо над головой заволокло легкой дымкой, ветер утих. Инна не двигалась с места, просеивая ракушки сквозь пальцы и не поднимая глаз.

В основном разговоры вела мисс Кэсси. Не часто у нее бывали такие слушатели, как Ричард Каннингем. Она без конца задавала вопросы, часто перебивала, так и не дослушав ответ, чтобы задать следующий вопрос, и со злорадством думала о том, что все это время он бы предпочел говорить с Мэриан Брэнд. Ей доставляло немалое удовольствие забрасывать его вопросами и не давать ему возможности ускользнуть от нее. Мэриан, безусловно, была ей не соперницей — жалкое создание, не способное даже как следует разозлиться. Она бросила на нее пренебрежительный взгляд и увидела, что та сидит с отсутствующим видом и полуулыбкой на губах. Никто бы не принял ее за богатую наследницу в этой поношенной саржевой юбке и самодельном свитере. Некоторые, может быть, сказали бы, что голубой цвет ей к лицу, но он поблек или выцвел. Не имело значения, во что она одета, она все равно никогда не смогла бы сравниться с Хелен Эдриан. Гнусная девчонка, но красивая и с хорошим вкусом. И способна очаровать любого молодого человека, оказавшегося поблизости. Где она сейчас? И где Сирил Фелтон? И Феликс? Она продолжала заваливать вопросами Ричарда Каннингема.

...Когда мисс Сильвер поднялась, чтобы уходить, он тоже встал. Они шли вдвоем по огражденному саду и разговаривали о Чарльзе Морэе, который приходился кузеном Ричарду Каннингему и хорошим другом мисс Сильвер.

Со слегка чопорным покашливанием мисс Сильвер призналась в своей глубокой привязанности к Чарльзу и Маргарет.

— Они рассказывали мне о вас, мистер Каннингем.

— Они и о вас очень много рассказывали. Я не знаю, может, это запретная тема, но я хотел бы выразить свое восхищение вашей профессией.

Она остановила на нем задумчивый взгляд и сказала:

— Об этом мало кто знает. Очень важно не допустить того, чтобы мое имя появлялось в газетах. Я буду очень благодарна вам за осмотрительность.

Он рассмеялся.

— Никакой рекламы? Это замечательно!

Она улыбнулась.

— Я всегда считала, что быть незаметной очень выгодно.

— Я знаю. Обещаю вам, что буду осторожен. И вы не должны винить Чарльза и Маргарет, потому что это был Фрэнк Эббот, который вызвал мой интерес.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Инспектору Эбботу не мешало быть более осторожным.

Она натолкнулась на его смеющийся взгляд.

— Вы не оставите это официальное «инспектор»? Я очень хорошо знаком с Фрэнком. Его кузены приходятся кузенами и мне, и он не проявил должной осторожности потому, что один из этих кузенов оказался в положении, мягко говоря, весьма щекотливом. Я посоветовался с Фрэнком, и он предложил обратиться к вам. Когда я обрисовал всю сложность ситуации, он разговорился, могу сказать, что он, на самом деле, позволил себе разоткровенничаться. Я знаю Фрэнка уже много лет, и думал, что знаю его довольно хорошо, но даже представить себе не мог, что он, оказывается, ваш преданный последователь.

Мисс Сильвер снисходительно улыбнулась.

— Иногда он несет сплошной вздор.

Ричард Каннингем рассмеялся.

— Обычно он не склонен к тому, чтобы чье-то мнение довлело над ним, подчиняя его. Он о себе довольно высокого мнения. Ну, на самом деле, проблема, по поводу которой я к нему обратился, разрешилась сама собой, и не возникло необходимости вас беспокоить. Но это не ослабило моего интереса к вам, и я очень рад тому, что мне представилась возможность с вами познакомиться.

— Благодарю вас, мистер Каннингем.

Глава восемнадцатая

В то время как мисс Сильвер добиралась на автобусе до Фарна, двое молодых людей держали путь в противоположном направлении. Они шли по тропинке, пролегающей вдоль обрыва через поля. Тропинка вела не слишком далеко, поскольку земли никогда не были огорожены, будучи слишком неровными и изрезанными небольшими расселинами и оврагами. То и дело попадались заросли сорняков, утесника и ежевики, и, хотя пляж внизу являлся частным владением, что означало, что вход запрещен, не составляло большого труда спуститься вниз и украдкой искупаться.

Тед Холлинз и Глория Пэйн как раз собирались пробраться вниз сквозь заросли, которые Тед называл «местом, через которое мы с Джо переправились», когда услышали голоса, доносящиеся с пляжа. Тед остановился, прислушался, и снова пошел дальше, двигаясь с осторожностью и отведя одну руку назад, чтобы, в случае чего, поймать Глорию. Но когда он добрался до места, где можно было оглядеться, она уже стояла рядом, почти касаясь его плеча своим и вытянув шею, чтобы увидеть, на что же он смотрит. Но никто из них ничего не смог разглядеть.

Расселина, в которой они оказались, была на полпути к морю, остальная часть пути не представляла большой сложности. Они увидели заманчивую длинную полосу песка, размытого приливом, одну или две подводные горные гряды, а далее на их пути находился округлый выступ утеса. Они не могли видеть двух людей, которые стояли прямо под ними, там, где пляж сходился с расселиной. Один из них был мужчина, потому что именно мужской голос они услышали первым — мужской голос, но не слова, а только злобный их отголосок, как будто он их выкрикнул, а они вновь к нему вернулись. Но то, что сказала женщина, было слышно очень хорошо: «Хорошо, давай, сделай это! Ты говорил, тебе часто этого хочется. Давай, убей меня, если тебе так хочется!»

Глория сказала: «Ой!» и поджала губы. Они находились так близко от лица Теда, что ее дыхание щекотало ему ухо. Он поднял руку и отмахнулся, словно от мухи, и оба услышали, как мужчина сказал: «И убью, когда буду готов, тебе не нужно волноваться об этом», затем раздался звук шагов по гальке пляжа и хруст камней под ногами.

Поскольку женщина, по всей видимости, за ним не последовала, Тед и Глория вернулись назад на край обрыва, где стали говорить о том, сколько еще времени пройдет, прежде чем им удастся заполучить пару отдельных комнат, не говоря уже о доме. И если худшее приведет к еще более худшему, им ничего не останется, кроме как довольствоваться маминым и папиным жильем. Так как Глория делила комнату с сестрой, а другого места, где бы Эдит могла спать, похоже, не было, перспективы открывались самые безрадостные. И хозяйка пансиона, в котором жил Тед, никогда бы не пустила в дом его жену, даже будь они с Глорией и в самом деле женаты. «А следующей новостью станут пеленки на веревке», — именно так она и сказала. А когда Тед взвился и спросил: «Ну и что в этом такого?» — миссис Кроул посмотрела на него, как гроза, и сказала: «Поживешь — увидишь».

— Все вокруг думают, что ребенок и не человек вовсе, да? — они говорили это друг другу бессчетное количество раз, а приемлемым ответом было хмурое: «Похоже на то».

— И все они продолжают говорить нам, что мы кругом неправы, — он швырнул вниз с обрыва камень. — Каждый думает, что знает наверняка, что у тебя нет и не может быть никаких чувств, и что ты просто не имеешь на них права!

Глория сказала:

— В самую точку.

Они продолжили разговор о самих себе.

Глава девятнадцатая

Инна Фелтон была очень несчастна. Однажды тебе откроют глаза, и ты будешь вынуждена посмотреть правде в лицо, и, разглядев эту правду, уже не вернешься в то безмятежное время, когда ни о чем не подозревала. Она заперла дверь и, сидя в пустой комнате, думала о Сириле. Думала о том, придет ли он, повернет ли ручку двери, постарается ли уговорить ее впустить его.

Долгое время она простояла у окна, глядя на море, но он все не шел. Постепенно наступило облегчение, которое испытываешь, когда решаешь не изводить себя больше, оставив всякую надежду. Ночь была чудесная — мягкий свет струился с неба, пронизывая темноту. Она могла разглядеть цветок у садовой стены, мерцающий, словно призрак, и еще только набирающий розовый цвет. Она могла видеть непреклонное медленное течение прилива. Вода прибывала. Там, где только что лежал гладкий блестящий песок, ритмично бились волны. Вершина рифа, еще недавно ясно различимая, теперь исчезла, волна накрыла ее. Ты не в силах остановить такие вещи, как прилив, течение мыслей или события, уготованные тебе судьбой.

Она простояла так долгое время, прежде чем разделась. В комнате были большие старые напольные часы с размеренным мелодичным тиканьем и размеренным же и громким боем. И если она просыпалась среди ночи, ей нравилось чувствовать, что они рядом, и что, если она прислушается, они «скажут» ей, который час. Она часто просыпалась по ночам, и часы скрашивали ее одиночество. Она подошла к кровати и услышала, как часы пробили один гулкий удар, означавший, что начался новый день. Она застыла на месте, слушая, потому что потеряла счет времени и не была уверена в том, что часы не пробили и второй раз.

Она сделала шаг, чтобы направиться к кровати, как услышала едва различимый шорох на лестнице. Она замерла, потому что знала, что это был за звук. Если наступить на половицу рядом со свободной комнатой, то она скрипела. Инна слышала этот скрип всякий раз, когда входила и выходила с мылом, с полотенцами, с постельным бельем, готовя комнату для Сирила. Остальные половицы были прочными. Скрипела только одна. Она неподвижно стояла, устремив взгляд на дверную ручку в ожидании, что та повернется. Горел ночник. Ее пробрала дрожь при мысли, что свет, должно быть, пробивается узкой полоской под дверью.

Прежде чем она осознала, что собирается сделать, рука ее протянулась к ночнику и повернула выключатель. Потом она подошла к двери и встала рядом, положив палец на ручку, чтобы почувствовать ее поворот. Она ничего не слышала. Половица больше не скрипела. У нее было чувство, что поблизости никого нет. Она подумала, что почувствовала, если бы Сирил прошел через лестничную площадку к ее двери босиком. Ее сердце колотилось так, что было трудно дышать, и вдруг ей пришло в голову, что она уже не может почувствовать этого. Неужели она так сильно изменилась? Она не знала.

Раздался другой звук. Не рядом с дверью. Возможно, на лестнице. Возможно, даже дальше — в прихожей. Она повернула ключ в замке. Затем положила ладонь на ручку и повернула ее тоже. Дверь тихо открылась. На лестнице было темно и пусто. Очень слабый свет проникал из прихожей. Освещение было настолько тусклым, что едва рассеивало темноту, но она могла рассмотреть линию лестничных перил, тяжелых и черных по сравнению с сумраком, начинавшимся ниже.

Инна вышла из комнаты, миновав короткий коридор, ведущий в другой дом. Дверь в его конце была заперта на два засова — вверху и внизу. Такие двери были на каждом этаже, и все запертые на засовы с этой стороны, на ключ — с другой. Она подошла к лестнице, но прежде, чем обогнула стойку перил, вновь услышала какой-то звук, но на этот раз она знала, что это было. Кто-то отодвигал засовы на двери в прихожей.

Она почти застыла на месте и прислушалась. Точно такой же короткий коридор был и внизу, и на двери в его конце точно такие же два засова. Поскольку она слышала звук дважды, он уже не мог повториться, потому что оба засова, должно быть, были открыты. Единственный звук, которого можно было ожидать — это звук поворачивающегося ключа на той стороне. Но его могли уже повернуть, еще до того, как она вышла из комнаты. Если так, то она его не услышит. Она почти не дышала.

И он раздался, лишь слабый щелчок, и, прежде чем она успела осознать, слышала она его или нет, она поняла, что дверь отворилась, и кто-то прошел через нее. Теперь в коридоре было два человека, причем один из них пришел из другого дома. Два человека, и одним из них был Сирил, спустившийся вниз по лестнице и отодвинувший засовы.

Ее колени тряслись. Она облокотилась на стойку перил, а потом опустилась на пол, почти припав к перилам. Они спрятали ее, но она могла смотреть сквозь них. Она села, не потому, что надо было спрятаться, а потому, что дрожали ноги. Однако в результате Инна обнаружила, что защищена от того, чтобы быть замеченной, и оказалась в более выгодной позиции, чтобы наблюдать. Если бы в коридоре сейчас горел свет, она могла бы рассмотреть его от начала до конца.

А потом свет загорелся — ослепительно яркий луч маленького карманного фонарика. Он осветил поверхность двери между двумя домами, старую темную краску, местами поцарапанную и облупившуюся. Он скакнул через нее, и сомнений больше не оставалось: дверь была закрыта.

Словно солнечный зайчик по водной глади, он скользнул по темной женской юбке, по бледной женской руке со сверкающими ногтями кроваво-красного цвета, и замер на полу дрожащим кружком.

Как только Инна увидела эту руку, она поняла, что никто иная, как Хелен Эдриан прошла через дверь в стене. Ее внезапно охватили злость, чувство обиды и боль. Час ночи, а Сирил прокрался сюда, чтобы впустить Хелен Эдриан. Сейчас они стояли в коридоре. Она могла слышать, как они шепчутся. Это был слабейший из слабых звуков, словно шорох листвы на ветру. Круглый глаз фонарика был направлен в пол, и свет его дрожал и двигался, и перемещался. На стене был ряд крючков, на которых висели старые плащи, ее и Мэриан, зонтики и пара шарфов. Фонарик скакнул вверх. Сирил держал его в левой руке. Она видела, как его правая рука, войдя в луч света, сняла с крючка один из плащей. Затем свет фонарика снова упал на пол, а за ним и шарф Мэриан. Это был новый шарф, который она купила недавно. Необычной квадратной формы. Очень яркий и симпатичный, в голубых и желтых тонах. Он упал прямо в центр светового круга, и Инна рассердилась, потому что шарф был новым, и потому что Мэриан любила его, и потому что это была одна из немногих вещей, которые Мэриан купила себе. Удивительно было то, что несмотря на происходящее, она почувствовала невероятную злость на Сирила из-за шарфа Мэриан.

А потом она даже больше, чем просто разозлилась, она пришла в ярость. Раздался шорох — Хелен Эдриан надевала плащ Мэриан. Это был просто старый плащ, но она не имела никакого права вваливаться сюда посреди ночи и брать его.

Луч фонарика скользнул туда и обратно по голубому с желтым рисунку шарфа, лежащего на полу. Она увидела, как рука Хелен Эдриан в поношенном рукаве плаща появилась в свете, она увидела руку с кроваво-красными ногтями. Свет обратился в сторону прихожей. Двое людей в коридоре пошли в этом направлении. Хелен Эдриан повязывала шарф поверх волос. Не то чтобы она смеялась, но в ее шепоте слышались смешливые нотки. Он доносился до лестничной площадки. Инна слышала, как она сказала:

— Теперь мы в безопасности:

И Сирил ответил:

— Осторожность никогда не бывает излишней.

Это было лишь на грани звука. Настолько на грани, что она могла и не расслышать. Каждый из последующих дней она задавалась вопросом, что же она слышала на самом деле. И всегда приходила к выводу, что это были фразы «Теперь мы в безопасности» и «Осторожность никогда не бывает излишней».

Они прошли через прихожую и вошли в кабинет, закрыв за собой дверь.

Глава двадцатая

Отель в Фарне был оснащен в соответствии с новейшими достижениями техники. Здесь была не только прекрасная кухня и расторопная прислуга, но еще и в каждом номере был установлен телефон, который находился на столике, рядом с лежащим на кровати Ричардом Каннингемом. Он задумчиво наблюдал за легкой дымкой, поднимающейся над морем и исчезающей в безоблачном небе. Он мог встать так рано, как пожелает, но сегодня он не желал. Было слишком приятно вот так лежать и строить планы на еще один прекрасный день. Все это, и еще Мэриан. Вчера они проделали долгий путь, и они пойдут еще дальше сегодня, и завтра...

Раздался телефонный звонок. Он протянул руку, снял трубку, и Мэриан произнесла:

— Ричард, это ты?

Он тут же почувствовал неладное. Ее голос был спокойным, только потому, что она не позволяла ему дрожать. «Контролирует», — подумал он. Что случилось, почему Мэриан должна контролировать свой голос, когда разговаривает с ним? Мысли пронеслись в голове со скоростью молнии, пока он говорил:

— Что такое?

— Кое-что произошло.

— Что?

— Кое-что ужасное. Несчастный случай.

— С кем?

— С Хелен Эдриан. Ричард, она мертва.

— Как?

— Мы не знаем. Две женщины, которые помогают по соседству, миссис Бэлл и миссис Вулли, пришли сюда в половине восьмого утра. Тетушки всегда пьют чай в своих комнатах, они подумали, что Хелен тоже. Но ее там не было. Они решили... она с Феликсом... ушла к морю... искупаться. Миссис Вулли вышла из дома, чтобы посмотреть, не возвращаются ли они. Их не было. Она прошла дальше. И увидела Хелен Эдриан, лежащую на пляже, там, где заканчивается лестница. Ты помнишь, какая она крутая. Миссис Вулли подумала, что она упала и ушиблась. Она спустилась посмотреть. Но Хелен была мертва.

Он нарисовал в воображении картинку последнего крутого лестничного пролета, спускающегося к пляжу. Лестница в этом месте резко поворачивала. Перил не было — или были? На мгновение он засомневался. Затем картинка стала проясняться. Сад был обнесен стеной вплоть до пляжа. Последние крутые ступеньки вели к берегу бухты. Они были огорожены перилами. Но на самой террасе никакой ограды не было. Она выходила к покатой линии утеса, круто обрывающегося в самой узкой своей части.

На картинке, представившейся его мысленному взору, Хелен Эдриан лежала под откосом, ее волосы переливались на камнях. Он сказал:

— Ужасно!

Он услышал, как она задержала дыхание.

— Да. Я позвонила, чтобы сказать, чтобы ты не приезжал. Это не будет приятным развлечением. Здесь будет полиция...

Она не позволяла голосу дрожать, но и продолжать тоже не могла.

— Мэриан, позволь мне все же приехать. Это ужасное испытание для тебя и для Инны. Может быть, я смогу чем-то помочь. Мне бы хотелось быть рядом с тобой.

Она вновь обрела голос. Он был спокойным, но слабым. Она произнесла:

— Лучше не надо. Тебе не захочется быть в это замешанным. Здесь будут... репортеры. Видишь ли, это был... не несчастный случай. Они думают, что кто-то... убил ее.

Он быстро, настойчиво произнес ее имя. И затем сказал:

— Конечно же, я приеду! А ты что думала? Послушай, я буду, как только смогу.

— Ты не должен...

Он сказал:

— Не говори ерунды! — и повесил трубку.

Когда он выехал в имение «Бухта», миссис Вулли все еще колебалась между тем, чтобы дать волю своим эмоциям и желанием подробно рассказать о самом, возможно, волнующем переживании, которое когда-либо случалось в ее жизни. Она уже рассказала обо всем в подробностях, и не один раз, своей сестре Глэдис Бэлл, перемежая рассказ истерическими всхлипываниями, Пенни, присоединившейся позже, мертвенно-бледной и неподвижной, миссис Брэнд и мисс Кэсси, Элизе Коттон, мисс Мэриан Брэнд и миссис Фелтон, и, наконец, полицейским, которые с небольшим опозданием приказали ей не сплетничать. Рассказ теперь был отрепетирован. Она использовала одни и те же слова и переставала плакать в одних и тех же местах. Она представила его еще раз для Ричарда Каннингема с того места, как, постучавшись и не получив ответа, она открыла дверь комнаты мисс Эдриан и, заглянув внутрь, обнаружила, что там никого нет, до воспоминания, которое заставляло ее сердце колотиться, а голову — кружиться, когда она посмотрела с площадки террасы на пляж и увидела тело, лежащее внизу на камнях. «И я понятия не имею, как я прошла эти ступеньки... Кажется, минуту назад я была наверху и смотрела на нее, а потом уже внизу оказалась, держа бедняжку за руку. Конечно, я поняла, что она мертвая, ведь рука была холодная, как ледышка, не говоря уже о проломленной голове бедной девочки».

Расследование было поручено сержанту полиции из Фарна, но в течение следующего получаса к должностным обязанностям приступил более авторитетный специалист. Инспектор Крисп приехал из Ледлингтона и тут же принялся за дело. Все ужасные процедуры, явившиеся результатом убийства, были пущены в ход. Миссис Вулли снова рассказала свою историю, были сделаны фотографии, и, один за другим, были допрошены все обитатели обоих домов. Все, кроме одного. Феликса Брэнда не была в его комнате. Миссис Бэлл поднялась и постучала к нему в дверь, ровно за мгновение до того, как ее сестра, тяжело дыша и заливаясь слезами, прибежала с пляжа. Его не было ни в доме, ни в саду, ни в бухте. И никто не видел его с половины одиннадцатого вчерашнего вечера.

Глава двадцать первая

Когда Ричард Каннингем прибыл в имение, Элиза встретила его у входа и провела в дом через кухню. Она придерживалась своего собственного мнения относительно того, какое место в семье ему предназначается, и была убеждена, что он должен знать, что произошло. Она рассказала, что рядом с телом нашли плащ мисс Мэриан и шарф мисс Мэриан, залитый кровью. Он висел на вешалке в коридоре, ведущем в соседний дом. И сержант Джексон взял на себя обязанность выяснить все обстоятельства и в эту минуту в кабинете задает всевозможные вопросы, на которые ни у кого нет ответа. Она считала, что мистер Каннингем должен все это знать. И, когда она закончила свой рассказ, он с ней согласился.

Затем через черный вход вошла миссис Вулли. Он так никогда и не узнал, под каким предлогом она пришла и озаботилась ли вообще выдумыванием предлога, потому что в течение минуты, что они виделись, она снова расплакалась и начала ему рассказывать, как нашла тело.

Когда он проходил из кухни в прихожую, дверь между двумя домами на первом этаже била открыта. Сержант Джексон проследовал по коридору на другую сторону дома и пропал из виду. Его крепко сбитая фигура в синей форме принесла в дом ощущение реальности ситуации. Дом больше не принадлежал Мэриан. Он слился в единое целое с домом, где был убит человек. Полиции были открыты все двери и все комнаты. И если кто-то в любом из домов прятал что-то секретное, это бы непременно обнаружилось.

Мэриан вышла из кабинета. Едва завидев Ричарда, она приложила палец к губам и вернулась обратно. Он последовал за ней и закрыл дверь. Мэриан отшатнулась от руки, которую он протянул ей.

— Ричард, ты не должен в это вмешиваться.

Она была ужасно бледна. Но не теряла того самообладания, которое он отметил еще тогда, когда она ему позвонила. Он сказал:

— Дорогая, я уже в этом замешан — по крайней мере, не в меньшей степени, чем ты. Это большое потрясение, но, в любом случае, ты ни в чем не виновата.

Мэриан взглянула на него. Он знал, что она хотела что-то сказать, но удержалась. Она стояла на месте, куда отступила, когда дверь закрылась. С места она не двигалась. Но, тем не менее, расстояние между ними увеличилось, в своих мыслях она унеслась далеко.

Он продолжал говорить спокойным тоном:

— И потом, ты едва с ней знакома. Я знаю, что только что приехал инспектор из Ледлингтона. Он производит впечатление человека весьма решительного и знающего свое дело. Если бы миссис Вулли не пришла навестить Элизу, уверен, мне бы никогда не представилось возможности услышать ее рассказ. Один из полицейских сейчас вызвал ее для допроса, и она уж поведает свою историю еще раз от начала до конца. Знаешь, а она получает от этого удовольствие. Славное дружелюбное создание, потрясенное и перепуганное, но в тот момент, когда она оказывается в центре внимания, она просто не может не наслаждаться этим.

В мыслях она содрогнулась, но тело осталось неподвижным. Он знал об этом точно так же, как если бы это его пробрала внутренняя дрожь. Он спросил:

— Феликс Брэнд пропал?

— Да.

— Это значит, что полиция станет подозревать именно его.

Она опять сказала:

— Да, — и добавила, — я еще не видела Пенни. Элиза говорит, что она словно окаменела. Она ужасно его любит.

Он кивнул.

— Как Инна?

Она глубоко вздохнула.

— Для нее это страшное потрясение.

— Где она?

— В своей комнате. Она не спустится.

— Полиция захочет увидеться и с ней.

— Сержант спросил всех нас, не слышали ли мы чего-нибудь прошлой ночью. Они думают, она могла... кричать. Никто, кажется, не слышал никаких криков. Он сказал, что инспектор из Ледлингтона захочет нас увидеть, когда приедет, и приказал не покидать дом. Но Сирил говорит, что ему срочно нужно в город.

— Лучше бы ему не уезжать.

— Он говорит, что у него прослушивание.

— Он должен будет предупредить полицию.

Только он произнес это, как вошел Сирил Фелтон. Вид у него, как и у всех обитателей обоих домов, был весьма растрепанный. Он неосторожно брился и порезался. Ричард подумал, что наступил момент, когда Сирил оказался в нерешительности, не зная, как ему без репетиций играть навязанную роль. Он решил быть взволнованным, но сохранять мужество как человек, умудренный жизненным опытом, знающий эту жизнь, а потому продолжающий жить дальше и заниматься своими делами. Он прошел вперед, протянув руку.

Ричард подозревал, что какой-нибудь очень хороший режиссер сократил бы рукопожатие до приветственного кивка, но вот «Привет, Каннингем, ужасное дело все это», — прозвучало как вполне уместное замечание.

— Да — ответил Ричард.

Сирил продолжал:

— Естественно, они думают, что это Феликс. Ужасно глупо с его стороны было вот так сбежать. Конечно, парень с ума сходил от ревности.

— Сирил! — оборвала его Мэриан, и в ее голосе явственно слышался гнев.

Он посмотрел на нее.

— А что такого?

— Ты не имеешь права говорить, что это был Феликс!

— Ладно, ладно — я и не говорю так, но полиция-то скажет. И вообще, я не понимаю, почему это не мог быть несчастный случай.

Мэриан заметно побледнела.

— Ты бы понял, если бы послушал миссис Вулли.

Он слегка пожал плечами.

— Ну ладно, я просто думал, что падение с того обрыва на берег может быть объяснено чем угодно. Но у полиции есть на этот счет свое мнение. Меня это не касается. Мне просто жаль паренька, вот и все. Послушайте, что с Инной творится? Я должен пойти на это прослушивание сегодня, а она сидит там, запершись в комнате. Я не могу выйти в город без наличных, а у меня ни пенни. А она сидит там, запершись, и не впускает меня.

— Полиция не разрешит тебе уехать.

Он поднял брови.

— Дорогая, у них нет ни малейшего права задерживать меня. Все очень просто. Кажется, прибыл инспектор из Ледлингтона. Я просто пойду и расскажу ему все, что знаю, а я не знаю практически ничего, и сяду на ближайший автобус до станции. Если он будет настаивать, я вернусь вечером, но я должен попасть на это прослушивание. Так что, если можешь подбросить мне пятерку...

Мэриан, казалось, собиралась что-то сказать, но передумала. Она вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Они слышали, как она взбежала по ступенькам.

Сирил засунул руки в карманы и, насвистывая несколько тактов из «Только представь себе», неспешно подошел к стеклянной двери, ведущей в сад. Стоя там, он заметил:

— Все это грязное дело. Но я думаю, Инна могла бы взять себя в руки. Вот так сидеть взаперти! Я хочу сказать, что такого рода события легко забивают людям головы, и это все полиция, знаешь ли. Я хочу сказать, ну что она так любила эту девчонку, чтобы так переживать, запираться в своей комнате и вести себя так, будто потеряла ближайшего друга! Я хочу сказать, что это неразумно, ведь так? Послушай, если будет возможность, ты можешь передать это Мэриан. Она тебя послушает, и есть ничтожная вероятность, что Инна послушает ее. Замолви словечко и посмотри, что ты можешь сделать с этим. Я хочу сказать, нет смысла вбивать себе в голову всякую чушь, ведь так?

Ричард с интересом наблюдал за ним. Голова этого человека забита только одним предметом, и этот предмет — сам Сирил Фелтон. Многие люди эгоистичны, но зачастую заинтересованность собственной персоной сочетается в них и с другими интересами. В данном случае разум, казалось, был занят одной-единственной мыслью.

Они вновь услышали торопливые шаги на лестнице. Мэриан вернулась, держа в руке небольшую пачку сложенных вдвое банкнот. Она отдала ее Сирилу и отступила на шаг назад, уклоняясь от его легкомысленных объятий. Она слегка покраснела. Казалось, что терпение ее вот-вот лопнет. Он послал ей воздушный поцелуй и сказал:

— Пожелай мне удачи с полицией!

Произнося эти слова, он вышел из комнаты так неспешно, будто располагал всем временем на свете, не представляя, куда бы его деть. Когда он наконец покинул их, Мэриан в сердцах всплеснула руками.

— Что я могу поделать? Он вернется назад без пенни в кармане, и мы никогда даже не узнаем, было ли вообще у него прослушивание, или нет. Он упомянул о нем впервые. Если оно и в самом деле было запланировано, почему он не сказал об этом раньше? Думаю, он просто хочет сбежать от всех неприятностей.

— Я не удивлюсь, если так, — сказал Ричард сухим тоном.

Она повернулась к нему, протянув обе руки.

— И ты ввязываешься в это, хотя и не обязан. У тебя нет ни малейших перед нами обязательств. Я никогда этого не забуду.

Он крепко сжал ее руки на мгновение и тут же отпустил их. Очень легко зайти слишком далеко и все испортить. Ей сейчас были нужны просто дружба и поддержка и чувство, что рядом есть кто-то, кто ее не подведет. По крайней мере, ему удалось пробраться к ней через эту холодную сдержанность. С безмятежностью, за которой, однако, скрывалась серьезность, он сказал:

— Итак, я здесь намерен остаться. Ты можешь на меня рассчитывать.

Взгляд, который она обратила на него, был полон тревоги.

— Ричард, не надо! Есть кое-что... о чем ты не знаешь.

— Полагаю, ты обо всем расскажешь мне.

— Не думаю.

Он положил руку на ее плечо.

— Ты можешь рассказать мне все. Разве ты не знаешь этого? Уверен, что знаешь, — он убрал руку, но продолжал говорить тем же тихим, проникновенным голосом. — Нет ничего, чего бы ты не могла мне рассказать, и нужно сделать самую малость — подобрать слова. В то время как большинство людей отгораживаются друг от друга стенами, у нас с тобой есть окна. Я понял это, когда шел по коридору в том поезде. Я только на мгновение увидел твое лицо и не думаю, что ты вообще меня тогда заметила, по крайней мере, не было похоже, чтобы ты заметила. Но именно в это мгновение я успел узнать о тебе больше, чем знаю о людях, с которыми знаком всю жизнь. Мы с тобой словно на одной волне, и тут уж ничего не поделаешь, моя дорогая. Ну как, теперь ты расскажешь мне, что тебя тревожит, и позволишь сделать все, что в моих силах, чтобы помочь тебе?

Она продолжала молча смотреть на него. Тревога застила ее взгляд. Он внезапно осознал, как красивы ее глаза сейчас — большие и глубокие, но ее взгляд разрывал ему сердце. Он сказал:

— Если есть что-то, что касается тебя, то это касается и меня тоже. Если это касается и Инны тоже, я не стану выспрашивать больше, чем ты захочешь мне рассказать. Ну, откроешь мне теперь, что у тебя на сердце?

В ответ на почти незаметное движение, означавшее «да», он сказал:

— Вот и хорошо. Теперь иди сюда и присядь. И просто помни о том, что обычно все не так плохо, как кажется на первый взгляд.

Они уселись на старую, с потертой обивкой, но удобную кушетку Мартина Брэнда, с широким сиденьем и глубокой мягкой спинкой. Мэриан откинулась на подушки и подумала о том, как это чудесно, когда есть кто-то, желающий помочь, и как просто позволить ему сделать это.

— В чем дело? Если в плаще, то ты ведь не думаешь, что миссис Вулли не проболталась об этом, правда?

У нее невольно перехватило дыхание. Она сцепила руки, но сумела совладать со своим голосом.

— Что она сказала?

— Что твой плащ нашли висящим на спинке скамейки на террасе, с которой упала Хелен Эдриан. Но я уверен, что ты его там не оставляла.

Она отрицательно покачала головой. Ее ясные глаза смотрели в его лицо.

— А Инна?

После паузы она сказала:

— Нет.

— Может, его забыли на пляже после пикника? Ты сидела на чем-то вроде плаща, ведь так?

Она подумала: «Он все подмечает». А вслух сказала:

— Нет, мы его не забыли. Ты же сам его забрал.

Он сказал:

— Действительно! — и они обменялись мимолетными доверительными улыбками. Потом он рассмеялся: — Я занес его в дом и повесил в том коридоре, откуда дверь ведет на другую половину. Ты ведь там его держишь, да?

— Да.

— Кто угодно мог взять его оттуда.

— Дверь была заперта.

— То есть, Хелен Эдриан не могла его взять?

Она повторила:

— Дверь была заперта на засовы. На ней с нашей стороны есть большие засовы. И они всегда задвинуты.

— То есть, тот, кто взял пальто, живет на этой половине?

— Полиция так и скажет.

Он предположил:

— Думаю, они оставят это без внимания, подозревая Феликса Брэнда.

Она покачала головой.

— Сержант уже спрашивал меня насчет плаща, чтобы узнать, как он там оказался. Он опросил нас всех, и все мы сказали, что не знаем.

Ричард сказал рассудительным тоном:

— Итак, должен заметить, что, если кто-то тут лжет, так это Сирил.

Она сказала:

— Зачем ему брать мой плащ?

— Я не знаю. Не знаю, зачем это могло кому-то понадобиться, но кто-то же его взял. Это могло произойти случайно, но возможно, за всем этим кроется чей-то умысел.

— Что ты хочешь этим сказать, Ричард?

— Я хочу сказать, что кто-то мог взять плащ, потому что он был ему нужен, а твой оказался под рукой. Или же его могли взять именно потому, что он был твой, чтобы навлечь на тебя подозрения и отвести их от кого-то еще.

— Это... ужасно.

— Да.

— Ричард, есть еще кое-что.

— Я так и знал. Что именно?

Она медленно проговорила, делая паузы чуть ли не после каждого слова:

— У меня есть... сине-желтый шарф... квадратной формы... чтобы повязывать на голову. Здесь очень ветрено... ветер раздувает волосы. Я купила его в Фарне... на следующий день после приезда... он очень симпатичный и яркий. Он висел в коридоре... вместе с плащом. Сержант захотел посмотреть... где я храню плащ... и я ему показала. Шарф висел там... на крючке... он снял его и рассмотрел. Он спросил... не мой ли это платок. Я ответила, что мой. А потом он протянул его мне... чтобы я посмотрела... — ее пробрала сильная дрожь. Она сказала: — Он был... в пятнах...

— Крови?

— Да.

Какое-то время он сидел неподвижно, нахмурившись и задумавшись, сконцентрировавшись только на своих мыслях, отрешившись от эмоций. Потом произнес:

— Твой шарф, испачканный и возвращенный на место. Это доказательство того, что кто-то хочет втянуть тебя в это грязное дело.

Ее губы беззвучно шевелились. Он едва прочел слова по губам.

— Разве только... они не знали...

— Ты хочешь сказать, человек, надевавший платок, мог повесить его обратно, не зная, что тот в крови. Как он был испачкан — слегка?

— Нет, ужасно сильно.

— Значит, кто бы ни взял его, он должен был это знать.

— Не понимаю, как это могло произойти.

Он встал и подошел к стеклянной двери.

Она была открыта. Пчела, нагруженная пыльцой, вилась вокруг, цветочные ароматы наполняли прогретый воздух — стоял один из тех дней, которые называют славными. А чей-то извращенный ум разработал этот план, злобный, отвратительный план, призванный очернить и обидеть. К нему пришло озарение, от которого затрепетал каждый его нерв. Он отвернулся от окна и подошел к Мэриан.

— Мэриан...

Она, испуганная, подняла глаза.

— Что такое?

— Во всем этом есть тайный умысел. Я не вижу иных мотивов для того, чтобы вернуть залитый кровью шарф в дом, кроме того, что кто-то, будь он проклят, пытается втянуть тебя в убийство. Но послушай, моя дорогая, это рассеивает все твои наихудшие опасения. Тебе не надо рассказывать мне о них, потому что я и так все знаю. Ты боишься за Инну. Самое худшее в таких потрясениях — это то, что они вводят тебя в ступор, отдавая во власть эмоций. Теперь возьми себя в руки и подумай! Вчера днем у Сирила с той молодой женщиной было нечто вроде самого обыкновенного флирта, каковой, я полагаю, и у него, и у нее случается с каждым встречным. Это так, да?

— Полагаю, да.

— Ты и в самом деле думаешь, что это огорчило Инну до такой степени, что она задумала заманить Хелен Эдриан на пляж глубокой ночью и там ее убить?

Мэриан стремительно залилась краской. Она ответила:

— Нет, конечно, нет.

Он беспощадно продолжал:

— И, если ты склонна предположить подобное, поверишь ли ты в то, что она могла надеть твой плащ и платок, оставив первый на месте преступления, а второй, весь в пятнах крови Хелен Эдриан, принести обратно и повесить в коридоре, чтобы его нашла полиция? Теперь, Мэриан, пошевели мозгами! Это было сделано, чтобы тебя обвинили в преступлении. Способна ли Инна на такое?

Она схватилась за голову.

— Нет, Ричард, прошу тебя!

— Я говорю сейчас очень откровенно, но ведь ты дала волю именно этому страху. Не так ли? Теперь, когда твои страхи были облечены в слова, ты можешь видеть, какая все это чепуха. Скажи это Инне. Поднимись сейчас наверх и спроси ее, не брала ли она твой плащ или твой платок. Инспектор может вызвать тебя в любой момент, и мы должны знать все.

Он увидел, как выражение облегчения появилось на ее лице. Она побежала вверх по лестнице. После минутного колебания он последовал за ней, настигнув ее уже у двери комнаты Инны. Она склонила голову, одной рукой, оперлась на дверной косяк и тихо позвала:

— Инна, это Мэриан. Впусти меня.

Ответа не было.

— Инна, мы должны встретиться с инспектором. Но сначала я должна поговорить с тобой. Открой, или я пролезу в комнату через ванную, а если ты закроешь окно, я разобью стекло.

Такой Мэриан он еще не видел. В ее поведении, в голосе появилась твердость, но и сдержанность.

Пока у него было время поразиться случившимся переменам, раздался звук поворачивающегося в замке ключа, и дверь открылась. Инна стояла прижав ладонь тыльной стороной к глазам, как будто заслоняя их от света. Когда Мэриан обняла ее, рука опустилась и вцепилась в сестру. Инна казалась оцепенелой, и на ней было то же платье, что и вчера вечером. Он задумался, раздевалась ли она вообще и спала ли.

Она спросила:

— Где Сирил?

Ричард ей ответил:

— Он сказал, что у него прослушивание и пошел договориться с инспектором по поводу отлучки в город.

— Они позволят ему поехать?

— Не вижу причин, чтобы не позволили. Она не выказала никаких признаков удивления или смущения в связи с его присутствием. Голос у нее был кроткий и слегка грустный. Он подумал: «Она пережила сильное потрясение». Он начал размышлять о Сириле Фелтоне.

Глава двадцать вторая

Не позднее, чем через пять минут вошел констебль, чтобы доложить, что инспектор будет очень признателен, если они спустятся в гостиную на соседней половине и ответят на несколько вопросов.

Ричард оставался в комнате, пока обе девушки были в спальне Инны. Дверь была закрыта, Ричард подошел и постучался. Они тотчас же вышли. Находчивая женщина может многое успеть за пять минут. Он слышал, как плескалась вода в умывальнике, и догадывался, что это Инна энергично умывает изможденное лицо и усталые глаза. Она определенно выглядела куда более живо. Нанеся на лицо пудру и совсем немного румян — недостаточно для того, чтобы полностью избавиться от бледности, но вполне довольно, чтобы слегка ее скрыть. Темные кудри были причесаны, а помятое платье сменили юбка и свитер.

Они спустились по лестнице и прошли по коридору, где висели плащ и платок, в гостиную соседнего дома.

Чехлы с мебели были сняты, и вся сцена приобрела карикатурное сходство с одной из самых отвратительных форм чаепития. Миссис Брэнд и мисс Ремингтон сидели рядом на позолоченном диване, стоявшем у стены между окнами. Сирил, одетый для выхода в город, стоял у рояля с видом гостя, пожалевшего, что зашел и считающего минуты до того, как он сможет уйти. Пенни, в темной юбке и старом белом свитере, неподвижно сидела в маленьком золоченом креслице, держа руки на коленях и не поднимая глаз. Здесь был даже чайный столик, весьма неважной мозаичной работы, но вместо чайного подноса он был завален документами, и восседал за ним, излучая не гостеприимство, но правосудие, инспектор Крисп, коренастый, крепкий, знающий свое дело и весьма озабоченный тем, чтобы добраться до верхушки разработанной им сложной системы допроса.

Чтобы это сделать, необходимо было начать с самого низа, как он всегда поступал при расследовании каждого своего дела. Все в нем, начиная с посадки головы с жесткими темными волосами, нахмуренных бровей и заканчивая тем, как решительно он поставил ногу на слегка поблекший розовый венок на брюссельском ковре, — все в нем говорило о том, что этот человек не выносит чепухи. Молоденький констебль устроился на вертящемся табурете у рояля с ручкой и блокнотом наготове и выжидательно смотрел на него, готовый вскочить по малейшему движению ресниц патрона.

Мэриан и Инна сели вместе на второй маленький диван. Ричард занял кресло позади них.

С видом сильнейшего неодобрения вошла Элиза Коттон и, гордо прошествовав к Пенни, встала за ее спиной, положив руку на спинку ее креслица.

Дверь в сад была открыта, и в комнату проникал теплый воздух, однако по-прежнему в ней было холодно.

Инспектор Крисп рассмотрел каждого с головы до ног и затем постучал по столу.

— Все собрались, кто спал этой ночью на одной из двух половин дома? — спросил он грубым, похожим на собачий лай, голосом.

Только Ричард подумал, что он напоминает ему всем своим видом терьера, а особенно бровями, ощетинившимися над маленькими блестящими глазами, как эти глаза обратились в его сторону.

— Кто вы такой, сэр? Вы были здесь прошлой ночью? Вас нет в моем списке. Кто вы?

— Мое имя Ричард Каннингем. Я друг мисс Брэнд и миссис Фелтон. Я не ночевал в доме, но я провел здесь весь вчерашний день.

— Когда вы ушли?

— Примерно в половине одиннадцатого.

Крисп некоторое время смотрел на него, потом сказал:

— Очень хорошо, вы можете остаться, — и снова постучал по столу. — Я хотел бы, чтобы вы обратили на меня внимание. У меня тут список спален обоих домов, которые окнами выходят на море. Я собираюсь с ним свериться.

Он подхватил кипу бумаг и прочел:

— В этом доме: спальня на чердаке, занимаемая мисс Хэллидэй, рядом чулан. Следующий этаж: две спальни — мисс Ремингтон и мисс Эдриан.

Кэсси Ремингтон беспокойно заерзала на месте.

— Конечно, инспектор, но на самом деле это комната моей племянницы Пенни, мисс Хэллидэй. Только она не совсем мне племянница, а что-то вроде очень дальней родственницы, хотя она и называла нас всегда своими тетями.

Она надела свой лиловый кардиган и длинную цепочку с золотыми звеньями и аметистами, которую без конца перебирала. Ее голубые глаза остановились на лице инспектора, и он нахмурился.

— Это не имеет отношения к делу. Вы не утверждаете, что мисс Хэллидэй не ночевала в спальне на чердаке прошлой ночью?

— О нет, инспектор.

— Или что мисс Эдриан не ночевала в спальне, что находится рядом с вашей?

Она бросила на него пронзительный взгляд.

— Не совсем рядом, потому что между спальнями располагается ванная комната. Раньше это была гардеробная, знаете ли, но отец мистера Брэнда устроил на обеих сторонах дома ванные комнаты.

Лицо миссис Брэнд заливалось краской, что было тревожным сигналом. Она сказала раздраженным голосом:

— В самом деле, Кэсси!

Крисп резко произнес:

— Мисс Ремингтон, я вынужден попросить вас сохранять молчание до тех пор, пока вы не вспомните что-нибудь по существу вопроса. Вы и мисс Эдриан занимали две спальни, что расположены прямо над этой гостиной, и обе выходят на море. Комнаты миссис Брэнд и мистера Феликса Брэнда выходят на дорогу?

Мисс Кэсси потеребила цепочку.

— О, да, инспектор. Моя сестра считает, что на этой стороне слишком яркий свет, но я без солнца просто жить не могу.

Крисп открыл рот и закрыл его со звуком, отдаленно напоминающим щелчок, и вернулся к бумагам, которые держал в руках.

— В доме по соседству, в котором точно такая же планировка комнат, мисс Элиза Коттон занимает спальню на чердаке, мисс Брэнд и миссис Фелтон — две комнаты на спальном этаже, выходящие окнами на море. Одна из комнат пустовала, а во второй был мистер Фелтон. Все правильно?

Кэсси Ремингтон вертела звенья своей цепочки.

— О, вполне, — сказала она живо. — За исключением того, что вы позабыли о ванной. Но с ней все точно так же, как и на этой стороне. Она была гардеробной в той спальне, что получше, знаете ли, и она находится между комнатами мисс Брэнд и ее сестры.

Крисп сказал:

— Да, да, все это мы уже слышали! Теперь, если позволите, я хотел бы узнать, не слышал ли кто-нибудь, как мисс Эдриан кричала или звала на помощь. Я хочу знать, не слышал ли кто-нибудь каких-либо необычных звуков. Я хочу знать, не слышал ли кто, как она спустилась по лестнице или как вышла из дома. Эту стеклянную дверь, ведущую в сад, миссис Бэлл обнаружила утром открытой. Ее могла открыть мисс Эдриан, или мистер Феликс Брэнд, который пропал. Я хочу знать, не слышал ли кто, как ее открывали. Вы, мисс Ремингтон, ваша комната непосредственно наверху. Вы слышали, как дверь открывали?

Она склонила голову набок и живо, по-птичьи посмотрела на него. Любой, кто хорошо ее знал, сразу бы понял, что она просто в упоении от самой себя. Элиза Коттон испепеляла ее неодобрительным взглядом. Люди не имеют права упиваться собой, когда в доме только что произошло убийство.

— Дверь? Эта дверь? О, нет. И потом, если я спала, не думаю, что услышала бы. Все наши двери и окна открываются практически бесшумно, ни одна не скрипит.

— Вы слышали какие-нибудь крики?

— Ну, этим вопросом вы ставите меня в трудное положение, инспектор. Я решительно отказываюсь клясться в этом.

Теперь на нее были обращены все взгляды. Элиза укрепилась в своем мнении, что она от себя в восторге, поэтому окрепло и ее неодобрение.

С трудом сохраняя самообладание, Крисп сказал:

— Вас не просят клясться в чем-либо. Я спрашиваю вас, не слышали ли вы криков.

Мисс Кэсси бодрым голосом сказала:

— Я не могу сказать точно, возможно, это кричала чайка.

— Посреди ночи?

— Инспектор, вы не должны проверять и подлавливать меня. Я не сказала, что это было посреди ночи. Я проснулась, услышала этот крик, а потом снова уснула. У меня не было ни малейшей возможности свериться с часами, которые стояли на туалетном столике.

— Полагаю, вы все-таки знаете, было ли в тот момент темно?

— О, довольно-таки темно.

— Значит, это была не чайка.

— Но это могла быть летучая мышь, — сказала Кэсси Ремингтон.

— Летучая мышь!

Инспектор терял терпение. Он говорил отрывисто.

— О, да, инспектор. Вы, может быть, не знаете о том факте, что у летучих мышей крик довольно пронзительный. Он настолько высокий, что большинство людей неспособно его расслышать. Но дело в том, что я к этому большинству не отношусь.

Крисп раздраженно постучал карандашом по столу.

— Вы проснулись в темноте, в час, который не можете определить точно, и вы слышали что-то, что могло быть, а могло и не быть человеческим криком.

Мисс Кэсси звякнула цепочкой.

— Безусловно, это могла быть и кошка. Они приходят сюда из-за Мактавиша.

Крисп ухватился за имя.

— Мактавиша?

— Наш кот, инспектор, очень красивый, наполовину персидский.

Вероятно, Мактавиш услышал свое имя. Он осчастливил их своим торжественным появлением, войдя в открытую дверь, высоко задрав хвост, распушив рыжий мех. Увидев, что вся семья в сборе, и нимало не заботясь о своем поведении, он внимательно и надменно осмотрел странного человека за столом, беззвучно мяукнул в знак протеста и высокомерно спустился вниз по низким ступенькам в залитый солнцем сад.

В комнате опять воцарилась тишина.

Инспектор постучал по столу.

— Вы слышали нечто, похожее на крик. А какие-либо звуки передвижения по дому или как мисс Эдриан выходила из комнаты? Я не имею в виду то время, когда вы все отправились спать, а позже, когда в доме все уснули.

Она с сожалением покачала головой.

— О нет, не думаю, только ту кошку, или летучую мышь, или что там еще могло быть.

Он повернулся к Пенни, которая сидела без всякого движения.

— Вы, мисс Хэллидэй, слышали что-нибудь в доме или снаружи?

Она ответила:

— Нет.

Ее загорелое лицо было бескровно. Больше она ничего не сказала. Что ж, спасибо Господу, не все в этом мире пустомели. Он опять отвернулся.

— Миссис Брэнд, ваша комната выходит на другую сторону, но вы могли слышать звуки в доме. Вы что-нибудь слышали?

Она сидела на диване, тучная и бесформенная, в черном платье с коричнево-красным узором, который выглядел, словно мешанина из пятен грязи и красных чернил. Ее широкое гладкое лицо, обычно даже бледноватое, заметно раскраснелось, выпуклые глаза сохраняли злобное выражение. В руке она держала льняной носовой платок, которым то и дело обмахивалась. Низким голосом миссис Брэнд сказала:

— Нет, я ничего не слышала.

— Комната мистера Феликса Брэнда рядом с вашей. Вы не слышали, как он выходил?

— Нет. Я сплю крепко.

Он резко дернулся.

— Итак, на этой половине дома все — мисс Эдриан мертва, а мистер Феликс Брэнд исчез. Теперь я опрошу соседей. Мисс Брэнд, вы ничего не слышали?

Мэриан ответила на его решительный взгляд таким же решительным взглядом.

— Я не знаю, инспектор. Ночью я просыпалась, но не знаю, что именно меня разбудило. Не могу сказать, что это был крик, но проснулась я с ощущением, что меня что-то испугало. Я села в кровати и прислушалась, но больше ничего не услышала и снова уснула.

— Вы можете назвать время?

— Я не посмотрела на часы. Но было время прилива.

Он приободрился.

— Вы в этом уверены?

— Я слышала шум воды. Его не слышно, когда нет прилива.

Инспектор обвел всех взглядом.

— Кто-нибудь знает, в какое время бывает прилив?

Ричард Каннингем ответил:

— Вчера вечером он закончился приблизительно в семь часов.

— Отлив в семь двадцать, — сказала Элиза Коттон.

Крисп кивнул.

— Этого достаточно. Мы можем это проверить. Значит, примерно в час ночи был прилив. Отлив около половины седьмого, и опять прилив. Если вы слышали шум прилива, когда проснулись, мисс Брэнд, значит, я полагаю, вода бывает достаточно полной, чтобы ее услышать, в промежуток времени между двенадцатью и двумя часами, или, скажем, примерно около того.

Констебль на стуле у рояля сделал запись в блокноте четким, аккуратным почерком.

Крисп обратился к Инне.

— Миссис Фелтон, ваша комната находится рядом с комнатой сестры, выходит на ту же сторону. Вы просыпались этой ночью?

Мэриан положила свою ладонь поверх руки Инны и обнаружила, что та абсолютно холодная. Она ощутила, как рука судорожно дернулась, когда Инна, затаив дыхание, сказала:

— Нет, я не просыпалась.

В голове у Мэриан пронеслось, что, если ты не спишь, то не можешь и проснуться. Она не думала, что Инна вообще спала. Она не снимала платья, в котором была накануне. Она не ложилась спать.

— Вы не просыпались и ничего не слышали?

Рука под ладонью Мэриан снова шевельнулась. Инна сказала:

— Нет.

Его проницательный взгляд задержался на ней.

— Хелен Эдриан была вашим другом?

Она отрицательно покачала головой, затем, как будто осознав, что от нее требуется нечто большее, произнесла, запинаясь:

— Я ее не знала... совсем... только последние два-три дня.

— Вы с ней не были в ссоре?

Она пустилась в объяснения:

— О, нет. Не думаю, что мы разговаривали больше, чем пару раз, да и то всего несколькими словами обменялись.

Он резко сказал:

— Я спрашиваю, потому что вы выглядите так, будто пережили значительное потрясение.

Инна ощутила, как ладонь на ее руке слегка надавила сверху, сообщив ей сильное, расслабляющее тепло. Мэриан спокойно сказала:

— Это было очень большое потрясение. Моя сестра очень чувствительна.

Он изобразил нечто вроде кивка и повернулся к Элизе.

— Теперь вы, мисс Коттон, живете в третьей комнате, выходящей на эту же сторону, на чердаке, не правда ли? Вы что-нибудь слышали?

Стоя позади кресла Пенни и положив руку на его спинку, Элиза фыркнула.

— Не слышала.

— Вы в этом уверены?

Фырканье, еще более зловещее, повторилось.

Когда Пенни или Мактавиш слышали этот звук, это было достаточным сигналом к тому, чтобы ретироваться. Инспектор Крисп этого не знал.

В течение какого-то времени Элиза сдерживала свою ярость. Теперь она дала ей выход, уже не столько фыркая, сколько шипя:

— Есть те, кто вас обманет и глазом не моргнет, и есть те, кто ни за что не станет лгать, клялись они на Библии или нет. Хвала Господу, по ночам я сплю, и когда я отправляюсь на боковую, то не слушаю никаких летучих мышей или кошек, или еще чего в ожидании того, что кого-то убьют, а в дом нагрянут офицеры полиции, задавая бесчисленные вопросы, на которые никто не может ответить.

Криспу она невольно напомнила его тетю Агги, чей вздорный характер периодически доставлял семье значительные неудобства. Она приходила в гости и оставалась до тех пор, пока не устраивала какой-нибудь бурной ссоры, изводя очередного родственника.

Он поспешно сказал:

— Это все, что я хотел услышать, мисс Коттон, — и с облегчением обернулся к Сирилу.

— Мистер Фелтон, вы живете не на той стороне дома, хотя, может, вы делили комнату с вашей женой прошлой ночью?

Не могло быть ничего более любезного, чем ответ Сирила:

— О, нет. Она неважно себя чувствовала.

— Вы слышали что-нибудь?

— Боюсь, что нет. Я чертовски крепко сплю.

Крисп, нахмурившись, обвел взглядом всех присутствующих.

— Когда сержант Джексон прибыл сюда утром, было установлено, что вся компания, включая мистера Каннингема, который в доме не ночевал, а также мисс Эдриан и мистера Феликса Брэнда, провела вместе на пикнике в бухте несколько часов. Установлено, что мистер Каннингем ушел в половине одиннадцатого, — он обратился к Ричарду: — Правильно?

— Да.

— Обитатели дома поужинали и провели остаток вечера на своих половинах, причем жильцы каждой из них, по вашим же свидетельствам, разошлись на ночь чуть позже половины одиннадцатого. Все правильно? Я просто хочу проверить.

Раздался общий гул согласия. Мисс Кэсси оживленно сказала:

— Четверь одиннадцатого — это мой час, инспектор, зимой и летом.

Он постучал по столу.

— Я спрошу вас еще раз. Не слышал ли кто-нибудь, как мисс Эдриан выходила из дома? Или мистер Феликс Брэнд?

Продолжительное глубокое молчание последовало за каждым из этих вопросов. Он сделал нетерпеливое движение.

— Миссис Брэнд, вы сказали сержанту Джексону, что никакая одежда вашего сына не пропала, за исключением пары фланелевых брюк и пуловера, в которые он был одет вчера ночью?

Флоренс Брэнд сказала:

— Да, именно так.

— И еще его купальный костюм, — сказала Кэсси Ремингтон. Она услужливо повернулась к инспектору. — Простой черный трикотаж. Такой аккуратный и скромный, я всегда так считала. И он такой хороший пловец.

Крисп послал ей свой самый грозный взгляд.

— Я говорил с вашей сестрой. Миссис Брэнд, я хочу знать, как ваш сын обычно одевался, если отправлялся рано утром поплавать.

Флоренс Брэнд ответила:

— Именно так и одевался. Он надевал пару брюк и свитер поверх купального костюма, если только было не слишком жарко, — она сделала паузу, обмахнулась льняным платком и медленно произнесла своим глубоким голосом. — Лучше поставить вас в известность относительно наших родственных связей. Феликс мне не сын.

— Нет? Вы хотите сказать, он был усыновлен?

— Нет, я вышла замуж за его отца, — она обмахнулась и продолжила, — когда Феликсу было всего два года.

Это было публичное отречение. Коль скоро Феликс мог оказаться убийцей, она не желала иметь с ним ничего общего. Никто из присутствующих не усомнился в тайной мотивации ее слов. Даже Крисп был ошеломлен. Элиза издала угрожающее фырканье. И впервые за все время Пенни пошевелилась. Ее маленькое оцепеневшее тело оставалось неподвижным, но она повернула голову. Ее ясные карие глаза на мгновение задержались на Флоренс Брэнд. Они говорили: «Иуда!» Ее звонкий детский голос произнес:

— Ты слишком торопишься, тетя Флоренс.

Кэсси Ремингтон нарушила молчание, которое последовало за этой фразой. Ее цепочка звякнула. Она сказала тем тоном, который Элиза называла уксусным:

— Он всегда был неуправляемым ребенком. Такой вспыльчивый характер.

Пенни отвернулась в сторону. Возможно, этот поступок Кэсси был из двух самым худшим.

Из сада донесся звук приближающихся тяжелых шагов. Констебль перемахнул через две ступеньки и остановился в дверях, гладя на инспектора.

— Прошу прощения, сэр...

— В чем дело?

— Мы нашли одежду.

— Где?

— Он оставил ее на берегу, чуть выше линии прилива.

Взгляд Криспа был угрюмым. Он вдруг выкрикнул:

— Хорошо, чего вы ждете? Принесите ее! — он перевел взгляд на Флоренс Брэнд. — Сын или пасынок, мадам, но, надеюсь, вы сможете опознать его одежду?

Она сидела, чувствуя себя оскорбленной. Кэсси Ремингтон играла со своей цепочкой, жеманно поджимала губы, приглаживая свои волнистые волосы.

Выйдя из яркого солнечного света, констебль обнаружил, что в комнате тесно из-за большого количества собравшихся. Хотя в комнате было довольно светло, но из-за того, что она была переполнена, казалась темной. Ему пришлось прокладывать себе путь среди кресел, столов и людей. Он чувствовал себя так стесненно и неуютно, будто надел слишком тесный костюм, однако до стола добрался без приключений и свалил в кучу перед инспектором Криспом одежду, которую принес.

Старые серые фланелевые брюки Феликса Брэнда. Инспектор подцепил и приподнял их, оставив штанины свободно болтаться. Он обратился к Флоренс Брэнд.

— Это брюки вашего сына?

Она тоже устремила на него взгляд своих выпуклых карих глаз.

— Если они принадлежат Феликсу, то там должны быть инициалы на поясе. И я уже сказала вам, что он не мой сын.

— Ф. М. Б. — правильно?

— Феликс Мартин Брэнд — да, правильно.

Он бросил брюки обратно в кучу и взял свитер. Когда он его развернул, по комнате пронесся ропот, все пришло в движение, и все затаили дыхание. Передняя часть свитера была в пятнах, и правый рукав от локтя до запястья пропитался кровью.

Глава двадцать третья

Тем же утром, когда мисс Сильвер вернулась с пляжа, она обнаружила, что ее дожидается Ричард Каннингем. Она собиралась написать несколько писем, но одного беглого взгляда на него было достаточно, чтобы понять — письма не будут написаны. Она провела его в светлую и просто обставленную комнату, в которой были только диван, два кресла и ковер. Она указала мистеру Каннингему на самое большое кресло, сняла пальто, прежде чем устроиться в углу на диване, и достала чулок Дерека из сумки, которую брала с собой на пляж.

Ричард наблюдал за ней в нетерпеливом ожидании. Ни суеты, ни спешки. Он легко мог вообразить, что она воспитывалась на таких правилах, как «Самообладание — это сущность хороших манер» и «Благовоспитанная дама никогда не торопится». Он обнаружил, что она оказывает на него успокаивающее и очень благотворное воздействие.

Принимаясь за свое вязание, она послала ему особенно приветливую улыбку и сказала:

— Что я могу для вас сделать, мистер Каннингем?

Он сидел в довольно жестком кресле, наклонившись вперед. Очень серьезно он произнес:

— Надеюсь, вы сможете мне помочь.

Ее глаза в задумчивости остановились на его лице.

— Что-то случилось?

— Да. Кто-то убил мисс Эдриан.

Почти без промедления она сказала:

— Да?

— Вы не удивлены?

Она кашлянула.

— Противоестественные вещи всегда удивляют, а убийства всегда противоестественны.

— Но вы не удивлены?

Она спокойно и быстро вязала. Задержав на нем взгляд, она сказала:

— Сама противоестественность удивляет, но не ее последствия.

— И вам было известно о том, что обстановка в имении «Бухта» была противоестественной?

— Полагаю, и вам тоже было об этом известно, мистер Каннингем.

— Не до такой степени. Любопытно, не расскажете ли вы мне о том, что вы знали.

Мисс Сильвер привела цитату из Молитвослова:

— Зависть, ненависть, злой умысел и жестокость, мистер Каннингем. Когда они присутствуют в доме, убийство никого не может удивить. Могу я спросить, кого подозревают в убийстве мисс Эдриан?

Он ответил:

— Феликса Брэнда. Но, не знаю, я очень беспокоюсь. Вот почему я здесь. Вы позволите мне коротко изложить факты?

Она склонила голову.

— Прошу вас об этом.

— Тело мисс Эдриан было найдено сегодня утром в половине восьмого. Его нашла миссис Вулли, приходящая кухарка, которая работает в доме у миссис Брэнд. Обнаружив, что ни Феликса, ни Хелен Эдриан нет в их комнатах, она подумала, что они отправились поплавать, и вышла в сад, чтобы посмотреть, не видно ли их. Она приготовила чай и боялась, что он остынет. Она нашла мертвую Хелен Эдриан лежащей под последним крутым лестничным пролетом, там, где ступеньки спускаются с последней террасы на пляж. Возможно, она упала сама, но вовсе не падение убило ее. На голове ужасные раны. Ее в буквальном смысле разбили, вероятно, каким-нибудь большим камнем. Место расположено над линией прилива, и вокруг валяется множество камней. Орудие убийства так и не нашли, но, если это был камень, то избавиться от него было проще простого. Вчера ночью прилив был между двенадцатью и двумя часами, и это кажется наиболее подходящим временем для того, чтобы совершить убийство.

Мисс Ремингтон говорит, что она слышала крик, но определить, во сколько это было, она не может, помнит только, что было темно, и вконец все запутывает предположением, что она могла слышать крик чайки, летучей мыши или кошки.

Думаю, она называла их именно в этом порядке. Мэриан ничего не слышала, но она просыпалась, чем-то очень напуганная, во время прилива. Она слышала шум воды очень отчетливо, а вы не можете его услышать, если нет прилива. У меня нет ни малейшего сомнения, что это крик Хелен Эдриан разбудил ее, но, в сущности, она ничего не слышала, так что от этих показаний толку никакого. Все остальные сказали, что вообще ничего не слышали. Хелен Эдриан вышла из дома, и Феликс Брэнд вышел из дома, но никто ничего не слышал. Хелен нашли мертвой в половине восьмого сегодня утром, а Феликса не нашли вовсе.

Спицы звякнув, на мгновение остановились, и мисс Сильвер сказала:

— Боже мой!

— Очевидно, он вышел из дома в купальном костюме, брюках и свитере. Он часто отправлялся на пляж в таком виде. Итак, свитер и брюки были найдены на берегу, выше линии прилива. Свитер ужасно испачкан, нижняя часть правого рукава практически пропиталась кровью. Если он и не убивал Хелен Эдриан, он, должно быть, трогал тело. Как бы то ни было, все выглядит так, будто он просто разделся и уплыл в море. Он не сможет нигде показаться в одном купальном костюме, а если бы он хотел попытаться сбежать, то непременно бы вернулся в дом за одеждой и деньгами. Убивал он ее или нет, но он достаточно сильно любил ее, чтобы утопиться, после того как обнаружил, что она умерла.

Мисс Сильвер внимательно на него посмотрела.

— Вы сказали, «убивал он ее или нет». У вас есть какие-то в этом сомнения?

Он кивнул.

— Все выглядит как простейшее из самых простых дел, но... есть пара обстоятельств, которые не выходят у меня из головы.

Ее спицы звякнули.

— Мне будет очень интересно услышать, что это за обстоятельства.

— Если бы я был уверен, что убийца — Феликс Брэнд, я бы к вам не пришел. Вы видели его собственными глазами. Он испытывал страсть к Хелен Эдриан, столь сильную, что она с легкостью могла вылиться в трагическую концовку с убийством и самоубийством. Вот как это выглядит. Но есть обстоятельства, которые не вписываются в эту схему. Мэриан взяла вчера на пляж свой старый плащ. Берег еще не просох после отлива. Там было множество этих пледов и старых пальто...

— Да. Мне тоже дали одно.

Он кивнул.

— Впоследствии их унесли в дом. Я лично унес плащ Мэриан. Обычно он висит на крючке в коридоре, ведущем к двери между двумя домами. Я повесил его там. На крючке уже висел шарф, сине-желтый шарф квадратной формы, который она в ветреную погоду повязывает на голову. Я снял его, чтобы повесить плащ, а затем повесил сверху.

— Да, мистер Каннингем?

Он продолжил тем же ровным, спокойным тоном:

— Дверь между домами заперта на ключ с одной стороны, на два засова — с другой. И так на всех трех этажах. В тот день Мэриан из дома больше не выходила, но утром, когда нашли тело Хелен Эдриан, этот плащ оказался прямо на террасе, с которой Хелен упала — сама или с чьей-то помощью. Там есть скамейка, и плащ лежал на скамейке. Но шарф...

— Шарф, мистер Каннингем?

— Сине-желтый шарф, который я повесил обратно на тот же крючок, по-прежнему висел там, но был сильно помят и испачкан кровью.

— И какой вывод вы из этого делаете?

Он сделал резкое движение.

— Это похоже на попытку подставить Мэриан. Ее плащ на террасе. Ее имя на воротничке с обратной стороны. Ее шарф, который всякий знает, испачкан и возвращен на место. Что еще это может быть? Но это не увязывается с Феликсом Брэндом. Я могу представить себе, что он убил Хелен и затем уплыл, чтобы утопиться в море. Но не представляю, чтобы он принес плащ Мэриан на террасу, — как первую улику — и испачкал ее шарф и возвратил на место — как вторую. Убийство и самоубийство сочетаются с безрассудной страстью, но не с хладнокровной попыткой навлечь подозрения на кого-то еще. Здесь кроется психологическое противоречие. Равно, как и физическое.

Итак, как я уже говорил, двери между домами заперты на ключ с одной стороны, на засовы — с другой. Когда в начале восьмого мы вошли в дом, все входные двери и окна на первом этаже были закрыты. Я уверен, что примерно в половине одиннадцатого шарф с плащом еще были на месте, поскольку в это время я проходил через прихожую, а Мэриан как раз говорила о дверях между домами, и я бросил взгляд на коридор. Горел яркий верхний свет, и я уверен, что заметил бы, если бы ее плащ и шарф исчезли. Итак, каким же тогда образом Феликс Брэнд мог взять их? Каким образом любой из тех, кто живет на той половине дома, мог их взять? Или вернуть шарф на место после того, как он был испачкан?

Мисс Сильвер продолжала вязать.

— Очень ясно, очень четко, — сказала она. — Могу я спросить, кого вы подозреваете?

— Не Мэриан и не ее сестру.

Она сухо ответила:

— Я бы никогда не поддержала вас в этом и не поставила бы вопрос подобным образом.

— Мисс Сильвер!

Она улыбнулась ему с легким упреком.

— Прошу вас, давайте не будем делать умозаключений, которые могут быть преждевременными. Вы излагали факты. Они могут быть, объяснены более чем одним способом. Но сейчас я хочу спросить вас только об одном. Почему вы здесь?

Его поведение приобрело более официальный оттенок.

— Я хочу защитить мисс Брэнд.

Она неторопливо провязала несколько петель.

— Вы хотите защитить ее, и вы обратились ко мне. Каким образом, вы себе представляете, я могу помочь вам?

Он сел прямо, одной рукой оперевшись на ручку кресла.

— Я скажу вам. Я... весьма обеспокоен. Я думаю, кто-то пытается подставить Мэриан. Я думаю, за этим могут скрываться мотивы как-то связанные с деньгами. Она недавно унаследовала значительную сумму денег.

— О, да, об этом в округе было немало разговоров. Насколько я знаю, покойный мистер Брэнд был широко известен и пользовался уважением. Когда он оставил все свое состояние племяннице, которую никто в глаза не видел, это дало почву для множества самых разных толков. Горничная миссис Лестер приходится кузиной миссис Бэлл, которая работает в имении «Бухта», так что она их вволю наслушалась. Я полагаю, ее рассказ об этом достоверен. Мисс Брэнд стала единственной наследницей своего дяди?

— Да. Он оставил все ей. Инна Фелтон не получила своей доли. Он не доверял ее мужу, а в Мэриан он не сомневался. Не совсем правильно говорить, что он никогда ее не видел. Он видел ее однажды, при обстоятельствах, которые дали ему возможность составить личное мнение о ее характере, и в течение нескольких лет он получал отчеты о ней и ее сестре. Он чувствовал, что на нее можно положиться, но не чувствовал того же по отношению к Сирилу Фелтону. Но, если с Мэриан что-нибудь случится, половина наследства отойдет ее сестре, а вторая половина вернется к Феликсу Брэнду, его матери и его тетке.

Мисс Сильвер на мгновение перестала вязать. Она сказала задумчиво:

— Понимаю... и потом добавила. — Прошу вас, продолжайте.

Он сказал:

— Я в затруднении. Мэриан Брэнд не доверяет Сирилу Фелтону. Мэриан нисколько ему не верит, равно как и я. Я не хочу, чтобы две эти девушки были там с ним наедине. Я не могу найти никаких доказательств, но я очень всем этим обеспокоен. Я хочу быть с ними в этом доме. Не могу допустить, чтобы девушки были одни, или с Сирилом. Но у меня нет возможности предложить свою кандидатуру. Я вполне уверен, что вы понимаете, в каком я положении. Я надеюсь жениться на Мэриан Брэнд, но мы, по сути дела, виделись всего-то три раза. Это одна из таких ситуаций, которой нельзя найти объяснение, и мне бы очень не хотелось, чтобы появились сплетни. Если я поеду к ним и останусь с ними в доме, это точно вызовет много пересудов. Я не хочу торопить события. Мы не помолвлены, у меня нет соответствующего статуса. Сирил уехал, он сказал, что у него прослушивание. Он вернется на уик-энд, возможно раньше. У него нет ни пенни, за исключением тех денег, что он выпросил у Мэриан... — он оборвал сам себя и умоляюще на нее посмотрел. — Мисс Сильвер — вы не остановитесь в имении «Бухта»?

Она воскликнула:

— Боже мой! — чулок Дерека вертелся в ее руках. Вид у нее был спокойный и задумчивый.

Это подбодрило его, и он продолжил:

— Речь идет, безусловно, о профессиональном приглашении.

Она слегка кашлянула.

— В качестве няньки, мистер Каннингем?

Он почувствовал непривычное замешательство.

— Я сглупил. Навел сплошную путаницу — погнал повозку впереди лошади. Все дело в том, что я очень тревожусь за Мэриан и очень озабочен тем, чтобы найти наилучший выход из ситуации.

Она снисходительно улыбнулась.

— Прошу вас, не думайте, что вы меня обидели. Я понимаю, что ваше положение очень затруднительное.

— Но я хочу, чтобы вы поняли нечто большее, чем это. Я хочу, чтобы вы поняли, что две эти девушки нуждаются в защите. Если с Мэриан что-нибудь случится, Инна окажется на милости у своего крайне ненадежного супруга. Нужно сказать прямо, я не доверяю Сирилу Фелтону и прошу вашей профессиональной помощи, чтобы убедиться, что он ничего не замышляет.

Улыбка мисс Сильвер исчезла. Некоторое время она вязала, сохраняя молчание. Потом сказала:

— Если я возьмусь за это дело как специалист, то не могу дать никакой гарантии относительно того, каким будет результат. Мисс Эдриан была убита. Я не могу брать на себя ответственность, доказывая, что какой-то определенный человек виновен или невиновен в этом.

— Да, да, конечно, да.

— Вы должны это четко усвоить. Я бы хотела, чтобы вы это всесторонне обдумали. Предположим, что мистер Фелтон замешан в этом преступлении — я не говорю, что он замешан, но я хочу, чтобы вы обдумали саму возможность. Мисс Брэнд и миссис Фелтон вряд ли сочтут, что, разоблачив его, вы оказали им услугу.

Ричард Каннингем взглянул прямо на нее и сказал:

— Если он приложил руку к смерти Хелен Эдриан, значит, он тот человек, который пытается подставить Мэриан. И, если он убил Хелен и пытается избавиться от Мэриан, как много времени пройдет, как вы полагаете, до того, как что-нибудь случится с Инной? Я не хочу испытывать судьбу, и Мэриан тоже просила вас приехать.

Она не спешила с ответом, но, наконец, сказала:

— К моей племяннице на несколько дней приезжает подруга. Я могла бы уехать, оставив их вдвоем. Но есть кое-что еще, о чем я должна вам сказать. Но попрошу вас хранить это в тайне. Полагаю, я обязана буду связаться по этому вопросу с начальником полиции, и надеюсь, что это не распространится дальше его отделения.

— То есть, я не должен рассказывать Мэриан?

Она ответила:

— Я не знаю, но попрошу вас быть очень осторожным.

Ему стало интересно, что за этим последует. А затем, предварив его слегка чопорным покашливанием, мисс Сильвер начала свой рассказ.

— Мисс Эдриан кто-то шантажировал. Она пришла ко мне на прием и попросила взяться за это дело. Мне не представлось возможным заниматься этим делом, но я дала ей определенный совет. Она ему не последовала. Я понятия не имела, что она приедет в имение «Бухта». Сама же я оказалась здесь вполне случайно, приехала в Фарн со своей племянницей — ее маленькой дочери после продолжительной болезни прописали морской воздух. Вчера утром, обменивая книги в местной библиотеке, я услышала имя Хелен Эдриан. Его назвал один из тех людей, кого она подозревала в шантаже.

— Кто это был?

— Это был мистер Фелтон.

Ричард Каннингем воскликнул:

— С кем он разговаривал?

— Со своей женой. Он сказал: «Хелен Эдриан здесь сейчас, да?» И когда миссис Фелтон спросила, откуда ему это известно, он ответил, что обязан быть в курсе и что он должен увидеться с Хелен Эдриан по какому-то профессиональному делу. Потом он заговорил о том, как ему туго приходится, злобно сетуя на тот факт, что мисс Мэриан Брэнд распоряжается всеми расходами, а в конце забрал все деньги, что были у миссис Фелтон. Он сказал, что странновато будет выглядеть, если не сможет расплатиться, когда они пообедают. Очевидно, у них случилась какая-то ссора, которую мистер Фелтон очень хотел загладить, потому что он, упомянув о том, что ему нечем заплатить за ночлег, попросил миссис Фелтон, все уладить, чтобы он мог приехать и остановиться в имении «Бухта».

Ричард Каннингем сказал:

— Шантаж. Довольно мерзко. Вы говорите, Хелен его подозревала?

Мисс Сильвер кивнула головой.

— После того, как я вышла из библиотеки, мы случайно столкнулись с ней. Она была с мистером Феликсом Брэндом, но отослала его, и мы присели на скамейку на набережной и поговорили. Она была предельно откровенна. Сказала мне, что человек, который ее шантажирует, — это, должно быть, или мистер Феликс Брэнд, или мистер Фелтон, поскольку больше никто не подозревал о происшествии, явившемся предметом шантажа. Я сообщила ей, что мистер Фелтон в Фарне, и она очень удивилась этому. Перед тем, как мы расстались, она сказала, что на самом деле уверена, что ее шантажирует никто иной, как мистер Фелтон. Сказала, что на мистера Брэнда это не похоже. Она сказала, что уже решила, что будет делать. Она собиралась увидеться с мистером Фелтоном, чтобы заявить, что письма от него, и откупиться десятью фунтами. Если он запросит больше, она сказала, что пригрозит ему полицией.

— Она с ним встретилась?

— Как раз этого мы и не знаем. Они определенно встретились и поболтали на пикнике, но тогда у них не было возможности остаться наедине и поговорить откровенно. Вы, наверное, заметили, что мы с ней совершили короткую прогулку. Это по ее настоянию меня пригласили, и мне хотелось узнать, зачем она это устроила. Я рассказала ей кое о чем, что увидела, и дала ей совет. Я сказала ей, что ситуация в целом весьма опасная и посоветовала уехать и вернуться в город. Я предложила ей повидаться с мистером Фелтоном от ее имени, сказав, что избавиться от него не составит особого труда. Она ответила, что лучше сама с ним разделается, добавив, что не боится ни его, ни кого-либо еще. Отсюда напрашивается очевидный вывод, что в тот момент у них еще не состоялось приватной встречи, но она собиралась ее устроить. Думаю, это все, что я могу рассказать вам, мистер Каннингем.

Он сказал:

— Должно быть, она встретилась с ним той ночью.

Спицы, все время пребывавшие в движении, звякнули.

— Полагаю, она намеревалась сделать это.

Повисла пауза. Затем он сказал:

— Зачем ему было ее убивать? Если он ее шантажировал, то рассчитывал получить от нее деньги, я не думаю...

— Она могла пригрозить, что разоблачит его. И думаю, она на самом деле собиралась прибегнуть к этой угрозе. В этой ситуации я обязана связаться с начальником полиции. Вы все еще хотите, чтобы я приехала в имение «Бухта»?

Их взгляды встретились, и он ответил:

— Да, хочу, мисс Сильвер.

Глава двадцать четвертая

Перед тем, как отправиться в имение «Бухта», мисс Сильвер нужно было сделать кое-какие приготовления. Ричард Каннингем оставил ее с ее заботами и вернулся назад, чтобы поддержать Мэриан Брэнд.

— Она будет здесь примерно часа в четыре, и, нравится тебе это или нет, моя дорогая, но я взял свой чемодан и тоже остаюсь. Я могу спать на диване в кабинете.

Мэриан взглянула на него. Она постаралась не демонстрировать, какое облегчение испытала, и рассудительно сказала:

— Две комнаты свободны. Я помещу тебя в ту, что занимал Сирил.

— Он не вернется?

— Не сегодня, и не завтра. Не думаю, что мы можем заглянуть в будущее дальше, чем на ближайшие два дня.

Когда Этель Баркет пришла с пляжа, мисс Сильвер паковала изрядно пообтрепавшийся чемодан. Этель вскрикнула и получила в ответ нежную улыбку.

— Какая удача, что твоя подруга мисс Бланделл должна приехать сегодня вечером. Это правда, большая удача. Я бы очень мучилась оттого, что оставила тебя одну.

— Но, тетушка...

— Вызов по работе. И ты сможешь насладиться тет-а-тетом с подругой. Я уезжаю не очень далеко и надеюсь вернуться до того, как мисс Бланделл уедет.

Покончив со сборами и пообедав, она позвонила на центральную телефонную станцию и назвала личный номер начальника полиции Лендшира. В трубке раздался знакомый голос. Она не могла допустить, чтобы такое выдающееся событие было испорчено поспешной горячностью.

— Мой дорогой Рэндалл...

— Мисс Сильвер! А теперь вас куда занесло? Не похоже, что вы звоните из Лондона.

— Да, я в Фарне вместе с племянницей Этель и ее маленькой дочкой. Такая восхитительная погода. Но расскажите мне о себе. Рита в порядке?

— Все цветет. И сын подрастает. Мы уже начали звать его Джорджем.

— А ваша дорогая матушка? И Изабель? И Маргарет?

Когда-то в школе он с двумя своими сестрами готовил уроки под наблюдением мисс Сильвер. Ее голос по-прежнему пробуждал в нем воспоминания об этом. Болезненный избалованный маленький мальчик, за которым она следила, с возрастом отделался от этих недостатков. Она никогда не позволяла себе заводить среди учеников любимчиков, но с семьей Марш она поддерживала очень близкие отношения и за последние несколько лет не один раз вступала, как сама это называла, в профессиональное сотрудничество с Рэндаллом. Он испытывал к ней чувства привязанности, благодарности и глубочайшего уважения, иногда слегка окрашенных раздражением. Она имела обыкновение неожиданно появляться в середине расследуемого дела и все переворачивать с ног на голову. Тот факт, что она часто оказывалась права, мало его утешал.

Ответив на ее сердечные вопросы, он не мог не задуматься о том, был ли ее звонок только дружеским. Он, конечно, был бы рад повидать ее, и Рита тоже, и они с радостью показали бы ей Джорджа за исполнением смертельного номера, встающего на ножки и делающего три неуверенных шажка, после чего — ба-бах! — приземляющегося на пол с улыбкой на круглом личике. Уже настоящий мужчина. Но начальник полиции не мог не помнить о том, что не далее чем в миле от Фарна была убита довольно известная молодая женщина. Дело расследовал Крисп. Это, безусловно, не имело ровно никакого отношения к мисс Сильвер, но, если бы имело, он бы посочувствовал Криспу, уже сталкивавшемуся с ней раньше. Самый лучший, старательный и знающий свое дело офицер — он всегда оказывался отстающим от мисс Мод Сильвер на полшага.

До его слуха донеслось осторожное покашливание. Светским условностям было отдано должное.

— Я очень рада возможности поговорить с тобой, Рэндалл.

Он подумал: «Ну вот, теперь мы перешли к существу вопроса», а вслух произнес:

— О чем-то конкретном?

— О мисс Эдриан.

— Только не говорите, что вы впутались в это дело!

— В некотором роде, Рэндалл. Она обращалась ко мне как к детективу прямо перед тем, как я приехала сюда в начале недели. Мне не показалось возможным взяться за дело. Вчера утром я встретила ее в Фарне. Наш разговор зашел чуть дальше. Впоследствии тем же вечером меня пригласили на пикник. Я пришла и пробыла там несколько часов, познакомилась с множеством людей, которые теперь представляют для вас интерес. С мисс Эдриан у нас состоялся еще один разговор, в ходе которого я посоветовала ей немедленно вернуться в город. Сегодня я приняла приглашение пожить в имении «Бухта» с мисс Мэриан Брэнд.

Реакцией настоящего мужчины на это было: «Вот дьяволица!» Начальник полиции сдержался. Не более чем после секундной паузы, он сказал:

— Думаю, нам лучше увидеться до того, как вы туда поедете.

Мисс Сильвер согласилась.

— Спасибо, Рэндалл. Ты прав, так будет лучше всего. Я сяду на четырехчасовой автобус.

Он с легкостью представил ее, опрятную, в старомодной одежде, неутомимую, чемодан в одной руке, сумка — в другой, такая ситцевая штука, вся в цветах, болтающаяся на запястье. Возможно, она станет всему помехой. Крисп уж точно будет очень раздражен. Но, при всем сказанном и сделанном, она оставалась единственной и неповторимой мисс Сильвер. С нежностью в голосе он сказал:

— Вы можете не спешить на автобус. Я подвезу вас, когда мы поговорим. Скажу Криспу, чтобы ждал меня там. Я хочу все увидеть сам.

Час спустя она рассказывала ему все, что уже рассказала мистеру Каннингему, но с некоторыми добавлениями.

— Не знаю, известно ли тебе, что мисс Эдриан была помолвлена.

Они сидели в почти не обставленной, но живописной гостиной Мюриэль Лестер, мисс Сильвер — в углу дивана, Марш — в наименее неудобном из кресел. Узкая полоска оранжевой ткани обрамляла широкое окно, не вызывая никаких предположений ни о том, что она составляет хотя бы часть занавески, ни о том, что она может затенять комнату от солнечных лучей. На стенах практически ничего не было, кроме темперной живописи и узкой каминной полки, покоящейся на туловище. У туловища не было одежды, не было рук или ног, не было головы. Мисс Сильвер относилась к нему с философской отстраненностью, но маленькая Жозефина неизменно восклицала «Бедняжка!», когда бы оно ни привлекало ее внимание.

Марш развернул свое кресло таким образом, чтобы это произведение искусства не попадало в поле его зрения.

— Помолвлена? Вот как?

Она быстро вязала.

— С мистером Фредом Маунтом, состоятельным бизнесменом, значительно старше, чем она сама. Он и его семья придерживаются строгих моральных принципов. Вот почему мисс Эдриан не обратилась в полицию и не последовала моему совету рассказать всю правду жениху.

Он вопросительно на нее взглянул и сказал:

— И что это была за правда?

— Она не призналась, что между ней и Феликсом Брэндом что-то было, но его чувства весьма очевидны, и я не сомневаюсь в том, что она им потворствовала. В самом конце разговора она мне сказала: «Нет смысла держаться за что-то, когда все кончено, не так ли?» Это было, когда мы с ней пошли прогуляться во время пикника. Она спросила о моих впечатлениях, и я рассказала ей.

— И что же?

Она повторила слова, которые цитировала Ричарду Каннингему.

— Зависть, ненависть, злой умысел и жестокость.

— Это и к Феликсу Брэнду относится?

— Этого я не говорила. Он был в состоянии жгучей ревности и отчаяния. Она ранила его тем, что уделяла так много внимания, как только было возможно, двум другим мужчинам. Но он был там не единственным несчастливым человеком. Миссис Фелтон, вне сомнения, была в состоянии глубокой депрессии. Она переживала по поводу мужа, их взаимоотношений и его финансовых запросов, которые он предъявлял ее сестре. Она едва говорила и держала глаза все время опущенными. Пенни Хэллидей была несчастна в той же мере. Она выросла вместе с Феликсом Брэндом и любит его всем сердцем. Молоденькая девочка, очень простодушная и преданная, была вынуждена сидеть там и смотреть, как другая женщина разрушает его здоровье, его карьеру, все его существо.

— Вот так это было?

— Я так думаю. У него были задатки многообещающего композитора, но он все забросил ради мисс Эдриан. И потом, есть еще мистер Фелтон, лицемерный молодой человек, весьма озабоченный тем впечатлением, которое хочет производить на публику. Он не, в состоянии обеспечить свою жену и яростно протестует против того, чтобы содержать самого себя, если кто-нибудь ему это предлагает. Думаю, едва ли можно сомневаться, что именно он шантажировал мисс Эдриан. И еще на пикнике были две престарелые дамы, миссис Брэнд и ее сестра мисс Ремингтон. Они были полны негодования по поводу завещания мистера Мартина Брэнда. Не говоря уже о том, что миссис Брэнд казалась безразличной к членам своей семьи, в то время как поведение мисс Ремингтон наводило на мысли, что она питает к ним откровенную неприязнь.

Он поднял брови.

— Моя дорогая мисс Сильвер!

— Зависть, ненависть, злой умысел и жестокость, Рэндалл.

Возникла пауза, в течение которой он, очевидно, обдумывал все, что она сказала. Она, в свою очередь, продолжала вязать. Через минуту-другую он произнес:

— Хелен Эдриан подверглась шантажу. Кажется, вы сказали, она получала письма и телефонный звонок. Она узнала почерк или голос по телефону?

— Письма были напечатаны, голос изменен. Причина, по которой она подозревала Сирила Фелтона, основывалась на самом предмете этих сообщений. В них упоминалось о двух эпизодах, первый из которых имел место в Брайтоне, в мае, год тому назад, второй — в июне. Мисс Эдриан сказала мне, что Феликс Брэнд и Сирил Фелтон были единственными людьми, знавшими об этих эпизодах, но она не думала, что Феликс мог бы пойти на шантаж.

— Эпизоды, дискредитирующие мисс Эдриан?

Мисс Сильвер кашлянула.

— В первом они вместе с мистером Брэндом, а он являлся ее аккомпаниатором, обнаружили, что подруга, к которой они приехали в гости, была вызвана в школу, где заболел ее ребенок, но оставила в их распоряжении свою квартиру. Они остались там на уик-энд. У них был ангажемент.

— Ну, в этом не могло быть никакого вреда.

— Она утверждала, что не было, как и в июньском эпизоде, когда она и Феликс Брэнд оказались отрезаны приливом и были вынуждены оставаться всю ночь в пещере на пляже. Они пошли искупаться под лунным светом, а когда вернулись в дом поутру, это выглядело так, будто они просто поплавали рано утром. Но она рассказала об этом приключении Сирилу Фелтону...

Марш поднял брови.

— Кажется, она беседовала с ним на весьма деликатные темы.

— Мне тоже так кажется, Рэндалл.

Он сказал:

— Итак, не думаю, что это дает основания для сколько-нибудь серьезного шантажа.

— Согласна. Но ты должен помнить, что мистер Маунт богатый, ревнивый человек среднего возраста и строгих моральных убеждений. Мисс Эдриан очень беспокоилась о своем здоровье. У нее чувствительные голосовые связки, что очень серьезно для певицы. Она не делала тайны из того, что хотела бы выйти замуж за человека, который смог бы ее обеспечить. При обычных обстоятельствах она могла бы, я думаю, прижать к ногтю Сирила Фелтона, но боялась возможной угрозы ее браку. Она говорила, что Сирил, наверное, возьмет десять фунтов за то, что будет держать язык за зубами. Что она собиралась делать, так это уехать наутро из имения, встретиться в городе с женихом и сказать ему, что она выйдет за него замуж безотлагательно. А когда бы они поженились, у нее появилась бы уверенность в возможности отделаться от любых дальнейших попыток шантажа.

— Она собиралась уехать сегодня утром?

— Да, полагаю, так.

— И она намеревалась поговорить с Фелтоном до отъезда?

— Да, Рэндалл.

Он сказал задумчиво:

— Интересно, поговорила ли она с ним.

Глава двадцать пятая

Второй день подряд мисс Сильвер приезжала в имение как раз к чаю. Она была рада воспользоваться предложением Марша подвезти ее, но попросила высадить ее где-нибудь неподалеку от места назначения — не потому, что, как леди восемнадцатого века, боялась испортить свою репутацию, но потому, что она считала ненужным выставлять напоказ тот факт, что из Фарна она приехала вместе с начальником полиции. Поэтому она позволила ему пойти первым, а потом неспешно вошла в ворота между шероховатыми колоннами и, поставив чемодан на коврик, воспользовалась дверным кольцом на правой входной двери.

Побывав здесь всего только раз, она намеревалась остаться и стать частью этого дома. Из окон кабинета был видно, как начальник полиции показался в стеклянных дверях гостиной другого дома и в сопровождении инспектора Криспа направился через лужайку к лестнице, спускающейся к бухте. Вернувшись через какое-то время, он позвонил в дверной звонок на правой половине и попросил мисс Брэнд и миссис Фелтон.

Мисс Сильвер спросила, нужно ли ей покинуть комнату, начальник полиции разрешил ей остаться. Он задал им не больше пары вопросов, главным образом связанных со временем: когда они вернулись с побережья и когда заперли дом. Мэриан ответила, что они вернулись между семью и четвертью восьмого, и, поскольку уже стемнело, она собственноручно закрыла окна и двери.

— Когда вы говорите «закрыла», мисс Брэнд, вы имеете в виду, что они были заперты? Вижу, у вас такая же стеклянная дверь в сад, как и в доме по соседству.

Она сказала:

— Да, она была заперта. Я покажу вам.

Она вскочила, подошла к распахнутой двери и закрыла ее. Как только ручка повернулась, железный болт вошел в специальное углубление, старомодное приспособление, которое словно вернуло его назад в тот дом, что был у его матери, когда он еще учился в школе.

Он сказал:

— Понятно. А входная дверь?

— Элиза знает. Она была закрыта, когда я проводила мистера Каннингема в половине одиннадцатого.

— И вы закрыли, ее за ним?

— О, да.

Элиза, за которой послали, подтвердила, что входная дверь была закрыта с того времени, как на пляже началась вечеринка. Она терпеть не может, когда дверь оставляют открытой, и всегда запирается на ключ, если бывает в доме одна.

— А дверь в кухню на этой половине, не так ли?

— Она была заперта.

Следующий вопрос был адресован всем присутствующим.

— Значит, на первом этаже не было ни одной открытой двери или окна после того, как вы вернулись с пляжа?

Мэриан сказала:

— Нет, было холодно.

Элиза добавила, что она закрыла окна наверху за добрых полчаса до этого.

— Ну, а двери между домами?

Мэриан ответила:

— Они всегда заперты на засовы. С тех пор, как мы приехали, и до сегодняшнего дня их никто не открывал. Элиза скажет вам то же самое.

Элиза подтвердила.

Инна Фелтон сидела в одном из больших и удобных кресел, откинувшись на спинку. Она выглядела маленькой и хрупкой. Ее темные волосы, казалось, слились с коричневой кожаной обивкой. На ее фоне лицо Инны было смертельно белым. Она не проронила ни слова, но, когда Марш спросил ее, согласна ли она с остальными, она нашла в себе силы заговорить и слабым голосом произнесла: «Да». Всего одно слово, но прозвучало оно так, будто стоило ей невероятных усилий. Он решил, что девушке нездоровится, и подумал, что мисс Сильвер позаботится о ней.

Несколько вопросов о плаще и шарфе Мэриан Брэнд не выявили больше того, что ему уже было известно. Плащ был на пляже, но шарф оставался висеть на крючке около двери, ведущей в другой дом. Двери, запертой на засов. Ричард Каннингем внес плащ внутрь и повесил его на тот же крючок, что и шарф, в четверть восьмого. Наутро плащ был на скамейке возле того места, откуда упала Хелен Эдриан. Шарф по-прежнему был на крючке, но уже весь в крови. И дом был заперт на все замки. Ни одна дверь не была открыта, когда с криком о том, что мисс Эдриан мертва, прибежала с нижней террасы миссис Вулли.

Когда эти вопросы были прояснены, начальник полиции поднялся и ушел.

Мисс Сильвер не впервой было оказаться в атмосфере всеобщего несчастья и напряженности. Часто в ее профессиональные обязанности входила необходимость находиться среди тех, кто переживал ужасное потрясение и горе. Она сидела за множеством столов, за которыми члены подобных семейств смотрели друг на друга в страхе и с поспешностью отводили взгляды, чтобы не увидеть того, что они никогда уже не смогут забыть. У нее за плечами было великое множество тихих коротких разговоров, которые помогали смягчить подобные обстоятельства. Она знала, как передать успокаивающее чувство, будто ничего страшного не произошло. Ее присутствие создавало маленький оазис оживленности и приносило облегчение.

До того как кончился вечер, они с Элизой пришли к несомненному заключению о том, как хорошо было бы дать Пенни и Инне по хорошей чашке горячего молока и уложить в постель.

— Если вы займетесь миссис Фелтон, я пойду по соседству и повидаюсь с Пенни. С тех пор, как это случилось, они не съели и того, что сохранило бы жизнь мышонку, а мы не хотим в довершение всех прочих неприятностей еще и болезней в доме. Я буду стоять над Пенни, пока своего не добьюсь, потому что знаю ее с пеленок, но, думаю, за миссис Фелтон лучше поухаживать вам. Она все время повторяет только «Нет» или «Оставьте меня одну», разговаривая со мной или мисс Мэриан, но у вас манера поведения прямолинейная, и, думаю, если вы просто войдете внутрь и не станете спрашивать...

Инна выпила молоко, потому что не хотела быть грубой, и еще потому, что это было проще, чем продолжать отказываться. После этого она провалилась в сон и не помнила, что ей снилось, только тяжелое чувство страха оставалось по-прежнему с ней, проникнув и в ее сновидение.

Разумно заключив, что мисс Брэнд и мистер Каннингем вовсе не нуждаются в обществе кого-то третьего, мисс Сильвер оправилась в дом по соседству, чтобы выразить свои соболезнования. Этот визит можно было расценить как пример силы характера, торжествующего победу над окружающей обстановкой.

Легко было заметить, что ее присутствие здесь не было желательным. Миссис Брэнд сидела почти без движения с газетой на коленях. Она ее не читала, страниц не перелистывала, просто сидела молча и не предпринимала попыток поддержать разговор. Мисс Ремингтон, напротив, была многословна. В самом деле, трудно было представить себе обстоятельства, которые бы заставили ее замолчать. Она перечислила события, случившиеся за день, повторив, что сказала миссис Вулли, что она чувствовала, когда выслушивала ее рассказ, и что все они чувствовали, говорили и делали, начиная с инспектора Криспа и заканчивая «бедной малышкой Пенни, которая просто раздавлена. Никаких жизненных сил, никакого мужества, никакой силы воли. Теперь я уверена, что вы смогли сделать правильный вывод о сегодняшней молодежи. Не знаю, была ли в этом виною война, или еще что. Но вы же должны были заметить, что они просто неспособны противостоять критическим обстоятельствам».

Мисс Сильвер мягко сказала, что она этого не замечала, продолжая вязать чулок для Дерека.

Мисс Ремингтон издала резкий протестующий возглас.

— Вообще никаких жизненных сил! Малейшее напряжение, и они сдаются! Посмотрите на Инну Фелтон! Она просто разваливается на части, и самым нелепым образом, хотя была едва знакома с мисс Эдриан — если, конечно, не произошло чего-то, о чем мы не знаем. Но, полагаю, полиция проведет тщательное расследование. Я ни в чем не хочу ее обвинять, вы должны это понять. И потом, эта Пенни. Никто не мог бы заявить, что она испытывала привязанность к Хелен Эдриан. На самом деле, как раз наоборот, это всем известно. Но она просто сдалась. Уверена, если бы я сказала ей, что ее обязанность — взять себя в руки, мне пришлось бы повторить это раз пятьдесят. Но нет, она просто сдалась. Забилась в свою комнату и заперлась там.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Иногда людей, переживших потрясение, лучше просто оставить в покое.

Мисс Кэсси высокомерно звякнула цепочкой.

— Все эти молодые одинаковы. Посмотрите на Феликса! Потерял голову от этой девчонки и побежал топиться. Такой эгоистичный, ни с кем не считается! Это в нашем с сестрой доме произошла ужасная трагедия, но мы не подавлены, мы ведем себя достойно, мы продолжаем жить. И нас никто не балует.

Мисс Сильвер продолжала вязать. Она пробормотала, что все это весьма печально, весьма огорчительно.

Кэсси Ремингтон взглянула на нее.

— Полчаса назад я повстречалась с Элизой Коттон, направлявшейся в комнату Пенни с чашкой горячего молока. Баловство одно, вот как я это называю! И как ей только наглости хватило прийти сюда после того, как она бросила нас самым бесстыдным образом...

Мисс Сильвер неразборчиво пробормотала что-то неутешительное. Ответом ей был взмах головы с прекрасно уложенными кудрями.

— В любом случае, наш дом теперь будто и не наш вовсе, — она возмущенно продолжила, — Из-за полиции, разгуливающей здесь и там, у меня такое ощущение, словно все имение принадлежит им. Этот ужасный инспектор Крисп снова был здесь, едва мы сели попить чаю. И привел начальника полиции! И они были здесь, ходили туда-сюда, к бухте и обратно, и по всем этажам, рассматривая двери, ведущие на другую половину дома, и Крисп велел открыть их, хотя что с ними можно было сделать при таком количестве замков, засовов и запоров, ума не приложу. Может быть, я глупа как пробка, полагаю, так оно и есть, но я не понимаю, что полиция может поделать с подобным исключительно домашним приспособлением. И это отвратительно, что в доме есть чья-то племянница, запирающая двери на засовы, будто у нас здесь сумасшедший дом или зверинец диких животных!

Миссис Брэнд нарушила свое молчание фразой «Кэсси, в самом деле!». Ее голос был полон негодования. Она сказала:

— Мэриан Брэнд является мне племянницей только по линии мужа. Она и тебе приходится двоюродной племянницей. Домов изначально было два. Теперь они снова разделены.

Лицо Кэсси Ремингтон покраснело от злобы.

— О, если тебе это нравится, Флоренс, тут нечего больше сказать. У меня нет никакого желания афишировать мои родственные связи с Мэриан и Инной, или, может быть, ты считаешь, что я должна говорить о них как о мисс Брэнд и миссис Фелтон?

Флоренс Брэнд не ответила. Ее широкое бледное лицо ничего не выражало. Некоторое время спустя она, однако, включилась в разговор о вязанье мисс Сильвер, и жалобы Кэсси Ремингтон были прерваны.

Мисс Сильвер оставалась с ними в течение часа, и ей удалось заставить миссис Брэнд выказать легкий интерес к узору для нижних рубашек с длинными рукавами и адресу магазина, где можно купить подходящую для этого шерсть. Обнаружилось, что Флоренс всегда носила шерсть на голое тело, а сейчас достигла таких размеров, что достать необходимое нижнее белье стало для нее практически невозможно. Она зашла так далеко, что сказала, что, может быть, у нее есть немного шерсти в чулане наверху, и мисс Сильвер предложила помочь ей поискать ее утром.

Глава двадцать шестая

Пенни лежала в кровати на чердаке. Она выпила молоко, которое принесла ей Элиза, точно так же, как и съела суп и яйцо всмятку, которые были ей предложены на ужин. Если бы она отказалась, Элиза продолжала бы ее уговаривать, а значит, все это время оставалась бы рядом. Нет, она любила Элизу, но ей хотелось побыть одной, поэтому она выпила молоко и съела суп и яйцо, и Элиза погладила ее по голове, назвала «своим ягненочком», а теперь ушла.

Пенни слушала, как Элиза прошла в соседний дом через дверь на чердаке, а когда раздался звук задвигаемого засова, она выбралась из постели и закрыла свою дверь на ключ. Менее всего было вероятно, что к ней поднимутся тетушки. Лестница была крутой — это во-первых, да им бы и не захотелось — это во-вторых. Мысли о тете Флоренс, неподвижно сидящей в изножье ее кровати и уставившейся на нее своими выпуклыми глазами, или о тете Кэсси, беспрестанно ерзающей на месте, побрякивающей цепочкой и говорящей всякую чепуху о Феликсе, представлялись как ночной кошмар. Из тех, при которых очень хочется закричать и побежать, вот только бежать некуда.

Она закрыла дверь и снова легла. Кровать стояла недалеко от окна, и она могла смотреть на море. Ей не были видны противоположная сторона бухты и то место, откуда упала Хелен Эдриан и умерла. Вид, открывавшийся ей, начинался там, где гладкая галька сменялась песком. Был отлив. Сухой песок, мокрый песок и убывающая вода. Риф, заводь и оранжевые водоросли. Небо утратило свою голубизну, побледнев, перед тем как вовсе потемнеть.

Время летело. Начался прилив. Внизу в доме было шумно — раздавался голос Кэсси Ремингтон, раздавалась тяжелая поступь Флоренс Брэнд, в ванной лилась вода, открывались и закрывались двери, и, наконец, в доме воцарилась тишина.

Пенни ждала довольно долго. Затем она поднялась и оделась — чулки и туфли, старая теплая юбка, старый севший от стирки свитер Феликса, старое твидовое пальто. Ее бил озноб от леденящего холода несчастья. Туфли были пляжные, они не производили шума.

Она спустилась по ступенькам с чердака на лестничную площадку, а оттуда в прихожую, не издав ни звука. Никто не мог слышать, как она прошла из прихожей в гостиную. Кресла по-прежнему стояли в темноте, развернутые к столу, за которым восседал инспектор Крисп и задавал вопросы. Пенни видела комнату, будто она была ярко освещена. Она видела их всех, сидящих здесь. Она слышала, как Флоренс Брэнд говорит: «Феликс мне не сын». Она видела констебля из Фарна, поднимающегося по ступенькам с кучей одежды, залитой кровью Хелен Эдриан. Картинка стояла перед глазами во всех деталях, яркая и четкая. Она понимала, что сейчас в комнате темно, что зрение ее не обманывает, но картина освещенной комнаты словно отпечаталась в памяти. Она прошла к стеклянной двери и открыла ее, едва задев одно из кресел, обращенное к месту, где тогда был инспектор.

Когда она открыла дверь и спустилась вниз по двум ступенькам на мощеную дорожку на заднем дворе дома, у нее возникло ощущение побега. Снаружи было темно, но эта темнота не имела ничего общего с мраком запертого дома, и холодно, но холод этот не был похож на леденящую стужу комнаты, которую она покинула. Ветра не было, только слабое дуновение воздуха, доносящегося с моря, где начинался прилив.

Она пересекла лужайку и присела на каменные ступени, уходящие вниз к следующей террасе. Вода прибывала стремительно. Она сидела, слушая шум воды. Весь день она взывала к Феликсу. Вот почему она хотела быть одна. Все в ней взывало к нему. Теперь, возможно, он придет.

Она слышала, как Элиза рассказывала эту историю, когда была еще ребенком. Она предназначалась не для ее ушей. Элиза не стала бы ее рассказывать, если бы знала, что Пенни за окном кухни прижалась к стене, подслушивая. Это была старая история, которую поведала Элизе ее мать, история о женщине, призвавшей мертвого мужчину из моря. Там было много всякого о заклинаниях и о полнолунии, и о приливе, это Пенни пропустила мимо ушей, но кое-что она запомнила навсегда. Помнила и сейчас. Прекрасный летний вечер, солнце припекает стену. Голос Элизы, разговаривающей с подругой, доносится из открытого окна кухни. «Сара Бетель звали эту женщину». Пенни всегда помнила это место, потому что в Библии была Бетель. И почти в самом конце рассказа: «Итак, она ждала прилива, как ей сказала мудрая старуха: “С приливом он ушел, с приливом и вернется, если ему суждено вернуться, но рассчитывать на это не стоит”. Но он пришел. Так говорила мне моя мать, а ей говорила ее мать, а она хорошо знала ту женщину.

Вода отступала, луна прибывала, но вместе с приливом он пришел. Сперва она поняла это, потому как что-то заплескалось в мелкой воде, а потом его увидела, черного на фоне луны. Луна была большая, круглая и желтая, как апельсин. Сара Бетель говорила, что понятия не имела, жив он или мертв, такой страх ее сковал. Она застыла на месте, и всплесков больше не было, и между ней и луной было темно. Она не могла ни видеть, ни слышать. И когда она вновь смогла двигаться, она побежала прочь, спотыкаясь и падая, и почти не дыша, и постучалась в первую же дверь, до которой добежала, чтобы ее впустили. Вот такая история — полнолуние, прилив, и мертвый мужчина, восставший из моря. И Сара Бетель, которая позвала его и повела себя, как последняя трусиха, когда он пришел.

Пенни редко вспоминала о Саре Бетель. Не думала она о ней и теперь. Она думала о Феликсе. Если он придет к ней, каким бы то ни было образом, любым способом, с любой глубины, то ее объятия будут очень широки, чтобы встретить его! Она дала волю своей любви. Она была столь же сильной и непреодолимой, как и прилив, поднимающийся с самых глубин моря, только она была жаркой и утешительной, а море было холодным. Если бы Феликс пришел к ней из соленого холода моря, она бы почувствовала, что ее любовь достаточно сильна, чтобы обогреть его и возродить к жизни. Любовь ее была столь горячей и пылкой, что вытеснила боль, которая была частью Пенни на протяжении всего этого ужасного дня. Был ли он жив или мертв, ничто не могло помешать ей продолжать его любить.

Море волновалось, вода уже скрыла гальку. Она подумала о Саре Бетель и о звуке шагов, который донесся с моря. Но звук шагов донесся вовсе не с этой стороны. Шаги раздались на другой половине дома, они послышались на дороге. Если бы она не была напряжена до предела, и даже немного больше того, она едва бы их услышала. Шаги был далекие, тихие и спотыкающиеся, но она чувствовала их ритм, будто кто-то ступал по ее сердцу. Она побежала через лужайку и вокруг дома и выбежала на дорогу, услышала, что шаги затихли и вновь возобновились, затихли и возобновились вновь. Дорога была темна. Кто-то, пошатываясь на ослабевших ногах, вышел из сумрака. Пенни подбежала к нему и заключила в объятия, и произнесла его имя, как если бы она не уставала повторять его.

— Феликс... Феликс... Феликс...

Он был безразличен к ее прикосновеньям. Оперевшись на нее и дрожа всем телом, безжизненным шепотом он произнес:

— Я... вернулся...

Она поддерживала его, призвав на помощь все свои силы и всю свою любовь. Единственными словами, которые она могла произнести сейчас, были — сначала его имя, а потом:

— Ты замерз... ты замерз...

Он сказал:

— Да. Пойдем в дом.

Она провела его вокруг дома и через темную гостиную и прихожую на кухню. Там стояло старое бесформенное плетеное кресло, в котором любил лежать, свернувшись клубочком, Мактавиш, потому что середина сиденья провисла. Как только Пенни зажгла свет, Феликс опустился в кресло и застыл, наклонившись вперед, обхватив себя руками и устремив взгляд в пол.

Пока она разводила огонь, подкидывая ветки и уголь и подливая капли парафина из бутылки, чтобы побыстрее разжечь пламя, он ни разу не шевельнулся и не проронил ни слова. Она поставила на огонь воду, приготовила дымящуюся чашку какао и разбила в нее яйцо, но он, казалось, не понимал, что происходит. На нем была одежда с чужого плеча — вельветовые брюки, которые были слишком коротки, и поношенный пуловер, туго обтянувший грудь.

Она подошла к нему, держа в руке чашку какао, и встала перед ним на колени, поставив чашку на пол.

— Чудесный горячий напиток, дорогой.

Когда она повторила это шесть раз, он сказал:

— А что толку? — его начала бить дрожь так, что все его худое тело затряслось.

Пенни поднялась. Она не собиралась допустить, чтобы ее какао пролилось. Она взяла другую чашку и перелила в нее примерно четверть содержимого первой. Затем вновь встала на колени и поднесла вторую чашку к его губам.

— Выпей это, дорогой. Тебе станет лучше.

Его зубы застучали о край чашки, но она наполнила ее лишь на четверть, и дело пошло быстрее. Когда обе чашки опустели, она осуждающе сказала:

— Когда в последний раз ты что-нибудь ел?

— Я не знаю... Сегодня утром....

Она все еще стояла перед ним на коленях. Пенни воскликнула:

— Глупенький!

Он сделал резкое движение.

— Не надо!

— Феликс...

Он ухватился за нее, грубо, со всей силы стиснул, уткнулся лицом ей в плечо. Его рыдания. сотрясали их обоих. Спустя некоторое время она начала нежно нашептывать глупые ласковые утешения, которые говорят поранившимся детям.

— Милый, не плачь. Есть ведь Пенни, расскажи все Пенни. Я никому не позволю обижать тебя... Я им не позволю. Расскажи мне... дорогой... просто расскажи мне. Я знаю, ты не...

Это был самый ужасный момент, потому что он вскинул голову и дрожащим голосом переспросил:

— Я не?..

Пенни показалось, будто сердце у нее остановилось, но оно продолжало биться. Она крепко его обняла и сказала:

— Конечно, нет! Почему ты ушел? Я думала, ты умер.

Он смущенно ответил:

— Я не знаю... Я хотел бы...

Она подумала, что он собирается сказать «умереть», но он этого не сказал.

Феликс опять спрятал лицо у нее на плече. Рыдания стихли, но иногда она с трудом разбирала слова. Она скорее чувствовала их, как чувствовала его прерывистое дыхание и дрожь, то и дело сотрясающую его.

— Я не спал... не мог. Все было кончено. Она собиралась уехать... она собиралась выйти за Маунта... все было кончено. Как только рассвело, я спустился к бухте. Я собирался поплавать. Думаю, я собирался вернуться... я не знаю. Но когда я ее увидел... лежащую там...

Ей пришлось крепко прижать его к себе, пока не прошел приступ мучительной дрожи.

— Ты нашел ее мертвой?

Он сказал сдавленным голосом:

— Кажется, да... — затем, пытаясь собраться, он продолжил. — Когда я тебе все так рассказываю, я знаю, что не мог уснуть, и что пошел искупаться и нашел ее. Но когда я начинаю вспоминать с другого конца и оглядываюсь назад, я только могу видеть себя на коленях, трогающим ее, и кровь... — его голос затих.

Она обнимала его, пока напряженные мышцы не расслабились.

— Но ведь не ты поранил ее. Дорогой, ты ведь никому не можешь причинить боль.

Он сказал:

— Не надо! У меня взрывной характер... но я ее не трогал... я уверен... точно. Пока я нахожусь в здравом уме, я уверен в этом... только я чувствую, что схожу с ума... и тогда я уже ни в чем не уверен.

— Это шок, дорогой. Это было ужасное потрясение. Пойду приготовлю тебе что-нибудь поесть.

— Я не буду!

— У нас есть остатки отличной тушеной говядины. И секунды не понадобится, чтобы разогреть ее, и ты расскажешь мне, что случилось.

Он не осознавал, насколько она облегчила его бремя, но был способен ощутить облегчение, выговорившись.

— Я хотел сбежать от всего этого и собирался уплыть и продолжать плыть, пока не пойду ко дну. Я бросил одежду на берегу и перешел бухту вброд, а потом... просто продолжал... плыть...

Поставив кастрюлю на огонь, она вернулась к нему.

— Я думала, что ты утонул.

Он сказал:

— Лучше, если бы так и случилось. Они подумают, что это моих рук дело. Кто это сделал?

— Они не знают, но найдут убийцу. Расскажи мне дальше. Ты плыл, и потом...

— Один парень шел мимо на яхте, только он и мальчик. Я был почти без сил. Они подняли меня на борт. Хороший парень, он одолжил мне кое-какие вещи и деньги, чтобы добраться до дома. Он высадил меня на побережье. Я подумал, что подожду до темноты, прежде чем вернуться. Из Ледстоу я шел пешком.

— И весь день ничего не ел?

Она вскочила и начала помешивать содержимое кастрюли. Миссис Вулли приготовила восхитительную тушеную говядину.

Глава двадцать седьмая

На следующее утро в начале десятого инспектор Крисп уже звонил начальнику полиции.

— Феликс Брэнд вернулся, сэр. Объявился прошлой ночью, а сегодня утром позвонил нам.

— Он дал показания?

— Куча неправдоподобных россказней о том, что нашел ее мертвой и уплыл в морскую пучину. Должен сказать, тут дело ясное.

Марш не поддержал его:

— Не знаю, не знаю. Откуда вы звоните?

— Из имения.

— Что ж, оставьте пока все как есть. Я скоро буду.

Взгляд Криспа, когда он повесил трубку, был мрачным и хмурым. По велению природы его щетинистые брови без труда встречались на переносице. Вот и сейчас они встретились, прочертив темную полоску над настороженными и сердитыми глазами. Он был усердным офицером, отлично знающим свое дело, но страдал от обостренного чувства классового неравенства. Начальник полиции происходил из класса, к которому он питал неискоренимые подозрения.

Он был выходцем из, как ее называл инспектор, шикарной школы. Люди, посещавшие шикарные школы, всегда держатся друг друга, образуя коалицию против тех, кто получил государственное образование или, как в его случае, обучался в средней школе, существующей на благотворительные средства. Средняя школа Ледбери была старейшим и знаменитым учебным заведением. Он был готов отстаивать ее превосходство над другими школами в любое время и перед кем угодно. Он даже гордился галстуком своей старой школы. И его возмущал тот факт, что существуют люди, окончившие Итон, Харроу, Винчестер и все такое прочее. Он считал, что это дает им незаслуженное преимущество, и, поскольку не мог похвастаться ничем подобным, это его огорчало.

Начальник полиции мог бы постараться и сбросить этого приятеля со счетов, если б захотел. Если бы он происходил из честной семьи рабочего класса, не было бы никаких: «Оставьте все, как есть, пока я не приеду». Инспектор Крисп весьма незаслуженно пятнал честное имя Рэндалла Марша, который был просто человеком осторожного нрава и всегда старался исполнять свой долг беспристрастно. В свою очередь, тот высоко ценил рвение своего инспектора и его компетентность, но считал его склонным к необъективным оценкам и подверженным делать скоропалительные выводы. Старший полицейский офицер Ледлингтона, обычно сдерживающий влияние, в данный момент проявил холодность в обращении.

Прибыв в имение «Бухта», Марш поговорил с инспектором в гостиной, предоставленной в их распоряжение мисс Ремингтон, которой было что рассказать, прежде чем они смогли приступить к делу.

— На самом деле, я должна принести свои извинения за комнату. Дело в том, что мы ею не пользовались, только Феликс занимался здесь музыкой и инспектор вчера, когда всех нас допрашивал, а потом здесь все оставили, как есть. Уверена, если бы мы знали, что вы приедете...

— Это не имеет никакого значения.

— И у нас просто не хватает рук, только приходящая прислуга — такие неудобства. И Феликс вернулся среди ночи, ни с кем он не считается. Если бы Пенни не случилось подняться, он бы всех нас перебудил, и, рискну заметить, я бы уже не заснула снова, я чрезвычайно чутко сплю.

— Вы знаете, в какое время он вернулся домой, мисс Ремингтон?

Она отрицательно покачала головой. В доме все могло быть вверх дном, но ее аккуратные локоны выглядели так, как будто она только вышла от парикмахера. Он поймал себя на том, что строит робкие предположения относительно того, уж не носит ли мисс Кэсси парик. Определенно, любые волосы, что только растут на голове у человека, должны были растрепаться от всех этих беспрестанных ерзаний и толчков. Даже ее голос подергивался, когда она сказала:

— Мы не знали до утра, что он вернулся! Прокрасться вот так в дом! Я прямо не знаю, когда еще я переживала такое потрясение.

— Но, мне показалось, вы сказали, что не слышали его.

— Не этой ночью. Но сегодня утром я слышала и не поверила своим ушам. И, безусловно, мы считали, что он утонул, что еще нам оставалось думать? И, в самом деле, может, так было бы лучше!

Еще один резкий кивок головой.

— Что ж, полагаю, я не должна так говорить, но с ним всегда были одни неприятности. На самом деле, он мне не племянник, вы знаете. Альфред Брэнд был вдовцом, когда моя сестра вышла за него замуж, и, конечно, мы всегда делали все, что было в наших силах, но у Феликса очень сложный характер.

В конце концов, Марш избавился от нее. Мнение, которое он высказал, когда дверь за ней закрылась, явно не имело ничего общего с тем, на которое она рассчитывала. Она рисовала в воображении свой чудесный портрет приятной, привлекательной женщины, весьма здравомыслящей, весьма полезной, весьма откровенной. О, да, прежде всего откровенной. Всякий должен быть честен с полицией.

После того, как она все-таки удалилась, Марш сказал:

— Одна из крыс, что бежит с тонущего корабля.

Крисп поддержал:

— Это верно. И вторая точно такая же — мачеха. Буквально идут по головам, когда говорят, что он не приходится им родственником. Это и показывает, что у них на уме. У них нет никаких сомнений в том, что он совершил убийство.

Марш уселся. Он выглядел, как любой деревенский джентльмен, только что вернувшийся с утренней прогулки с собакой — грубые твидовые брюки, обветрившаяся загорелая кожа, густая шевелюра цвета обугленного каштана, глаза, кажущиеся ярко-голубыми на фоне его смуглого лица. Он спросил:

— Феликс дал показания? Дайте-ка взглянуть.

Показания были написаны рукой Феликса, и в них утверждалось все то же самое, что он рассказал Пенни, почти теми же словами. Он вышел искупаться и нашел Хелен Эдриан, лежащую мертвой. Он дотронулся до тела, чтобы посмотреть, есть ли в ней хоть искорка жизни, а затем разделся и бросился в море, не намереваясь возвращаться.

Когда Марш закончил читать, Крисп сказал:

— С тем, что он тут пишет про яхту, полный порядок. Я позвонил владельцу. Биржевой маклер по имени Гаскелл отправился на весь уикэнд в море. Его отец, доктор на пенсии, живет в Белмуте, и Гаскелл держит яхту там. Он подобрал Брэнда, как тот и сказал, в двух милях от берега, и тот был почти без сил.

Марш посмотрел на него долгим спокойным взглядом.

— Знаете, и остальное могло произойти именно так, как он об этом пишет. Если он увидел ее в том состоянии, в котором она была, потрясение могло быть достаточно сильным, чтобы вывести его из равновесия. Он говорит, что собирался уплыть и не вернуться. Он очень нервозный парень — это вполне могло подтолкнуть его.

Инспектор заметно разозлился. Он приобрел вид терьера, почуявшего, что его законная крыса может сбежать от него.

— И кто же тогда убил ее, сэр?

Выражение глаз Марша не изменилось.

— У меня нет уверенности, что это сделал Феликс Брэнд. Я бы хотел увидеть его. Но сначала я бы хотел увидеть Пенни Хэллидей. Вы говорите, это она впустила его?

Он помнил, какой предстала перед ним Пенни днем раньше — сраженная горем, крайне сдержанная, односложно изъясняющаяся. Теперь же, когда она вошла в комнату, он с трудом ее узнал. Она ожила. Марш предложил ей присесть, что она и сделала. Румянец играл на ее загорелых щеках, ее глаза сверкали на смуглом лице.

— Мисс Хэллидэй, расскажите мне, что случилось прошлой ночью.

— Феликс вернулся.

— Вы его ждали?

Ее глаза затуманились.

— Я думала, что он мертв.

— Вы впустили его, не так ли? Как вы узнали, что он пришел?

— Я не спала и услышала, как он шел по дороге.

— В каком он был состоянии?

— Он был почти без сил. Он пришел пешком из Ледстоу и весь день ничего не ел.

— Он рассказал вам, что случилось?

Она спокойно посмотрела на него.

— Да.

— Расскажите, что он вам сказал.

Она повторила его рассказ, заменяя только некоторые слова из письменного показания Феликса, которое было в руках начальника полиции.

— Вы видели то, что он написал для инспектора Криспа?

— Нет. Он ничего не писал до приезда инспектора.

Крисп сказал:

— Это правда, сэр.

Марш продолжил.

— Вы с Феликсом Брэндом выросли вместе?

— Да.

— И вы влюблены в него?

Она побледнела. Когда она сказала «Да», это прозвучало так, будто она давала обет в церкви.

— Как вы думаете, вы можете определить, говорит ли он правду?

— Феликс не лжет.

— Но вы могли бы определить, если бы он лгал?

— Феликс нисколько не лжет и говорит правду.

— Он был сильно изнурен, когда вы его встретили на дороге?

Пенни глубоко вздохнула и сказала:

— Ужасно.

— Когда он говорил с вами о Хелен Эдриан, он потерял самообладание?

В ее глазах сверкнули слезы и злость.

— Конечно, да! Он любил ее — и вот так нашел. Кто угодно потерял бы самообладание!

Марш сказал:

— Да, думаю, вы правы. Я просто хотел удостовериться. Пока он был в таком состоянии, рассказывал ли он вам о том, как нашел тело мисс Эдриан?

— Да, рассказывал.

— И, как вы думаете, он говорил правду?

Ее румянец стал ярче.

— Я знаю точно, что он говорил правду. Мистер Марш, я действительно знаю это. Если бы вы его послушали, вы бы тоже это поняли. Феликс не мог никого ранить подобным образом. И я не говорю, что не стал бы, я говорю, что он не мог. Он не мог никого ранить подобным образом. Они говорят вам, что у него скверный характер, и это правда, но нрав у него вспыльчивый и отходчивый. Он хмурится и выглядит так, будто способен убить вас, но это ничего не значит. Всякий вам это скажет. Но они об этом молчат, а говорят только, что у него скверный характер. Но они не говорят вам о том, что он взобрался на обрыв Белл во время шторма, чтобы спасти щенка, который свалился со скалы и висел на выступе.

Всякий, кто знает Феликса по-настоящему, скажет вам то же, что и я. И я скажу вам кое-что еще. Если Хелен Эдриан довела его до того, что он не понимал, что делает, он мог, например, столкнуть ее с края того места, откуда она упала. Он не делал этого и не стал бы этого делать, но я могу просто представить его состояние. Есть вещи, которые ты можешь просто совершить, если тебя обидели так, что ты не в силах это вынести, но, знаете, есть вещи, которые ты не можешь совершить, что бы ни случилось и как бы сильно тебя ни обидели. Я уверена, что ничто на свете не могло бы заставить Феликса спуститься по лестнице и пробить голову Хелен Эдриан. Если бы Феликс столкнул ее, он бы тут же раскаялся, и, если бы падение убило ее, он бы не захотел больше жить. Но он точно не мог взять камень и бить им по голове.

Марш сказал:

— Спасибо, мисс Хэллидэй. Я просто хотел узнать, что вы об этом думаете. Вы очень хороший друг.

Она ответила:

— Это правда, мистер Марш, это чистейшая правда. Я ничего не выдумала.

Глава двадцать восьмая

Крисп сказал:

— Должен вам сказать, что она его прикрывает. Она влюблена в него, это у нее на лбу написано.

— Конечно. Но, знаете, она говорила правду.

— О, осмелюсь заметить, что он придумал хорошую сказочку для нее. И он, безусловно, на это способен. Вся эта чушь насчет того, что столкнуть мог, а вот голову пробить не мог... Это ничего не значит. Когда мужчина теряет голову от ревности и дает себе волю, он никогда не может вовремя остановиться. О таких происшествиях каждый день пишут в газетах, а парень потом говорит, что не понимает, как это случилось. У нас есть кое-какие свидетельские показания из Фарна. Девушка и молодой парень, Глория Пэйн и Тед Холлинз, были на горном склоне вечером, около половины седьмого, накануне убийства. Глория Пэйн — сестра жены сержанта Джексона. Она рассказала сестре, что они с Тедом кое-что слышали, и когда миссис Джексон рассказала мужу, он привез обоих ко мне.

— И что?

— Они говорят, что были на склоне, расположенном между Фарном и бухтой. Тед работает механиком в гараже Вэйли в Фарне. На парнишку можно положиться. С Глорией они вместе с самого детства. Они были в одном из ущелий на полпути к пляжу, когда услышали мужской голос, доносившийся снизу, очень злобный. И так же говорила женщина. Они не слышали слов, только голоса — злобный мужской и женский, отвечавший ему. Но то, что она сказала в конце, оба услышали ясно, и это было: «Хорошо, давай сделай это! Ты говорил, тебе часто этого хочется. Давай, убей меня, если тебе так хочется!» И мужчина ответил: «И убью, когда буду готов, тебе не нужно волноваться об этом», — и пошел прочь по направлению к бухте».

— Они его видели?

— Нет, не видели никого из них. Над тем местом, где они разговаривали, нависал утес. Но берег покрыт галькой, и они слышали, как он уходил.

— Вы не можете только на этом основании считать, что этим мужчиной был Феликс Брэнд.

Крисп непреклонным тоном заявил:

— Этот пляж — частные владения. Он принадлежит имению «Бухта». Все домочадцы были в бухте на том пикнике. Миссис Брэнд и мисс Ремингтон в один голос говорят, что мисс Сильвер и мисс Эдриан немного прошлись вместе, и почти сразу после того, как они вернулись, мисс Сильвер собралась уходить. Она уехала на автобусе, который проезжает через имение в шесть тридцать. Тем временем, мисс Эдриан снова отлучилась, на этот раз вместе с Феликсом Брэндом. Они завернули за ближайшие скалы по направлению к Фарну и пропали из виду, по меньшей мере, минут на двадцать. Затем Брэнд вернулся — один и в очень дурном настроении. Мисс Эдриан последовала за ним примерно четверть часа спустя. Мисс Ремингтон говорит, что, вне всякого сомнения, они поссорились.

— Она крайне усердно копает под своего племянника, да?

— И крайне усердствует в том, чтобы всех поставить в известность, что никакой он ей не племянник, — хмуро сказал Крисп. — Равно как и миссис Брэнд. Он всего лишь ее пасынок, и ее единственная забота — всех оповестить об этом. Дело в том, что он из тех парней, кто легко поддается переменам настроения, — артистическая натура и все такое, и они сыты им по горло. Я допускаю, что мисс Ремингтон остра на язык, впрочем это заметит каждый, кто пообщается с ней даже короткое время. Но она говорит правду о том, что Брэнд и мисс Эдриан уходили на ту прогулку. Она не знает, что разговор нечаянно подслушали, так что все сходится. Согласно показаниям Глории и Теда, они были на склоне примерно без четверти семь, и именно в это время они слышали голоса на пляже. Все сходится. Должен сказать, этого достаточно для ареста.

Марш покачал головой.

— Вы говорите, что все сходится, но это не так. Не думаю, что он сделал это. Хочу напомнить, что она собиралась выйти замуж за кого-то. Она сказала мисс Сильвер, что решила уехать из имения утром и сказать своему жениху, что готова выйти за него, когда он только пожелает. По-видимому, то же самое она сказала и Брэнду в те двадцать минут, на которые они скрылись за скалы от остальных. Я охотно могу поверить в то, что он мог по этому поводу устроить шумный скандал, о котором нам сообщили Тед и Глория, после чего ушел и вернулся домой один. Но мне слабо верится в то, что после всего этого она выскользнула из дома глубокой ночью и отправилась на уединенную террасу, чтобы встретиться с ним.

Какого черта ей понадобилось? Он уже устроил ей сцену, и все было кончено. Они жили в одном доме. Если она хотела с ним поговорить, она могла это спокойно сделать. Все время после ужина и до того момента, как они легли спать, он находился в доме, в гостиной, вымещая чувства на своем рояле. По общим отзывам, никто больше этой комнатой не пользуется. Ей нужно было только зайти к нему, и у них бы состоялось примирение, или очередная ссора, или что там они еще захотели бы. Она не была влюблена в него, и романтичной натурой она тоже не была. А была она расчетливой девушкой и никогда своего не упускала. Я просто не представляю, чтобы она пошла на ту террасу среди ночи, чтобы встретиться с Феликсом Брэндом.

— Никогда не угадаешь, что может сделать девушка, — сказал Крисп с обидой в голосе. Он думал об Этель Сибли, бросившей его и выскочившей замуж за торговца скобяными изделиями. Пять лет минуло с тех пор, но рана еще болела. В моменты уныния Крисп подсчитывал, сколько он потратил, водя ее в кино. Только на прошлой неделе он был в Ледбери и на Хай-стрит повстречал ее, еще более красивую, чем прежде. Она катила коляску, в которой сидели розовощекие близнецы. Такие встречи, как эта, наводят на мысль о том, насколько лучше был бы мир, если бы в нем не было женщин, вечно все переворачивающих вверх дном.

Марш сказал:

— Ну, ладно, я просто изложил свою точку зрения. Но мы не должны оставлять без внимания то, что случилось с плащом и шарфом Мэриан Брэнд. Я не вижу возможности арестовать Феликса Брэнда, пока мы не проясним этот вопрос. Ричард Каннингем уверен в том, что забрал плащ с пляжа в начале восьмого и повесил его на один крючок с шарфом. Он вполне уверен в том, что шарф висел там. Все, кто живет в соседнем доме, вполне уверены в том, что с того времени окна и двери в доме были закрыты, за исключением окон в спальнях, хозяева которых сами открыли их на ночь. За этим исключением, все было закрыто до того времени, как наутро миссис Вулли подняла тревогу. Каким образом плащ Мэриан Брэнд оказался на террасе, где и был найден? Каким образом был испачкан кровью ее шарф? И после того как он был испачкан, каким образом он попал обратно на крючок, где его обнаружил Джексон в течение часа после того, как подняли тревогу? Феликс Брэнд не мог взять плащ или шарф. У него не было к ним доступа. В неразберихе поднявшегося переполоха, я допускаю, что кто-то мог пробраться в дом по соседству и повесить шарф там, где он был найден, но это определенно не Феликс Брэнд, который в тот момент находился за несколько миль отсюда, на яхте, подобравшей его в море.

Крисп был честным человеком. Не в его правилах было игнорировать улики и доказательства, как бы они ему ни нравились. Он неохотно сказал:

— Шарф вернули на место не после того, как подняли тревогу. Кто-то вернул его обратно, когда кровь на нем была еще достаточно свежей, чтобы пропитать штукатурку на стене рядом с крючком. Угол там темный, но, если вы посветите фонариком, сами убедитесь.

Марш сказал:

— Ну, что я вам говорил — мы не можем арестовать Феликса Брэнда. А когда возвращается этот малый, Фелтон?

— Фелтон? У нас есть его адрес, мы можем его вызвать.

— Да, я тоже так думаю. Он шантажировал Хелен Эдриан. Она обратилась с этим к мисс Сильвер, как я вам уже говорил. У нас нет неопровержимых доказательств того, что шантажистом был Фелтон, но она была в этом убеждена, и это кажется вполне правдоподобным. Она сказала мисс Сильвер, что намерена разобраться с Сирилом. Она собиралась откупиться, заплатив ему десять фунтов, и сказать, что, когда она выйдет замуж, он может делать, что захочет, только ее муж свернет ему шею, если он будет ее донимать. Мисс Сильвер пыталась отговорить ее от того, чтобы самой увидеться с Фелтоном, но она уже продумала предстоящий разговор и была намерена его осуществить.

Итак, где мог состояться подобный разговор? Фелтон жил в другом доме. Она не могла встретиться с ним в присутствии его жены или свояченицы. Не могла пригласить его и сюда, чтобы провести конфиденциальный разговор в присутствии Феликса Брэнда и под бдительным надзором двух престарелых леди в придачу. У нее и в самом деле была причина выйти из дома среди ночи, чтобы встретиться с Сирилом Фелтоном, и не было никаких особенных причин чего-то бояться. Ни о какой влюбленности и речи не идет, это была просто коммерческая сделка. Мне кажется, что вполне в ее духе было организовать встречу подобным образом.

Крисп сделал резкое движение. Он хотел, чтобы ему дали слово, он хотел этого уже несколько минут. Наконец, настала его очередь.

— Так вы говорите, он ее убил. Какие же у него мотивы? Сдается мне, что все было по-другому. Никогда не слышал о шантажисте, который бы совершил убийство.

— Она говорила мисс Сильвер, что, если он станет создавать трудности, она припугнет его полицией. Вы его видели, я нет. Мог ли он при такой угрозе запаниковать и потерять голову?

— Он привлекательный молодой человек, и сам об этом знает. Должен заметить, он лишний раз палец о палец не ударил, если мог этого избежать. Чудные манеры. Я могу поверить в то, что он шантажист. Он из породы тех, кто вечно стремится к деньгам, но не дает себе труда заработать их.

Марш сказал:

— Значит, он из тех, кто может запаниковать и пойти в атаку. Убийство не было преднамеренным. Скажем, она его припугнула. Он ее толкнул, она упала с обрыва. А потом он спустился и прикончил ее из страха, что она обо всем расскажет. Мне кажется, все так и было.

— А как насчет плаща и шарфа мисс Брэнд?

Марш нахмурился.

— Это так же просто, как просто ему было до них добраться. Ему нужно было всего-то взять их, оставить плащ висеть на спинке скамейки, испачкать шарф кровью и принести его туда, где он его взял.

Крисп поднял на него заинтересованный взгляд.

— Но зачем ему было это делать?

Марш сухо сказал:

— Если удастся избавиться от мисс Брэнд, миссис Фелтон получит весьма внушительную сумму, которая была завещана ее сестре покойным мистером Мартином Брэндом.

— Миссис Фелтон ничего не получила?

— Да. Полагаю, мистер Брэнд был невысокого мнения о Сириле. Он все завещал своей племяннице Мэриан.

Крисп резко кивнул.

— Помнится, я слышал, что это вызвало немало местных пересудов. И люди, что живут в соседнем доме, также ничего не получили, все досталось одной племяннице. Такие вещи вызывают в семьях дурные чувства. Но, если избавиться от мисс Мэриан Брэнд?..

— Тогда миссис Фелтон получает одну половину, а жильцы соседнего дома — вторую. Мисс Сильвер — мой осведомитель. Она всегда все знает. И Мэриан Брэнд вчера это подтвердила, так что тут все точно, как по Кокеру.

— Значит, каждый из обитателей обеих половин дома имел, в той или иной степени, мотив для того, чтобы повесить убийство на Мэриан Брэнд.

Марш сказал более чем сухим тоном:

— Да, но только кто-то с ее собственной половины дома мог принести ее плащ и ее шарф на место преступления и вернуть залитый кровью шарф на крючок в коридоре.

Глава двадцать девятая

Сирил Фелтон вернулся в воскресенье утром. Он потратил все деньги, которыми снабдила его Мэриан, и, мучимый похмельем, вернулся в единственное место, в котором мог рассчитывать на бесплатное жилье и бесплатную еду. Ожидая радушного приема, он его не получил. Казалось, в доме пришли к единодушному мнению, что комната — слишком большая честь для него. И это следовало понимать буквально, поскольку все четыре спальни были теперь заняты, и Мэриан категорически отказалась позволить выселить Ричарда Каннингема.

Последовала небольшая любопытная семейная сцена. Мисс Сильвер собиралась подняться по холму в Фарн для того, чтобы посетить утреннюю службу в церкви Святого Михаила, новой и чрезвычайно уродливой церкви из красного кирпича, с весьма деятельным викарием, чьи проповеди являлись последним словом в искренности. Они так всех шокировали, что люди, не бывавшие на службах годами, стекались в церковь послушать его. Она стояла в гостиной, практически никем не замеченная, в то время как Сирил подошел к креслу, в котором сидела его жена, чтобы облокотиться на его спинку, и голосом, которому он старательно придал ласковую интонацию, сказал:

— О, ладно, я могу переехать к Инне.

Инна Фелтон была настолько бледной, что побледнеть еще больше ей было просто невозможно. Но мышцы лица под бескровной кожей напряглись и окаменели, будто она приготовилась принять удар. Ее глаза обратились к Мэриан, и та сказала:

— Нет, ты не можешь этого сделать. Она плохо спит, и ты будешь ее тревожить. На чердаке есть складная кровать, а около столовой маленькая комната, которая не используется, мы поставим кровать там.

Ричард Каннингем спросил:

— Что насчет прослушивания? Как все прошло?

Сирил обиженным тоном сказал, что потерпел неудачу.

— Дело не выгорело. Спонсор пошел на попятный в самый последний момент. Конечно, меня никто не предупредил.

Мисс Сильвер поймала себя на мысли, что ей любопытно было бы узнать, а существовала ли вообще хоть какая-то перспектива прослушивания. Она натянула черные лайковые перчатки, которые носила по воскресеньям, и отправилась в церковь. По возвращении она была способна наставить всю компанию на путь истинный за ланчем, прибегая к цитатам из проповеди викария. Казалось, что, в основном, она встретила ее с одобрением. Правда, она была не вполне уверена, что было хорошим вкусом упоминать об убийстве мисс Эдриан — «шокирующее убийство, совершенное среди нас» — но она была всецело согласна с последовавшими за этим замечаниями. Викарий был безобразным, неистовым человеком, и он не выбирал слов. «Вы должны прислушаться к пятой заповеди. Я не стану говорить вам, что убивать грешно. Все вы знаете, что это грешно. Вы приходите в ужас, когда кто-либо совершает убийство, но каждый из нас в отдельности в каждый отдельный день своей жизни думает, говорит и совершает вещи, которые роняют семена, из которых и произрастает убийство». Мисс Сильвер была крайне потрясена тем фактом, что он продолжил свою речь цитированием тех же самых слов, что она и сама употребляла — «зависть, ненависть, злой умысел и жестокость».

Когда ланч был закончен, Инна поднялась к себе. Мисс Сильвер, по пути в свою комнату, видела, как она вошла, и слышала, как ключ в замке повернулся.

Когда мисс Сильвер снова спустилась вниз, она застала Сирила одного в кабинете, болтающегося там совсем без дела.

— Мэриан ушла на пляж с этим парнем Каннингемом. Они прямо неразлучны, да? Были настолько обходительны, что сказали мне, что не желают брать меня с собой. Не дело это, скажу я вам, что в доме находится столько посторонних людей, когда здесь только что было совершено убийство.

Мисс Сильвер выбрала более удобное кресло, уселась и открыла свою сумку с вязаньем. Проделывая это, она размышляла, что мистер Сирил Фелтон, развалившийся на кушетке, даже не потрудился встать, когда она вошла. Она отметила, что кожа у него была бледная, и под глазами пролегли темные круги, но все-таки его можно отнести к привлекательным молодым людям, и, пожалуй, вовсе не бездарным. Только уж очень похож на ребенка, которому все и во всем потворствуют. Определенно, от него почти не было никакой пользы ни ему самому, ни кому-либо еще в этом мире. Очень жаль, очень, очень жаль.

Размышляя подобным образом, но сохраняя трезвость ума, она взглянула на него поверх вязания и сказала:

— Вы и меня относите к посторонним, мистер Фелтон?

— Да ладно, вы понимаете, что я имею в виду. Не нужно принимать это на свой счет. Но, в конце концов, я ведь зять Мэриан и муж Инны, и я тут подумал, что просто чего-то не понимаю. Ведь вы обычно не устраиваете домашнюю вечеринку, назвав гостей, когда в доме произошло убийство, ведь так? — вот что я хочу сказать.

Если мисс Сильвер и посчитала эту речь окончательным доказательством того, что кое-кто тут получил неправильное воспитание, она не позволила себе показать это.

— Ваши свояченица и жена — две молодые девушки. Я надеюсь, мое присутствие обеспечивает им хоть какую-то поддержку. Миссис Фелтон пережила сильнейшее потрясение.

Он посмотрел на нее и сказал:

— Для всех нас это было потрясением. Но почему Инна так распереживалась? Они не были с Хелен подругами. Они в глаза друг друга не видели до этой недели, и особой любви между ними при встрече не возникло, чтобы теперь так убиваться.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Это не слишком рассудительное замечание, мистер Фелтон.

Он раздраженно махнул рукой.

— Ну ладно, я ничего такого не имел в виду. Инна и мухи не обидит — слишком сильно будет бояться причинить ей боль. Только последний идиот может вообразить, что она что-либо сделала с Хелен. Она просто не любила ее. И другие девушки тоже, вы знаете. Она заигрывала с их мужчинами, и вы не можете ожидать, чтобы им это нравилось. Ревность, знаете ли, а еще любопытство, что в ней есть такого, чего нет у них. Не то чтобы я бросился с головой в омут любви к ней. Не в моем вкусе, если понимаете, о чем я, и определенно она пришлась не по вкусу Инне, — говоря это, он достал сигарету и закурил, бросив спичку в направлении камина, нисколько не заботясь о том, куда же она упала. Он глубоко затянулся и медленно выпустил дым. — А этот малый Феликс, он-то искупался в этом омуте — будь здоров! Забавная штука, что он вот так вернулся. Я хочу сказать, это ведь практически самоубийство было, ведь так? И, коли он собирался покончить с собой, почему бы ему было просто не утопиться, вместо того, чтобы возвращаться сюда и ждать, пока его не арестуют, и потом, эта грязная история, связанная с пребыванием на пристани, и вся эта чепуха, что он написал в показаниях. Тут дело нечисто, вам не кажется? Я хочу сказать, к чему суетиться? Куда легче и проще утопиться.

Мисс Сильвер быстро перебирала спицами.

— Люди не всегда поступают самым легким и простым образом, мистер Фелтон. Иногда они делают то, что считают правильным. Это вас удивляет?

Он зевнул, и только в конце догадался прикрыть рот рукой.

— О, нет-нет-нет. Я хочу сказать, все это очень странно. Я имею в виду, почему полиция не арестовала его?

— Возможно, они не убеждены, что располагают достаточными доказательствами.

Он сидел в углу дивана, откинувшись назад и, полуприкрыв глаза, сделал еще одну глубокую затяжку.

— Ну ладно, я просто подумал, что это странно.

Мисс Сильвер спросила:

— Мистер Фелтон, вы считаете, что мисс Эдриан убил Феликс Брэнд?

Открыв глаза, он направил на нее рассеянный взгляд.

— Не спрашивайте меня. Вам любой это скажет.

Глаза вновь закрылись. Рука с сигаретой свесилась с дивана. Пепел упал на ковер. Сигарета тоже упала. Мисс Сильвер поднялась, подобрала ее и бросила в камин. Она подняла также и спичку. Затем она вновь села и продолжила вязать. Мистер Фелтон крепко спал.

Однако ему не дали возможности спокойно отдохнуть. Воскресный полдень или не воскресный полдень, но инспектор Крисп вновь стоял на пороге. Новости о возвращении мистера Фелтона дошли до него в час дня. Сирил был вынужден подняться и ответить на множество вопросов, что он проделал с крайней рассеянностью и невнимательностью. Он зевал, курил, ерзал на месте. Его постоянно приходилось выводить из состояния задумчивости.

Крисп ничего из него не вытянул.

— Или он хитрей, чем кажется, или он ничего не знает, — сказал он начальнику полиции, приехавшему чуть позже.

Марш задумчиво сказал :

— Ну... он ведь актер...

— Никудышный актер, судя по общим отзывам.

— Никогда не знаешь, вне сцены он может играть лучше, чем на ней. Он не проявлял признаков нервозности?

— Нисколько. Почти все время курил и зевал. Казалось даже, что ему все это безразлично.

Марш насторожился.

— Это неестественно.

— Что именно?

— Он переигрывал. Должен сказать, в Сириле есть больше, чем кажется на первый взгляд. Посудите сами, друг мой, он шантажировал женщину, ее убили ударом камня по голове, и полиция вызвала его на допрос — он должен нервничать. Это не может быть ему безразлично. Безразличие в таких масштабах, как вы описали, просто невозможно. Если оно неискренне, значит, он пускает нам пыль в глаза. Если он пускает пыль в глаза, то что же кроется за этой пылью? Вы не упоминали о шантаже?

— Нет, я подумал, что должен повременить с этим. У нас, безусловно, нет никаких доказательств. Она, должно быть, уничтожила те два письма, о которых упоминала мисс Сильвер. Хелен собиралась выйти замуж, и ей они были ни к чему. Нет, я просто расспросил его о пикнике, о возвращении в дом, об окнах и дверях, спросил, не слышал ли он чего-нибудь ночью.

— И что ему было на это сказать?

— Ничего, что имело бы значение. Он видел, как Феликс Брэнд ушел вместе с мисс Эдриан, и заметил, что тот вернулся один, но не видел, как вернулась мисс Эдриан. Говорит, что на пляже были какие-то плащи и пледы, но он не знает, чьи они, и не помнит, кто занес их в дом. Говорит, что просыпался ночью только один раз, ходил в ванную, а потом опять отправился «прямиком в постель». Говорит, все было тихо, никаких необычных звуков.

— Что значит «необычных»?»

— Я спросил его об этом. Он ответил, что слышал шум моря.

— Значит, он был на ногах где-то примерно между двенадцатью и двумя часами. Знаете, я все думаю об этом ночном посещении ванной комнаты. История такая, что он мог запросто выдумать ее на тот случай, если его слышали. И потом, прямо перед его комнатой есть скрипучая половица. Он в доме совсем недавно, и легко мог наступить на нее, входя или выходя из комнаты. Если так, он, верно, испугался и придумал отговорку, на всякий случай. Что, конечно, является чистой теорией, в которой фактов, на которые мы могли бы опереться, нет ни грамма. Нам нужно откопать факты. А что насчет этого парня Маунта, с которым Хелен Эдриан была помолвлена?

Крисп кивнул.

— Он звонил. Он был по делам в Шотландии и ничего не знал, пока сегодня утром не прочитал в газетах. Расстроен очень, если не сказать больше, но, как я понимаю, приезжать не собирается. Очень много говорил о своих делах и о том, что официально они не были помолвлены. Если спросите меня, я скажу, что он хочет держаться подальше от поднявшейся шумихи. Мы, конечно, не можем его винить — любой бизнесмен не захочет впутываться в дело об убийстве. И вопросов о том, что он был к этому причастен, у нас не возникает. Я послал запрос в Глазго, чтобы проверить его слова о местонахождении, и тут все в порядке. Он зарегистрировался в Центральном отеле в четверг утром, до завтрака, и был там все время. Ее убили между двенадцатью и двумя часами в ночь с четверга на пятницу, так что мистер Маунт не мог этого сделать. Не то чтобы он был первым в списке подозреваемых, но теперь мы можем и вовсе не принимать во внимание его кандидатуру.

Марш сказал:

— Приятно снять с кого-то подозрения. Итак, нам лучше приняться за Сирила Фелтона. Давайте позовем его.

Глава тридцатая

Допрос Сирила Фелтона принес весьма скромные результаты. Относясь к допросам, словно к представлениям, мистер Фелтон на повторной репетиции справился со своей ролью намного лучше. Что сделало описание инспектора звучащим слегка необдуманно. Отсутствие интереса было менее заметно. Зевнул он не более чем один раз, предусмотрительно прикрыв рот рукой и извинившись: «Прошу прощения — большую часть ночи я провел на ногах». Напирая на то, как близко он знал Хелен Эдриан, Сирил Фелтон симулировал приличествующую случаю откровенность.

— Ну, вы знаете, как это бывает, когда встречаешь людей. Несколько лет назад мы участвовали в одном концерте, а потом то и дело встречались, время от времени. Ничего между нами не было, всегда были добрыми друзьями.

Марш сказал:

— Вы были любовниками?

— О, сэр, бросьте!

— Были?

— Нет. Даю вам слово чести, что нет.

Марш подумал, дорого ли стоило его слово чести.

— Какие-либо ссоры с ней?

— Ничего не могу припомнить. У нас не было поводов для ссор.

— А такой незначительный повод, как шантаж?

Сирил выглядел напуганным.

— Не могли бы вы повторить еще раз?

— Я сказал, шантаж, — произнес Марш, наблюдая за ним.

Его глазам предстало вполне добротное воспроизведение стандартной ситуации с несправедливо обвиняемым героем. Легкая дрожь, широко раскрытые от удивления глаза, расправленные плечи, взгляд, преисполненный величественного презрения — все тут было. У него возникло чувство, что Сирил, должно быть, мог бы сделать неплохую карьеру на сцене. Тон, которым он воскликнул «Шантаж!» и впрямь был весьма убедительным.

— Это то, что я сказал.

— Но я не понимаю, о чем вы. Не можете же вы полагать...

— Боюсь, что могу. Мисс Эдриан получила два письма и телефонный звонок с намеками на определенные события и требованием заплатить пятьдесят фунтов, чтобы ее жених не узнал о них. Одно из писем начиналось словами «Если Фред обо всем узнает, Феликсу Б. может понадобиться брандспойт, чтобы потушить его ярость».

Сирил поднял брови.

— Бедняжка, какой ужас для нее!

— Это было первое письмо. Потом был телефонный разговор. Звонивший потребовал послать пятьдесят фунтов однофунтовыми банкнотами мистеру Другу по адресу 24 Блэйкстоун Роуд, С. Е. и напоследок добавил: «Ты пожалеешь, если не сделаешь этого». Мисс Эдриан вышла из себя и послала вас ко всем чертям. После чего получила очередное письмо, в котором было сказано: «Дурной характер. Если сделаешь это еще раз, Фред все узнает. Как насчет середины прошлого июня?».

Он натолкнулся на взгляд, полный праведного негодования.

— Послушайте, что все это значит? Где эти письма? Если вы утверждаете, что их написал я, думаю, у меня есть право на то, чтобы мне их показали, с тем чтобы вы могли сравнить их с моим почерком.

Здесь была заминка — у них не было писем.

Марш сказал:

— Мисс Эдриан была убеждена, что письма посылали вы. Об одном из упомянутых в них событий было известно только вам и Феликсу Брэнду.

— О, всем известно, что Феликс на все был готов, чтобы не дать ей выйти за Маунта.

— Значит, вы знали, что она думала об этом?

— Все знали, что Брэнд сходил с ума от ревности.

Марш сказал:

— Кажется, вы хорошо осведомлены, мистер Фелтон. Но, возможно, вы не знаете того, что Хелен Эдриан сообщила мисс Сильвер о том, что вы ее шантажируете, что она решила покинуть имение «Бухта» в пятницу утром и вернуться в город и что она намеревалась поговорить с вами перед отъездом, предложив вам десять фунтов откупных. В случае если бы вы отказались их взять, она собиралась пригрозить вам полицией.

Сирил уставился на него.

— Это ужасно!

— Может статься, для вас. Этот разговор с мисс Сильвер имел место на пикнике в четверг вечером до половины седьмого. Поскольку мы проверили передвижения всех, мы знаем, что мисс Эдриан не говорила с вами до половины одиннадцатого, пока жильцы в обоих домах не разошлись на ночь. Но мисс Эдриан выразила твердое намерение поговорить с вами. Что у нее была назначена с кем-то встреча на нижней террасе между двенадцатью и двумя часами ночи, не вызывает никаких сомнений. Вы не удивитесь, если мы сделаем непосредственное заключение, что встреча была назначена вам.

Он ужасно побледнел, его руки тряслись. Показное безразличие исчезло. Запинаясь, он произнес:

— Нет-нет, вы ошиблись. Я не встречался с ней ночью, зачем мне было? Если она хотела поговорить со мной, то могла сделать это в поезде — мы собирались выехать вместе — у меня было прослушивание.

— Вы говорите, вы условились утром выехать вместе?

— Да, условились. Она меня именно об этом спрашивала на пикнике. Она узнала, что у меня прослушивание, и сказала, что уезжает утром, так почему бы нам не поехать вместе. Она сказала, что ей нужно о чем-то со мной поговорить. Но, даю вам слово, я и понятия не имел, что она вбила себе в голову это подозрение в шантаже. Послушайте, мистер Марш, вам любой скажет, в каких мы были отношениях на пикнике. Она была так дружелюбна, как только возможно — любой скажет, что так и было. По правде сказать, она была, по мнению моей жены, даже слишком дружелюбна. Инне это не нравилось. Вот она и хандрила, сидела одна-одинешенька и едва говорила. Это вам любой подтвердит. Но ведь, если Хелен и в самом деле думала, что я ее шантажирую, она бы себя так не вела, я хочу сказать, разве стала бы? Не могла же она взаправду думать, что я сделал нечто подобное, и, если она так думала, то я совсем ничего не понимаю. Она сказала, что хочет поговорить, «так что, почему бы не выехать вместе», и я ответил: «А и верно!» И, даю вам слово, это абсолютно все.

Когда они его отпустили, Крисп мрачно сказал:

— Если он все это прямо на ходу выдумал, то он гораздо умнее, чем кажется.

Глава тридцать первая

Мисс Сильвер была у себя в спальне, когда вошла Элиза, чтобы сказать, что ее хотел бы видеть начальник полиции, если у нее есть свободное время.

Когда она проходила через лестничную площадку с сумкой для вязания, Сирил Фелтон как раз поднимался. Они встретились на верхних ступеньках, и, продолжая свой путь, она слышала, как он подошел к комнате своей жены и постучал в дверь. Поскольку она уже завернула за угол, то на мгновение задержалась и услышала, как он настойчиво сказал:

— Инна, бога ради, впусти меня! Мне нужно с тобой поговорить.

После небольшой паузы ключ повернулся. Дверь открылась и закрылась снова.

Мисс Сильвер продолжила свой путь в кабинет, где ее ждал Рэндалл Марш. По его виду она могла понять, что он весьма озабочен. Когда она уселась в кресло, которое облюбовала, низенькое и без подлокотников, очень похожее на те, что были у нее дома, он сказал:

— Я подумал, что вам необходимо знать последние новости. Правда, у меня не так уж их много, но, — с этим предварительным замечанием он передал содержание разговора с Сирилом Фелтоном. — Мне хотелось бы знать, какого вы о нем мнения, если, конечно, вам удалось это сделать.

Мисс Сильвер вязала в неторопливой манере. Она сказала:

— Удобнее всего он себя чувствует, когда играет роль. Не думаю, что это для тебя новость. Если ему удается представить себя в любой роли, он с легкостью ее играет. Что до остального, он ленивый молодой мужчина, любящий удовольствия и, я думаю, всегда выбирающий путь наименьшего сопротивления. Не могу поверить, что он мог задумать убийство, но он мог, как ты говоришь, толкнуть мисс Эдриан, после чего, и в этом я тоже с тобой согласна, могло последовать и все остальное. Он мог взять плащ и вновь повесить шарф в прихожей.

Марш сказал:

— Да.

После короткой паузы она продолжила.

— Мне представляется очень полезным в свете этих обстоятельств тщательно обдумать возможные мотивы. Мы должны решить, какому из типов соответствует данное убийство. Было ли это преступление на почве любви и ревности, или же оно было совершено ради денег? В случае Сирила Фелтона оно попадает во вторую категорию, но мотивы у него очень слабые. Она могла пригрозить, что пойдет в полицию, но, думаю, он достаточно хорошо знал ее, чтобы быть уверенным, что она этого не сделает, если он сам ее до этого не доведет. Она хотела предложить ему десять фунтов и знала, что он их возьмет. Ему не было нужды ее убивать. Ты согласен?

— Да, вы правы.

— Мотив Феликса Брэнда — это сильная ревность, которую он и не пытался скрывать. Он мог убить мисс Эдриан, но не мог взять пальто или вернуть на место шарф.

— Согласен.

— Но, Рэндалл, в этих двух домах живёт еще несколько людей. Думаю, у каждого мог быть свой мотив, и выяснение этих мотивов может оказаться весьма полезным. Я не желаю, чтобы ты истолковал мои слова так, будто я подозреваю всех и каждого, но, думаю, мы обнаружим, что у большинства были причины убрать мисс Эдриан с дороги. Взять, к примеру, Пенни Хэллидей.

— Мисс Сильвер, прошу вас!

Она невозмутимо продолжила.

— Наличие мотива для убийства еще не означает, что убийство могло быть совершено. У Пенни был очень веский мотив. Мистер Феликс Брэнд подвергался влиянию, производившему ужасающий эффект на его характер, здоровье и карьеру. Но у нее не было доступа к плащу мисс Брэнд, и она не могла вернуть на место шарф.

Он поднял брови, улыбнулся и сказал:

— Тупик.

Мисс Сильвер продолжила:

— Такая же сложность возникает в случае с миссис Брэнд и мисс Ремингтон. У них не было доступа к плащу или шарфу, и ни у одной из них не было очевидных для нас мотивов, чтобы избавиться от мисс Эдриан. Они, бесспорно, не питают нежной привязанности к Феликсу Брэнду, и, в любом случае, его связь с Хелен Эдриан была на грани разрыва, — она помолчала и задумчиво добавила, — у них не было мотивов для убийства.

— Итак, с одной половиной дома мы разобрались. Кто будет следующим?

Она сказала чопорным, серьезным тоном:

— Элиза Коттон, — и увидела, что он улыбается.

— Ну-ну...

— У нее были такие же веские мотивы, как и у остальных, Рэндалл. Она чрезвычайно привязана и к Феликсу Брэнду, и к Пенни Хэллидей. Можно сказать, это она их вырастила. Думаю, что миссис Брэнд и мисс Ремингтон должны были знать о разрыве между мистером Феликсом и мисс Эдриан, но вряд ли Элиза знала. У нее определенно был мотив. И, безусловно, как и каждый на этой стороне дома, она могла взять плащ и шарф.

— Но никаких мотивов, чтобы подставлять Мэриан Брэнд.

— О, нет, Рэндалл. Здесь есть мотив денежного характера. Деньги не для нее, а для мистера Феликса, который бы получил свою долю наследства, если бы удалось избавиться от Мэриан Брэнд.

— У вас незаурядный ум.

— При изложении фактов незаурядности ума не требуется. Давайте перейдем к мисс Мэриан Брэнд. Единственный возможный мотив, который мы можем представить, и тот крайне слабый, и не нужно, я думаю, принимать его сколько-нибудь серьезно. Ее зять в течение пикника легко шутил и флиртовал с мисс Эдриан, и его супруга определенно была очень подавлена. Но, оставив это в стороне, думаю, мы должны верить, что у мисс Мэриан больше смекалки, чтобы оставить плащ там, где он был найден, и повесить окровавленный шарф в коридоре вместо того, чтобы постирать его.

— Более чем согласен.

— Мотивы Инны Фелтон, пожалуй, будут посильней, чем у ее сестры, но не думаю, что это задержит наше внимание дольше, чем на мгновение. Она добрая, кроткая девочка, чьи чувства были задеты, но не столько, как мне кажется, обычным флиртом со стороны ее супруга, сколько теми финансовыми претензиями, что он предъявлял ее сестре. Правда, она, кажется, потрясена в большей степени, чем кто-либо в обоих домах, но она очень чувствительна и впервые в жизни столкнулась со столь жестоким преступлением. Возможно, она подозревает своего мужа. Она избегает его, и это весьма заметно, чего не было, когда мне случилось подслушать их разговор в библиотеке в Фарне. Тогда я подумала, что между ними возникли какие-то разногласия. Он добивался от ее сестры денег, но мисс Мэриан оставалась непреклонной. Но, принимая это к сведению, ее обращение с ним было естественным, и она охотно отправилась с ним на ланч.

Марш стоял около старомодного камина, положив руку на каминную полку, и смотрел на мисс Сильвер. Она была в платье с маленькой кружевной манишкой и высоким воротничком на китовом усе, на груди бусы из мореного дуба и брошь, гармонирующая с ними, на плечах оливково-зеленая шаль, а ее маленькие умелые ручки, занятые четырьмя стальными спицами, вывязывали ступню чулка Дерека.

— Вы говорите, тогда ее обращение с мужем было естественным. А теперь оно естественно?

— Никоим образом, Рэндалл. Думаю, есть что-то, что она скрывает даже от своей сестры, и, думаю, это касается ее мужа. Это может быть связано, а, может, и нет со смертью мисс Эдриан. Когда я сейчас спускалась вниз, Сирил Фелтон стучался к своей жене в комнату и уговаривал его впустить. Его слова были: «Инна, бога ради, впусти меня! Мне нужно с тобой поговорить».

— Она его впустила?

— Да. И, должна сознаться, хотела бы я знать, что они в настоящую минуту говорят друг другу.

Лукаво взглянув на нее, он сказал:

— О, даже у вас есть свои слабости.

Мисс Сильвер кашлянула с упреком.

— Рассмотрим кандидатуру мистера Ричарда Каннингема.

Марш удивленно распрямился.

— Каннингем? Но его не было в доме.

— Не думаю, что следует исключать его из нашего списка возможных убийц, если можно так выразиться. Мы ведь, просто рассматриваем варианты. Следовательно, кандидатуру Ричарда Каннингема тоже должно рассмотреть. Он покинул дом в половине одиннадцатого, но даже если он и был в отеле в Фарне, ничто не могло помешать ему вернуться обратно. Он мог условиться о встрече с мисс Эдриан, пока пикник был в разгаре и действительно сидел рядом с ней какое-то время. Он мог встретиться с ней на террасе и мог убить ее.

Марш спросил:

— Но зачем?

— Я не знаю. Но, в конце концов, они были старыми знакомыми. Она очень старалась дать понять, что их взаимоотношения некогда были ближе, чем просто знакомство. Ей хотелось, без сомнений, досадить мистеру Феликсу, и, возможно, мисс Мэриан. Но мистеру Каннингему она определенно не досаждала.

Марш сказал с легкой примесью гнева в голосе:

— Но вы ведь не намерены возбуждать дело против Каннингема?

Она продолжала вязать.

— Я просто пытаюсь показать тебе, что у него тоже мог быть мотив, и что у него определенно была возможность как прийти на встречу с мисс Эдриэн, так и скрыть это. Заходить дальше этого предположения я не желаю. У него, конечно же, не было доступа к плащу и шарфу, и он точно не мог вернуть шарф обратно после убийства. Пожалуй, на этом завершается наш обзор тех, кто мог желать Хелен Эдриан смерти, и у кого была возможность это осуществить.

Теперь он стоял спиной к каминной полке, держа руки в карманах, и думал, что все это очень хорошо, но ни к чему их не привело. Марш облек мысли в слова.

— Знаете, это никуда нас не ведет.

Она взглянула на него с улыбкой.

— Во всяком случае, это расчистило почву, как мне кажется. Из восьми людей в двух домах, у миссис Брэнд и мисс Ремингтон не было явных мотивов, чтобы желать смерти Хелен Эдриан, у мистера Каннингема, Мэриан Брэнд и Инны Фелтон, можно сказать, были возможные, но слабые мотивы, у Элизы Коттон и Пенни Хэллидей были мотивы любви и желания защитить того, кого любят, у Феликса Брэнда был мотив ревности, а у Сирила Фелтона — мотив страха. Конечно, может быть, плащ и шарф взял не убийца. Это мог сделать кто-то, кто хотел оставить ложные следы, чтобы скрыть убийцу.

Он выглядел изумленным.

— Так вот что вы прячете в рукаве?

— Рэндалл, мой дорогой!

— Я знал, что вы что-то вычислили. Если кто-то здесь и мог сделать то, о чем вы говорите, то это Элиза Коттон. Она могла бы замести следы ради Феликса Брэнда или ради Пенни Хэллидей. Но зачем ей оставлять следы таким образом, чтобы подозрение пало на Мэриан Брэнд?

Он осекся, поскольку мисс Сильвер отложила свое вязание и взглянула на него с видом, который показался ему рчень внушительным. В нем крепла убежденность, что она вот-вот достанет из рукава не что-нибудь, а приличных размеров бомбу.

Она начала:

— Мой дорогой Рэндалл, думали ли вы...

Глава тридцать вторая

Инна Фелтон медленно подошла к двери и повернула ключ. Ей нужно увидеться с Сирилом, потому что она должна сказать ему, что она обо всем знает, и что он должен уйти и никогда больше не возвращаться. Она не сказала полиции и ни одной живой душе, но Сирилу она должна сказать, и он просто обязан уйти. И потом, это не он оказался в тюрьме, а она — изолированная от всех, наедине с тяжким бременем того, что знала. Она не могла никому рассказать, даже Мэриан.

Она открыла дверь и наблюдала, как он вошел и запер ее на ключ. Даже будучи в глубоком отчаянии, она испугалась. Она стала пятиться от него, пока не уперлась в спинку кровати. Это была широкая, старомодная кровать с медными набалдашниками на спинке, большими на углах, маленькими посередине. Она ухватилась за большой набалдашник с той стороны, что была ближе к окну и обошла кровать, затем села на нее. Ей необходимо было сесть, потому что ее ноги дрожали.

Сирил тоже сел. У окна стояло удобное кресло, и он в нем устроился. На этот раз он действительно не помышлял об игре, но он так часто прибегал к жестикуляции на сцене, что патетические жесты явились сами собой. Он застонал, запустил руки в волосы и сказал:

— Они думают, что я убил ее.

Инна совсем ничего не почувствовала. За последнее время она столько раз говорила это самой себе, что, казалось, невозможно уже что-либо чувствовать по этому поводу. Она все перечувствовала, и ничего не осталось. Она взялась за набалдашник на углу спинки кровати и сказала:

— А разве ты не убивал?

— Инна!

Его голос звенел праведным негодованием. Он наклонился в кресле вперед, руки на подлокотниках, в расширившихся глазах страх и укор.

Вздох удивления только растревожил пучины ее страдания. Она сказала:

— Это ведь ты сделал, разве нет? Я видела.

— Инна, ты с ума сошла?

Она упрямо наклонила голову.

— Я видела.

— Не могла ты ничего видеть. И что же, по-твоему, ты видела?

Выговориться было облегчением. Она сказала тихим, невыразительным голосом:

— В четверг ночью мне не спалось, совсем не спалось. Я услышала скрип половицы, когда ты вышел из своей комнаты. Я встала, потому что боялась, что ты придешь сюда. Но ты спустился по лестнице. Я вышла и смотрела сверху на прихожую. Ты прошел по коридору, открыл дверь, ведущую на ту сторону, и вошла Хелен Эдриан.

— Инна!

— Ты взял плащ Мэриан, и она его надела. Шарф упал на пол. У тебя был фонарик — в его свете легко различались цвета. Ты не должен был позволять ей брать шарф Мэриан... — ее голос оборвался.

Он сидел, наклонившись вперед, с мертвенно-бледным лицом, не сводя с Инны глаз.

— Ты не понимаешь. Я должен был увидеться с ней наедине. Они говорят, что я ее шантажировал. Что, черт возьми, за чепуха! Мы дружили много лет, и все, чего я хотел, это получить немного денег. Она ведь собиралась выйти за Фреда Маунта, так? Пятьдесят фунтов для нее ничего бы не значили, ничего вообще. А Фред не женился бы на ней, если бы узнал, что у нее был роман с Феликсом. Так что, пятьдесят фунтов — это совсем дешево. А она имела наглость предложить мне десять!

Инна тем же тихим голосом сказала:

— Ты ее шантажировал?

Он раздраженно ответил:

— О, называй это, как хочешь! Кажется, вы с Мэриан думаете, что человек может прожить без денег. Маунт просто ходячий банк. Что такое пятьдесят фунтов? Она бы даже и не заметила их отсутствия. Но я должен был встретиться с ней наедине. Феликс глаз с нее не спускал, так что мы обо всем уговорились на пикнике. Я должен был впустить ее, и мы бы все обговорили. Можешь быть уверена, она просто хотела прийти, к соглашению, потому что Маунт не смирился бы с тем, что она сделала, и она это хорошо понимала. Она была холодна. Скажу это вместо Хелен, у нее были свои причины. Она знала, что у нее проблемы. Пятьдесят фунтов почти были у меня в кармане. Но мне нужно было с ней повидаться, мы должны были поговорить. И, как только я пропустил ее через стену, я понял, что в доме это делать небезопасно. Ну, потому что ты не спишь, и, если ты спустишься вниз и застанешь нас вместе посреди ночи, то какую истерику закатишь, — он злобно рассмеялся. — С тебя бы сталось, скажешь, нет?!

Она сказала безо всякого выражения:

— Я спустилась вниз и застала вас вместе.

— Ничего такого, чтобы ревновать, слово даю.

К горлу Инны подступила тошнота. Ее рука все еще держалась за медный набалдашник. От холода металла ее ладонь закоченела. Она чувствовала, как холод распространяется по руке, а затем по всему телу. Она сказала:

— Продолжай.

— Ну, тут меня осенило. Я сказал: «Послушай, пойдем на пляж. Инна еще не спит, тебе ведь не хочется затевать очередной скандал». Я заставил ее надеть плащ Мэриан и повязать на голову ее шарф, просто на случай, если кто-нибудь выглянет из окна — светлые волосы так бросаются в глаза, а я не был уверен, что ночь будет безлунная, — и мы вышли через кабинет и спустились на самую нижнюю террасу.

— Я вас видела.

Он с упреком покачал головой.

— Вообще-то, ты не должна была шпионить. Тебе не о чем было тревожиться, и, в конце концов, это просто не твое дело.

— Я не шпионила. Я вернулась к себе в комнату. У тебя был фонарик. Ты зажег его, когда вы спускались с лужайки вниз по лестнице. У нее на голове был шарф Мэриан. Свет упал на него, когда она спускалась по ступенькам. Я же видела. Ты не должен был позволять ей брать шарф Мэриан.

— Что за вздор! Это только доказывает, насколько это была целесообразная мера предосторожности. Нам нужен был свет фонарика на лестнице, чтобы не переломать в темноте ноги. Поэтому я и зажег его. Я полагаю, ты увидела шарф, когда я оступился, и свет фонарика взметнулся вверх. Я хочу сказать, если бы кто-нибудь еще выглянул из окна, он мог бы увидеть светлые волосы Хелен, если бы я не позаботился о том, чтобы прикрыть их. Шарф Мэриан, подумать только! — он опять злобно рассмеялся. — Инна, в самом деле, вечно ты говоришь самые идиотские вещи!

Она сказала:

— Продолжай.

— Ты все время меня перебиваешь. На террасе была скамейка, и мы сели. Было тепло, и она сняла плащ, нас ведь никто не мог увидеть. Мы говорили, и она повела себя страшно неразумно, я хочу сказать, страшно. Она со всей серьезностью угрожала пойти в полицию, хотя, конечно, не собиралась этого делать. Я просто над ней посмеялся. «Отлично, — сказал я, — если ты этого хочешь. Давай раскроем карты и обнародуем все в газетах, и посмотрим, что на это скажет Фред Маунт». Ну, тут у нас случилась небольшая перепалка, сказали друг другу пару ласковых. Но это меня не задело, я знал, что ей надо выговориться, и, когда она закончила на «десять фунтов, и это мое последнее слово, или забирай, или проваливай», я сказал: «Тут не о чем говорить», — и пошел в дом.

Инна сказала:

— Ты убил ее.

Сирил изобразил возмущенную невинность.

— Ничего подобного! Какого черта мне было ее убивать? Я собирался назавтра выехать с ней вместе в город, и, если бы она не раскошелилась на пятьдесят фунтов, я собирался повидаться с Маунтом. Из принципа, понимаешь. Я думал, он должен узнать о том, что творится у него за спиной, вот что я собирался сделать. Но, конечно, я ее не убивал. Я просто оставил ее там и ушел. Я понимал, что она осознает необходимость заплатить, когда все обдумает, вот я и ушел, предоставив ей возможность как следует поразмышлять.

Глаза Инны не отрывались от Феликса — темные глаза, утратившие всякую надежду.

— Кто-то подобрал шарф, после того, как ее убили.

— Ну, это был не я. Я вошел в дом, отправился в постель и уснул, и не знал, что ее убили, до самого утра.

С минуту она сидела молча. Ее голос был чуточку оживленней, когда она сказала:

— Кто запер дверь в кабинете?

У него был мрачный вид.

— Я оставил ее открытой, чтобы она могла вернуться обратно тем же путем.

Инна сказала:

— Утром она была закрыта. И шарф висел в коридоре. Как он туда попал?

— Я не знаю, — сказал он раздраженно. — Перестань об этом думать!

— Не могу. Это не идет у меня из головы. Дверь в другой дом была тоже закрыта. Засовы были задвинуты. Кто их задвинул?

Он безмятежно сказал:

— О, это был я. Как только рассвело, я проснулся и вспомнил о дверях. Я оставил их открытыми, чтобы она могла пройти, и, конечно, подумал, что она уже прошла, так что я спустился и запер их.

— Ты запер обе двери?

— Говорю же тебе, что да.

Она спросила:

— А шарф? Он был там, когда ты запирал двери?

— Я не знаю, не обратил внимания. Неужели ты не понимаешь? В коридоре было темно. Едва начинало светать. Я не думал о каких-то там шарфах, я просто хотел закрыть двери и снова вернуться в кровать.

Страх, сжимавший ее холодными жесткими тисками, отступил. Когда она сделала вдох, ее легкие открылись, чтобы вобрать воздух. Она глубоко вздохнула, и ощущение тесноты и зажатости исчезло. Облегчение наступало постепенно, но она осознала его внезапно. Она не знала, когда и как она начала верить в то, что это не Сирил убил Хелен Эдриан, но она в это поверила. Невыносимая ноша, с которой она жила с самого утра пятницы, пала с ее плеч. Он не совершал ничего из того, в чем она его подозревала.

Романтические покровы слетели: это был подлый, самовлюбленный и ленивый бездельник. Он не любил ее и, возможно, никогда не хранил ей верности, не любил никого, кроме Сирила Фелтона. Он жил за ее счет и за счет Мэриан, все время ворчал, что они дают ему недостаточно, и возвращался за большим. Феликс был шантажистом и нисколько этого не стыдился, но он не убивал Хелен Эдриан. Она смотрела на него трезвым взглядом и понимала, какой он никудышный человек, но ужасная дрожь страха в его присутствии прошла.

Она подалась вперед и сказала несколько удивленно:

— Ты ее не убивал...

Сирил поднял голову и рассмеялся.

— Только теперь догадалась? Конечно, не убивал, но я знаю, кто убийца.

Глава тридцать третья

Каждое мгновение того долгого ясного вечера после полудня было изучено под микроскопом. Всем обитателям двух домов были заданы следующие вопросы: «Где вы находились в период времени от трех до пяти часов? С кем вы были? Как долго вы были вместе? Если вы были снаружи, то когда вы вернулись в дом?»

В три часа Сирил Фелтон еще разговаривал со своей женой. Элиза Коттон вышла в сад поискать Мактавиша, и до нее донеслись из спальни Инны Фелтон их голоса. Окно было открыто, и она услышала, как Сирил Фелтон сказал: «Не будь дурой! Это пустяк». И она слышала, как Инна ответила: «Нет, нет, я не буду. Тебе бесполезно меня уговаривать, потому что я не буду». Элиза позвала Мактавиша, и голоса прекратились. Она еще подумала: «Лучше бы они знали, что кто-нибудь может их услышать», — и, постояв несколько минут на верхних ступеньках, спустилась вниз на ближайшую террасу, но, не увидев никаких признаков Мактавиша, она вернулась в дом.

Феликс и Пенни были на утесе. Они нашли место, где был широкий травянистый риф, укрытый от ветра. Феликс лег на живот, вытянувшись на рифе во всю длину, опустив лоб на скрещенные руки и спрятав лицо. Солнце припекало ему спину. Его голова была пуста, насколько это возможно. У него были ощущения, эмоции, но не мысли. Он чувствовал себя, как человек, перенесший затяжную болезнь, но теперь кризис миновал, и он идет на поправку. Он чувствовал себя так, будто смотрел тревожный сон, но очнулся. Его сознание было словно чисто выметено. Он чувствовал солнечное тепло и легкий ветерок, временами налетавший с моря. Молодая трава, примятая его руками, сладко пахла. Прилив ушел. С моря не доносилось ни звука. Хелен Эдриан была давно — очень, очень давно. Когда он вновь обрел способность размышлять, он осознал, что она мертва. Но сейчас он не думал, он только чувствовал и к Хелен Эдриан ничего не испытывал.

Стена утеса возвышалась позади рифа на расстоянии футов десяти, продолжая ломаную береговую линию. Пенни сидела прислонившись к утесу, обхватив руками колени. Феликс лежал так близко, что она могла его коснуться, если бы просто пошевелилась. Но она не шевелилась. Она просидела так, почти без движения, около часа, глядя на море и произнося молитвы, в которых не было слов. Больше всего они походили на те старинные общеизвестные священные тексты, которые на протяжении веков передавались из поколения в поколение.

Она больше никогда не сможет слушать их, не испытывая этого восторженного трепета сердца. «Ибо сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся».

Она молчала, молчал и Феликс. Над ними светило солнце. Дул легкий ветерок. Прилив ушел.

Мисс Сильвер находилась в кабинете вместе с начальником полиции почти до половины четвертого пополудни, пока он нежно с ней не распрощался и не отправился на чаепитие, которое устраивала его жена. Когда мисс Сильвер прошла с ним через прихожую и проводила его, в доме не было ни звука. Она заперла за ним дверь и вернулась в кабинет. После чего она, может быть, да, а, может быть, и нет, закрыла глаза и слегка вздремнула. В комнате было тепло, в углу дивана так удобно. Совершенно точно известно, что она не вязала, когда, почти в пять часов, в кабинет вошла Элиза с чайным подносом. Чулок Дерека, удлинившийся только на дюйм или два, лежал на ее коленях, свернутый в клубок, из которого, как из подушечки для булавок, торчали блестящие спицы. Руки мисс Сильвер покоились на серой шерсти. Глаза мисс Сильвер были закрыты. Возможно, всего одно мгновение, потому что при звуке голоса Элизы они тут же открылись.

— Ровно пять часов, и те, кто не вернутся в дом к чаю, останутся без него, так что я постучусь в дверь миссис Фелтон и посмотрю, не удастся ли мне заставить ее спуститься.

— Мисс Брэнд не в доме?

Элиза открыла рот, чтобы сказать «нет», и вновь его закрыла, потому что как раз в этот момент она увидела Мэриан Брэнд, идущую по лужайке, и Ричарда Каннингема, шагающего чуть позади. Часы пробили пять, когда они поднялись по двум низким ступенькам и вошли в кабинет.

Мэриан сказала:

— Мне ужасно жаль, что мы опоздали. Мы были на пляже, и я заснула, а Ричард пошел прогуляться. А когда мы поднялись, наткнулись на Мактавиша, который ловил кузнечиков.

Элиза хмуро ответила:

— Он это любит, — и отправилась наверх к Инне Фелтон.

В доме по другую сторону стены с отъездом начальника полиции и инспектора Криспа установился покой воскресного дня. Ни одна из двух домашних работниц не приходила по воскресеньям. Миссис Вулли приготовила еду и оставила для них, и они могли или съесть ее холодной, или самостоятельно подогреть. Она не возражала против сверхурочной работы по субботним утрам, но никогда не работала ни в субботу вечером, ни по воскресеньям, что никого не радовало — ведь им приходилось самим себя обслуживать. Для Флоренс Брэнд это была причина для глубокого разочарования, хоть в доме и была Пенни, которая выполняла всю работу по воскресеньям. Кэсси Ремингтон помогала от случая к случаю, если можно назвать помощью то, что она вечно сновала туда-сюда и критиковала то, что делали другие. Но Флоренс ни к чему никогда и пальцем не притрагивалась. К трем часам дня в воскресенье она уже сидела с двумя подушками под спиной, положив ноги на скамеечку для ног в гостиной, которую делила с сестрой. На ее коленях всегда находилась книга, но очень редко она бывала открыта. Обычно это была какая-нибудь очень скучная книга. В тот день это были «Некоторые главы жизни пастора из Уэссекса, рассказанные им самим». В пять часов миссис Брэнд, скамеечка для ног и пастор из Уэссекса занимали все то же положение, что и в три.

Воскресная вечерняя программа мисс Ремингтон была несколько иной, нежели у сестры, но такой же неизменной. Она всегда варила для себя большую чашку крепкого кофе, которую уносила к себе в спальню. Когда она ее выпивала и съедала шоколадку, то приступала к любимому занятию — тщательно исследовала свой гардероб, примеряя различные платья, и экспериментировала с кремами для лица, пудрами и даже с помадами. Она никогда не была в полной мере уверена в том, как смотрится ее помада вне ее комнаты. Ей не нравилось ощущение помады на губах и ее вкус, но возможности этого косметического средства приводили ее в восторг. Позже она обычно снимала платье, надевала халат и ложилась в кровать. В пять часов именно в этот воскресный вечер она приколола брошь и сняла через голову аметистовую цепочку. По воскресеньям они не пили чая до пяти часов, обычай, сложившийся так давно, что теперь уже никто не помнил, что послужило причиной. А произошло это потому, что когда миссис Мартин Брэнд давала уроки в воскресенье после полудня в Фарне, она могла прийти к чаю вовремя только к пяти часам.

Мисс Кэсси, глядя на свое отражение в зеркале, слегка склонив голову набок, от всей души надеялась, что Пенни не забудет поставить чайник. «К сожалению, она готова позабыть обо всем на свете, когда ее голова занята Феликсом. В самом деле, то, как она за ним бегала, было просто смешно. В наше время девушки нисколько не заботятся о том, как они выглядят со стороны, — ни врожденной гордости, ни самообладания. Может, Феликс думал бы о ней побольше, если бы она не всегда вертелась у него под ногами, готовая на все», — думала мисс Кэсси.

Спускаясь вниз, она встретилась с Пенни, направлявшейся из кухни с чайным подносом в руках. По воскресеньям они всегда пили чай в гостиной. Как только Кэсси Ремингтон открыла дверь и Пенни с подносом вошла в комнату, Флоренс Брэнд рывком села в кресле, и «пастор из Уэссекса» упал с ее коленей.

Кэсси спросила:

— А где Феликс?

Пенни ей ответила:

— Он сказал, что не хочет никакого чая. На утесе так хорошо. Я пообещала ему, что вернусь.

Разговор происходил как раз в тот момент, когда Элиза Коттон вышла из кабинета и поднялась наверх, чтобы постучаться в дверь к Инне Фелтон. Ключ в замке повернулся после непродолжительной паузы, но достаточно долгой для того, чтобы дать Элизе время испытать неодобрение. Она терпеть не могла людей, запирающихся на ключ у себя в комнатах, и считала, что миссис Фелтон должна была встряхнуться и выйти прогуляться вместе со своей сестрой и мистером Каннингемом, когда они позвали ее с собой. Конечно, это не их вина, что она отказалась, но их предложение она слышала сама. Тем не менее, когда Инна открыла дверь, Элиза подумала, что она выглядит уже получше — не то чтобы пышет здоровьем, но все-таки уже не так похоже, что ее очень долго держали на льду. Вполне ожившим голосом она сказала: «О, спасибо, Элиза», и они вместе пошли вниз.

Никто иной, как мисс Сильвер спросила о Сириле Фелтоне. Инна как раз протянула руку, чтобы взять чашку чая, которую Мэриан только что для нее приготовила. Она застыла в этом положении и посмотрела на мисс Сильвер.

— Он сказал, что пойдет к себе и приляжет. У него голова болела. Он прошлой ночью допоздна был на ногах. Сказал, что хочет хорошенько выспаться.

Мэриан сказала:

— Может, ему захочется немного чая. Ричард, не мог бы ты посмотреть, не проснулся ли он? Маленькая комната слева от входной двери.

— Конечно, — Ричард поставил чашку и вышел.

Между мисс Сильвер и Мэриан произошел короткий разговор о фирменных кексах Элизы и ее же превосходном малиновом джеме.

— Какая легкая рука. У вас могут быть самый лучший рецепт и самые лучшие ингредиенты, но тут необходимо обладать легкостью прикосновений, которым, я убеждена, научиться невозможно. Моя экономка, Ханна Мидос, обладает этой легкостью, и, думаю, мне и в самом деле с ней повезло. Столько хороших продуктов губят плохие кухарки.

Ричард Каннингем открыл дверь и остановился на пороге.

— Мисс Сильвер, тут хотят с вами поговорить. Не могли бы вы подойти?

Но, когда она дошла до прихожей, и дверь снова закрылась, он отвел ее подальше и сказал:

— Боюсь, я и есть тот человек, который хочет с вами поговорить. Вы сможете справиться с потрясением?

— Что случилось?

— Кто-то ударил ножом Сирила Фелтона. Он мертв.

Глава тридцать четвертая

Рэндалла Марша позвали к телефону в самом разгаре чаепития, что устраивала его жена. Поскольку к нему пристала с разговорами почтенная леди Хэлберт, которая знала больше людей, перенесших какую-либо хирургическую операцию, чем кто-либо еще во всей Англии, и обожала без конца повторять частности каждого такого случая, вдаваясь в ужасающие подробности, он нисколько не расстроился, что ему пришлось прервать беседу.

Голос, достигший его уха, когда он взял трубку, принадлежал инспектору Криспу. Он раздраженно сказал:

— Мы только что приняли звонок из имения «Бухта». Еще одна смерть.

— Что?!

— Этот малый Фелтон. Они только что нашли его мертвым в постели. Его зарезали. Орудие убийства не обнаружено.

— Кто его нашел?

— Мистер Ричард Каннингем. Говорит, что пошел звать его к чаю и нашел уже мертвым.

— Это он звонил?

— Да, сэр. Я немедленно туда выезжаю. Я подумал, что лучше дать вам знать.

Марш сказал:

— Хорошо, я скоро буду, — и повесил трубку.

Он застал Криспа в имении, вовсю занимающегося вопросами поиска орудия убийства, снятия отпечатков пальцев, взятия предварительных показаний. Инспектор захватил с собой двух подручных и судебно-медицинского эксперта, которого оторвал от его воскресного чаепития. Он уже опросил Ричарда Каннингема, мисс Сильвер и Элизу Коттон, но до сих пор не видел Инну Фелтон, будучи убежден, что нужно дать ей немного времени справиться с шоком.

Проходя через прихожую, Марш столкнулся с мисс Сильвер. Поскольку поверить в то, что встретились они случайно, было невозможно, он остановился и заговорил с ней.

— Что случилось? Почему вы не позвонили мне сами.

— Да. Я подумала, что будет лучше предоставить такую возможность инспектору Криспу. Я очень рада тебя видеть. Рэндалл. Эта бедняжка Инна Фелтон — инспектор Крисп еще с ней не виделся. Я надеялась, что он дождется твоего приезда.

— Где она?

— В своей комнате, и с ней ее сестра. Я хотела спросить, нельзя ли мне присутствовать, когда вы будете ее допрашивать?

— О, да, кто-то должен быть там. И мне хочется узнать ваше мнение. Не стану притворяться, что знаю о девушках больше, чем вы. Но прежде я хочу переговорить с Криспом и судебно-медицинским экспертом.

Мисс Сильвер вернулась в столовую, из которой вышла, чтобы встретиться с ним. Оставив дверь приоткрытой, она села, заняв руки вязанием, внимательно прислушиваясь к каждому звуку, раздающемуся в доме. Она услышала тяжелые шаги мужчин, которые направились через прихожую в маленькую комнату по другую сторону от входной двери, где лежал в своей кровати Сирил Фелтон, накрытый простыней. Она знала, что они увидят, когда снимут простыню, потому что она была там — он лежит на правом боку, слегка согнув колени, как лежит человек, когда спит. Он снял пальто и повесил его на спинку кресла. Он натянул тонкое покрывало до талии. На его синей рубашке осталась прорезь, чуть пониже левой лопатки, там, куда воткнули нож. Рубашка, и покрывало, и шерстяное одеяло были мокрые и красные. Но ножа нигде не было.

Кровать стояла изголовьем к передней стене дома, неуклюже втиснутая среди мебели, не предназначенной для спальни. Это была легкая низенькая кровать на колесиках, старомодная, но прочная и удобная в обращении. Высокий книжный шкаф красного дерева занимал всю стену по левую руку от входа. Резное украшение над камином в викторианском стиле поднималось от каминной полки до самого потолка. Стол с резной подставкой из орехового дерева был задвинут в угол. В комнате были кресла, брюссельский ковер, этажерка с травой в японском кувшине. Здесь были обои с розовым узором, некогда ярким, а теперь превратившимся в скучный фон для фотографий, акварельных рисунков, гравюр и эстампов, которые делали все от них зависящее, чтобы скрыть обои. Безобразная комната со случайно подобранной обстановкой, и в ней находился убитый человек, а в открытое окно проникал теплый майский ветер.

Вновь раздались тяжелые шаги в прихожей. Некоторое время спустя в дверь столовой постучали. На отклик мисс Сильвер: «Войдите!» дверь открылась и на пороге возник румянолицый молодой констебль.

— Мисс, начальник полиции будет рад, если вы придете в кабинет.

Возможно, мисс Сильвер имела склонность характеризовать самые незначительные происшествия как предопределенные. Тот факт, что за время ожидания она успела довязать второй чулок из пары, предназначавшейся Дереку, несомненно, говорил сам за себя. Она убрала готовую пару в сумку для вязанья и последовала за молодым констеблем в кабинет, где застала судебно-медицинского эксперта, уже собирающегося прощаться с Рэндаллом Маршем. «Любой кухонный нож», — произнес он, когда она вошла. Они уже встречались раньше, и он прервал разговор, чтобы с ней поздороваться.

— Как поживаете, мисс Сильвер? Я как раз говорил начальнику полиции, что вряд ли им удастся найти орудие убийства. Это мог быть любой кухонный нож, и, если хотите знать мое мнение, так оно и было. Употребили в дело, вымыли и положили на место. Но, вы наверняка, скажете мне, что это не мое дело строить догадки, да к тому же мне пора уходить.

Он вышел из комнаты, и Крисп проводил его до входной двери, где они еще с минуту поговорили.

Марш вернулся к мисс Сильвер.

— Он установил, что смерть наступила не раньше трех и не позднее пяти часов вечера. Что ж, нам известно, что Сирил Фелтон был еще жив в начале четвертого, потому что примерно в это время Элиза Коттон слышала, как они с женой разговаривали в ее комнате. Миссис Фелтон, наверное, вспомнит, когда он от нее ушел. Каннингем говорит, что нашел его мертвым сразу после пяти часов. Значит, было примерно два часа, чтобы убить его, с той вероятностью, что это произошло где-то в середине этого времени — скажем, от четырех до полпятого. Но, конечно, это всего лишь предположение. Доктора не любят брать на себя ответственность, да и вечер выдался жаркий. Послушайте, теперь мы должны поговорить с миссис Фелтон. Она последний человек, кто видел его живым. Я хочу поговорить с ней, и не в присутствии ее сестры. Легко заметить, что она всегда берет на себя инициативу, а я не хочу, чтобы кто-то подсказывал миссис Фелтон или отвечал за нее. Вы могли бы пойти наверх и убедить ее спуститься к нам? Или, если ей это сейчас не под силу, мы можем подняться сами. Но вы должны избавиться от присутствия Мэриан Брэнд.

— Сделаю все, что в моих силах, Рэндалл.

— В ваших силах очень многое. Просто позовите меня сверху, если нужно будет подняться. Я подожду в прихожей.

Пока он стоял и ждал, он мог слышать легкий стук в дверь и звук ее голоса, говорящего с энергичной властностью. Слов разобрать он не мог, но по тону и интонации, казалось, что он слышит из далеких школьных времен: «Ну а теперь, дорогой, иди сюда и отвечай урок!».

Через несколько минут, после того как инспектор Крисп закрыл и запер на ключ дверь, мисс Сильвер вышла на лестницу и с негромким предварительным покашливанием сказала:

— Думаю, будет лучше, если вы подниметесь.

Они проделали не больше половины пути, когда из комнаты сестры вышла Мэриан Брэнд и направилась в ванную, чтобы пройти к себе. Прежде чем она достигла двери, ее окликнул Ричард Каннингем. Он ждал ее в комнате напротив лестничной площадки. С минуту они стояли. Были произнесены какие-то слова, слишком тихие, чтобы быть услышанными, а потом, чуть только Марш и Крисп ступили на площадку, они прошли мимо них и спустились вниз.

Дверь в комнату Инны Фелтон оставалась открытой. Крисп пропустил вперед начальника полиции и закрыл ее.

Инна сидела у окна в кресле, с обивкой из английского ситца. Было заметно, что она горько плакала. Бледная кожа покрылась пятнами, глаза блуждали, веки припухли и покраснели.

Она сделала слабое, беспомощное движение, когда они вошли. Не могло быть большего контраста с той бледной, холодной девушкой, которую они допрашивали раньше. Что бы она ни почувствовала при известии о смерти мужа, это ее потрясло. Марш подумал: «Если она что-то знает, сейчас это выяснится». Приятным голосом он сказал:

— Прошу прощения за беспокойство, миссис Фелтон, но, поймите, мы должны исполнять свою работу. Никто не заинтересован в раскрытии этого дела больше, чем вы.

В ее голосе послышался маленький надрывный всхлип, когда она сказала:

— Да.

Мисс Сильвер была очень компетентна в вопросах кресел. Кресло для нее уже стояло на стороне Инны. Одна из тех длинных узких викторианских кушеток была отодвинута от изножья кровати в угол. Когда мужчины уселись, Марш сказал:

— Вы и ваш муж находились в этой комнате около трех часов дня. Думаю, вы понимаете, что все, что произошло сегодня после обеда, очень важно. Он пришел к вам поговорить. Расскажите, пожалуйста, о чем вы говорили.

Дрожащим голосом она произнесла:

— Мы говорили...

— Да, о чем вы говорили?

Она взглянула на мисс Сильвер.

— Я должна отвечать?

— По закону вы не обязаны, но для вас же самой будет лучше помочь полиции всем, чем можете. Вам нечего бояться, если вы не сделали ничего противозаконного.

Инна перевела взгляд своих темных глаз на Марша.

— Я не сделала — действительно. Я расскажу вам. Это не причинит ему вреда, ведь теперь, наверное, никто уже не думает, что это сделал он.

— Продолжайте, миссис Фелтон.

В правой руке она держала мокрый от слез, измятый носовой платок. Сейчас она терла им глаза, словно ребенок, не выносящий собственных слез. Потом начала говорить, сбивчиво и повторяясь:

— В четверг ночью я не спала. Я была несчастлива из-за Сирила. Он считал, что мне должна была достаться половина денег. Дядя Мартин все оставил Мэриан, знаете, он думал, что Сирил выбросит деньги на ветер. И Сирил очень разозлился. Он хотел, чтобы Мэриан отдала мне половину, но она не сделала этого. Он ведь выбросил бы их на ветер, знаете.

— Да, миссис Фелтон?

Дрожащими руками она свернула платок.

— Я была очень несчастлива. И потом, я обнаружила, что он знаком с Хелен Эдриан, и довольно близко. Он не говорил мне, но я и сама видела — они друг друга знали. Они флиртовали и болтали на пикнике. Я была ужасно несчастлива. Не только поэтому, понимаете, из-за всего. Я думала, что он меня больше не любит, что наш брак развалился. Я не могла уснуть.

Карие глаза не отрывались от лица Марша. Они были полны слез, но она уже не плакала.

Теперь говорить было уже не трудно — выговориться было для нее облегчением. Ничто из того, что она рассказывала, уже не могло навредить Сирилу.

— Да, миссис Фелтон?

Она продолжила:

— Я услышала скрип половицы. Половица скрипит, вы знаете, прямо перед комнатой, в которой спал Сирил.

— В какое это было время?

— Часы пробили один раз. В прихожей стоят большие часы, отбивающие время. Я тогда подумала, что уже очень поздно. Затем услышала скрип половицы. Я подошла к двери и прислушалась. Я думала... думала... — ее голос оборвался на мгновение, затем она продолжила, — я немного подождала, потом открыла дверь. Сирил спускался вниз по ступенькам. У него был фонарик. Я подумала, что он намеревается встретиться с Хелен Эдриан. Я вышла на лестничную площадку и прислушалась. Он завернул в коридор и отпер дверь между двумя домами. Нижний засов издал скрипучий звук. В дверь вошла Хелен Эдриан. Они там шептались. Он снял с крючка плащ Мэриан, и она его надела. На том же крючке висел желто-синий шарф. Он упал. Фонарик светил на него. Сирил подобрал его и отдал ей, и она повязала его на голову. Они пошли в кабинет. Тогда я вернулась в свою комнату и подошла к окну. Они вышли через кабинет в сад и пошли вниз по лестнице на другой стороне лужайки. Сирил зажег фонарик, когда они подошли к ступенькам. Хелен была в плаще, а на голове повязан желто-синий шарф. Он был ясно виден в свете фонаря, когда она спускалась по лестнице. Он не должен был позволять ей брать шарф Мэриан. Она говорила спокойным обессиленным голосом. Потом остановилась..

Марш сказал:

— Продолжайте, миссис Фелтон.

— Ничего уже не имело значения. Мне не хотелось больше смотреть в окно и не хотелось больше ничего знать. Я пошла и легла на кровать, почувствовав сильное головокружение и слабость. Я не знаю, упала я в обморок, или уснула, правда не знаю. Я не слышала скрипа половицы, когда Сирил вернулся в дом, совсем ничего не слышала, пока часы не пробили пять. Думаю, я, должно быть, спала, потому что не слышала, когда он спустился запереть дверь.

— Он снова спускался после того, как вернулся в дом? Откуда вам это известно?

Она ответила:

— Он рассказал мне, — и издала глубокий вздох.

— Когда?

— Сегодня после обеда.

Марш всем телом подался вперед.

— Он рассказал вам, что случилось в ночь с четверга на пятницу?

— Да.

— Расскажите нам обо всем, ничего не пропуская.

Она начала спокойным и невыразительным голосом, а когда закончила, Марш проговорил:

— Он сказал вам, что он ее шантажировал, что она отказалась дать ему столько, сколько он просил, и предложила ему десять фунтов, и он ответил, что, в таком случае, им не о чем разговаривать, и ушел в дом, бросив ее там одну, но живую и здоровую?

Инна ответила:

— Да.

— Миссис Фелтон, вы думали, что он говорил правду?

Вид у нее был слегка испуганный. Голос изменился.

— Вначале нет — из-за шарфа. Кто-то внес его в дом, и кто-то закрыл дверь в кабинете и дверь в другой дом. Он сказал, что про шарф ничего не знает. Сказал, что шарф был на Хелен Эдриан, когда он ушел в дом. А она продолжала сидеть на скамейке, но он оставил открытыми обе двери, чтобы она могла войти и попасть на другую половину. А потом, когда он проснулся утром, то вспомнил, что у нее не было возможности закрыть после себя дверь на засов, поэтому он спустился вниз и сделал это. Он сказал, что тогда только начало светать.

— А когда он спустился, шарф был на своем месте?

— Я его об этом спрашивала, но он сказал, что не обратил внимания. В коридоре было темно, и он об этом не думал — он просто хотел запереть дверь и вернуться побыстрее в кровать. После того, как он рассказал все это, я ему поверила. Мистер Марш, он действительно говорил правду. Он не всегда был честен, но этот рассказ об уходе с террасы, об оставленных открытыми дверях и о том, что он спустился и закрыл их много позже — все это сущая правда. Я поняла это во время его рассказа. Я думала, что они поссорились, и он убил ее. А потом я поняла, что он этого не делал. Я сказала ему об этом, и он ответил... он ответил... — ее вдруг охватила дрожь. — Мистер Марш, он сказал: «Конечно, я не убивал, но я знаю, кто убийца».

Повисло недолгое напряженное молчание. Мисс Сильвер нарушила его:

— Боже мой!

Крисп и начальник полиции заговорили одновременно.

— Миссис Фелтон!

Инна, слегка задыхаясь, сказала:

— Так он сказал. Но он не сказал мне, кто этот человек.

— Он даже не намекнул вам?

Она отрицательно покачала головой.

— Он сказал, лучше мне не знать.

— Как вы считаете, ему и впрямь было что-то известно?

Ее голос понизился до шепота, и она сказала заговорщически:

— Думаю, да. Мне кажется... он видел... кого-то. Но он не рассказал мне. Он сказал, что хочет хорошенько выспаться и намерен сейчас пойти и поспать.

— И это все?

— Да.

— Дальнейшего разговора у вас не было?

— Не об этом.

— Миссис Фелтон, боюсь, я должен убедительно вас попросить. Кое-кто был в саду и нечаянно услышал часть вашего разговора с мужем. Было слышно, как вы сказали: «Нет, нет, я не буду. Тебе бесполезно меня уговаривать, потому что я не буду». Кажется, это как-то не вписывается в то, что вы только что нам рассказали.

Краска залила ее лицо. Она ответила:

— Да.

— Боюсь, я вынужден просить у вас объяснений.

Она сказала:

— Он хотел, чтобы я сказала, что в ночь с четверга на пятницу он был со мной.

— Понятно. Но ведь вы уже заявили, что его с вами не было.

— Именно это я ему и говорила. Я сказала, что ни к чему хорошему это не приведет, и потом, если он знает, кто убийца... — голос ее затих.

— Вы продолжали отказываться?

— Я сказала, что не стану этого делать, и он разозлился. Он ушел, разозленный, — она закрыла лицо руками.

Мисс Сильвер устремила на начальника полиции взгляд, который вполне можно было охарактеризовать как внушительный. Он встал и сказал:

— Мне очень жаль, что был вынужден причинить вам боль, миссис Фелтон, — и удалился, прихватив с собой инспектора Криспа.

Как только они спустились по лестнице, Крисп упрямо сказал:

— Итак, сэр, это немного меняет положение вещей, не так ли? Вы не арестовали Феликса Брэнда, потому что эта часть дома была закрыта с семи часов вечера до того момента, как он приехал утром из Фарна, и ни у кого из обитателей соседнего дома не было возможности войти сюда и оставить шарф там, где он был впоследствии найден. Но теперь выясняется, что дом был вовсе не закрыт. Дверь в кабинете, равно как и дверь между домами, стояли нараспашку с полуночи и до, скажем, пяти часов утра, когда мистер Фелтон, как он поведал своей жене, встал, спустился и закрыл их. Любой, кто убил мисс Эдриан, мог занести в дом шарф и повесить его на тот крючок. И Феликс Брэнд тоже, впрочем, и кто угодно. Никаких преград ни для него, ни для кого бы то ни было еще.

Глава тридцать пятая

Чуть позже мисс Сильвер спустилась в кабинет, оставив Мэриан наедине с сестрой, а Ричарда Каннингема — в его комнате напротив, дверь в которую была широко распахнута, чтобы он мог видеть каждого входящего и выходящего. Он перехватил мисс Сильвер на самом верху лестницы и отрывисто проговорил:

— Я хочу увезти отсюда девушек. Они не могут здесь оставаться еще одну ночь. Поблизости бродит какой-то сумасшедший маньяк, и это небезопасно. Зачем кому-то понадобилось убивать Фелтона?

Она рассудительно ответила:

— Он знал, кто убийца, — и, после паузы, — я иду вниз, чтобы поговорить с начальником полиции. Посмотрим, что он скажет насчет мисс Брэнд и миссис Фелтон.

Она стала спускаться по ступенькам, а Ричард вернулся к себе в комнату, оставив дверь открытой.

Рэндалл Марш стоял в кабинете, глядя в окно. Когда вошла мисс Сильвер, он закрыл окно и обернулся к ней, натолкнувшись на взгляд, полный понимания и одобрения. Она сказала:

— А, я вижу, ты об этом уже позаботился.

— Не желаю быть подслушанным.

— Возможно, ты заметил, что я закрыла окно наверху. Тебе, может статься, будет интересно узнать, что во время всего разговора с женой Сирил Фелтон сидел в том кресле у окна, и окно точно было открыто, поскольку Элиза слышала обрывки их разговора.

— Вы хотите сказать, что его фраза о том, что он знает, кто убийца, могла быть кем-то услышана?

— Да, Рэндалл.

Он подождал, пока она не села в одно из низеньких кресел без подлокотников, которое предпочитала всем остальным. На этот раз с ней не было ее сумки для вязанья. Ее руки лежали на коленях. Когда он пододвинул свой стул поближе, он сказал:

— Вы думаете, девушка говорит правду?

— О, да, Рэндалл. Она ведь все скрывала. Это душило ее, словно тисками сжимало. Она ни словом не обмолвилась даже сестре. Но второе потрясение сокрушило ее. Она просто больше не могла ничего замалчивать.

— Вы думаете, Фелтон на самом деле знал, кто убийца?

Она бросила на него взгляд, которым в его школьные годы обычно сопровождалось напутствие: «Соберись, Рэндалл, ты можешь лучше». При изменившихся для них обоих обстоятельствах напутствие теперь выражалось несколько иначе.

— А ты можешь назвать какую-нибудь другую причину, по которой его могли убить?

Он кивнул.

— Похоже, так и есть. Но, если он и в самом деле что-то знал, почему он не пришел с этим в полицию? И зачем пытаться заставить свою жену состряпать для него алиби, когда она уже сказала, что его не было с ней в четверг ночью?

Она кашлянула. Голос ее звучал чопорно, когда она сказала:

— Уж не забыл ли ты о том, что он пытался шантажировать Хелен Эдриан? Боюсь, ответ на твой вопрос заключается в том, что он не собирался обращаться в полицию, задумав извлечь из того, что стало ему известно, очередную выгоду для себя. Вероятно для того, чтобы сделать это, ему требовалось какое-то определенное положение, которое и должно было обеспечить алиби. Возможно, он был уверен, что сможет заставить жену обеспечить ему алиби. Но он не принял в расчет одного: шантажировать убийцу — это один из самых опасных типов преступлений в мире. С точки зрения убийцы у него есть только одна настоящая возможность спастись — это смерть шантажиста.

— Согласен.

— Невозможно сказать, то ли его слова о том, что он знает, кто убийца, были услышаны и привели к его смерти, то ли он уже предпринял какие-то попытки шантажа, после чего для убийцы, понимающего, что его или ее вот-вот разоблачат, смерть Сирила Фелтона стала необходимостью. Это, безусловно, если посмотреть с точки зрения убийцы.

В любое другое время он бы улыбнулся, но теперь у него не было ни малейшего желания улыбаться. Он сказал:

— Да, вы правы, — затем, с резкой переменой в голосе и поведении, — вы понимаете, в какое невыгодное положение все случившееся ставит Феликса Брэнда. Я был против его ареста, потому что он не мог незаметно принести в дом шарф. По свидетельским показаниям, все двери и окна в доме были закрыты, заперты на ключ или на засовы с семи часов пятнадцати минут вечера, за исключением окон спален, открытых на ночь. Что ж, теперь все полетело в тартарары. Дверь в кабинете была не заперта, дверь между двумя половинами дома была не заперта с полуночи и до рассвета, пока Сирил Фелтон не спустился и не закрыл их. Феликс Брэнд с легкостью мог внести в дом шарф и повесить его на крючок.

Мисс Сильвер заметила:

— Как и любой другой, Рэндалл.

Он с горечью в голове сказал:

— Совершенно верно и мы вновь очутились в начале нашего расследования. Любой из людей в двух домах мог убить Хелен Эдриан. Остается понять, кто из них мог убить Сирила Фелтона. Крисп хочет, чтобы я арестовал Феликса Бренда, и, поскольку у него был мотив для убийства Хелен Эдриан, он вновь числится в списке подозреваемых под первым номером. А Сирил Фелтон где-то в конце, — он полез в карман и вытащил сложенный листок бумаги. — Это только грубые заметки, сделанные Криспом до моего прихода. Он всегда подозревал Феликса, так что начал именно с него. Пенни Хэллидей пошла с ним на утес сразу после того, как помыла посуду после ланча. Он говорит, они пробыли там до половины пятого, пока она не ушла готовить чай для престарелых леди. Он сказал, что не хочет присутствовать на семейных трапезах — и оставался там, где был, до половины шестого, пока не пошел выяснять, почему Пенни до сих пор не вернулась, и не столкнулся в дверях с Криспом.

Первую часть его показаний Пенни Хэллидей подтвердила — было двадцать минут пятого, когда она посмотрела на часы и сказала, что должна идти. Они расположились в десяти минутах быстрой ходьбы от дома, и обратная дорога могла занять четверть часа. В самом начале шестого она вскипятила чайник и принесла поднос в гостиную, где отдыхала миссис Брэнд. Они пришли вместе с мисс Ремингтон. Едва они начали пить чай, как в соседнем доме раздался крик, и она побежала узнать, что случилось. Теперь вы видите, физически Феликс вполне мог последовать в дом сразу за ней и пойти в ту комнату на первом этаже, которую Фелтон использовал в качестве спальни. Окно было открыто настежь и располагается оно вровень с землей... — он сам себя оборвал. — Физически он был способен на это, как я уже сказал, но, если посмотреть с другой стороны, в этом нет никакого смысла. Он не мог слышать, как Сирил Фелтон сказал своей жене о том, что ему известно, кто убийца, потому как находился в это время вместе с Пенни на утесе. Если Сирил уже предпринял попытку шантажа, и убийство было запланировано, насколько вероятно, что он отложил бы его на такое позднее время во второй половине дня? В доме он не показывался до четверти шестого, пока все не собрались, чтобы выпить чаю. И как он мог узнать о том, что Сирил Фелтон находился в этой комнате и крепко спал?

Если убийство не было запланировано заранее, ему нужно было зайти в дом и взять оружие, возможно, нож из кухни, пока Пенни готовила чай, а мисс Ремингтон спускалась по лестнице. А затем он должен был от него избавиться, возможно, помыв его и положив в ящик стола, потому что и Пенни, и Элиза сказали, что на обеих половинах дома ножей не пропадало, — он сделал нетерпеливое движение. — Полагаю, все могло быть таким образом, но никто не сможет убедить меня в том, что так оно и было.

Мисс Сильвер склонила голову.

— Думаю, ты прав Рэндалл. Ты ведь знаешь, что я никогда не считала, что убийца — Феликс Брэнд.

Он сказал:

— Вы все еще думаете... что ж, теперь это не имеет значения, давайте разберемся. Предположим, это сделала Пенни Хэллидей, но все, что я только что сказал о Феликсе, касается и ее тоже. У нее было всего пятнадцать минут, для того, чтобы вскипятить воду и заварить чай, пробраться в окно и убить Фелтона, вымыть нож и почистить свою одежду. Об этом-то я забыл, когда мы говорили о Феликсе. Убийце очень повезло, если на его одежду не попала кровь. Но вернемся к Пенни. Ловко она, должно быть, все это проделала, да? И, могу сказать, что даже Крисп не пустился бы по этому следу.

— Рада это слышать. Пенни Хэллидей не могла бы никого убить.

Он бросил на нее лукавый взгляд.

— Даже если бы понадобилось вступиться за Феликса? Тигрица, оберегающая своего детеныша?

Мисс Сильвер осуждающе кашлянула.

— Она бы никогда не смогла зарезать спящего человека.

— Да, я убежден, что вы правы. И, как я уже сказал, даже Крисп снял с нее все подозрения. Безусловно, человек, у которого было достаточно времени совершить убийство, — это Элиза Коттон. Она призналась, что, когда вышла в сад, слышала часть разговора Феликса с женой, и с такой же легкостью она могла услышать, как он сказал, что знает, кто убийца, и что идет к себе немного поспать. Она говорит, что пошла в дом и приняла ванну, но у нее была большая часть вечера, чтобы дождаться, пока он уснет, а потом пойти и убить его. И масса времени после того, чтобы вымыть нож и вернуть его на место, а потом пойти и принять ванну. Мотив у нее, конечно, был тот же, что и у Пенни Хэллидей — защитить Феликса Брэнда.

Мисс Сильвер снисходительно заметила:

— Как гипотеза это звучит замечательно. Но не думаю, что вы это серьезно.

Он сказал:

— Может быть, и нет. Иногда случается и не такое,— затем, после паузы, — я, собственно, добрался до конца своего списка. Я выписал Криспу ордер на обыск. У него есть женщина-констебль, которая осмотрит всех женщин и их одежду. Понимаете, как я уже сказал, кто бы ни убил Фелтона, ему очень повезло, если на одежде не осталось пятен крови. Я думаю, нам нужно обыскать всех в принудительном порядке.

— Я вполне готова пойти на это, Рэндалл.

— Вы?

Безмятежным голосом она сказала:

— Я была в доме. У меня нет алиби. Я находилась в кабинете совершенно одна. Я легко могла сделать это. Возможно, будет проще, если ни для кого не будет сделано исключения.

Он задумчиво проговорил:

— Да, это правда. И очень хорошо, что вы об этом подумали, — затем, с усмешкой добавил, — воображаю, какую истерику закатят по соседству.

Едва он договорил, раздался стук в дверь и вошел инспектор Крисп, держа в руках блокнот. Увидев мисс Сильвер, он остановился, но его пригласили войти. На вопрос Марша:

— Что-нибудь новое? — он ответил:

— Не совсем, сэр. Я оставил с этими леди миссис Ларкин. Миссис Брэнд, натурально, встала на дыбы, а мисс Ремингтон говорит, что ее никогда в жизни так не оскорбляли, так что я ушел и оставил их там. Я подумал, может, вы захотите узнать, какого рода показания они мне дали о том, как провели вторую половину дня. Элизу Коттон мы уже допросили, и мисс Хэллидэй — тоже. Мисс Брэнд и мистер Каннингем говорят, что гуляли по пляжу. Потом часа в четыре она уснула, а он говорит, что пошел прогуляться, но из виду ее не терял, не желая оставлять одну. Так что, он мог убить, и мог, сделав дело, снова вернуться — они были за ближайшими отсюда скалами. Но какие у него мотивы? Не думаю, что у кого-то из двоих они были.

— Я тоже так думаю. А что делали леди из дома по соседству?

Крисп не то чтобы фыркнул. Он всего лишь произвел впечатление, что мог бы фыркнуть, будь он из тех, кто вечно фыркает.

— Миссис Брэнд говорит, что была в своей гостиной — эта комната сообщается с той, в которой был убит мистер Фелтон. Ее сестра и мисс Хэллидэй рассказали, что она кладет ноги на скамеечку и засыпает над книгой каждое воскресенье после полудня. Она говорит, что читала и ни на секунду не закрывала глаз, и, если бы кто-нибудь выходил через входную дверь или влез в окно, она бы об этом знала. Если хотите знать мое мнение, должен сказать, что она спала, и она не из тех, у кого чуткий сон.

Марш кивнул.

— А мисс Ремингтон?

— Говорит, что сварила себе чашку кофе на кухне, после чего была у себя в комнате, делая «то да се». Потом якобы сняла платье и прилегла, и, может быть, задремала ненадолго, но поклясться в этом она не может. Я спросил ее, не слышала ли она, как Элиза Коттон звала в саду кота, и она ответила, что, может, и слышала, но не уверена, Элиза вечно его зовет. Я спросил, не слышала ли она, как мистер и миссис Фелтон разговаривали в комнате миссис Фелтон, и она сказала, что, если и слышала, то не обратила на это внимания — дом как будто больше им не принадлежит, и уже нечего ждать, что в нем будет тихо и покойно, как это было при мистере Брэнде.

Конечно, я не посчитал это за ответ. Эта леди готова играть на публику при любой удобной возможности, но я сразу дал ей понять, что со мной этот номер не пройдет. Я сказал: «Мисс Ремингтон, я спрошу вас без обиняков. Окна, ваше и миссис Фелтон, находятся рядом. Вы слышали голоса, доносящиеся из комнаты миссис Фелтон, или нет?» Она сказала, что слышала, и ей это сильно мешало, и что люди нынче совсем не думают о других. Я спросил, не слышала ли она, о чем они говорили, и она ответила, нет, слов разобрать было невозможно, только голоса. А потом она разозлилась и спросила, уж не думаю ли я, что она не сыта по горло болтовней в доме с утра до ночи, чтобы к ней еще и прислушиваться. Я надавил на нее, но она так и не призналась.

— Вы пытались слушать в ее комнате, в то время как кто-нибудь говорил в соседней?

— Сразу после допроса сказал ей подняться к себе в комнату и послал Вилкинса в соседний дом. Мисс Брэнд и миссис Фелтон были вдвоем в комнате миссис Фелтон, и она показала ему, где сидел ее муж, когда они разговаривали. Ну, потом Вилкинс должен был сказать что-нибудь вроде «Какой чудесный день!», а миссис Фелтон — определить, говорил ли он так же громко, как и ее муж.

— Как все прошло?

Крисп нахмурился.

— Ничего, за что можно зацепиться, если вы спросите мое мнение. На кровать все ложились, и никто не мог ничего разобрать, кроме голосов, как и сказала мисс Ремингтон. Чем ближе подходишь к окну, тем больше слышишь. Но только неразборчивые звуки. Я не мог расслышать ни слова из того, что говорил Вилкинс, пока не подошел к окну и не высунулся наружу. Вот что из этого следует — если бы она высунулась из того окна, она могла бы слышать, что говорил Сирил Фелтон, но если она ходила по комнате или лежала на кровати, то нет. По крайней мере, я не слышал, — он остановился, убрал блокнот в карман и сказал: — Ну, я пойду обратно.

Когда он ушел, мисс Сильвер отметила:

— Весьма усердный и ответственный офицер, но, возможно, излишне склонный мерить все по своей мерке.

Поскольку это было и его мнение, Марш не стал возражать. Он лишь улыбнулся немного уклончиво и осведомился:

— Что именно вы имеете в виду? Вы ведь не сказали это просто, чтобы заполнить паузу, ведь так?

Она задумчиво сказала:

— Так, Рэндалл. Мне пришло в голову, что Сирил Фелтон был актером, и что актер приучен произносить слова отчетливей, чем, скажем, констебль Вилкинс. Вы наверняка и сами заметили, что у мистера Фелтона был очень четкий и хорошо поставленный голос. Еще мне пришло в голову, что каждый отдельный человек обладает своими собственными показателями остроты слуха. Кажется, я слышала, что мисс Ремингтон хвалилась тонкостью своего. Она говорила, что слышала ночью крик, и что, возможно, это была летучая мышь?

— Да, Крисп упоминал что-то такое. Уверен, она изрядно вывела его из себя.

Мисс Сильвер серьезно сказала:

— Только очень острый слух может уловить писк летучей мыши, Рэндалл.

Глава тридцать шестая

Марш со всей серьезностью отнесся к заявлению Ричарда Каннингема о том, что Мэриан Брэнд с сестрой ни в коем случае не должны больше оставаться в имении «Бухта» на ночь. Потеряв терпение, по истечении времени, которое он расценивал как вполне достаточное, Ричард прервал разговор начальника полиции и мисс Сильвер, войдя в комнату и поставив вопрос ребром.

— Здесь было убито два человека, и я хочу увезти отсюда девушек.

— Даже не принимая во внимание вопрос жилья, которое, я убежден, найти будет очень трудно, полагаю, вы должны понимать, что, пока не взяты и не проверены все возможные свидетельские показания, никто из тех, кто был в доме на момент убийства, не может быть всецело вне подозрения.

— Боже мой! Вы ведь не станете подозревать бедняжку миссис Фелтон!

— Я не сказал, что подозреваю ее. Она была последней, кто видел своего мужа живым, и ее показания имеют первостепенное значение. Скорее всего, нам может понадобиться допросить ее снова, и она должна находиться в пределах досягаемости. Конечно, мы примем меры предосторожности для ее безопасности, а также ее сестры.

— Какие меры вы предполагаете принять?

— Я бы предложил миссис Фелтон разделить этой ночью спальню с ее сестрой. И об этом не стоит распространяться — вполне понятная вам предосторожность. Также я предлагаю, чтобы при девушках постоянно находились или вы, или мисс Сильвер. Я поставлю часового на лестничной площадке у спален и дам ему инструкцию, в соответствии с которой, если он оставит пост по какой-нибудь надобности, он должен будет постучать к вам в дверь, чтобы вы его подменили. Это вас устроит?

— Думаю, да. В любом случае, моя дверь будет открыта.

Марш кивнул.

— Вы не найдете свободной комнаты нигде в окрестностях. Из-за этой чудесной погоды отели переполнены. К тому же, вряд ли дурная слава покажется девушкам приятной. И еще один вопрос — я заметил, что вы ни словом не обмолвились о том, что они сами хотят уехать.

Ричард сохранял крайне невыразительный вид.

— На самом деле, мисс Брэнд придерживается той точки зрения, что это ее дом и что она несет за него ответственность. Я надеялся переубедить ее.

Марш сказал:

— Я думаю, она права. И вам не нужно беспокоиться. Мы примем меры предосторожности.

На другой стороне дома миссис Ларкин продолжала усердно и методично проводить обыск: Пенни и ее одежда, миссис Флоренс Брэнд и мисс Ремингтон с их внушительными гардеробами. Конечный результат — царапина на обнаженном загорелом предплечье Пенни и пятно крови на ее платье из хлопка, кровь как раз на том месте, куда она могла попасть из пореза — на платье спереди, немного слева. Но туда же она могла попасть, если бы Пенни держала в руке окровавленный нож. Никаких других наблюдений относительно самой Пенни и ее одежды не было.

Платье миссис Флоренс Брэнд было не того цвета и узора, чтобы без труда определить, запятнано оно кровью или нет — черное, расписанное коричневым и красным. На поднесенном к свету полотнище обнаружилось продолговатое засохшее пятно на черном фоне, пересекающее красный узор в двух местах и сливающееся с коричневым. В связи с этим стало возможным определить, что пятно было тоже красного цвета. Миссис Брэнд, впав в сильнейшую злобу, призвала в свидетели свою сестру и Пенни Хэллидей, подтвердивших, что на ланч у них был пирог с красной смородиной и малиной, и что она пролила немного ягодного сока себе на платье.

Несмотря на это, а также на обилие оправдательных подробностей о том, как это удобно — консервировать ягоды и в любое время года иметь возможность отведать малинового компота — предмет одежды был отложен в сторону вместе с хлопковым платьем Пенни для более детального осмотра. Миссис Ларкин просто вежливо ответила, что пролитый ягодный сок трудней очистить, чем любое другое пятно, но в Ледлингтоне есть хорошие химчистки, только сначала полиция должна исследовать платье.

На лиловом кардигане мисс Ремингтон, ее белой шелковой блузке и светло-серой юбке пятен не было. Обследование ее остального гардероба явило свету старое темно-синее хлопковое платье, которое было постирано, как заявила мисс Кэсси, в субботу и приготовлено для глажки.

— Я не горела желанием заниматься стиркой в воскресенье, но, если бы после чая было слишком жарко, и мы бы собрались на пляж, я могла бы просто пройтись по платью утюгом и надеть его. Кто угодно испачкает свои вещи в песке. Боюсь, я всегда, словно ребенок, люблю пляж и воду, а день и впрямь выдался жаркий, я подумала, что это старое хлопковое платье...

Миссис Ларкин со свойственным ей спокойствием сказала, что погода действительно соответствует времени года, и отложила сложенное платье к другим вещам, чтобы передать их полиции.

Закончив с одной половиной дома, она подошла к двери второй и позвонила. Встреченная Элизой, которая пребывала в агрессивном состоянии неодобрения, основывавшемся на том, что она является последним подозреваемым в совершении убийства в обоих домах. Мисс Сильвер, быстро оценив ситуацию, немедленно предложила себя в качестве первого кандидата на обыск.

У них состоялась очень приятная короткая беседа, пока в комнате мисс Сильвер проходил обыск. Миссис Ларкин, будучи страстной любительницей вязания крючком, рассыпалась в комплиментах по поводу окантовки, украшавшей шерстяной жакет с высоким воротничком, а также столь практичных фланелевых панталон мисс Сильвер, на которых имелся узор из трех рядов, причем, каждый был шире предыдущего. Сообщение о том, что узор был оригинальным изобретением хозяйки, придало ей смелости попросить схему, которую мисс Сильвер обещала для нее записать. После чего они очень тепло и дружески распрощались.

Поскольку мисс Сильвер безропотно подчинилась необходимости обыска, даже у Элизы не возникло чувство, будто все тут только и хотят, что оскорбить ее. Вела она себя, тем не менее, подобно мученику, ожидавшему скорых и страшных пыток. Ужасно возмущенным тоном она попросила мисс Сильвер быть свидетельницей обыска, мрачно заметив, что здесь присутствуют некоторые, чьих имен она не знает, но которым она не позволит замыслить что-нибудь против нее. После чего она гордо прошествовала в свою комнату и дала миссис Ларкин, и даже мисс Сильвер, повод для великого удивления, когда в шкафу за ее черным повседневным платьем обнаружились розовые шелковые панталоны с французскими чулками. Ничего более компрометирующего обыск не выявил.

Мэриан Брэнд также попросила мисс Сильвер поприсутствовать. Она прошла через неприятную процедуру со скромностью и достоинством, и была очень рада, когда все закончилось.

Инна Фелтон была в списке последней. Она разделась и затем снова оделась, как будто с трудом понимая, что делает. На всей ее одежде не было никаких пятен. Но в ванной между их с сестрой комнатами висело постиранное бледно-голубое платье. То, в котором она была на пикнике.

Она сказала, что больше его с тех пор не надевала. Мэриан Брэнд добавила, что это она постирала платье еще до ланча, и мисс Сильвер подтвердила, что оно уже висело в ванной, когда она вернулась из церкви. Она чуточку обеспокоилась, когда позднее начальник полиции заметил, что, если миссис Фелтон вознамерилась убить своего мужа, то легко могла надеть еще не просохшее платье и, зарезав его, снова постирать и повесить на веревку сушиться.

Он не любил, когда ему перечили, однако мисс Сильвер еще раз со всей серьезностью сказала, что выдвинутую им теорию, можно воспринимать не иначе как притянутую за уши, поскольку для ее подтверждения он не мог найти никаких доказательств. Как результат, она стала немного отстраненной и углубилась в подсчет необходимого количества петель для первого из очередной пары печально скучных серых шерстяных чулок, которые являются необходимым предметом мальчишечьей школьной униформы.

Глава тридцать седьмая

Вечером все полицейские уехали, за исключением констебля Вилкинса, который остался, с тем, чтобы вертеться на кухне под ногами у Элизы Коттон до того времени, пока члены семьи не разойдутся на ночь по своим комнатам. А он должен будет, согласно полученным инструкциям, занять свой пост на площадке возле спален и ни при каких обстоятельствах не позволять сну свалить себя. Только все были слишком взволнованны, чтобы отправиться спать.

Элиза подала холодный ужин из консервной банки — один из наиболее невкусных, так называемых, овсяных хлебцев к ланчу, будто сделанных из мрамора, со скучным яблоком в придачу. На кухне констебль Вилкинс отведал селедки и какао под бдительным оком Мактавиша, который своим беззвучным мяуканьем доводил Элизу до белого каления, пока она не оторвалась от собственного ужина, чтобы отрезать для него чудный кусочек селедки. Но кот, вернувшись и продолжив мяукать, дал понять, что кусочек недостаточно хорош для него. Элиза сказала: «Провались ты!» — но достала мясной фарш и панировочные сухари и подогрела подливку, оставшуюся от обеда. После чего Мактавиш снизошел до того, чтобы отведать предложенное кушанье, и Элиза смогла вернуться к своему ужину.

К тому времени, как констебль Вилкинс приступил к третьей по счету селедке и второй чашке какао, она подготовила его к ночному бдению, рассказав по-настоящему страшную историю, приключившуюся с ее дедушкой в доме с привидениями. Она имела столько тревожных сходств с настоящей ситуацией, что Джо Вилкинс так и не смог по-настоящему насладиться этой последней селедкой. Как и его самого, дедушку Элизы обязали всю ночь сидеть на лестничной площадке в доме, где было совершено убийство. Это был старинный дом, наполненный странными звуками и скрипами, и ровно в полночь раздались шаги там, где не могло быть по логике никаких шагов. Внизу, в прихожей, а вся семья наверху, в своих постелях.

Это была лучшая история Элизы, и рассказывала она ее прекрасно, подробно и с нежной заботой останавливаясь на том, как ее дедушка ощутил, что у него на голове зашевелились коротко стриженые волосы. Когда она дошла до той части рассказа, в которой дедушка взял свечу и спустился вниз на один лестничный пролет, Джо Вилкинс дал себе решительную клятву, что он ни за что не сделает ничего подобного. Искать неприятности на свою голову, вот как это называется. И почему ее дедушка не мог остаться там, где был, глупый старый дурак?

Элиза понизила голос до шепота, вселяющего ужас.

— И, едва он спустился на один пролет, свеча выпала из подсвечника и покатилась вниз. Там был мой дедушка и его тень на стене, и последнее, что он видел, когда свеча покатилась вниз, — это его собственная тень, отделившаяся от стены и вставшая на коврик в самом низу лестницы. И свеча погасла.

— Ч-что случилось?

Элиза оживилась.

— Что должно было случиться? Мой дедушка вернулся и взял другую свечу, но когда он снова спустился вниз, там ничего не было.

Когда ужин в столовой закончился, мисс Сильвер объявила о своем намерении наведаться в соседний дом.

— Бедная Пенни: обыск — тяжкое переживание для молодой девушки. И миссис Брэнд с мисс Ремингтон действительно все это очень неприятно и беспокойно. Всех нас подвергли тому же суровому испытанию, и это может их утешить. Я ненадолго.

Пенни открыла дверь. Бледность проступала на загорелой коже, но она утратила тот вид, который Элиза называла душераздирающим. Пенни устала, и все было ужасно, но Феликс удалился в гостиную со своей партитурой фортепьянного квартета, заброшенной на долгие месяцы. Под воздействием чувств, образы и комбинации стали приобретать форму. Теперь он то и дело касался клавиш рояля, то и дело писал. Пенни была так счастлива снова видеть его за работой, что все остальное просто не имело никакого значения.

Она проводила мисс Сильвер в гостиную и послушала тетушек, критикующих систему, позволяющую полицейским врываться в частные владения и обыскивать жильцов.

Мисс Сильвер была полна сочувствия. Ее саму обыскали.

— О да, миссис Брэнд, в самом деле. Ничего приятного, крайне неприятно по сути. Но я чувствовала, что это мой долг. В конце концов, это ведь нужно для того, чтобы защитить нас. Никто из нас не будет в безопасности, пока это ужасное дело не раскроют. Уверена, вы должны это понимать.

Флоренс Брэнд веско проговорила:

— Я живу здесь около двадцати лет. Ничего не случалось, пока мой деверь не оставил это несправедливое завещание.

Кэсси Ремингтон вскинула голову.

— Мисс Сильвер неинтересно слушать про завещание Мартина, — сказала она язвительным тоном. — И, в самом деле, Флоренс, я не понимаю, какую ты можешь видеть в этом связь с Хелен Эдриан или Сирилом Фелтоном, ни один из которых не унаследовал ни пенни, причем у обоих не было на это ни единого шанса.

Мисс Сильвер сказала:

— В самом деле?

Кэсси Ремингтон звякнула своей цепочкой.

— Не понимаю, почему мы продолжаем об этом говорить. Все это чрезвычайно неприятно. Подумайте только, какие заголовки появятся в газетах, не говоря уж об остальном. Элиза и миссис Бэлл отсылали репортеров большую часть пятницы и всю субботу. Миссис Бэлл, по крайней мере, наверное, и сегодня занималась бы этим, но она не приходит сюда по воскресеньям после обеда, так что мы просто держим все окна и двери на запорах. И, конечно, завтра все будет обстоять намного хуже, — искорка промелькнула в ее глазах, когда она на мгновение задержала взгляд на сестре, и мисс Ремингтон с нажимом повторила: «Намного хуже!»

Флоренс Брэнд крепко сжала бледные, довольно пухлые губы и ничего не сказала. Мисс Кэсси продолжила свою речь.

— Если б это было самым худшим. Я нисколько не удивлюсь, если к нам понаедут целые автобусы туристов! И готовить себе еду отныне мы должны сами! Не думаю, что миссис Бэлл и миссис Вулли придут после того, как до них дойдут новости о Сириле Фелтоне. Все идет из рук вон плохо. Несомненно, каждый в Англии все узнает сразу же, как только выйдут утренние газеты.

Миссис Брэнд наградила сестру неторопливым, холодным взглядом неприязни.

— Не вижу пользы в том, чтобы представлять вещи хуже, чем они есть на самом деле. Миссис Бэлл не пропустила ни одного репортера, и, я полагаю, миссис Вулли тоже, — ее голос опустился в глубины неодобрения. — Они любуются собой, — она не сказала «как и ты», но это слышалось в ее голосе.

Кэсси Ремингтон покачала головой.

— О, ну ладно, полагаю, все мы вскоре увидим в газетах свои фотографии, — добавила она.

Мисс Сильвер, собравшись уходить, спросила, не могла бы она пройти кругом через сад, чтобы Элизе не пришлось открывать входную дверь.

— У нее и без того много дополнительных хлопот, а тут еще я своим пребыванием в доме прибавила ей работы.

Пенни провела ее через кухню. Но, когда они там оказались, и дверь в прихожую была закрыта, мисс Сильвер задержалась и спросила:

— Вы по-прежнему спите на чердаке?

Пенни казалась немного удивленной, но ответила с неохотой.

— Нет, я вернулась в свою комнату. Туда я переехала из-за Хелен Эдриан, но они посчитали, что мне лучше вернуться. Они думают, что для нас всех будет лучше, если мы будем на одном этаже, — после паузы она добавила, — глупо на это возражать.

Мисс Сильвер улыбнулась со всей сердечностью.

— Комната принадлежит вам. Скоро вы преодолеете все другие воспоминания. И чем скорее вы сделаете к этому шаг, тем скорее это произойдет.

Пенни кивнула.

— Элиза знала какую-то женщину, у которой умерла дочь, и она оставила в комнате все, как есть. Она даже приносила туда горячую воду и ночную сорочку раскладывала на постели, по телу Пенни пробежала легкая дрожь.

Мисс Сильвер ласково кашлянула.

— Весьма ненормальное поведение и ничуть не отвечающее христианской надежде и вере, — а затем живо произнесла, — я хотела спросить вас, не окажете ли вы мне одну услугу.

У Пенни возникло очень странное чувство, чувство, что сейчас ее попросят о чем-то важном. Но, конечно, что за чушь! Потому что, разве могла мисс Сильвер попросить ее об услуге, которая бы стоила дороже двух пенсов в базарный день? Ужасно глупо было думать, что могла бы, и ужасно глупо было обнаружить дрожь в голосе. Пенни сказала:

— О да, в чем дело?

Выражение лица у мисс Сильвер сохранялось несколько озабоченное, но теперь к нему добавилась решительность.

— Это может показаться вам странным, моя дорогая, но, надеюсь, вы сделаете то, о чем я вас попрошу.

Пенни опять сказала:

— В чем дело? — и на этот раз ее голос не дрожал, потому что она сумела с ним совладать.

— Я хочу, чтобы вы оставили открытой дверь между домами на спальном этаже.

Пенни очень медленно и сухо произнесла:

— Дверь заперта на засов с другой стороны.

Мисс Сильвер кашлянула и сказала:

— Да.

Пенни не отрывала от нее глаз, больших карих глаз.

— Вы хотите сказать... Может быть... Вы захотите войти в дом через эту дверь?

— Не нужно слишком сильно забегать вперед. Констебль Вилкинс проводит ночь на нашей стороне дома. Он будет на площадке рядом со спальнями. Возможно, его помощь и не понадобится, но я все же предпочту, чтобы проход был открыт.

Пенни не спросила, что имелось в виду. Продолжая безотрывно смотреть на мисс Сильвер широко распахнутыми глазами, она сказала:

— Я не знаю... Если нужно...

— Думаю, нужно.

— Хорошо.

Мисс Сильвер попросила:

— Пойди и сделай это прямо сейчас, моя дорогая.

Мысль о том, что в данный момент наверху в спальнях никого нет, осталась невысказанной.

Они вышли в сад. Аромат плюща усилился. Фруктовые деревья напротив стены отцветали. Лазурное море излучало спокойствие. Мисс Сильвер, оглядывая пейзаж, восхитилась его красотой и заметила, что он напоминает ей Авиньонскую долину, как ее описал лорд Теннисон: «богата и фруктовыми садами, зелеными покровами и травами, средь коих король — тот чай, что произрастает летом». После чего она продолжила путь по протоптанной дорожке к двери кухни Элизы, а Пенни вернулась на свою сторону дома.

Когда она проходила мимо гостиной, Феликс взял какой-то удивительный по красоте пассаж. Она с минуту поколебалась, а потом медленно повернула ручку и заглянула внутрь. Он сидел за роялем, наклонившись вперед и быстро что-то записывал на одном из листков бумаги, беспорядочно разбросанных на полированной крышке. Его карандаш стремительно летал по бумаге, лицо было повернуто в ее сторону, но Феликс ее не видел. Он мысленно унесся в свою собственную страну, да так далеко, что об имении «Бухта» и ее проблемах совершенно забыл.

Пенни какое-то время постояла, глядя на него, потом закрыла дверь и ушла.

Она поднялась на этаж, где были спальни, и прошла в коридор, ведущий к стене, разделяющей дома. Подойдя к двери, она повернула ключ и, оставив его в замке, ушла.

Глава тридцать восьмая

К четверти одиннадцатого вечера на первом этаже половины дома Мэриан Брэнд не осталось никого, кроме констебля Вилкинса, получившего от Элизы Коттон строгий наказ не ступать из кухни ни шагу, пока девушки не приготовятся ко сну. И только после того, как мистер Каннингем сообщит ему об этом, он сможет подняться и сидеть на площадке. Так как к этому времени он куда больше боялся Элизы, чем Криспа и начальника полиции, вместе взятых, он сказал: «Да, мисс Коттон», и послушно застыл на месте. Она удалилась на свой чердак, где заперла дверь и, следуя распространенному в деревнях обычаю, подперла стулом дверную ручку.

Снаружи смеркалось, но еще не совсем стемнело. А вот в доме было достаточно темно. Мисс Сильвер, пройдя через лестничную площадку, остановилась и прислушалась к звуку голосов, доносившихся из комнаты справа, которую Инна Фелтон делила с Мэриан Брэнд. Слева, в комнате Инны, было темно и пусто.

Она осторожно повернула ручку и вошла внутрь. Окно было закрыто, но занавески оказались не задернуты. Она могла видеть бледное полотнище небосклона.

Мисс Сильвер подошла к окну, открыла правую половину рамы и высунулась наружу. С одной стороны два окна комнаты Мэриан излучали свет сквозь щели в занавесках. С другой — за стеной, разделяющей дома, — окна были темны. Окна гостиной были закрыты. Звуки рояля затихли. В спальне Кэсси Ремингтон свет не горел, как и в следующей за ней комнате, куда поместили когда-то Хелен Эдриан, а теперь вновь вернулась Пенни. Вечер выдался очень жаркий, и окна обеих спален были открыты. Мисс Сильвер закрыла раму и задвинула щеколду, после чего прошла через площадку к себе в комнату. Она не включила свет, но подошла к окну и выглянула наружу.

На первом этаже в доме по соседству и с этой стороны, и с другой, было темно. Она могла видеть, что темное окно спальни Феликса, располагавшейся над гостиной, открыто. Но в следующей комнате, принадлежавшей Флоренс Брэнд и располагавшейся непосредственно рядом со стеной, разделяющей дома, хоть окно было и открыто, но за ситцевыми занавесками, сплошь испещренными довольно аляповатым узором из красных и пурпурных рододендронов, горел свет. За два дня, которые мисс Сильвер провела в доме, она узнала об этих занавесках все. Когда-то на окне висели добротные плотные шторы с подкладкой, немного пообносившиеся, но по причине начавшейся войны, было, конечно, невозможно заменить их. Семь лет спустя, когда они, буквально, рассыпались на части, можно было достать только ситец, а о подкладке уже и не думали.

Когда она выглянула из окна и услышала голоса, доносившиеся из-за рододендронов, она поняла, что обстоятельства и впрямь складывались самым удачным образом. Парчовые занавески на подкладке, когда-то затенявшие свет и препятствовавшие проникновению ветра в комнату миссис Брэнд, к сожалению, приглушали бы звук. Как благовоспитанная леди, мисс Сильвер отнюдь не мечтала подслушать чью-то личную беседу. Однако, как частный детектив, она считала своим профессиональным долгом довольно часто поступать подобным образом. Она находилась очень близко от открытого окна. Ситец, хоть и покрытый мрачными узорами, едва ли создавал звуку какие-либо помехи. Голоса принадлежали миссис Флоренс Брэнд и ее сестре. Мисс Сильвер посчитала своим профессиональным долгом послушать.

Она была не единственным человеком, кто делал это. Пенни поднялась по лестнице наверх. Поскольку Элиза переехала на другую половину дома, теперь Пенни совершала вечерний обход комнат на первом этаже, чтобы убедиться, что двери и окна заперты. Она подобрала «Некоторые главы жизни пастора из Уэссекса, рассказанные им самим» с полу, куда они упали еще днем, взбила подушки и поправила кресла в гостиной, а затем направилась в музыкальную гостиную.

Феликс, конечно, забыл запереть дверь в сад. Она была широко распахнута, и теплый ветерок приносил в комнату ту необыкновенную свежесть, какой никогда не ощущаешь днем.

Она заперла дверь на щеколду и с минуту постояла, глядя на исписанные неопрятные листки, разбросанные по крышке рояля. Комната была наполнена присутствием Феликса. Как будто он стоял здесь же, позади нее. Она вышла не больше, чем за одну-две минуты до того, как мисс Сильвер выглянула из окна Инны Фелтон и обнаружила гостиную темной.

Пенни закончила свой обход. Она поднялась по ступенькам. На лестничной площадке было темно. Полоска света на дальней стороне говорила о том, что Флоренс Брэнд была у себя, и что дверь была приоткрыта, и нетрудно догадаться, почему, поскольку в эту минуту Пенни услышала голос Кэсси Ремингтон. Тетя Кэсси никогда не закрывала двери надлежащим образом. Она крепко сжимала ручку и поворачивала ее, и продолжала сжимать ее таким образом, что та проворачивалась обратно, когда она ее отпускала. Это была одна из многих мелочей, которые всегда мешали любить тетю Кэсси, как бы вы ни пытались, и это так раздражало Феликса, что он ругался на чем свет стоит.

Выключатель находился прямо рядом с дверью спальни. Он, конечно, должен был быть у лестницы, но одним из жизненных девизов Флоренс Брэнд было — «Положи это рядом со мной, и всем это будет удобно». По поводу этого выключателя в свое время кипели жаркие споры. В памяти Пенни были еще свежи воспоминания о том, как за год до начала войны Мартин Брэнд решил провести в доме электричество. Она по-прежнему вспоминала об этом не без дрожи — скандалы действительно оставляют на детях ужасные отпечатки. В конце концов, Флоренс Брэнд добилась своего. Выключатель был установлен на стене рядом с ее дверью. Он был не далее, чем в шести дюймах от полоски света, выбивавшегося через дверную щель.

Едва только Пенни потянулась к нему рукой, как услышала слабый, тоненький голосок Кэсси Ремингтон:

— Я скажу, что Феликс сделал это.

Глава тридцать девятая

Рука Пенни так и повисла в воздухе, слегка не дотянувшись до выключателя. Казалось, она ей больше не принадлежит. Перед ее глазами была только полоска света, протянувшаяся вдоль края двери, а в ушах звенел голос Кэсси Ремингтон: «Я скажу, что Феликс сделал это». Она ничего не чувствовала и стояла почти не шевелясь, ожидая, что будет дальше.

Флоренс Брэнд издала неопределенный звук. Кэсси Ремингтон повысила голос.

— Я скажу, что это сделал он, и полиция заберет его, и затем у нас воцарятся мир и спокойствие.

На этот раз Флоренс заговорила. Ее низкий, глубокий голос прозвучал так, что можно было угадать в нем неодобрение:

— Они не поверят ни одному твоему слову.

Кэсси злобно рассмеялась.

— В это они поверят. Потому что это единственно здравое предположение. У кого еще могли быть причины убивать Хелен Эдриан, ответь мне! Не можешь, да? И никто не может. Он сходил по ней с ума, сходил с ума от ревности. Он увидел в свете фонаря желто-синий шарф, что был на ее голове, и пошел за ней вниз на террасу и столкнул ее с обрыва после того, как Сирил вернулся в дом. А потом, вне всяких сомнений, Сирил догадался, и попытался его шантажировать, и он убил его тоже.

Флоренс Брэнд сказала:

— Откуда ты знаешь?

Вновь раздался визгливый возбужденный смех.

— Я видела, как он входил в ворота.

— Когда ты это видела?

— Я выглядывала из этого окна, чтобы позвать Пенни. Она становится такой забывчивой, когда проводит время с Феликсом. Я хотела выяснить, вернется ли она, чтобы приготовить чай. Я пришла сюда и выглянула из окна. Я расскажу полиции, что видела, как Феликс вошел сюда, свернув с дороги.

— А ты видела?

— Флоренс, в самом деле, нашла что спросить! Конечно, видела.

— Он не приходил в дом до того, как сюда приехала полиция.

Кэсси Ремингтон с наслаждением проговорила:

— О, нет, он приходил. Выглянув в окно, я увидела его. Он вошел в ворота в двадцать минут пятого. Я его видела, но он не видел меня, потому что я стояла за занавеской.

Флоренс Брэнд медленно сказала:

— Он не мог здесь быть. Пенни оставила его на утесе в двадцать пять минут пятого.

— И ты ей веришь! Ради Феликса она пойдет на самую наглую ложь, и тебе это хорошо известно! К тому же, ее часы могли идти неправильно, или что-то в этом роде. И он мог пойти за ней следом и оказаться здесь сразу после того, как она пришла, разве нет? Полиция не обратит никакого внимания на показания Пенни. У них просто не будет такой возможности, это я могу тебе обещать! — она рассмеялась.

В комнате раздался звук, как если бы Флоренс Брэнд неуклюже поднялась на ноги. Пенни слышала, как она сказала:

— Лучше бы тебе быть осторожней, Кэсси. И лучше оставить это до утра. Не думаю...

— Ты никогда не думаешь, — сказала Кэсси со злостью в голосе. — У тебя мозгов недостаточно, и ты слишком вялая. Но тебе лучше сделать все, что сможешь, чтобы поддержать меня. Они, знаешь ли, забрали твое платье, и когда они обнаружат пятна крови прямо на передней...

Флоренс Брэнд сказала:

— Пятна крови... — В ее голосе послышалась растерянность. Потом она, казалось, взяла себя в руки. — В самом деле, Кэсси, не знаю, о чем ты только думаешь! Ты знаешь так же хорошо, как и я, что это пятна сока от пирога, что мы ели на ланч.

— Ты действительно так в этом уверена? Я бы на твоем месте не была так уверена.

— Ты была там и видела, как я пролила сок.

— Я? Знаешь ли, мне бы не хотелось в этом клясться.

— Пенни видела...

— Не думаю, что нам нужно беспокоиться о Пенни.

— Это был ягодный сок. Они смогут это определить, исследовав его.

Кэсси рассмеялась — визгливо и пронзительно.

— О, моя дорогая Флоренс, у меня такое предчувствие, что они найдут кое-что поинтереснее смородинового сока! И это одна из причин, по которой я собираюсь рассказать полиции о Феликсе. Он мог, знаешь ли, войти и вытереть нож о твою юбку, пока ты читала о пасторе из Уэссекса. Или может лучше, если я буду стоять на том, что ты быстро уснула и захрапела. Я не против, в конце концов, я же твоя сестра.

Она направилась к двери, но, не дойдя до нее, обернулась, чтобы сказать что-то еще. Что это было, Пенни не знала. Ее рука упала вниз, а ноги быстро и бесшумно перенесли ее через площадку. Она мгновение помедлила, а затем вошла в комнату Кэсси Ремингтон и закрыла дверь.

В этот же момент мисс Сильвер отошла от подоконника, на который опиралась. Разговор, что она подслушала, очень сильно ее встревожил. Она решила, что сейчас самое время сделать шаг, который начальник полиции, возможно, не одобрит. Этот факт заставлял ее горько сокрушаться, но нисколько не повлиял на ее действия.

Появившись на лестничной площадке, она заметила, что дверь в комнату Ричарда Каннингема приоткрыта. Повинуясь внезапному порыву, она подошла и постучала. Дверь немедленно открылась, и обнаружилось, что он полностью одет. Когда он вышел к ней на площадку, она, понизив голос, сказала:

— Мистер Каннингем, мне неспокойно. Вы сделаете то, о чем я вас попрошу?

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Я иду в другой дом. Дверь не заперта, и я предприняла все меры предосторожности, смазав засовы маслом. Если я позову вас, тут же бегите на помощь. Если нет, оставайтесь в коридоре по эту сторону двери.

— Вы хотите, чтобы я позвал Вилкинса?

— Нет, не нужно поднимать шум. Если там начнется какое-либо волнение, можете позвать его. Думаю, вам лучше снять туфли.

Маломощная лампочка давала достаточно света, чтобы он увидел, что и сама мисс Сильвер не пренебрегла этой мерой предосторожности, и что даже в черных шерстяных чулках ее ноги выглядели необычайно опрятными. Без единого звука она проследовала мимо пустой комнаты Инны Фелтон к двери между домами. Когда он ее настиг в коридоре, засовы были отодвинуты, и она уже поворачивала ручку. Коридор и площадка за ним были погружены в темноту. Это обстоятельство она посчитала благоприятным.

Оставив дверь за собой приоткрытой, она пошла по коридору и исчезла из поля зрения Ричарда Каннингема.

Глава сороковая

Кэсси Ремингтон, выйдя из комнаты сестры, прошла через площадку. Она не стала включать свет, потому что жила в этом доме вот уже двадцать лет и без труда могла обойти его с завязанными глазами днем или ночью. Только она открыла дверь своей спальни, как рядом с окном кто-то пошевелился.

В одно мгновение ее рука оказалась на выключателе, и она увидела Пенни. Она высовывалась наружу, глубоко вдыхая свежий соленый воздух. Теперь она резко обернулась и пристально посмотрела на Кэсси Ремингтон.

— Боже милостивый! Как же ты меня напугала, Пенни! Что ты тут делаешь в темноте? И чего ты хочешь?

— Я хочу с тобой поговорить.

— Ну, вот она я, не так ли? А еще здесь скоро будет половина всех насекомых бухты, при открытом-то окне и включенном свете, — говоря это, она быстро пересекла комнату, захлопнула раму, задернула занавески, потом резко сказала: — Ну, что такое?

Пенни не сводила с нее глаз, когда она шла обратно в центр тесной комнаты. Здесь стояли: большая старомодная кровать, монументальный шкаф, высокий комод, двойной умывальник с мраморным верхом, полированный стол на подставке из орехового дерева, усеянный безделушками, рамками с фотографиями и всякой всячиной. Чашка с кофе покоилась на последней книге из библиотечного списка Кэсси. Среди всего остального Пенни вдруг поймала себя на мысли о кофе, потому что Кэсси никогда не пила кофе на ночь — она говорила, от него ей не спится. После повторного нетерпеливого «Ну?» она сказала:

— Мне нужно поговорить с тобой.

Входя в комнату, Кэсси не закрывала за собой дверь. Не закрыла она ее и сейчас. А зачем? Феликс был у себя комнате на другом конце лестничной площадки, Флоренс — у себя. Если кто-то из них только начнет открывать свою дверь, она тут же услышит, она очень гордилась своим острым слухом. А кроме них в доме никого не было. Она оставила дверь, как есть, и вкрадчиво спросила:

— Чего ты хочешь Пенни?

— Я хочу сказать тебе, я слышала, что ты только что говорила в комнате тети Флоренс.

Кэсси сделала одно из своих резких движений.

— Думаю, что тебе должно быть стыдно подслушивать под дверью. Как шпионка!

Пенни отрицательно покачала головой.

— Нет, мне не стыдно. Ты сказала, что собираешься сказать полиции, что это был Феликс. Ты сказала, что скажешь им, что видела, как он свернул с дороги в двадцать минут пятого, я не ошибаюсь?

Кэсси кивнула.

— Это мой долг. Я должна была сразу им сказать.

Пенни ответила:

— Но это неправда. Я оставила его на утесе и я была здесь без четверти пять, а он пришел намного позже. После того, как прибыл инспектор Крисп.

Кэсси Ремингтон рассмеялась.

— Это твоя версия! У меня другая. Я скажу, что он вошел в ворота в двадцать минут пятого. Меня спросят об этом на дознании, и именно так я им отвечу. Клятвенно!

— Зачем?

— Пенни, в самом деле!

— Я могу сказать тебе, зачем. И полиции могу сказать. Они забрали то платье, что ты постирала, не так ли? Ты сказала им, что постирала его в субботу и разложила его, чтобы погладить, в случае, если сегодня после чая пойдешь на пляж.

Но ты не стирала его в субботу. Дверь твоего шкафа была открыта сегодня утром, когда я вошла, чтобы помочь тебе убрать кровать, и это темно-синее платье висело там. Тогда оно еще не было постирано.

— Какая разница, когда оно было постирано?

— Ты не стирала его в обеденное время.

— Ты пошла и заглянула ко мне в шкаф!

Пенни возразила:

— Нет, не заглядывала, зачем? Но перед ланчем я мыла руки в ванной, и тазик был чист. После того, как я вернулась с утеса, я мыла их снова, и в тазике были синие разводы. Темно-синяя ткань всегда линяет. Так я поняла, что ты стирала что-то синее и линяющее.

В комнате воцарилось молчание. Снаружи, на темной площадке, мисс Сильвер ждала, чтобы оно нарушилось. Она могла видеть комнату только на ширину ладони, на которую была приоткрыта дверь — часть обоев, занавесок, покрывала, ковра. Ничего не говорило ей, где находится Пенни или Кэсси Ремингтон. Но ее слух сослужил ей лучшую службу, определив, что Пенни стояла у окна, а Кэсси Ремингтон — намного ближе к двери. Она уже приняла решение, что непременно войдет в комнату, если расстояние между ними существенно сократится. Между тем она испытывала сильнейшее желание увидеть, что там происходит. Она подумала, что Кэсси, должно быть, стоит лицом к окну и, следовательно, спиной к двери. Она решила рискнуть открыть дверь шире и осторожно нажала на нее.

Край стола, на котором стояла чашка кофе на библиотечной книге мисс Кэсси, попал в поле ее зрения. Еще немного, и она смогла увидеть плечо, руку и ладонь мисс Кэсси. Рука была вытянута вдоль тела. Пальцы вцепились в складку серой юбки. Если бы они сжимали таким образом метательный снаряд или другое оружие, мисс Сильвер тут же вошла бы в комнату, но они вцепились всего-то в кусочек фланели. Но с какой силой, с какой яростью в побелевших костяшках пальцев, напряженных мускулах и вонзившихся в ткань ногтях!

Дверь еще немного открылась. Теперь мисс Сильвер могла видеть и голову Кэсси Ремингтон. Она отвернулась к окну. Тишину нарушил безмятежный визгливый смех.

— В самом деле! Моя дорогая Пенни, как ты смешна! Если хочешь знать, я прополоскала с синькой несколько носовых платков. Великое открытие! Изумительная новость для полиции! Ты уверена, что не хочешь сообщить им об этом по телефону прямо сейчас?

Пенни спокойно и неуклонно сказала:

— В доме нет синьки. Я использовала последнюю на прошлой неделе.

Рука оставалась в ужасном напряжении, однако безмятежный смех раздался вновь.

— О, моя дорогая Пенни! А тебе не приходило в голову, что я могу иметь собственные запасы? В самом деле, знаешь, все это слишком нелепо! Ты делаешь предположения, ни на чем не основанные. И я намерена отправить тебя в кровать, напоив горячим кофейком с одной из снотворных таблеток Флоренс.

— Нет! — слово вырвалось вместе с быстрым горячим выдохом.

Кэсси Ремингтон сказала:

— О, да, моя дорогая, я так думаю. Маленьким девочкам, все время выдумывающим и фантазирующим, лучше поспать хорошим долгим сном и позабыть всю чепуху, которой они сами себя так напугали. Ты можешь взять мой кофе. На самом деле, я не стала бы пить его на ночь, мне от него не спится. У меня есть к нему пристрастие, но сейчас я его пить не буду. Прошлой ночью Флоренс дала мне две таблетки своего снотворного, но я выпила только одну. У меня осталась вторая, прямо у кровати, — говоря это, она шагнула к кровати и скрылась из виду. — Думаю, и одной тебе будет достаточно. Уверена, тебе необходимо хорошенько выспаться. Ты не сможешь проглотить таблетку, так? Я помню, сколько с этим было проблем, когда ты была маленькой, — она вернулась на прежнее место, шагнув к столу. — Вот, пожалуйста, всего одна таблетка. Ты сама можешь растворить ее в кофе. И я хочу видеть, как ты его выпьешь, потому что тебе необходимо хорошенько выспаться.

Рука с таблеткой осталась протянутой. Пенни не шевельнулась. Она сказала:

— Это бесполезно. Я знаю.

Рука положила таблетку на альбом с фотографиями. Голос Кэсси Ремингтон стал резким.

— Ты хочешь, чтобы я подошла к телефону и позвонила в полицию прямо сейчас? Я так и сделаю, если ты не выпьешь таблетку и не отправишься в кровать. Я скажу им, что видела, как Феликс свернул с дороги в двадцать минут пятого. И еще скажу им, что часы у меня идут правильно, потому что сегодня в час дня я сверяла их по радио. Я смотрела из окна Флоренс и увидела его.. Но, если ты примешь эту таблетку и отправишься в постельку, мы все это снова обсудим утром, когда ты успокоишься.

— Нет!

Кэсси Ремингтон сцепила руки.

— Ты хочешь, чтобы я позвонила в полицию? В самом деле, Пенни, ты самое неразумное создание в мире! Ты думаешь, я побоюсь покрыть семью позором? В конце концов, Феликс приходится мне племянником.

— Ты побеспокоилась о том, чтобы сообщить инспектору Криспу, что не приходится.

Кэсси топнула ногой.

— В газетах все равно напишут, что он мой племянник! И все знают, что мы его вырастили. Давай, выпей свой кофе и таблетку, и мы поговорим утром. Ты ведь не хочешь заставить меня сделать то, о чем потом будешь сожалеть всю свою жизнь. Потому что один звонок в полицию, один-единственный звонок, — это конец всему. Я не смогу забрать потом свои слова обратно! — она вдруг рассмеялась. — Боже мой, я не понимаю, из-за чего вся эта суета! Я думала, ты на все готова ради Феликса. Но если ты упрямишься, я ведь не могу тебя заставить, верно? Я просто пойду вниз и позвоню в полицию.

Пенни воскликнула:

— Нет! Нет!

Теперь мисс Сильвер могла ее видеть. Глаза были широко распахнуты и темны, руки она прижала к груди. Она медленно сделала шаг вперед, и еще один, и еще, и подошла к столу. Рука потянулась к таблетке. Но не подняла ее.

Она повисла над краем стола. Пенни очень тихим голосом произнесла:

— Если бы меня здесь не было, тогда тебя ничто не остановило бы.

— Меня и сейчас ничто не останавливает, — сказала Кэсси Ремингтон.

Глава сорок первая

Мисс Сильвер рывком распахнула дверь и вошла в комнату.

Кэсси Ремингтон быстро обернулась. На мгновение она уставилась на нее своими ярко-голубыми глазами, и практически тут же испустила довольно неестественный крик.

— Ой! Вы меня напугали! Что такое? Как, скажите на милость, вы сюда попали? Что вам нужно? — голос с каждой выкрикиваемой фразой становился все более визгливым и злобным.

Мисс Сильвер спокойно произнесла:

— Мне нужно убедиться в том, что Пенни не выпьет кофе и не примет таблетку, которую вы для нее приготовили.

Кэсси Ремингтон рассмеялась, визгливо и пронзительно.

— Таблетка! Боже мой, вы должны простить мне мой смех. Вы можете исследовать ее, если хотите. И какой дурочкой вы себя выставите! Я могу показать вам бутылочку из-под этих таблеток. Это совершенно безвредные таблетки. Моя сестра принимает их уже много лет.

Мисс Сильвер сдержанно кашлянула.

— Меня интересует другое, сколько было таблеток в бутылочке, когда вы взяли ее из комнаты миссис Брэнд, и сколько осталось сейчас? Если что-либо и следует подвергнуть исследованию, так это чашку кофе. Я об этом позабочусь.

Говоря это, она подошла к столу. Но, едва она взяла чашку, как Кэсси поймала ее за запястье и выбила чашку из ее руки. Чашка упала, кофе пролился на ковер. Голубые глаза сияли триумфом.

— Вот теперь попробуйте исследовать!

Мисс Сильвер, повысив голос, позвала:

— Мистер Каннингем!

Было ясно, что он все время оставался неподалеку от двери между домами, поскольку в комнате он оказался еще до того, как она закончила произносить его имя. Мисс Сильвер без промедления и не выказывая никаких признаков беспокойства, обратилась к нему:

— Не будете ли вы столь любезны и не подберете эту кофейную чашку? Ее содержимое надлежит исследовать, — затем, как только он это сделал, — Думаю, там должно было остаться достаточно кофе, чтобы определить процентное содержание того, что в него подмешали.

Он стоял с чашкой в руке, перевернув ее.

— Осталось около трети и значительный белый осадок.

Пенни не шевелилась, только подняла широко распахнутые глаза на мисс Сильвер. Она смотрела на нее, не отрываясь. Кэсси Ремингтон застыла около стола, злобная и раскрасневшаяся. На последних словах Ричарда она вдруг совершила прыжок, вцепившись в его руку и в чашку. Но маневр не удался. Рука взлетела вверх, и чашка оказалась на недосягаемом расстоянии. Злобным смерчем она выскочила из комнаты и понеслась вниз по лестнице.

Ричард Каннингем спросил:

— Что теперь? — Он опустил руку и передал чашку мисс Сильвер.

— Я думаю, вы должны догнать ее, и, думаю, вам следует поспешить, ответила мисс Сильвер.

Она поставила чашку, подошла к окну и открыла его. До них донесся звук стремительных и спотыкающихся шагов. Она рассудительно сказала:

— Вам лучше пройти на другую половину дома и взять на подмогу констебля Вилкинса, а я вызову полицию.

У Кэсси было преимущество. Ричард Каннингем должен был надеть свои туфли, взять фонарик и Джо Вилкинса. Они вышли через черный вход и постояли на краю лужайки, прислушиваясь к шагам, удалявшимся в направлении пляжа. Она могла успеть дойти до него, зная дорогу, как свои пять пальцев. Но был прилив, и песок не мог заглушить ее шагов. Если она пойдет по галечному берегу, они ее непременно услышат. Но они ничего не услышали.

Спускаясь от террасы к террасе, они не обнаружили ни на одной из них Кэсси. Преодолев последнюю лестницу, они остановились там, где лежало когда-то тело Хелен Эдриан.

Ричард спросил:

— Она не могла зайти за утес?.

— Никоим образом — на это потребуется не меньше, чем три часа.

— А она могла подняться на утес?

Джо покачал головой.

— Непохоже, она не смогла бы. Я проделывал это, когда был мальчишкой, но не скажу, что сейчас бы смог, ну, по крайней мере, не в темноте.

Они не оставили попыток найти ее. Джо тяжело шагал по гальке, обходя всю бухту окружным путем, освещая себе фонариком дорогу, Ричард же остался караулить внизу у лестницы. Слушая шум, который производили ботинки Джо, эхом доносящийся с крутого обрыва бухты, Ричард понял, что у Кэсси Ремингтон практически не было шанса убежать неслышно. Он подумал, а не пропустили ли они ее на какой-нибудь из террас. И это предположение включило в ход его мыслей массу непрошеных страхов. Если допустить, что она вернулась назад по своим же следам, и если она была убийцей, и не просто, а вполне возможно, сумасшедшей, то это делает ее очень опасной. Он провел самые долгие и мучительные минуты в своей жизни, пока приехавшие полицейские не сменили его, предложив вернуться в дом. Он не мог себе представить, что когда-либо при встрече с Криспом испытает такое облегчение.

Он обнаружил, что в обоих домах все были на ногах и, по большей части, в состоянии бешеной деятельности под воинственным руководством Криспа. Тот, конечно же, оценил действия всех, как совершенно неверные. Непростительно, что был пролит кофе. Непростительно, что мисс Ремингтон позволили покинуть дом. В свою очередь, он не мог понять, почему она так поступила. Ему были известны, как он их называл, свидетельства, но у мисс Сильвер, очевидно, были другие соображения. Не отрицая, что в чашке кофе мог находиться какой-то осадок, он высказал и весьма раздраженно, что это не его дело, выяснять его состав. Причем произносил он это громко и в присутствии всех, собравшихся в гостиной.

Мисс Сильвер ответила с достоинством.

— Я рассказала уже вам о разговоре мисс Ремингтон и миссис Брэнд, который мне удалось подслушать, инспектор. Это подтвердили и сама миссис Брэнд, и Пенни Хэллидей, также его подслушавшая. Для нас троих, думаю, очевидно, что мисс Ремингтон намеревалась обвинить мистера Феликса Брэнда в убийствах. Не думаю, что кто-нибудь из нас поверил в то, что она говорила правду. Когда она сказала сестре, что собирается сообщить полиции, что она видела, как мистер Феликс входил в ворота дома в двадцать минут пятого, миссис Брэнд ответила: «А ты видела?» После чего мисс Ремингтон попыталась напугать свою сестру и принудить к молчаливому согласию, заявив, что на ее платье полиция найдет, наряду с пятнами ягодного сока, следы крови. Если обнаружится, что это так, и Феликс и Пенни, равно как и Элиза Коттон, подтвердят вам, что миссис Брэнд всегда после обеда крепко спит, и убийца вполне мог вытереть нож о подол ее платья, не разбудив ее. Я убеждена, вы обнаружите, что именно это и сделала мисс Ремингтон.

Во взгляде Флоренс Брэнд возмущение боролось с облегчением. Признать, что она крепко спит после обеда — и перед всеми этими людьми! Но Кэсси делала из нее убийцу! Облегчение одержало победу. Она вяло проговорила:

— Она с детства была злобной.

Поиски Кэсси Ремингтон продолжались. На пляже вспыхивали огни, раздавались мужские голоса. Никто не ложился. Элиза приготовила и принесла чай. По молчаливому единодушному соглашению никто не попросил кофе.

Флоренс Брэнд, маленькими глотками отпивая из чашки чай, с обидой сказала:

— Я и впрямь ума не приложу, где может быть Кэсси. Нас всех подняли с постелей. Это крайне беспокойно.

Мисс Сильвер использовала более точное выражение.

— Преступление — всегда чересчур беспокойная вещь, миссис Брэнд.

Глава сорок вторая

В течение короткого времени до приезда полиции мисс Сильвер стала свидетелем небольшой, но любопытной сцены. Телефон стоял в столовой, и ей волей-неволей пришлось оставить Пенни, чтобы позвонить в Ледлингтон. Она сделала это неохотно и поспешила вернуться. Мисс Сильвер всегда с нежностью относилась к юным девушкам и сейчас очень переживала о Пенни, испытавшей такой шок.

Когда она поднималась по ступенькам, дверь Феликса Брэнда распахнулась, и он вышел на площадку в наскоро натянутых брюках, в рубашке, расстегнутой на груди, темные волосы стояли дыбом, словно гребень на рыцарском шлеме. Увидев мисс Сильвер, к тому времени преодолевшей лестницу, он остановился, взглянул на нее и крикнул:

— Что случилось?

Мисс Сильвер кашлянула.

— Мисс Ремингтон, я уверена, совершила покушение на жизнь Пенни.

Он переменился в лице и сказал потрясенно:

— Пенни!..

Прозвучало это так, словно он ее позвал. И тут же она, спотыкаясь и плача, выбежала из комнаты Кэсси Ремингтон и упала в его объятия. Темная взъерошенная голова склонилась. Они бессвязно шептали друг другу что-то, предназначенное только им, и никому больше.

Мисс Сильвер неслышно прошла мимо молодых людей и вернулась в свою комнату. Ей необходимо было снова надеть свои туфли, пару очень аккуратных вечерних туфель с пряжками, украшенными бисером. Будучи человеком собранным, она должна была не терять достоинства в любой ситуации и не имела никакого желания встречать инспектора Криспа в одних чулках. Одна только потеря целого дюйма в росте, не говоря уже о той досаде, которую испытывает леди, появляясь на публике, не придав своему туалету законченный вид!

Надев туфли, она поднялась на чердак, чтобы постучаться к Элизе и сообщить ей о случившемся. Казалось, Элиза не была удивлена.

— Маленькая злобная гадина. Всегда хотела того, чего не имела, и кляла на чем свет стоит тех, у кого это было. Мистер Брэнд терпеть ее не мог, и это факт. Но Пенни ни одной живой души не обидела! — Элиза надела жуткий фланелевый халат. — Она тяжело это воспримет. Вам не нужно было бросать ее одну.

Мисс Сильвер улыбнулась самым дружелюбным образом и посоветовала ее одеться.

— Пенни с мистером Феликсом, и я убеждена, что он успокоит ее лучше, чем кто-либо еще. Может быть, вы поставите чайник. Полагаю, все мы сейчас будем рады чашечке чая. Боюсь, что сегодня мы поздно ляжем спать.

И в самом деле, было очень поздно. Но, в конце концов, поиски прервали, и полицейские уехали, чтобы вновь вернуться с первыми лучами солнца. Было время отлива, и в предрассветном свете мокрый песок и камни, разбросанные по обе стороны от бухты, выглядели так, словно их нарисовали серебряным карандашом. Казалось, что небо и море, песок и галька выжидали, чтобы наполниться всевозможными красками. С первым лучом солнца голубая вода заискрится изумрудами и аметистами, а в небе расцветут синие незабудки. Камни окрасятся в оливковые и пурпурные тона, а песок и галька заблистают всеми оттенками от золотого до коричневого.

Но солнце еще не взошло, и все вокруг было серо и уныло, когда два констебля, которых Крисп послал возобновить поиски, набрели на тело Кэсси Ремингтон, лежащее на дне впадины, обмелевшей во время отлива. Как она там оказалась, никто так никогда и не узнал. В паническом страхе, который погнал ее из дома, она могла забыть о приливе и упасть в глубокую воду, не сумев вовремя остановить свой бег. Случайно упав в воду, почти достигшей высшей отметки прилива, она не смогла выплыть. Видимо море внушало ей меньший страх, чем угроза быть разоблаченной и понести наказание по закону. Никто так никогда и не узнает этого. В результате следствия было сделано заключение о смерти вследствие несчастного случая.

Было проведено еще два дознания. Пенни должна была дать показания, и мисс Сильвер тоже. Анализ таблеток, которые мисс Ремингтон предлагала Пенни, показал, что в нормальной дозировке они безвредны, но кофе, в котором их растворили, содержало такую высокую концентрацию препарата, что Пенни вряд ли бы когда-либо проснулась. Миссис Брэнд опознала свою бутылочку. Она была полна на три четверти, но сейчас была пустой.

Заключение было известно заранее. Никто не покинул бы здания суда, сколько-нибудь сомневаясь, что убийства в «Бухте» совершила Кэсси Ремингтон, и что она нашла свою смерть после попытки совершить еще одно.

Мисс Сильвер любезно распрощалась с инспектором Криспом. Это была их третья встреча, и он еще пребывал в довольно сильном раздражении. Она же, со своей стороны, испытывала сердечную признательность к его усердию и преданности своей работе. Эта церемония закончилась, она вернулась в имение «Бухта» выпить чаю, после чего собиралась вновь присоединиться к своей племяннице Этель в Фарне. Инна Фелтон, которая также давала показания, отправилась к себе в комнату, куда Элиза принесла ей поднос с чаем. Компания в кабинете состояла только из Мэриан Брэнд и Ричарда Каннингема, и мисс Сильвер чувствовала себя способной, теперь, когда расследование закончилось, откровенно ответить, когда ее спросили, что заставило ее подозревать Кэсси Ремингтон.

Мэриан сказала:

— Казалось, что у нее не было никаких мотивов.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Для убийства Хелен Эдриан — да. Но, поговорив с мистером Каннингемом, я тут же стала размышлять о том, была ли Хелен Эдриан тем человеком, от которого хотел избавиться убийца. В доме был кто-то еще, кто мог замыслить убийство, кто-то, чья смертельная зависть, злоба и глупость могли стать мотивом. Я начала тут же думать, не была ли Хелен Эдриан убита по ошибке вместо того человека, чей шарф она надела. Мне казалось, что ключ ко всему — это тот желто-синий шарф, который принадлежал мисс Мэриан — расцветка была яркая и бросающаяся в глаза и каждый в обоих домах видел, как она его носила. Я предположила, что если бы кто-то выглянул из окна, выходящего на пляж в четверг ночью и увидел в свете фонарика, скользнувшего по шарфу, его расцветку, то вполне мог принять человека, надевшего его, за Мэриан Брэнд. Мне это казалось наиболее правдоподобной версией. Когда миссис Фелтон наконец-то рассказала о том, что видела той ночью, выяснилось, что луч фонарика, на самом деле, осветил шарф таким образом, как я и предполагала — мистер Фелтон оступился на лестнице, в итоге луч света взметнулся вверх.

Я с самого начала думала, что запланировано было убийство именно Мэриан Брэнд. Теперь я начала в этом убеждаться. На пляж выходят только комнаты Пенни и мисс Ремингтон. Миссис Брэнд или Феликс могли увидеть шарф из окна ванной комнаты. Миссис Брэнд не самая приятная особа. Кажется, среди всех, кого я встречала в своей жизни, она единственная, кто не имел вообще никаких естественных привязанностей. Но она неповоротлива умом и телом и вялая до полной бездеятельности. Я не могла заставить себя поверить в то, что она без непосредственного стимула покинула бы ночью дом и спустилась бы по тем ступенькам на пляж с намерением кого-то убить. Я вполне уверена, что она выдумала бы множество прекрасных причин, для того, чтобы не делать того, что требует стольких усилий.

Мистер Каннингем позволил себе улыбнуться, оценив последний пассаж.

— Как вы правы! Вы всегда видите людей насквозь? Это сокрушительное оружие.

Мисс Сильвер улыбнулась в ответ.

— Иногда это полезно. Позвольте мне продолжить. Мистер Феликс мог убить Хелен Эдриан в порыве страстной ревности, или он, предположительно, мог убить мисс Мэриан, потому что деньги, которые бы ему достались после ее смерти, могли бы склонить мисс Эдриан к замужеству с ним. Однако ни в одном из двух случаев я не могла поверить в то, что он мог принести окровавленный шарф в дом и повесить на тот же крючок, с которого его сняли. Если он знал, что убил Хелен Эдриан, это было бы непостижимо. Все вело к тому, что он не справился с шоком и ужасом, и решил покончить с собой. В его мыслях не было места о шарфе или о том, куда бы его повесить.

Это в той же мере относилось и к другой версии, в которой он думал, что напал на Мэриан Брэнд, но обнаружил свою ошибку слишком поздно и понял, что столкнул Хелен Эдриан. Я не могу поверить в то, что он мог беспокоиться о каком-то шарфе, когда у его ног лежало тело женщины, которую он страстно любил и ревновал. Или, с другой стороны, он мог остаться в уверенности, что и впрямь убил мисс Мэриан, но тогда откуда бы взяться мотиву для самоубийства? Или, предположим, что он был движим раскаянием, но какое тогда значение могло иметь возвращение шарфа? Я пришла к выводу, что никак не могу поверить в то, что Феликс Брэнд убийца.

Мэриан сказала не вполне твердым голосом:

— Вы не думали, что это мог быть кто-то с нашей половины дома?

Мисс Сильвер посмотрела на нее очень по-доброму.

— Нет, моя дорогая. Убийство — как растение. Ему нужны корни и определенная почва, чтобы прорасти. Я не увидела ни в вас, ни в вашей сестре, ни в мистере Каннингеме, ни в Элизе Коттон ничего такого, где могло бы прижиться растение подобного рода. Люди, привыкшие думать о других, исполнять свой долг, подчас нелегкий, и сохранять самообладание, не станут вдруг совершать убийство. Иное дело — мистер Фелтон, без колебаний поступившийся нравственными принципами, когда дело коснулось денежной выгоды, но я не верила, что он способен на серьезное преступление. Он из тех, кто избегает кровопролития. У него не было достаточно веского мотива, чтобы убить Хелен Эдриан. Она была готова откупиться от него десятью фунтами, и он, я думаю, был уверен, что сможет выжать из нее и большую сумму. Что касается вопроса ошибки в опознании, то это было невозможно, поскольку он провел Хелен через дом и проводил ее до террасы, откуда она упала.

Мэриан очень побледнела. Ричард Каннингем положил свою руку на ее. Мисс Сильвер посмотрела на них со снисхождением и возобновила свой рассказ.

— Давайте теперь вернемся в соседний дом. Пенни я вообще не рассматривала. Она чудное дитя. Теоретически, у нее был мотив, чтобы желать Хелен Эдриан смерти, но на практике она совершенно не способна причинить ей какое-либо зло. В своих размышлениях я остановилась на мисс Ремингтон, чье окно выходило на пляж, чей чрезвычайно острый слух позволял ей услышать, как открылась дверь в кабинете, и чья беспокойная и любознательная натура могла с такой готовностью побудить ее к расследованию. Выглянув из окна, она могла видеть двух людей, мужчину и женщину, направившихся к пляжу и спустившихся по лестнице. Она могла видеть то же, что увидела и миссис Фелтон — луч фонарика, взметнувшийся вверх, когда мистер Фелтон оступился, и осветивший шарф приметной желто-синей расцветки. Шарф прикрывал светлые волосы Хелен Эдриан. Мисс Ремингтон, несомненно, была убеждена в том, что шарф был на голове у Мэриан Брэнд. Это весьма возбудило ее любопытство. Думаю, она оставалась у окна некоторое время, а затем вышла в сад, чтобы выяснить, что же происходит. Она могла пройти через кухню или через стеклянную дверь в гостиной. Не думаю, что ей было известно о том, что дверь между домами была не заперта.

Из сада она видела, как мистер Фелтон поднялся по лестнице и вошел в дом. Но где была его спутница? Сгорая от любопытства, она пошла на пляж. На самой нижней террасе она увидела, что кто-то стоит прямо возле крутого обрыва над берегом. Конечно, у нас нет никаких доказательств этого, но это очевидно, как и множество других мелочей, не нуждающихся в объяснении. Мы знаем, что мистер Фелтон поссорился с мисс Эдриан и ушел в дом один. Она задержалась, возможно, потому, что хотела подумать, что ей делать дальше, а может, потому, что не хотела возвращаться с ним, продолжая спор. Было время прилива. С места, откуда она упала, открывается один из самых красивых видов на море. Многих людей привлекает движение темной воды ночью. Думаю, мы можем предположить, что она немного постояла там, чтобы посмотреть на море, прежде чем уйти. Ночь была ясная и теплая. В ушах у нее был шум моря. Кэсси Ремингтон не составило никакого труда подкрасться к ней сзади и столкнуть ее вниз.

Даже после всего, что случилось, Мэриан по-прежнему дрожала, представляя себе эту картину. Она сказала:

— Ужасно! — и ощутила, как Ричард сжал ее руку.

Мисс Сильвер наклонила голову.

— Мы не знаем, в какой момент мисс Ремингтон поняла, что ошиблась, и что человеком, которого она столкнула с того крутого обрыва, была Хелен Эдриан, а не Мэриан Брэнд. Мисс Эдриан, возможно, закричала, когда упала. Я думаю, что она кричала, потому что мисс Ремингтон позаботилась о том, чтобы упомянуть, что слышала крик, а затем найти ему другое объяснение.

Мэриан, перебив мисс Сильвер, добавила:

— Я думаю, что крик был, это он разбудил меня.

— Согласна. Должно быть, это очень напугало мисс Ремингтон. Она могла понять свою ошибку уже тогда, или позже. Но я думаю, что это произошло позднее, когда она спустилась, чтобы убедиться, что жертва мертва. Прежде чем это сделать, я уверена, она надела плащ, который мисс Эдриан оставила на скамейке.

Ричард Каннингем спросил:

— Откуда она узнала, что он там?

Мисс Сильвер сказала с укоризной:

— Можете не сомневаться, она взяла с собой фонарик. Элиза сообщила мне, что он у нее был. Она надела плащ, чтобы не испачкать платье, спустилась по ступенькам и завершила убийство. Она не могла рисковать и допустить, чтобы ее жертва выжила. Ведь она могла предположить, что жертва узнает ее по каким-то обстоятельствам, выдавшим ее. Она могла зажечь фонарь, чтобы убедиться в серьезности нанесенных увечий, и именно тогда, я думаю, она узнала Хелен Эдриан. Вместо того чтобы раскаяться, она думала только о том, чтобы выгородить себя и перенести все подозрения на Мэриан. Она сняла с головы несчастной Хелен шарф, закончила свое ужасное дело и вернулась в дом, оставив плащ, залитый кровью, на скамейке и захватив с собой шарф. Она совсем рядом проходила с окнами кабинета, когда спускалась вниз, и мы можем предполагать, что она знала, что мистер Фелтон оставил дверь открытой.

Это, конечно, было сделано, чтобы Хелен могла вернуться к себе. Поскольку мисс Ремингтон была настороже, когда он вернулся в дом, ее чуткий слух, верно, подсказал ей, что дверь он не запер. Ей оставалось просто войти, повесить шарф и вернуться на свою половину дома, воспользовавшись незапертой дверью. Ей и в голову не приходило, что ее могут в чем-то заподозрить. Поскольку у нее не было никакой заинтересованности в смерти Хелен Эдриан, острый и затаивший обиду мозг, который под влиянием мгновения уцепился за возможность использовать плащ и шарф, чтобы навлечь подозрение на мисс Мэриан, думаю, уже определился с дальнейшими планами. Теперь все закончилось, и нам не нужно строить догадки по поводу того, какие это были планы, но они были хитроумными и злонамеренными, и в том, что они были направлены против мисс Мэриан, я не сомневаюсь.

— А потом Фелтон догадался!

— Должно быть, он увидел или услышал что-то, позволившее ему узнать ее. Я затрудняюсь сказать, что это было. Он мог быть в ванной и, выглянув в окно, увидеть, как она уходила или возвращалась. Его глаза уже достаточно привыкли к темноте, и, пусть и не имея возможности разглядеть больше, чем неясную движущуюся тень, он мог легко догадаться, кто это, потому что Кэсси Ремингтон на несколько дюймов ниже, чем Пенни, и не могло возникнуть никакой путаницы между ней и миссис Брэнд. Возможно, это было не точное опознание, но достаточно хорошая догадка, и, если бы он дал показания в полиции, она бы оказалась под очень серьезной угрозой.

Мэриан не без труда удалось овладеть своим голосом.

— Как она узнала, что он представляет опасность? Она слышала, что он сказал Инне?

— Думаю, да. Не сомневаюсь, что он был намерен ее шантажировать. Но, думаю, маловероятно, что у него было время или возможность начать с ней переговоры, поскольку сразу после того, как инспектор Крисп допросил его в пятницу, он уехал и вернулся только в воскресенье утром. Возможно, какие-то контакты, о которых мы не знаем, имели место, но я в этом не уверена. Мы знаем, что в воскресенье после обеда она отдыхала у себя в спальне. Окно комнаты миссис Фелтон находится совсем рядом с ее окном, и оба были открыты. Я не сомневаюсь, она приложила максимум усилий, чтобы подслушать разговор мистера и миссис Фелтон, и я нисколько не сомневаюсь в том, что она слышала, как он сказал жене, что знает, кто убийца. И потом она услышала, как он выразил намерение пойти к себе в комнату, прилечь и как следует выспаться. После чего ей всего-то нужно было выждать какое-то время и воспользоваться представившейся возможностью.

Пенни и Феликс были на утесе, миссис Брэнд, как она рассчитывала, проспала бы до самого чая. Ее половина дома находилась только в ее распоряжении. На другой половине вас двоих не было, миссис Фелтон находилась в своей комнате, а Элиза могла быть на кухне, в своей спальне, или в ванной. Окна этих всех, комнат выходят на пляж. Окно комнаты мистера Фелтона на первом этаже выходило на другую сторону. Мисс Ремингтон оставалось только выйти за ворота и посмотреть на дорогу, чтобы удостовериться в том, что никто не увидит, как она карабкается на низкий подоконник, чтобы влезть внутрь. Она надела хлопковое платье темно-синего цвета, которое описала Пенни, и вооружилась острым кухонным ножом. Никакие нравственные принципы ее не останавливали. У нее была масса времени, чтобы вымыть нож и вернуть его на место, выстирать платье и разложить его сушиться. Теперь мы знаем, что она пыталась только напугать свою сестру, когда сказала, что на подоле ее платья остались пятна крови. Ей не нужны были проблемы. Миссис Брэнд могла подозревать ее, и я вполне уверена, что так и было, но она бы никогда и рта не раскрыла. Она бездеятельна и беспринципна, и, в придачу к ее склонности к поиску во всем легких путей, она, я в этом уверена, побаивалась своей сестры.

Ричард Каннингем сказал:

— Ужасная женщина! Слава богу, она так поспешно собирается сбежать отсюда! Пансионат на южном побережье, возможно, Брайтон. Она возьмет другое имя, утвердится в своем праве на лучшее кресло и погрузится в тягостную апатию. Наконец-то Пенни и Феликс будут от нее избавлены. Этим они обязаны вам, как и многим другим, — затем, изменившись в голосе, он спросил:

— А как вам пришло в голову, что Пенни в опасности?

Она встретила его взгляд с задумчивостью.

— Я, правда, не знаю. Я опасалась возможного дальнейшего развития событий. Предубеждение против Феликса Брэнда было слишком очевидным. Он был таким подходящим козлом отпущения, чтобы повесить на него второе убийство. Но Пенни обеспечила ему алиби. Я подумала, что возможна попытка подставить ее. Мне даже пришло в голову, не будет ли предпринята инсценировка самоубийства... — она сама себя оборвала и очень убедительно сказала:

— Вы должны понимать, мистер Каннингем, что все это было очень расплывчато — только догадки и предположения. Но этого было достаточно, чтобы заставить меня почувствовать, что я не намерена мириться с тем, что двое молодых людей остались изолированными от всех нас в доме со злобной женщиной, которая уже убила двоих самым хладнокровным и душераздирающим образом. Я понимала, что необходимо сделать так, чтобы к ним можно было бы быстро проникнуть, именно с этой мыслью я попросила Пенни отпереть дверь между домами. В тот момент у меня не было никакого плана действий, только диспозиция, чтобы гарантировать возможность доступа.

Я знала, что, высунувшись из окна комнаты миссис Фелтон, я смогу следить за передвижениями Кэсси Ремингтон. Выяснив, что ее нет в комнате, я пошла к себе, выглянула в свое окно и обнаружила, что она у сестры. Как вы знаете, мое внимание немедленно привлекли слова мисс Ремингтон: «Я скажу, что Феликс сделал это». Окно было открыто, и я услышала все, что последовало за этими словами. Мисс Ремингтон продолжила тщательно разрабатывать свои показания, свидетельствующие против Феликса Брэнда, и, увлекшись, она проговорилась. Когда она говорила о Феликсе: «Он увидел в свете фонаря желто-синий шарф, что был на ее голове, и пошел за ней вниз на террасу и столкнул ее с обрыва после того, как Сирил вернулся в дом. А потом, вне всяких сомнений, Сирил догадался, и он убил его тоже», — она описывала то, что случилось на самом деле. Только это не Феликс Брэнд увидел свет, упавший на тот очень приметный шарф, и пошел на террасу вслед за Хелен Эдриан, а она сама.

Ричард сказал:

— Она ведь говорила еще что-то о шантаже, верно?

Мисс Сильвер кашлянула.

— Точные слова мисс Ремингтон таковы: «А потом, вне всяких сомнений, Сирил догадался, и попытался его шантажировать, и он убил его тоже». Вы должны помнить, что она фабриковала дело против Феликса Брэнда. Как я уже сказала, я считаю несомненным тот факт, что она слышала, как Сирил Фелтон сказал своей жене о том, что знает, кто убийца. Она была умна, изобретательна и озлоблена. Она просто связала воедино две ниточки, и сделала свою лживую версию чрезвычайно правдоподобной. Но, когда она упомянула о свете, упавшем на шарф, я заподозрила, что она описывает нечто, что видела своими глазами. Когда, чуть позже, она сказала: «Полиция не обратит никакого внимания на показания Пенни. У них просто не будет такой возможности, это я могу тебе обещать!» — и, — «Не думаю, что нам нужно беспокоиться о Пенни», — я очень встревожилась. Никто, услышав, как мисс Ремингтон произносила эти слова, не усомнился бы в их истинном значении. Сирил Фелтон мертв. Пенни оказалась крайне неудобным свидетелем. Миссис Брэнд была напугана и безропотно подчинялась мисс Ремингтон, а Пенни почему-то будет молчать. Я поняла, что она в опасности.

Как вы знаете теперь, мисс Ремингтон очень тщательно подготовилась к третьему убийству. Она растворила в кофе смертельную дозу снотворного миссис Брэнд. Элиза рассказала мне, что однажды, еще в детстве, Пенни подавилась таблеткой, и с тех пор очень боялась их принимать. Если ей нужно было выпить даже одну, то ее обязательно растворяли. Мисс Ремингтон, конечно, об этом знала и приберегла одну таблетку, чтобы растворить ее в присутствии самой Пенни и избежать вопросов о лекарственном привкусе кофе. Если бы Пенни выпила этот кофе, она бы легла спать и больше никогда не проснулась. Мисс Ремингтон предусмотрела также и то, что на чашке не осталось бы ничьих отпечатков пальцев, кроме самой Пенни. Последней подлостью явилась записка, найденная между страниц книги мисс Ремингтон и довольно убедительно имитирующая почерк Пенни — «Я не могу больше терпеть... Феликс...». Если бы мы не подоспели вовремя, эту записку обнаружили бы рядом с телом Пенни, и кто бы усомнился в том, что она рассталась с жизнью, не справившись с непосильным бременем, зная, что Феликс — убийца? Не могу выразить, как я счастлива, что у меня возникли подозрения, и что мы успели вовремя.

Мэриан спросила:

— Она бы выпила кофе?

— Трудно сказать. Она была в шоковом состоянии. К тому же воспитана так, что привыкла слушаться старших. Мисс Ремингтон оказывала на нее величайшее давление, парализующее ее волю. И в самом деле это счастье, что мы подоспели вовремя.

Глава сорок третья

Это легко — эффектно опустить занавес в конце спектакля, но в делах человеческих не бывает финального занавеса. Если один «актер» покидает сцену, остальные участники должны продолжать жить и решать проблемы. Мэриан и Ричард столкнулись с одной из таких жизненных проблем. За несколько дней они пришли к взаимному доверию и пониманию, для достижения которых при обычных обстоятельствах потребовались бы недели и месяцы. Они узнали друг друга при невероятных и трагических обстоятельствах, и каждый оказался благородным, добрым и сильным духом. Непреодолимое влечение, возникшее еще при их первой встрече, настолько их сблизило, что ни один теперь не строил планов, в которых не присутствовал бы другой. Почти без слов и уж точно без формальных вопросов и ответов, они поняли, что полюбили.

Когда в ту ужасную ночь, пока продолжались поиски Кэсси Ремингтон, Ричард в какой-то момент обнял Мэриан, у нее возникло очень странное чувство, будто они вырвались из всего этого кошмара в потайной мир, полный красоты и света, и что этот мир был только их страной, из которой они были родом, и куда всегда могли вернуться. Спустя мгновение он должен был уйти, чтобы вновь принять участие в поисках, а ей нужно было идти к Инне, но им принадлежала целая страна, и в ней они будут свободны от всех кошмаров этого мира. Они даже не целовались, стояли, молча обнявшись, и были счастливы.

Теперь, когда прощальные слова мисс Сильвер были сказаны, они сели поговорить о своих планах на будущее. Поскольку никаких оснований для того, чтобы ждать, у них не было, они решили пожениться без промедления. Инна будет жить с ними, тут нет никаких проблем. А вот дом явился весьма ощутимой проблемой.

Ричард сказал:

— Лучше немного выждать, прежде чем пытаться его продавать. Из-за всего случившегося, даже при нехватке жилья, покупатели не выстроятся в очередь. Лучше подожди немного, пока история не забудется.

Мэриан смотрела на залитый солнечным светом сад. Мактавиш играл с прошлогодним листком, найденным среди зарослей желтофиолей. Он лениво похлопывал по нему лапкой. Его хвост был словно поднятое знамя, его рыжая шкурка блестела на солнце. Не оборачиваясь, она сказала:

— Разве такая история забудется сама собой?

— Что ты имеешь в виду?

— Я думала обо всем, что случается в домах... Люди рождаются и умирают, переживают хорошие и плохие времена, люди могут быть хорошими или плохими, счастливыми или несчастными, а дом все стоит.

— Да?

Она, раскрасневшись, обернулась.

— Это похоже на то, как каждое поколение обставляет дом мебелью по своему вкусу — какая-то отвратительна, какая-то прекрасна, и когда ты поселяешься в доме, то оставляешь хорошую и избавляешься от плохой, и добавляешь ту, что есть у тебя. Я подумала, не можем ли и мы поступить так же.

— То есть, ты хочешь оставить дом и жить в нем?

— Да. Если ты, конечно, не против. Когда ты сказал, что история забудется, я подумала, что мы могли бы дать этому дому новую и хорошую историю. Знаешь, здесь жило много хороших людей, так же много, как и плохих. Элиза говорит, жена дяди Мартина была сущим ангелом. Мне кажется, что в некотором роде я обязана этим хорошим людям и должна вернуть в их дом чистоту и счастье.

Он встал, подошел к ней и обнял за плечи.

— Ты и сама — очень хороший человек, разве не так? У меня такое чувство, что мне понравится быть твоим мужем.

Они поцеловались. Спустя некоторое время он спросил:

— А что насчет Инны?

— Знаешь, мне кажется, она будет рада остаться. Думаю, она считает, что гораздо проще быть там, где все знают и жалеют тебя, стараясь проявить доброту. Наверное, это легче, чем отправиться в незнакомое место, где все время будешь гадать, известно ли обо всем людям, или нет. У мисс Сильвер множество друзей в этих местах. Она сказала, что непременно попросит их приезжать к нам. Еще она сказала, что скоро приедет миссис Марш. И Феликс и Пенни...

Феликс и Пенни сидели на утесе. Они какое-то время молчали, пока Пенни не сказала:

— Тетя Флоренс завтра уезжает.

Он смотрел на море и после ее слов повернулся, нахмурился и переспросил.

— Уезжает?

Пенни кивнула.

— Сразу после похорон. Ты не знал?

Он покачал головой.

— Откуда? Она мне никогда ничего не рассказывает. Надолго она уезжает?

Пенни так спокойно, как только могла, сказала:

— Она не вернется.

Трудно было не поддаться чудесному чувству легкости, охватившему ее при этих словах. Должно быть, чувствовать нечто подобное неправильно, ведь этот человек тебя вырастил, и ты всегда называла ее «тетя Флоренс»... Но мысль об имении «Бухта» без ее тягостного неодобрительного присутствия была для Пенни слишком радостной. Она почти пропела эти слова.

Феликс воскликнул:

— Что?!

Она снова кивнула.

— Сначала Лондон — какое-то место, о котором ей рассказывала мисс Сильвер. А потом, надо думать, пансионат в Брайтоне. И, мне кажется, она намерена сменить имя, потому что все письма теперь надо будет посылать в ее банк. Как бы то ни было, она более-менее ясно дала понять, что не хочет, чтобы мы ей писали.

Феликс дерзко рассмеялся.

— Жизнь с чистого листа! Что ж, нам есть за что быть благодарными. Боже мой! Как я не любил эту женщину!

Она на мгновение коснулась его руки.

— Теперь в этом больше нет необходимости. Я пыталась полюбить ее, но так и не смогла. Забудь и ты о ней. Забудь обо всем — о ненависти и унынии, неприятностях, которые они принесли, о страхе и напряжении.

Феликс смотрел на нее задумчивым взглядом. Спустя какое-то время он сказал:

— Что мы будем делать?

Пенни ответила:

— Я не знаю.

Она посмотрела на него сияющими ясными глазами. В них светилось доверие, взволновавшее его. Он нахмурился, посерьезнел.

— Я могу кое-что заработать своей музыкой. У меня есть песенный цикл для Каррингтона, еще не законченный, но я мог бы дописать. Пару песен он слышал, и они ему понравились — он посчитал, что песни подходят для его голоса. Мы поссорились из-за того, что я не стал дописывать цикл, но, смею надеяться, что смогу с ним переговорить, возобновив работу. Ему они нужны для тура по Америке. Песнями вполне можно заработать на хлеб, если, конечно, напишешь хит, и мне нравится этим заниматься. У меня снова множество идей.

— Да...

— Отец оставил мне содержание — две сотни фунтов в год. Остальное забрала эта женщина, и, похоже, жить она будет вечно, так что рассчитывать, что что-то останется, не имеет смысла.

— У тебя все будет в порядке, учитывая, что ты можешь...

— Да. Но я думал о тебе.

— Обо мне?

Он резко кивнул.

— Здесь все принадлежит Мэриан.

Пенни мягко сказала:

— Она позволит нам остаться, если ты не станешь яростно сопротивляться...

— Почему я должен? Это место всегда было самым подходящим для работы. Некоторые места совсем не годятся. Но здесь я всегда очень хорошо работал. Ты правда думаешь, что мы сможем остаться? Она выходит замуж за Каннингема, ведь так? Разве они не захотят забрать весь дом?

— Нет. Мне кажется, мы можем... остаться на нашей половине... если хотим.

Все это время она не сводила с него глаз. Но произнося последние слова, перевела взгляд на море. Глаза ей слепило так, что синева воды слилась с синевой неба.

Феликс произнес странным и бесцеремонным тоном:

— Я полагаю... мы не можем пожениться...

— Не понимаю, почему.

— Это будет для тебя не самый выгодный брак. У меня слишком мало денег.

По-прежнему не глядя на него, она сказала:

— Знаешь, у меня ведь тоже есть деньги.

Он был так изумлен, что подпрыгнул.

— У тебя! Я всегда думал, что у тебя нет ни фартинга!

— У меня и не было. Но дядя Мартин оставил мне наследство. Он закрепил его за мной. Я не знала, пока он в прошлом году, когда мне исполнился двадцать один год, не рассказал об этом. И это довольно крупная сумма. Он попросил, чтобы я никому не говорила, ну я никому и не сказала.

— Почему?

— Я не хотела уезжать отсюда, но, если бы они узнали, мне было бы очень сложно остаться.

— Ты даже мне ничего не сказала, — произнес он обвиняющим тоном.

Ее веки опустились. Он увидел мокрые ресницы и слезинки, упавшие на щеки.

— Ты был далеко.

Он не был глупым. Ему прекрасно было известно, насколько далеко он находился. Он хотел, чтобы Пэнни узнала, что он вернулся и что больше никогда не захочет снова уйти в эту даль. Он не мог найти подходящих слов.

— Если тебе... достаточно... без меня...

Пенни сказала слабым, тихим голосом:

— Без тебя мне ничего не достаточно.

Он со стоном проговорил:

— Для тебя так будет лучше. Когда я работаю, я даже не знаю, рядом ли ты.

— Но я буду рядом, если ты захочешь. Ведь ты захочешь?

— Пенни... — он споткнулся на имени, — у меня ужасный характер.

Мокрые ресницы встрепенулись. Она повернулась к нему, раскинув руки, смеясь и плача.

— Дорогой, я жила с этим двадцать лет. Полагаю, смогу и больше.

Content

Патриция Вентворт
Сквозь стену

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья