Владимир Малов

ТАЙНЫ СРЕДНЕВЕКОВЫХ РЫЦАРЕЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Кто же не слышал о благородном короле Артуре, при дворе которого больше всего почитались мудрость и справедливость. И о ближайших сподвижниках этого славного короля, отважных рыцарях Круглого Стола, совершивших множество подвигов, защищая слабых и угнетенных, отправлявшихся в дальние странствия, чтобы отыскать таинственный, чудесный, мистический Святой Грааль. Эта легендарная личность вдохновила наших современников на создание фильмов — «Первый рыцарь» со знаменитым актером Шоном Коннери и «Король Артур» с Клайвом Оуэном в главных ролях. Король и его благородные рыцари становились даже героями мультфильмов. В одном из них, например, юный Артур утвердил свое владычество над Британией, сумев вытащить из-под лежащего на алтаре камня чудесный меч, что до этого не удавалось сделать никому.

Но есть ли в этих легендах и мифах хоть что-нибудь достоверное? Существовал ли реальный исторический прототип короля Артура и если да, то какой страной он правил?

И наконец, что такое волшебный Грааль? Давайте попробуем разобраться.

Если в наши дни о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола снимают фильмы, то в средневековой Европе были необыкновенно популярны романы, воспевавшие их славные деяния. Ими зачитывались и короли, и знатные люди, и купцы, и горожане — разумеется, те, кто умел читать, потому что даже иные монархи, случалось, грамоты не знали. Эти произведения относятся к особому жанру «рыцарских романов». Можно припомнить, что именно такие романы и воодушевили на подвиги Дон Кихота, героя бессмертной книги Мигеля Сервантеса.

Возник этот литературный жанр в раннем Средневековье на севере Франции, а вскоре увлечение им распространилось по всей Европе. Герои «рыцарских романов» переживали самые невероятные приключения, пускались в странствия по далеким сказочным землям, проявляя чудеса отваги и совершая невообразимые подвиги. Вместе с тем в книгах непременно звучала тема возвышенной любви, служения Прекрасной даме. Поначалу действующими лицами такой литературы оставались античные персонажи. Объясняется это тем, что в античности легко можно было найти сюжеты, вполне перекликающиеся с рыцарскими идеалами Средневековья.

Одно из первых произведений такого рода — «Роман об Александре», в основу которого легло жизнеописание великого полководца Александра Македонского, сопровожденное полным набором всех рыцарских «атрибутов». В этом же ряду стоят «Роман о Трое», написанный по мотивам «Илиады» Гомера, и некоторые другие подобные книги. Однако особенным своим расцветом рыцарский роман обязан не античности, а кельтским народным сказаниям.

Кельты — древнейшие племена, обитавшие на территории Европы еще до нашей эры (некоторые из них заселили Британские острова, где стали называться бриттами). Эти племена оставили огромное количество сказаний, насыщенных причудливой фантастикой. Многие из них связаны с именем короля Артура, которого историки отождествляют с одним из реальных вождей бриттов V–VI веков.

Около 1137 года английский монах Гальфрид Монмутский сочинил «Историю королей Британии». Эта рукопись повествовала о сказочном, мифическом прошлом Британии, но центральное место в ней отводилось именно королю Артуру. Опираясь на древние кельтские сказания, но еще больше приукрашивая их, Гальфрид превратил его не только в могущественного короля всей Британии, но и во властелина Скандинавии, Галлии, победителя римского императора, повелителя половины Европы.

Гальфрид рассказывает не только о воинских подвигах короля Артура, но и о его чудесном рождении, об отплытии смертельно раненного короля на волшебный остров Аваллон, обитель бессмертия, о деяниях его сестры феи Морганы и волшебника Мерлина. Двор короля бриттов представлен как средоточие высшей доблести и благородства. Помимо самого Артура, здесь правила его жена, прекрасная королева Гиньевра, а в окружении королевской четы были доблестные рыцари, племянник Артура доблестный Говен, сенешаль Кэй, злой Мордред — еще один племянник Артура, в конце концов восставший против короля и ставший причиной его гибели…

Сочинение Гальфрида, написанное на латыни, вскоре было переведено на французский и английский языки. Но переводчики добавили от себя кое-какие подробности, черпая их опять-таки из кельтских сказаний. Среди них была и такая: король Артур повелел установить в пиршественном зале своего дворца круглый стол, чтобы не было за ним «ни лучших, ни худших мест» и чтобы все рыцари чувствовали себя за столом равными.

Именно эта «фантастическая хроника» и послужила основным источником для множества романов о великодушном, отважном и мудром короле Артуре и подвигах рыцарей Круглого Стола. Поначалу хроники писались стихами, а потом — прозой. Первым из авторов, создавших значительные произведения с этими героями, был француз Кретьен де Труа, живший во второй половине XII века. Его романы назывались «Эрек и Энеида», «Клижесе», «Ланселот, или Рыцарь телеги», «Ивейн, или Рыцарь со львом» и, наконец, незаконченный «Персеваль».

По остроте мысли, живости воображения, наконец, по литературному дарованию Кретьена де Труа, бесспорно, надо считать одним из самых замечательных французских поэтов Средневековья. Он был способен в увлекательном сюжете задаться важными морально-философскими вопросами, злободневными для своего времени. Скажем, таким: совместима ли любовь с рыцарскими подвигами? Ответ на него читатели искали уже в первом стихотворном романе де Труа «Эрек и Энеида».

А в последнем, неоконченном романе «Персеваль» впервые появился таинственный, непонятный, мистический Грааль, ради которого совершали свои подвиги рыцари во множестве произведений других авторов.

Точного указания, что это такое, автор не дает. Как некий магический талисман, его Грааль, по-видимому, был порожден и кельтскими сказаниями, и более поздними христианскими мотивами. Словом, это некая материализованная святыня, имеющая магические свойства.

И все-таки другие авторы пытались описать Грааль наглядно. Для одних он был, например, чашей с кровью Иисуса Христа. Для других это — серебряное блюдо, на котором лежала отрубленная голова Иоанна Крестителя. А в стихотворном романе «Парцифаль» немецкого поэта Вольфрама фон Эшенбаха Грааль представляет собой драгоценный камень, принесенный ангелами с небес. Неизменно одно: Грааль обладал чудесными свойствами исцелять, насыщать своих избранников неземными яствами, даровать молодость. Неудивительно, что на поиски его отправлялись все новые герои рыцарских романов.

В XIII веке эти поэтические романы постепенно стали перекладываться на прозу. От этого король Артур и его рыцари обрели еще большую популярность среди читателей. Их подвиги обрастали все новыми подробностями. В конце концов все это огромное количество сюжетов и версий, бродивших по средневековой Европе, было собрано и обработано — уже безымянными авторами — в цикле из пяти романов, которые позже получили название «Вульгата» — популярное, всем доступное чтение.

Эти романы — «История Святого Грааля», «История Мерлина», «Книга о Ланселоте Озерном», «Поиск Святого Грааля» и «Смерть короля Артура» — объединялись уже не столько образом короля Артура, сколько образом самого доблестного и благородного из рыцарей — сэра Ланселота.

Большие перемены в жизни Европы ко второй половине XVI века породили другие литературные жанры и произведения, а рыцарские романы, бесконечно наивные, стали понемногу забываться. Однако могло ли бесследно исчезнуть в сердцах людей восхищение мужеством, отвагой, доблестью, благородством? Нет! Поэтому героев этих книг — короля Артура и его рыцарей — никогда не забывали.

А позже, начиная с XIX века, прошедшие рыцарские времена стали заново воссоздаваться в произведениях нового жанра — увлекательного, но вместе с тем вполне достоверного исторического романа. Многие из таких романов популярны и в наши дни; достаточно назвать хотя бы такие знаменитые книги, как «Айвенго» и «Квентин Дорвард» Вальтера Скотта, «Черную стрелу» Роберта Стивенсона, «Прекрасную Маргарет» Райдера Хаггарда. Нередко приглашают читателя и зрителя в рыцарские времена современные писатели и кинорежиссеры.

Конечно, стойкий интерес к давно минувшей эпохе совсем не случаен: ведь эпоха рыцарства — одна из самых ярких и живописных страниц в истории человечества, а вместе с тем и необыкновенно драматичных, противоречивых страниц. Здесь и великое множество жестоких кровопролитных битв, фанатичные Крестовые походы, растянувшиеся на века, ожесточенные распри, борьба за власть и богатые земли, вероломство, коварство…

Однако эти же жестокие времена породили романтические понятия о рыцарской чести и достоинстве, о верности слову и долгу, о преданной, беззаветной любви, культе Прекрасной дамы, что и было отражено в создававшихся тогда рыцарских романах.

Рыцарские времена породили свою архитектуру, образцами которой были рыцарские замки, и искусство: на полотнах, фресках, книжных миниатюрах, гравюрах, в скульптуре запечатлевались герои-воины и эпизоды великих сражений. Сегодня это искусство имеет не только художественную ценность, но и научно-познавательную. Вот, например, в музее французского города Байё хранится ковер длиной… в семьдесят метров. По преданию, выткала его во второй половине XI века королева Матильда, жена нормандского герцога Вильгельма Завоевателя, покорившего в 1066 году Англию и ставшего английским королем. Непрерывной лентой разворачивается на ковре наглядный рассказ о том, как снаряжал Вильгельм огромную флотилию, какие корабли были в ту пору, как сражались воины и как были вооружены…

Однако интересно все это, разумеется, не только специалистам-историкам, но и каждому, кого увлекают романтические рыцарские времена. Как и многое другое, что неразрывно связано с ними, но обычно остается как бы за рамками художественных исторических романов.

Откуда, например, ведут свою историю знаменитые состязания рыцарей — турниры наподобие того, в каком участвовал Айвенго, герой романа Вальтера Скотта? Как составлялись и как «читались» рыцарские гербы, и о чем они могут поведать современному историку? Как проходил обряд посвящения в рыцари и можно ли было «разжаловать» из этого звания за какие-либо проступки? Почему рыцарские полумонашеские-полувоенные братства — ордена — называются точно так же, как и высшие наградные знаки? Чем рыцарское вооружение IX века отличалось от того, какое появилось в веке XIV? Какие европейские города в средние века особенно славились мастерами-оружейниками?

Обо всем этом пойдет речь в книге, которую вы сейчас держите в руках, а также о многих других любопытных «тайнах рыцарских времен». И начать, пожалуй, стоит с подробного рассказа о рыцарских традициях и идеалах, о воспитании и обучении будущего воина. О представлениях и понятиях, каким должен был следовать каждый воин, посвященный в рыцарское звание.

САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ ОРУЖЕНОСЦА

Перед посвящением в рыцари юноша-оруженосец всю ночь проводил в храме. Под его темными сводами в полной тишине он стоял на коленях у алтаря и смотрел на изображение Георгия Победоносца, покровителя рыцарства. Огоньки свечей тускло поблескивали на металле тяжелых доспехов, лежавших тут же перед алтарем.

Но вот сквозь разноцветные стекла витражей в храм проникли первые солнечные лучи. И наконец загремели тяжелые засовы железных дверей. Теперь оруженосцу предстояло омовение в приготовленной ванне — в знак начала новой жизни. После омовения он снова возвращался в храм, который уже был заполнен разряженной, веселой толпой родственников и гостей, съехавшихся из всех окрестных замков. Епископ начинал молитву. Оруженосец смиренно исповедовался, причащался и опускался перед епископом на колени. Тот благословлял его меч и вручал оружие будущему рыцарю.

Наступал самый волнующий, самый торжественный момент. Рыцари, молодые дамы и девушки облачали юношу в доспехи. Он преклонял колени перед своим сеньором, и тот трижды прикасался к его плечу мечом со словами: «Во имя Божье, во имя святого Михаила и святого Георгия, посвящаю тебя в рыцари, будь храбр и честен».

Впереди — торжественный пир в честь нового рыцаря, но прежде ему предстояло показать гостям свое воинское искусство. У выхода из храма ждал боевой конь. Юноша вскакивал в седло, не касаясь стремян, и мчался во весь опор перед зрителями с копьем наперевес. Меткий удар — и чучело, облаченное в рыцарские доспехи, отлетело шагов на двадцать в сторону. Гости восторженно закричали…

Подобные сцены повторялись в средневековой Европе многие тысячи раз. Вчерашний оруженосец после обряда посвящения становился полноправным членом особой касты — рыцарского сословия. Рыцари были высшим классом среди воинов. На всех европейских языках слово «рыцарь» означает «всадник», и не случайно: рыцари всегда сражались верхом. Появление рыцарского сословия было предопределено самой системой феодальных отношений.

Рыцари представляли собой одну-единственную реальную силу, которая в ту далекую пору была необходима всем. Королям — чтобы использовать ее в борьбе против соседей-королей, непокорных вассалов, крестьян и церкви. Герцогам и графам — более мелким, чем короли, феодалам, — чтобы опираться на рыцарство в борьбе с королями, феодалами-соседями и непокорными крестьянами. Крестьянам рыцари своего феода нужны были для защиты от рыцарей, дававших вассальную клятву соседним владыкам. Такое разобщение — все против всех — и стало главной причиной возникновения рыцарства в IX–X веках.

Для всей Западной Европы это время было особенно суровым. Ни одна из стран не представляла собой единого сильного государства. Франция, Германия, Италия были разбиты на тысячи, а то и на десятки тысяч мелких и крупных поместных владений, хозяева которых — герцоги, графы, бароны — становились почти абсолютными владыками в пределах своих вотчин. Они творили суд и расправу над крепостными крестьянами и над свободным населением своих земель, облагали его податями и налогами, собирали войско, объявляли по своему желанию войну и заключали мир.

Королевская власть была в ту пору униженной и слабой, нередко король оказывался беднее многих своих подданных. Владетельные сеньоры и вовсе пренебрегали королями, и нередко престолы служили игрушкой в их руках: они с легкостью свергали королей, сажая на их место своих ставленников, которым также не желали повиноваться.

Единственным, что связывало феодалов — и крупных, и мелких, — оставались земельные отношения. У каждого был свой феод — собственные владения. Однако, чтобы сохранить границы феода в неприкосновенности, уберечь от посягательств соседей, нужно было иметь собственное надежное войско. Для этого богатый поместный владелец раздавал часть своих земель вместе с крепостными крестьянами и свободными людьми в пользование другим, более мелким, с условием верной военной службы.

По первому зову своего властелина — сеньора они обязывались являться к нему хорошо вооруженным, на коне, в сопровождении оруженосцев и обусловленного числа воинов из своих новых подданных.

В свою очередь, эти феодалы, рангом помельче, могли предоставлять некоторую часть полученных владений в пользование еще более бедным, и так далее. На каждой из ступеней этой феодально-иерархической лестницы каждый становился вассалом своего сеньора, стоящего на следующем, более высоком уровне. Каждый приносил свою клятву беззаветной верности. Такую же клятву давал и сеньор своим вассалам. Обязательства верности были взаимными, при нарушении их с одной стороны другая имела право мстить «вооруженной рукой».

Земля, отданная в пользование на таких условиях, называлась феодом, или леном. Вассалы, получившие лен, были обязаны помогать сеньору не только военной службой, но и «советом и помощью». В обусловленные сроки все вассалы являлись ко двору своего сеньора и вместе с ним вершили суд. Обычно у сеньора накапливалось немало судебных разбирательств: одни из его вассалов в чем-то провинились, другие поссорились между собой. Признавали же они только суд равных, а равными между собой считались все ленники, независимо от богатства и количества подвластных земель.

Однако на этом и заканчивалась зависимость ленника от сеньора, во всем остальном он был совершенно свободен. На полученной земле ленник выстраивал себе крепкий замок и отсюда властвовал над окрестными деревнями и дорогами. Население, не защищенное от набегов соседей-феодалов или разбойников, признавало ленника своим владыкой и искало в нем опору. В случае опасности все находили защиту в замке. Взамен феодал при необходимости набирал из окрестных жителей вооруженный отряд и спешил на зов своего сеньора. Вот из таких владельцев земельных наделов разных рангов и составлялось рыцарство. Рыцарями считали себя и самый бедный из ленников, и граф, герцог, и сам король.

Зловещими, мрачными, жестокими были для Европы IX–X века. Непрерывные набеги, грабежи, разбои. Один французский архиепископ писал в IX веке: «Повсюду совершается насилие, всякий заботится лишь об удовлетворении своего честолюбия, сильные угнетают бедных, и люди стали похожи на рыб, которые глотают одна другую». Хоть какую-то надежду на безопасность и защиту обеспечивала человеку лишь эта система зависимых феодальных отношений. Даже сама христианская Церковь была еще слабой и беззащитной во времена зарождения рыцарства, хотя и пыталась по мере сил смягчить нравы, внести в мирскую жизнь хоть немного порядка.

Однако именно Церковь и христианское учение сформировали в конце концов рыцарские идеалы, и в первую очередь — особую нравственность. Правда, на это потребовалось немало времени.

Попытки обуздать дикие нравы жестоких времен христианская Церковь начала с защиты самых обездоленных, самых слабых, естественно считавшихся находившимися под ее покровительством. Церковные соборы запрещали нападать на беззащитных крестьян-тружеников, забирать скот, грабить купцов. Приходилось Церкви заботиться и о своих собственных служителях. Увы, они тоже гибли в распрях, как и все остальные люди, а церковные богатства, собранные в монастырях и храмах, привлекали многие алчные взоры. Недаром одно из церковных постановлений, называемое «Божьим миром», гласило: «Отныне никто не должен врываться в церковь, оскорблять монахов, хватать крестьян, грабить купцов, забирать скот». Тот, кто его нарушал, подлежал отлучению от Церкви.

Позже, окрепнув, Церковь стремилась если не прекратить феодальные усобицы, то хотя бы их ограничить. Для этого она призывала герцогов, графов, баронов воздерживаться от бесконечных распрей хотя бы во время поста и больших праздников, а также в определенные дни недели — субботу и воскресенье, чтобы проводить их благочестиво. Сроки, когда складывалось оружие, назывались «Божьим перемирием*. Но полностью избежать войн было невозможно, и у христианской Церкви постепенно вырабатывался определенный взгляд на войну как на неизбежное зло. Именно такая точка зрения стала основой для рыцарской нравственности и рыцарских традиций. Попробуем поближе познакомиться с некоторыми теологическими воззрениями.

Христианские заповеди, как известно, полностью отвергали убийство людей, без которого не обходятся войны. Когда христианская Церковь только начинала формироваться, многие из ее отцов разделяли заповеди полностью. «Неужели можно жить мечом, — говорил один из них, Тертуллиан, философ и писатель, — когда Господь возвестил, что от меча погибнет каждый, кто возьмется за меч?» Ему вторил Блаженный Августин: «Кто может думать о войне и переносить ее без глубокой скорби, тот воистину потерял всякое человеческое чувство».

Однако, когда христианская вера стала государственной религией, Церкви пришлось примирять свои взгляды с требованиями государственной власти. Она стала признавать войну, и тот же Блаженный Августин сформулировал примирение христианских заповедей с неизбежностью войн такими словами: «В чем грех войны? Неужели в том, что умирают люди, которые все равна когда-нибудь умрут? Осуждать смерть — это трусость, а не набожность. Нет, страсть вредить, жестокость мщения, неукротимость и непримиримость духа, дикость в борьбе, похоть господства — вот что по справедливости считается грехом в войнах».

В X–XI веках Церковь полностью примирилась с неизбежностью войн, однако законными считались только войны справедливые. Но как определить, какую войну считать правой, а какую — нет? Формулировку за пять-шесть веков до этого оставил Блаженный Августин: «Справедливыми обыкновенно называются те войны, которые мстят за несправедливости, если, например, какое-либо племя или община пренебрегает обязанностью возместить за нечестие, совершенное его членами, или возвратить то, что отнято несправедливо».

Однако Блаженный Августин идет еще дальше в трактовке справедливости: «Без сомнения, справедлива и всякая война, предписываемая Богом, у которого нет неправды. В такой же войне ведущее ее войско или даже весь народ должны считаться не столько зачинщиками войны, сколько ее слугами».

С такой философией учение Церкви шло на уступки светской власти. Признавая неизбежность войн, она направляла свои заботы лишь на то, чтобы смягчить способы ее ведения, обуздать жестокость воюющих сторон. Воинам она стремилась внушить более человечное отношение к ближнему не только в мирное время, но и на войне.

Но был у Церкви и более прагматичный интерес к воинам: она хотела использовать их в своей борьбе против магометан и язычников, против всех других вероисповеданий и отступников от христианского учения. Словом, неудивительно, что Церковь и рыцарское сословие — единственная реальная военная сила — оказались тесно связанными между собой.

РЫЦАРСКИЕ ИДЕАЛЫ

Воспитание будущего рыцаря начиналось рано. Бароны, графы, герцоги обычно не слишком радовались, когда в семье появлялась девочка: за ней, будущей невестой, надо было давать приданое — часть земель. Мальчик же был наследником, будущим рыцарем. Сеньор, у которого родился сын, собирал всех своих вассалов и торжественно объявлял примерно следующее: «Радуйтесь и будьте отныне покойны. Родился ваш будущий сеньор, тот, кому вы будете обязаны вашими ленами, тот, кому вы будете верно служить».

До семи лет мальчик обычно оставался на попечении женщин, потом начиналось суровое военное воспитание. Целыми днями он учился сражаться на мечах, копьях, биться на палках, стрелять, ездить на коне, плавать, переносить походные тяготы.

А поскольку охота была любимым развлечением рыцарства в свободное время, то мальчиков учили обращаться с соколом, носить его на руке, напускать на птицу, охотиться с собаками.

Об обучении каким-либо наукам заботились мало. Грамота считалась скорее женским делом — девочка училась ей у домашнего священника и потом с удовольствием читала молитвенник или героические баллады.

Мальчику оставалось лишь слушать песни бродячих артистов, забредших в отцовский замок, восхищаться подвигами их героев и давать себе обещания подражать им.

С ранних лет будущий рыцарь укреплялся в беззаветной вере своих отцов в учение Христа, в христианские заповеди. Но и христианство воспринималось упрощенно, лишь в соответствии с рыцарским духом, поскольку оно как бы оправдывало воинские устремления.

Заповеди любви и всепрощения обычно мало затрагивали сердца, зато воодушевляли на месть за страдания и смерть Христа и желание огнем и мечом распространить на земле царство Божье. Иисус Христос становился для будущего рыцаря как бы верховным сеньором, изменить которому было величайшим позором и которого надо было защищать до последней капли крови.

К двенадцати-тринадцати годам начальное воспитание завершалось, мальчик вступал в новое качество. Отец увозил его в замок сеньора или какого-либо знатного рыцаря, своего друга, где мальчик становился оруженосцем. Забот у него было немало. В мирное время оруженосец ухаживал за лошадьми и собаками сеньора, встречал его гостей, помогал им сойти с коня, накрывал столы, прислуживал за обедом, подавал вино.

Во время походов он неотступно следовал за своим рыцарем, возил его доспехи, копья и мечи. В сражении он был рядом с господином, при необходимости подавал ему оружие на смену.

В эти же годы оруженосец усваивал кодекс рыцарства, те идеалы, которым должен следовать каждый воин после посвящения в рыцари. О том, какими они были, сегодня можно судить и по историческим источникам, и по литературным памятникам времен Средневековья — балладам, песням, рыцарским романам, в том числе о короле Артуре и его храбрых воинах.

Прежде всего рыцарь должен быть христианином. Нельзя было стать рыцарем, не получив святого крещения.

«Это времена горячей веры, — писал один из просвещенных современников, — когда у людей нет сомнений. Они представляют себе вселенную обширным театром, где разыгрывается бесконечная драма, полная слез и радостей, действующие лица которой рассеяны между небом, землей и адом; драма, развязка которой предопределена, действиями которой управляет сам Бог, но которая в каждой сцене представляет собой большие и разнообразные сплетения. Божественные личности, ангелы и святые присоединяются ежеминутно к человечеству, чтобы направлять его, в то время как сатана и его темные легионы соблазняют и смущают его без конца. Человек, влекомый небесной милостью и адскими соблазнами в две противоположные стороны, свободен волей и господин своей судьбы. Он имеет земную жизнь для выбора между двумя влечениями, и, смотря по тому, уступает ли он первому или второму, его душа отлетает по смерти тела в места счастливые, где царит вечная радость, или низвергается в бездны — убежище отчаяния».

Величайшим несчастьем человека, по этим представлениям, был грех: надо было если не избежать его, то обязательно очиститься. Вместе с тем считалось, что нет непростительных грехов, нет злодеяний, которых не могли бы искупить искреннее раскаяние и богоугодные поступки.

Рыцарь должен быть не только христианином, но и бойцом за христианскую Церковь. Ему предписывалось охранять и защищать ее. В одной из французских баллад об этом говорится прямо: «Мы клирики, — молвит служитель Церкви, архиепископ, — и наш долг служить Богу, которому мы молимся за наших друзей. А вы, рыцари, не забывайте, что Бог создал вас для защиты Церкви».

Защищая Церковь, рыцарь был обязан оказывать помощь и всем тем, кто находился под ее покровительством, — вдовам, сиротам, слабым. Надо сказать, в литературных памятниках находятся замечательные примеры того, как рыцари следовали этому закону. Вот лишь один из них…

Чувствуя приближение смерти, Карл Великий завещал своему сыну не отнимать у сирот их ленов, а у вдов их последних денег. Однако его сын, король Людовик, быстро забыл заветы отца и предложил графу Гильому во владение лен одного из своих вассалов, погибшего маркиза Беранже.

Но Гильом, зная, что у маркиза остался сын, пришел в бешенство. В присутствии всех вассалов, он отчитал своего короля: «Благородные рыцари, слушайте меня! Смотрите, как Людовик, наш законный сеньор, вознаграждает своих лучших слуг. Во время битвы с сарацинами, турками и славянами король был сбит с коня. Маркиз Беранже помчался к нему, опустив поводья, с блестящим мечом в руке. Им он прорубил просеку вокруг короля, словно кабан между собак. Потом соскочил с коня, чтобы помочь своему сеньору. Он держал ему стремя. А король сел в седло и умчался, как трусливый пес. Маркиз Беранже остался, и мы видели, как его убили и разрубили на куски. Мы же, увы, не могли прийти к нему на помощь.

Он оставил после себя наследника, которому имя — малютка Беранже. Чтобы предать этого ребенка, надо быть, клянусь Богом, хуже труса и изменника. Если кто осмелится взять землю малютки Беранже, то вот этот меч снесет ему голову».

На подобных балладах и формировалась нравственность будущего рыцаря. Кстати, по этому произведению можно судить и о том, как на заре рыцарства мало считались феодалы со своими королями…

Рыцари должны были служить защитниками права и добра против зла. В борьбе с врагами рыцаря воодушевляла любовь к родине, к которой он был крепко привязан. Свою страну рыцарь считал лучшей страной на свете.

Вот как трогательно прощается литературный герой, граф Гильом, со своей страной Францией, надолго покидая ее: «Он обернулся в сторону милой Франции, и ветер оттуда пахнул ему в лицо; он открыл свою грудь, чтобы дать воздуху больше доступа. Встав против ветра, он опустился на колени: «О нежное дыхание, веющее из Франции. В ней все те, кого я люблю. Я вручаю тебя в десницу Господа, потому что я сам не надеюсь тебя видеть более». Из его прекрасных глаз полились слезы. Они льются ручьями по его лицу и обильно смачивают одежду».

Рыцари, защитники Церкви и слабых, должны быть примером мужества и проявлять его прежде всего в борьбе с неверными. Физическим же идеалом рыцаря считался сильный и смелый воин, который «одним ударом меча разрубает воина на коне и в доспехах от макушки донизу вместе с лошадью», который «без труда за раз разгибает четыре подковы», «поднимает до головы рыцаря в доспехах, который стоит на его руке», и наконец… съедает за обедом четверть барана или целого гуся.

Рыцарь дорожит своим именем: «Лучше умереть, чем быть названным трусом», для него честь дороже жизни.

По-рыцарски надлежало обходиться и с побежденным противником, равным по рангу: обращаться с ним следовало как с самым почетным гостем, даже если тот приходился ему смертельным врагом; Пленники, как правило, предлагали за свое освобождение выкуп, а также дорогие доспехи и боевого коня. Рыцарь не мог напасть на другого рыцаря без объявления войны.

Рыцарей отличала беззаветная преданность своему сеньору, верность нерушимой клятве сеньору и своему слову. Давая какое-нибудь обещание, он клялся Богом, «который никогда не лжет». И наконец, рыцари должны были быть, согласно своему кодексу, щедры…

Приходило время, и оруженосец, мастерски научившийся владеть мечом и копьем, с малых лет привыкший к тяжести доспехов (для обучения специально изготавливалось детское вооружение), переносить походные лишения, впитавший в себя «кодекс благородного воина», готовился к посвящению в рыцари.

В ранние рыцарские времена обряд посвящения происходил обычно в пятнадцатилетием возрасте. К XIII веку, времени расцвета рыцарства, оруженосец посвящался в рыцари позже — в двадцать один год. Случалось, что иные небогатые бароны и вовсе оставались непосвященными, потому что обряд влек за собой слишком большие расходы. Если в ранние времена в рыцари мог быть посвящен за особые заслуги каждый, даже крепостной крестьянин или простолюдин, то со временем рыцари становились все более замкнутой, элитной кастой, и тогда вчерашнего оруженосца мог посвятить в рыцарское звание не только его сеньор, но и другой рыцарь, причем не обязательно в храме, с полным соблюдением церковного обряда.

Нередко посвящение происходило прямо на поле боя. Например, в знаменитом романе Роберта Стивенсона «Черная стрела» героя Ричарда Шелтона посвящает в рыцари после битвы герцог Глостер, будущий король Англии Ричард III.

Сам же обряд посвящения ведет свое происхождение от далеких, еще дорыцарских времен.

Схожий обычай был у древних германцев, предков немцев и французов. В торжественном собрании глава племени, или отец, или близкий родственник вешал на пояс юноши, достигшего совершеннолетия, меч и вручал ему копье. С тех пор юный воин получал право носить оружие и считался полноправным членом общины.

Христианская Церковь видоизменила древний обряд, дополнив его благословением оружия, чтобы внушить посвящаемому в рыцари мысль, что он должен быть христианским воином и защитником Церкви. Благословляя рыцарский меч, епископ или священнослужитель иного ранга, произносил: «Благослови, Господь, меч сей, дабы раб твой был отныне защитником церквей, вдов, сирот и всех, служащих Тебе, против злобы еретиков и неверных. Пользуйся этим мечом для защиты себя и святой

Церкви Господа и для поражения врагов креста Христова и веры христианской. Иди и помни, что святые завоевали царства не мечом, а верой».

Древний языческий обряд был дополнен еще одним атрибутом — омовением в ванне в знак начала новой жизни.

До наших дней дошло немало описаний во всех подробностях, с мельчайшими деталями того, как проходил обряд посвящения в рыцари. Для историков такие свидетельства имеют огромную ценность. Приведем подробный рассказ очевидца, присутствовавшего при обряде, совершаемом над Готфридом Плантагенетом, которого вместе с двадцатью пятью другими юношами посвящал в рыцари сам английский король…

Ночь, как положено, они провели в храме, подле своего вооружения, в молитвах и размышлениях. Рано утром всем приготовили ванны. Вымывшись, Готфрид надел льняную рубашку, полукафтан, шитый золотом, пурпурного цвета мантию, обул ноги в шелк и башмаки, украшенные золотыми львами. Все другие юноши также облачились в льняные рубашки и пурпуровые мантии. Затем Готфрид вышел со свитою, «словно белоснежный цветок лилии, осыпанный лепестками роз».

Далее современник подробно описал воинское снаряжение новоиспеченного рыцаря: «Готфриду приготовили великолепного испанского скакуна, затем его облачили в кольчугу из двойных колец, которую не пробить ни одному копью, на ноги ему надели поножи, тоже из двойных колец, и золотые шпоры; на шею повесили щит с изображением золотых львов, а голову прикрыли шлемом, выложенным драгоценными камнями; затем принесли копье с ясеневым древком и стальным острием замечательной закалки и меч работы знаменитого мастера Галана».

Как проходил торжественный пир после посвящения в рыцари, сегодня тоже нетрудно представить. В большом зале замка на складных козлах устанавливались огромные столы. Гости размещались за ними лишь с одной стороны, чтобы с другой слуги могли подавать блюда. Угощения были разнообразны и обильны. За запеченными целиком оленями появлялись окорока дикого кабана, медвежатина, жареные павлины и лебеди, громадные пироги с начинкой из дичи. Любое мясо обильно поливалось соусом из перца и гвоздики, вина текли рекой…

На пиру обычно присутствовали бродячие жонглеры, исполнители баллад. Было у них и другое название — гистрионы. Под аккомпанемент лютни, арфы или виолы они начинали пение. Особой любовью у рыцарского сословия всегда пользовалась «Песнь о Роланде», верном рыцаре Карла Великого, погибшем в Ронсевальском ущелье в битве с испанскими маврами. Роланд командовал арьергардом армии Карла, на который и напали неверные. Был у него рог, с помощью которого он мог призвать на подмогу главные силы франков, но рыцарь предпочел доблестную смерть…

В Средние века существовал целый перечень правил поведения за столом, в котором указывалось, что не следует набивать рот пищей, есть торопливо и перехватывать пищу у соседа. Не следует вытирать нос рукой или скатертью, лезть пальцами в горчицу, соль или общее блюдо, бросать назад в это блюдо обглоданные кости, ковырять ножом в зубах, распускать за столом пояс. Прежде чем пить, следовало вытереть губы, нельзя говорить, если рот полон, дуть на вино или предлагать выпить соседу, если тот еще занят едой. Пить дозволялось только в промежутках между сменами блюд…

РЫЦАРЬ  И  ПРЕКРАСНАЯ  ДАМА

Но вот пир в честь новоиспеченного рыцаря заканчивался, и для него начиналась обычная повседневная рыцарская жизнь. Какой же она была, из чего складывалась?

Прежде всего это зависело от достатка рыцаря, от размеров его земельного надела и числа крепостных. Но для любого рыцаря главным, основным делом была война. В свободное от службы сеньору время рыцарь, если средства позволяли держать охотничьих собак, чаще всего предавался любимой забаве — охоте.

Охота, особенно на дикого кабана, напоминала войну. Затравив зверя собаками, охотник, вооруженный рогатиной, вступал с ним в единоборство. Его пьянило острое ощущение опасности — как на поле битвы. Малейшая оплошность, и зверь мог выйти из поединка победителем.

Любимым развлечением была и соколиная охота на дичь. Охота не считалась праздной забавой. Она пополняла съестные припасы замка, даже если кладовые и без того были забиты. Блюда из охотничьей добычи считались самыми благородными кушаньями и предпочитались блюдам из любой домашней живности.

Много внимания рыцарь уделял укреплению замка, поддержанию его в полной боевой готовности на случай осады, а также воспитанию воинских навыков сыновей, будущих рыцарей. Учил их ездить на коне, стрелять из лука, владеть мечом и копьем, использовать в бою щит. Рыцарь и сам регулярно упражнялся в воинском искусстве, поддерживая себя в боевой форме.

Самым большим праздником для рыцарей были турниры, где каждый из них мог показать свое мастерство в единоборстве с противником, а также, в случае победы, получить выкуп в виде боевого коня и доспехов побежденного.

Любили рыцари ездить друг к другу в гости — на веселые пиры, продолжавшиеся порой по нескольку дней. Правда, даже самое короткое путешествие по глухим лесным дорогам было опасным предприятием: то и дело приходилось ждать нападения кого-то из соседей-врагов или лесных разбойников. Из замка рыцарь выезжал не иначе как в полном вооружении, в сопровождении оруженосцев и сильного отряда.

Но случалось, что владел рыцарь одной деревенькой в несколько скудных дворов, а замком-убежищем служила полуразвалившаяся башня, окруженная покосившимся частоколом. Об одном таком бедном рыцаре из Фландрии старинная летопись сообщает, что он сам становился за крестьянский плуг, чтобы вспахать свое поле, и при этом выворачивал единственный камзол наизнанку, чтобы подольше ёго сохранить.

Обеднению значительной части рыцарства способствовал установленный порядок наследования, при котором вся земля и замок переходили к старшему сыну. У младших братьев порой не оставалось ничего, кроме боевого коня и доспехов. Со временем безземельные бедные рыцари стали страшным бичом: не имея другого выхода, они объединялись в разбойничьи шайки и грабили, жгли деревни, забирали у крестьян последнее.

Да и рыцари побогаче не брезговали разбойничьим ремеслом, несмотря на свои идеалы. Соблазнов было немало. К XI веку стали богатеть города, совершенствовались ремесла. На городских рынках барон мог увидеть шлемы тонкой работы и крепкие щиты, доспехи, искусно сработанные городскими ремесленниками, с которыми не могли тягаться его собственные мастера-оружейники.

Развивалась и торговля. Из далеких стран в Европу стали поступать невиданные товары: изысканные вина, красивые ткани, драгоценные украшения, мечи и кинжалы несравненной прочности и закалки. Как правило, доставлялся товар по рекам. Феодал, видя проплывающую тяжело груженную барку богатого купца, часто не мог удержаться от искушения и решался на грабеж.

Случалось, отряды рыцарей-разбойников объединялись в армии и предпринимали крупные завоевательные набеги. Именно так в 1066 году нормандский герцог Вильгельм завоевал Англию, собрав под свои знамена на все готовые рыцарские отряды.

О рыцарях-разбойниках, презревших свои благородные идеалы, с болью и гневом писал в XI веке папа римский Лев IX: «Я видел этот буйный народ, невероятно яростный и нечестием превосходящий язычников, разрушающий церкви, преследующий христиан, которых они иногда заставляли умирать в страшных мучениях. Они не щадили ни детей, ни стариков, ни женщин».

Но впереди у рыцарства были совсем другие времена: невиданный расцвет идеалов, неукоснительное следование рыцарскому кодексу чести, культ беззаветной любви и поклонения Прекрасной даме. Конечно, были для этого свои причины.

Первая из них — Крестовые походы на Восток для освобождения Гроба Господня и Святой земли из-под власти неверных, начавшиеся в конце XI века. Другой причиной стало укрепление королевских династий на тронах западноевропейских стран и как следствие — ограничение своеволия и независимости баронов. Третьей причиной явилось развитие светской культуры.

Крестовые походы, растянувшиеся на века, объединили рыцарское сословие. Феодал, прежде лишь изредка встречавшийся с соседями и гордившийся своей независимостью, стал чувствовать себя членом единого рыцарского братства, пусть говорящего на разных языках и разбросанного по разным уголкам Европы, но долгое время сражавшегося с общим врагом. Это были кровавые войны, но вместе с тем увлекательное образовательное путешествие.

Походы, жизнь на Востоке изменили само мировоззрение рыцаря. Перед безграмотным рыцарем-солдатом, прежде выезжавшим лишь в замки соседей и своего сеньора, предстал незнакомый мир, похожий на волшебную сказку. Город Константинополь, где обычно собирались рыцарские отряды, перед тем как переправиться в Малую Азию, поражал неприхотливых в быту рыцарей своим великолепием.

На городских площадях и улицах были установлены бронзовые конные статуи императоров, в лавках менял лежали груды золота, дорогие ковры устилали полы богатых домов, местные жители носили наряды из шелка, пурпура и бархата, на рынках в изобилии были изысканные вина, диковинные фрукты, сахар, пряности.

А на Востоке, арене жестоких сражений крестоносцев с неверными сарацинами, жизнь была еще роскошнее. Причем рыцаря изумляла не только ее внешняя сторона. Несравненно выше, чем на его родине, на Востоке в ту пору были развиты науки, искусства, литература. Невежественный европеец получал здесь новые сведения о мире, расширял знания, учился — без этого не обойтись — восточным языкам, перенимал привычки жителей Востока.

При близком знакомстве с сарацинами — ведь кроме войн случались и долгие перемирия — приглушалась фанатичная ненависть к неверным, с какой христиане отправлялись в Крестовые походы. Прежде сарацины представлялись рыцарю жестокими и коварными, а на деле нередко оказывались благородными и гуманными, с заботой относились к своим неимущим и больным единоверцам. Рыцарь, чтивший свой кодекс чести, нередко восхищался великодушием и отвагой сарацинских воинов.

Когда Крестовые походы бесславно закончились, Европа была уже иной: она переняла лучшее из восточной культуры, вдохнула утонченность литературы, привыкла к восточной роскоши в быту.

Многие из своевольных и строптивых сеньоров погибли на Востоке, некоторые знатные роды, потеряв на войне наследников, прекратили свое существование — все это способствовало укреплению королевской власти. К XIII веку в Европе затихли междоусобные распри, прекратились внешние войны, наступило время относительного покоя.

В мирной жизни у феодалов стали развиваться совершенно новые потребности, теперь они совсем не чужды культуре, знаниям. К дворам герцогов, графов потянулись певцы, музыканты, художники — у богатых сеньоров вошло в моду покровительствовать искусствам. Изменились сами замки, комнаты полны позаимствованной на Востоке роскоши: новая мебель, восточные ковры на полах, гобелены на стенах.

Замки всегда полны рыцарей-гостей. Случалось, что небогатые рыцари месяцами жили в этих роскошных замках, принимая участие в турнирах, пирах, светских беседах, а потом переезжали и гостили у другого богатого и гостеприимного сеньора.

Совсем иным стал идеал рыцаря. Теперь это не только воин, мастерски владеющий оружием и способный одолеть в поединке противника, но вместе с тем галантный кавалер, умеющий сложить стих, знакомый с игрой на музыкальном инструменте, следящий за быстро меняющейся модой.

К этому времени относится и расцвет культа Прекрасной дамы, одно из самых знаменитых и возвышенных проявлений рыцарства. Дело в том, что и женщина стала совсем другой; разительно изменилась ее роль в обществе.

В раннюю эпоху рыцарства, до Крестовых походов, даже в самых знатных родах она занимала подчиненное, достаточно униженное положение. Главное, что интересовало барона-феодала при выборе невесты, — сколько за ней дадут земель в приданое. Сеньоры нередко выдавали своих дочерей замуж насильно — за тех, кто был им особенно полезен.

Короли тоже охотно раздавали свободные лены вместе с их богатыми наследницами тем баронам, что им верно служили. Церковь мало вмешивалась в семейные отношения, потому что на женщину смотрела, как на орудие дьявола, соблазнительницу рода человеческого, смирялась с браком, как с неизбежным злом.

Жены баронов коротали время в особых отведенных им покоях за рукоделием да чтением книг и появлялись перед посторонними мужчинами лишь в редких торжественных случаях.

Законы того времени гласили, что женщина не может выступать в суде, защищая свои интересы, ни заключать никаких сделок без ведома и согласия своего супруга. Муж считался ее полновластным повелителем, и в законах были даже определены случаи, когда барон имел право бить жену за какие-либо провинности.

Однако два века спустя положение женщины изменилось в корне. Из прежних скромных и незаметных хозяек и рукодельниц они превратились в цариц общества, стали руководительницами и законодательницами новой придворной жизни.

От женщины, Прекрасной дамы, теперь требовались вкус к изящному, обходительность в обращении, умение занять гостей, интерес к поэзии, чуткость, отзывчивость. Женщина оказалась восприимчивее к новой культуре, чем мужчина, и сама стала стимулом дальнейшего развития, увлекая за собой все светское общество.

Так возник культ Прекрасной дамы, который зародился в южной Франции, в графстве Прованс, а оттуда быстро распространился по всей Западной Европе.

В одном из старинных источников можно найти такие слова: «Рыцари имеют многообразные достоинства: одни — хорошие воины, другие отличаются гостеприимством и щедростью; одни служат дамам, другие блистают костюмом и вооружением; одни смелы в рыцарских предприятиях, другие приятны при дворе».

Что же касается провансальских рыцарей, то они особенно блистали щедростью, гостеприимством, костюмами, самозабвенно служили дамам и при дворе чувствовали себя лучше, чем на поле битвы.

Прованс был богат, просвещен, здесь развивались торговля и ремесла, процветала литература. И положение дамы в Провансе тоже было несравненно более высоким, чем в каких-либо других графствах, герцогствах и королевствах Западной Европы. Женщина могла сама распоряжаться своим имуществом, была абсолютно равна во всех правах с мужчиной.

Культ Прекрасной дамы зарождался с особого поклонения Деве Марии. В ее честь возносились горячие молитвы, слагались стихи. Она именовалась «кроткой Дамой Небес», «Небесной Королевой», Ее изображения на иконах стали облегаться в драгоценные одежды, увенчиваться короной.

Такое поклонение Богородице возвеличивало, в свою очередь, и земную женщину. Земная любовь к ней получала все более возвышенный, более духовный характер и окрашивалась особыми поэтическими тонами. Окружая почитанием какую-либо даму сердца, рыцарь, в сущности, служил не ей, а отвлеченному идеалу красоты и непорочности, который создавал в своей душе.

По установившимся взглядам того времени, рыцарь и не должен был стремиться к разделенной любви, дама сердца оставалась для него недосягаемой, недоступной. Такая любовь, как считалось, становилась источником всяческой добродетели, стала одной из рыцарских заповедей. «Редкие мужчины достигают высшей добродетели, храбрости и доброй славы, — гласило одно из поучений, — если они не были влюблены».

Идеальный рыцарь теперь честен, умен, скромен, щедр, набожен, смел, вежлив и непременно влюблен.

Служение Прекрасной даме сделалось всеобщей потребностью, никто из рыцарского сословия не мог от него уклониться. Каждый после посвящения в рыцари должен был выбрать себе даму, знатную или незнатную, замужнюю или нет, и добиться у нее дозволения служить ей.

Само же служение заключалось в том, что рыцарь носил одежду цвета ее герба, сражался в ее честь на войне или на турнире, прославляя имя выбранной Прекрасной дамы, и был готов исполнить малейшую ее прихоть.

При этом выборе, однако, рыцарь далеко не всегда руководствовался истинной любовью и привязанностью. Часто он лишь следовал принятому обычаю или тешил свое самолюбие, стараясь добиться расположения какой-либо знатной дамы или знаменитой красавицы.

От верного служения Прекрасной даме рыцаря не избавляли даже семейные узы. При этом собственная супруга почти никогда не выбиралась повелительницей и предметом обожания.

Добиться расположения 1 выбранной дамы было, как правило, нелегко. Предстояло совершить несколько подвигов во славу избранницы, одержать громкие победы на турнирах, и только тогда, когда подвигов, по ее мнению, набиралось достаточно, приходило время особого обряда: дама принимала воздыхателя в свои рыцари.

Обряд почти в точности повторял вассальную присягу сеньору. И основным условием тоже была верность избраннице. Но дата не брала на себя никаких обязательств; обещались только благоволение и милость. Духовная связь рыцаря со своей Прекрасной дамой должна была оставаться тайной для всех, однако ее, как правило, совсем не скрывали. Нередко рыцарь служил знатной даме с прямого согласия ее мужа.

Правила поклонения и служения становились все более утонченными. Провансальские поэты обозначили здесь даже целый ряд ступеней. На первой стоит робкий рыцарь, который уже носит в сердце тайную любовь, однако не смеет еще открыться своей избраннице. Когда он решается на признание, то поднимается на вторую ступень и называется «молящим». Если же дама наконец допускает его к служению себе, рыцарь становится «услышанным», итак далее…

Однако красавицы, избалованные всеобщим почитанием, привыкли играть чувствами и нередко оказывались очень капризными. От служащих им рыцарей они требовали самых невероятных подвигов в свою честь. Например, приказ немедленно отправиться на Восток на подмогу крестоносцам, продолжающим сражаться с неверными, был еще не самым трудным заданием. Недаром провансальский поэт XII века высмеивал капризы прекрасных дам такими строками: «То я должен достать красавице из огня саламандру, то выстроить на море дом из слоновой кости, то перенести сюда из Галилеи гору, на которой сидел Адам… Одна надежда осталась у меня: если гора растает, как снег, тогда ответит она мне любовью…»

КОГДА ПРИШЕЛ УПАДОК РЫЦАРСТВА?

Эпоха поклонения Прекрасной даме, непрерывных празднеств, турниров, стихов, неукоснительного соблюдения всех заповедей чести — это время расцвета рыцарства. Но если был расцвет, то, увы, должен быть и упадок. Он действительно наступил в конце XIII века.

Праздность, роскошная, веселая жизнь, посвященная лишь удовольствиям и развлечениям, изнежила суровых, неприхотливых некогда воинов. Вдобавок такая жизнь требовала немалых расходов, потому приходилось закладывать и перезакладывать замки и земли.

К купцам в обмен на насущно необходимую звонкую монету постепенно переходили и сокровища, добытые на Востоке, — золотые и серебряные украшения, драгоценные камни. На дорогие ковры, ткани тоже всегда можно было найти покупателя. Купеческое сословие быстро богатело, этому способствовало и невиданное развитие торговли, начавшееся вместе с Крестовыми походами. Со временем роскошь обихода купцов стала затмевать блеск беднеющего рыцарства. Теперь рыцари относились к купцам без прежней высокомерной снисходительности — купеческое сословие вызывало у них откровенную ненависть.

Рыцарям, отложившим лютни и арфы, забывшим о прекрасных дамах, пришлось вновь, как это было на заре рыцарства, взяться за старое ремесло грабежа. Многие родовые замки стали настоящими разбойничьими гнездами, откуда безнаказанно совершались набеги на купеческие обозы и караваны. Рыцари не гнушались захватывать в плен путников, требуя за них огромный выкуп. Даже замки соседей-рыцарей становились лакомой приманкой; уходили в небытие и кодекс чести, и дружеские узы.

Вдобавок ко всему блестящие дворы крупных сеньоров — герцогов и графов — приходили в запустение, а ведь там когда-то даже самый бедный рыцарь всегда мог не только найти приют, но и получить богатые подарки.

В Германии, в Тюрингии, счастливые для рыцарства времена завершились со смертью ландграфа Германа, и при дворе его наследника Людовика, отличавшегося благочестием и набожностью, началась унылая, тусклая жизнь.

Для рыцарей Юго-Восточной Германии праздничная, утонченная жизнь завершилась со смертью герцога Австрийского, погибшего в битве с венграми.

Прекратилась династия немецких королей и императоров Гогенштауфенов, представители которой были главными вдохновителями блестящей рыцарской жизни. Монархи этой династии Генрих VI и Фридрих II были знамениты тем, что сами писали стихи и служили прекрасным дамам, а после них в Германии наступили жестокие времена междуцарствия, когда на троне одна фамилия сменялась другой; императорскую власть пытались вырвать друг у друга владетельные немецкие князья.

Казалось, снова наступил хаос разобщенного X века. «Многие из тех, которые были богатыми, сделались бедными, — писал современник. — Села опустели, поля стояли голыми, и вся страна покрылась стыдом. Где прежде жил в довольстве и счастье крестьянин, теперь не кричит петух, не кудахчет курица; там нет ни овцы, ни скота, ни коня, пасущихся на лугу; никому не мешает спать звон колокола, потому что заброшены все церкви».

Прекрасные дамы в эти мрачные времена вновь, как прежде, запирались в потаенных комнатах замков и заменяли рыцарские романы молитвенником, а роскошные платья — полумонашеским убором.

Всеобщее разорение коснулось и богатого, просвещенного Прованса. Его опустошили северофранцузские рыцари, призванные папой римским, посчитавшим, что среди свободолюбивых и вольномыслящих провансальцев распространяется вероучение, расходящееся с постулатами христианской церкви и подлежащее искоренению. Двадцать лет в Провансе продолжалась война, полностью опустошившая цветущий край. Города лежали в развалинах, на месте многих замков чернели обгоревшие стены.

Вырождалось, скудело блестящее недавно рыцарство. Тот, кому оставшиеся честь и достоинство не дозволяли разбойничать, продавал свои меч и копье любому желающему их купить и становился наемным воином. И все чаще обедневшее сословие служило мишенью для насмешек со стороны крепнущего купечества и горожан. Гордость рыцарей, торжественные обряды становились темами для шуток. В одной из сатирических поэм того времени воина посвящают в рыцари следующим образом: возводят на кучу навоза, оружие приносят в дырявых корзинах, на голову надевают шлем, который три года пролежал в закладе у ростовщика. Боевая лошадь, которую подводят рыцарю, оказывается жалкой клячей, «спина которой похожа на рыбий скелет».

Такие жалкие, готовые закладывать доспехи и едва ли не побираться рыцари, по представлениям тех, кто еще сохранял возвышенные идеалы чести, достоинства, унижали, позорили рыцарское звание. В XIV веке появился особый обряд разжалования из рыцарского сословия.

Рыцаря, подлежащего разжалованию, одетого в длинную рубаху, выводили на подмостки, окруженные толпой веселящихся зрителей. На глазах у всех разбивали его оружие, с сапог срывали шпоры, щит привязывали к хвосту жалкой клячи. Герольд трижды вопрошал, обращаясь к другому герольду: «Кто это?» Второй отвечал: «Это рыцарь». И тогда первый герольд трижды повторял: «Нет, это не он! Это не рыцарь, это негодяй, изменивший своему слову!»

Затем священник читал псалом: «Да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмет другой. Да будут дети его сиротами, и жена его вдовою. Да не будет сострадающего.ему; да не будет милующих сирот его. Да облечется он проклятьем, как ризою, и да войдет оно, как вода, во внутренности его и, как елей, в кости его».

Потом разжалованного рыцаря на носилках, словно мертвеца, несли в церковь и служили над ним панихиду…

И все же были еще у рыцарства и новые взлеты, и новые падения.

В 1328 году на французском престоле династия Валуа сменила Капетингов. При новом короле, Филиппе VI, двор преобразился. Король покровительствовал рыцарству, сам чтил его заповеди, и в Париже не прекращались празднества, турниры. Залы Лувра, королевской резиденции, вновь заполнились красавицами в роскошных платьях, опять зазвучали нежные мелодии. Новую возможность показать себя во всем блеске дала рыцарству и начавшаяся вскоре война с Англией, когда Эдуард III, английский король, заявил свои права на французский престол.

Война оказалась небывало долгой, она получила название Столетней, хотя на самом деле длилась даже дольше века — с 1337 по 1453 год и поначалу представляла собой ряд блестящих поединков, где французские и английские рыцари состязались не только в искусстве владения оружием, но и в великодушии, в верности служения своим дамам.

От первых лет той войны осталось немало любопытных свидетельств, показывающих взаимоотношения рыцарей, сражавшихся под разными знаменами, но вместе с тем ясно ощущавших свою принадлежность к одному и тому же европейскому рыцарскому братству, видевших в противнике воинов, абсолютно равных себе. В конце концов, не так уж много времени прошло с тех пор, как англичане и французы вместе, бок о бок сражались в Святой земле с неверными…

Однажды два рыцарских отряда французов и англичан, встретившись в чистом поле, начали готовиться к сражению, однако некий французский рыцарь в одиночку подскакал к англичанам и предложил кому-нибудь из них сразиться с ним во славу своей дамы. Вызов немедленно был принят, и оба отряда ждали, чем закончится поединок.

Такой же случай произошел при осаде англичанами замка Тори. Шел штурм, когда один из французских рыцарей крикнул со стены: «Есть ли здесь какой-либо рыцарь, готовый сразиться в честь своей дамы? Посмотрим, есть ли среди вас, англичан, влюбленные?» Штурм тотчас прекратился, английский рыцарь выехал для поединка и стал ждать противника.

А во время долгой осады англичанами города Ренн французский рыцарь Оливье де Мони переправился в полном вооружении через крепостной ров с единственной целью — отнять у одного из английских рыцарей шесть куропаток. Дело в том, что эти злополучные птицы — добыча охотничьего ястреба Оливье де Мони — упали на английскую сторону, а француз хотел преподнести их дамам осажденного города. Во время поединка де Мони заставил английского рыцаря сдаться ему в плен, однако сам был тяжело ранен. Тогда француз тут же, на месте боя, вернул пленнику свободу, но взамен попросил помощи английских лекарей. В лагере англичан Оливье де Мони радушно принял герцог Ланкастерский, а когда рыцарь излечился от ран, подарил ему на прощание дорогие подарки.

Да и сами короли подавали придворным пример следования рыцарским заповедям на поле боя. Эдуард III, скрыв свой титул, вызвал на поединок французского рыцаря Эсташа де Рибимона, знаменитого отвагой и удалью. После поединка на копьях начался бой на мечах. Дважды француз опускался на колени, изнемогая под тяжелыми королевскими ударами, и дважды вновь поднимался, чтобы продолжить бой. Наконец он признал себя побежденным.

О том, кто был его противником, французский рыцарь узнал, лишь когда Эдуард III распорядился подарить ему дорогое платье и пригласил в замок Кале, захваченный англичанами, на ужин. За столом побежденному французу прислуживал сам принц Уэльский, наследник английского престола. Этим английский король показывал, как высоко он ценит доблесть противника…

И все же близился окончательный закат рыцарства. Рыцари вынуждены были сойти с исторической сцены прежде всего как военная сила.

Долгие годы, надежно закрытый доспехами, вооруженный тяжелым и длинным копьем, рыцарь имел явное преимущество и над легко вооруженной конницей, и над пехотой. Но во время Столетней войны, в знаменитой битве при Креси в Северной Франции в 1346 году, французские рыцари оказались бессильны перед английскими лучниками. Стрелы, посланные мощной тетивой, навылет пробивали доспехи.

Позже на полях сражений стали применять огнестрельное оружие. В XV веке рыцарь облачался в доспехи с ног до головы; броня защищала и боевого коня. Однако рыцарь на поле битвы был неспособен на быстрые маневры, а выпав из седла, не мог подняться на ноги без посторонней помощи и легко становился добычей воина-пехотинца.

Полностью лишившись своего военного значения, рыцарство потеряло почву под ногами. Конечно, далеко не сразу оно исчезло окончательно и полностью. В XVI веке сохранилась традиция проведения рыцарских турниров, на которых самим королям случалось облачаться в доспехи. Но само рыцарское сословие к этому времени уже переродилось и стало дворянским.

Совершенно изменилось и устройство общества: дворянин не был столь же независим, как рыцарь, обязанный своему сеньору лишь клятвой вассальной верности, которую можно было разорвать при необходимости. Монарх на престоле оставался полным и безраздельным властелином всех своих подданных. Однако вместе с рыцарями не исчезли лучшие из их идеалов — понятия о чести, достоинстве, верности слову. Дворяне переняли их, стараясь им следовать. Разве не похожи на рыцарей, чтящих свой кодекс чести, мушкетеры из романов А. Дюма?

ЛЕГКО ЛИ БЫЛО СРАЖАТЬСЯ В КОЛЬЧУГЕ?

Итак, в XV веке рыцарь был полностью закрыт броней. А каким было его вооружение, например, в X веке? Как оно изменилось к XII веку? Какие перемены принес век XIII?

Пришла пора поговорить о доспехах, мечах, копьях и других предметах рыцарского вооружения, которые стали теперь интереснейшими экспонатами многих музеев мира, например петербургского Эрмитажа.

Тот, кому доводилось бывать здесь, наверняка не забудет особого впечатления, оставленного знаменитым Рыцарским залом. Так и кажется: сквозь узкие прорези в шлемах, украшенных пышными султанами, настороженно следят за каждым входящим сюда суровые воины-рыцари из далеких времен, закованные в сталь с головы до ног. Тяжелой броней почти полностью закрыты и боевые кони — словно только и ждут они сигнала трубы, чтобы ринуться в бой.

Однако вот что, пожалуй, поражает больше всего — тончайшее мастерство отделки доспехов: украшены они и чернью, и дорогой позолотой, и чеканкой.

Да и от рыцарского оружия в застекленных витринах просто глаз не оторвать: на рукоятях мечей — драгоценные камни, серебро, позолота, на вороненых клинках выгравированы девизы их владельцев. Длинные узкие кинжалы поражают изяществом работы, совершенством и пропорциональностью формы — будто бы не кузнец-оружейник трудился над ними, а искусный мастер-ювелир. Копья украшены флажками, алебарды — пышными кистями…

Словом, во всем своем блеске, во всей романтической красоте воскресают перед нашими современниками далекие рыцарские времена. Сразу и не поверишь, что все это красочное, праздничное великолепие относится… к самому худшему периоду рыцарства, к его упадку, угасанию.

Однако это действительно так. Ковались эти доспехи и это оружие изумительной красоты уже в те времена, когда рыцари все больше теряли свое значение как основная военная сила. Уже гремели на полях сражений первые пушки, способные на расстоянии разметать бронированные ряды конной рыцарской атаки; уже обученная, хорошо подготовленная пехота С помощью особых крючьев ловко стаскивала в ближнем бою рыцарей с седел, превращая грозных бойцов в груду металла, беспомощно распростертую на земле.

И ни оружейных дел мастера, ни сами рыцари, привыкшие к битвам, распадавшимся на отдельные рукопашные поединки с такими же точно рыцарями, уже ничего не могли противопоставить новым принципам ведения военных действий.

В Европе появились регулярные армии — мобильные, дисциплинированные. Рыцарское же войско всегда было, по сути, ополчением, собиравшимся по зову своего сеньора. К XVI веку — большинство доспехов и оружия в Рыцарском зале Эрмитажа относится именно к этому времени — рыцарскому сословию только и оставалось блистать на королевских парадах в качестве почетного эскорта да выезжать на турниры в надежде заслужить благосклонный взгляд какой-нибудь придворной дамы.

И все-таки более пяти веков рыцари были основной силой средневековой Европы, причем не только военной. Многое изменилось за это время — не только мировоззрение и уклад жизни человека, но и архитектура, искусство. Рыцарь X века совсем не был похож на рыцаря XII века; разительно отличался даже внешний облик. Связано это с развитием рыцарского вооружения — непрестанно совершенствовались защитные доспехи и наступательное оружие. В военной сфере никогда не прекращалось извечное соревнование нападения и защиты, и оружейники нашли немало оригинальных решений.

Правда, о том, как видоизменялось европейское вооружение до X века, судить теперь не так-то легко: историки опираются в основном лишь на миниатюры древних рукописей, не всегда точно исполненные. Но нет сомнений в том, что европейские народы пользовались основными видами древнеримского вооружения, слегка изменяя его.

Римские воины в качестве наступательного оружия использовали обоюдоострый меч шириной от трех до пяти сантиметров и длиной от пятидесяти до семидесяти сантиметров. Конусообразное острие меча оттачивали так, чтобы им в бою можно было и рубить и колоть. Вооружены были римские легионеры и метательными копьями, использовали лук и стрелы.

Для защиты надевали шлем с высоким гребнем, кожаную тунику, покрытую металлическими бляхами, и прикрывались прямоугольным щитом слегка вытянутой формы. Вероятно, схожим было защитное вооружение воина и в Европе раннего Средневековья.

Однако начиная с X–XI веков развитие доспехов и наступательного оружия прослеживается уже гораздо определеннее. Очень многое для грядущих историков сделала королева Матильда, жена Вильгельма Завоевателя. По преданию, именно она собственноручно выткала знаменитый огромный ковер, хранящийся ныне в музее французского города Байё, на котором детально изображены эпизоды покорения Англии ее супругом, в том числе и легендарной битвы при Гастингсе в 1066 году. Наглядно показаны на ковре и образцы вооружения обеих воюющих сторон.

Наступательным оружием этой эпохи было длинное копье, украшенное флажком, с двумя или даже более остриями на стальном наконечнике, а также прямой, длинный, слегка скошенный к концу меч. Рукоятка его была цилиндрической, с дискообразным набалдашником и прямой стальной поперечиной. Использовался в бою и лук самой простой конструкции.

Защитное вооружение состояло из длинной, не стесняющей движений кожаной рубахи с короткими широкими рукавами, на которую наклепывались железные чешуйки или железные полосы. Иногда такой доспех дополнялся короткими, до колен, кожаными штанами.

На голове воина был кожаный капюшон, поверх которого надевался конической формы шлем с широкой металлической стрелкой, закрывающей нос. Щит был длинным, чуть ли не во весь рост, миндалевидной формы. Он сколачивался из крепких досок и обивался с наружной стороны плотной кожей с металлическими оковками. Защищенный таким образом воин был почти неуязвим для современного ему наступательного оружия.

Иногда на кожаную основу вместо железных чешуек или полос нашивались рядами железные кольца, при этом кольца одного ряда наполовину закрывали следующий ряд. Позже оружейники начали делать доспехи, состоящие из одних только стальных колец, каждое из которых захватывало четыре соседних колечка и было наглухо запаяно.

Однако справедливости ради надо подчеркнуть, что такая идея была позаимствована европейцами на Востоке. Уже в первом Крестовом походе, в самом конце XI века, рыцари столкнулись с врагом, одетым в легкие и гибкие кольчуги, и оценили такое вооружение по достоинству. Немало этих восточных доспехов досталось им в качестве военных трофеев, а позже начали делать кольчуги и в Европе.

В романе Вальтера Скотта «Айвенго» можно прочитать, как был вооружен один из его героев, рыцарь Бриан де Буагильбер, долгое время сражавшийся в Палестине и именно оттуда вывезший свои доспехи: «Под плащом виднелась кольчуга с рукавами и перчатками из мелких металлических колец; она была сделана чрезвычайно искусно и так же плотно и упруго прилегала к телу, как наши фуфайки, связанные из мягкой шерсти. Насколько позволяли видеть складки плаща, его бедра защищала такая же кольчуга; колени были покрыты тонкими стальными пластинками, а икры — металлическими кольчужными чулками».

Уже к середине XII века все рыцари были одеты в кольчуги. На гравюрах того времени можно увидеть, что кольчуги закрывали воина с головы до ног; из стальных колец также делали наножники, перчатки и капюшоны. Эту гибкую металлическую одежду надевали на кожаную или стеганую поддеву, предохраняющую от ушибов. А вражеские удары по кольчуге могли быть очень чувствительными, даже если меч или боевой топор не разрубал металла. Поверх кольчуги надевали полотняную тунику, предохраняющую доспех от порчи, а также от нагрева солнечными лучами.

Поначалу туника выглядела очень скромно — она предназначалась для боя, но с течением времени стала роскошным, щегольским одеянием. Шили ее из дорогой ткани, украшали вышивкой, обычно изображениями родового рыцарского герба.

Кольчужное вооружение оказалось несравненно легче прежних доспехов. Современники утверждали, что двигаться в нем было легко и удобно. Рыцарь получил большую свободу действий в бою и мог наносить врагу быстрые и неожиданные удары.

В таких условиях большой, закрывающий чуть не все тело щит был скорее помехой: кольчужное плетение и так в достаточной степени оберегало тело рыцаря. Щит, постепенно уменьшаясь, стал служить лишь дополнительной защитой от ударов копья или меча. Форма щитов была самой разнообразной. На внешней стороне изображался герб, а с внутренней стороны укреплялись ремни, чтобы щит удобно и прочно держался на левой руке.

У прямоугольных или удлиненных щитов расположение таких ручек-ремней было поперечным. В шести- или восьмигранных, а также круглых щитах ремни располагались так, чтобы при ношении основание герба всегда оказывалось внизу. Самый широкий ремень приходился на предплечье, а самый короткий и узкий зажимался кистью.

Изменился и шлем, теперь он был не коническим, а похожим на кадку. Нижними краями шлем опирался на плечи рыцаря. Лицо воина было закрыто полностью, оставались только узкие прорези для глаз. Появились на шлемах и украшения, сделанные из дерева, кости, металла, — в виде рогов, огромных когтей, крыльев, железных рыцарских перчаток…

Однако и у такого вроде бы достаточно совершенного, надежного и удобного вооружения были свои недостатки. Шлем плохо пропускал воздух. В самый разгар схватки его даже приходилось снимать, чтобы не задохнуться. Сквозь узкие глазницы нелегко было ориентироваться; случалось, рыцарь не сразу отличал врага от друга. К тому же шлем никак не крепился с другими доспехами, и ловким ударом его можно было повернуть так, что перед глазами рыцаря вместо прорезей оказывалась глухая сторона. В этом случае рыцарь был в полной власти противника.

Да и наступательное вооружение теперь тоже стало иным. В X веке защитный доспех легче было разрубить, чем проколоть. Но если противник облачен в кольчугу, то рубящий удар вместо наклепанных на коже полосок железа встречает сплошную скользящую и висящую складками гибкую металлическую поверхность.

Теперь гораздо эффективнее был колющий удар меча или копья, пронзающего сквозь кольца кольчуги. Поэтому меч обретает форму, более удобную для укола: лезвие заканчивается острым концом, а вся полоса клинка усиливается выпуклым ребром, идущим посередине от острия до самой рукоятки. Такой меч ковался из стальной полосы шириной от трех до восьми сантиметров, длиной до метра. Клинок был обоюдоострым, хорошо заточенным на конце. Рукоятка делалась из дерева или кости, защищалась небольшим крестообразным прикрытием — гардой, а заканчивалась утолщением-противовесом, чтобы меч было удобнее держать.

Носили меч в ножнах на левом боку на специальной перевязи, застегивающейся пряжкой. К концу XIII века мечи и кинжалы иногда снабжались тонкими, но прочными стальными цепочками, которые прикреплялись к рыцарскому доспеху. В бою было меньше шансов их потерять.

Каждый рыцарский меч получал свое собственное имя, словно одушевленное существо. Меч легендарного рыцаря Роланда, героя знаменитой «Песни о Роланде», именовался Дюрандалем, меч его верного друга Оливье — Альтклэром.

Другое главное рыцарское оружие — копье — стало длиннее. Расписанное красками древко достигало иной раз четырех метров, наконечник был, как правило, узким, четырехгранным.

Оружейникам теперь приходилось искать защиту именно от колющего удара. Как это нередко бывает, вновь пришлось вспомнить то, от чего уже отказались, — чешуйчатые доспехи. Правда, они неузнаваемо изменились.

Основой для дополнительного защитного вооружения послужила нарядная туника, которую надевали поверх кольчуги. Но шить ее стали из очень прочной материи или кожи, сверху покрывали шелком или бархатом, а с изнанки прикрепляли металлическую чешую. Каждая чешуйка держалась на отдельном штифте, причем концы штифтов пропускали наружу и золотили, а то и украшали драгоценными камнями.

Такое вооружение, дополнившее кольчужную рубашку, оказалось очень надежным, но и непомерно дорогим. Позволить его себе мог не каждый рыцарь. Тот, у кого оно было, всячески его берег, используя больше не в бою, а на турнирах или торжественных придворных церемониях. Однако именно такое вооружение повлияло на дальнейшую эволюцию рыцарского доспеха.

ДОСПЕХИ ПО ПОСЛЕДНЕЙ МОДЕ

С течением времени дополнительные металлические полосы стали крепиться прямо на кольчугу. Так же крепились и кольчужные набедры. Особое внимание уделялось защите тех частей доспеха, что в бою были наиболее открыты для удара. Так появился еще один вид дополнительного вооружения — наплечники, наручи, наколенники с поножами.

Наручи — от плеча до локтя — и поножи — от колена до ступни — полностью защищали руки и ноги спереди и застегивались сзади крепкими ремнями с пряжками. Облачиться в такие доспехи без помощи оруженосца было невозможно.

К наручам приделывались иногда небольшие подвижные части из соединенных между собой узких поперечных полосок, закрывающих плечо и локоть. Так же удлинялись и поножи — защищался подъем ноги. Кожаные рыцарские перчатки делались с широкими раструбами и с наружной стороны укреплялись металлической чешуей.

К началу XV века на кольчужной основе было уже так много металла, что имело смысл вовсе отказаться от кольчуги. Отдельные металлические части скреплялись между собой полосками твердой, вываренной в масле прессованной кожи.

Под такой панцирь рыцарь поддевал толстую простеганную куртку из кожи или какого-нибудь плотного материала. Сверху по-прежнему надевали нарядную тунику, но теперь она состояла из двух частей — верхней и нижней. Передняя половина верхней части была значительно укорочена, чтобы открывать нижнюю, и сужена настолько, что гладко, без складок, облегала туловище.

На верхнюю тунику стали нашивать одну или две металлические бляхи, к которым крепились цепочки от шлема, меча и кинжала. Подпоясывался рыцарь широким поясом в металлической оправе и с пряжкой. Носили его, не затягивая, а свободно приспуская на бедра. На таком мече висели в ножнах меч и кинжал.

Щит в эту пору по-прежнему был небольшим, а форма его почти повсеместно стала треугольной. А вот шпоры, столь необходимые всаднику, а кроме того, служившие главным отличием рыцарского звания, — при посвящении рыцарю вручали как знак его сословия золотые шпоры — почти не менялись. Они представляли собой круглый, иногда граненый шип или зубчатое колесико на короткой шейке. Шпоры крепились ремнями, которые пристегивались довольно высоко над пяткой.

Перемены коснулись и вооружения, которым защищался боевой конь рыцаря. Здесь, как и у всадника, кольчужное плетение заменилось металлическими полосами, скрепленными кожей.

Для постоянного совершенствования рыцарского наступательного и оборонительного вооружения в XIV–XV веках была, разумеется, своя веская причина. Ею стала Столетняя война между Англией и Францией, за время которой англичане захватили огромную французскую территорию, овладели Парижем, но в конце концов были изгнаны и сохранили за собой лишь приморский город Кале. Война изобиловала кровопролитными битвами, и потери с обеих сторон были так велики, что оружейникам приходилось проявлять много изобретательности.

Однако именно потому, что столкновения англичан и французов были слишком часты, всякое усовершенствование, сделанное какой-либо из сторон, тотчас перенималось другой, и шансы опять уравнивались.

На развитие вооружения влияли, между прочим, и некоторые другие факторы — например… изменения в покрое светской одежды. Когда в моде были обтягивающие камзолы, узкие штаны с буфами у живота и длинные, иногда даже загнутые кверху носки обуви, под такую мерку подгонялся и рыцарский доспех. Если получала распространение более широкая, свободная одежда, на такой манер ковались и доспехи.

Влияло на развитие вооружения даже то, что в начале войны успех постоянно сопутствовал англичанам, и это усиливало и так уже развивающуюся у английских рыцарей склонность к щегольству красивым и богато отделанным боевым снаряжением. В этом они хотели если не превзойти, то хотя бы сравниться с рыцарями-французами, у которых подобное щегольство было, что называется, в крови.

А вот немецкие рыцари в моде отличались явным консерватизмом. Они жили в своих замках довольно замкнуто, французские новшества доходили до них с большим опозданием. Однако склонность к щегольству не совсем была им чужда: немецкие рыцари любили украшать доспехи колокольчиками и бубенчиками.

В начале XV века рыцарское вооружение быстро видоизменялось, продолжали совершенствоваться отдельные его части.

Наручи были значительно улучшены: на них появились защищавшие локоть круглые выпуклые бляхи. Позже к половинчатым прежде наручам добавились дополняющие их части, соединяемые с ними шарнирами и ремнями с пряжками. Теперь вся рука рыцаря, от плеча до кисти, была защищена сталью.

Точно таким же образом, как наручи, совершенствовались и поножи. С помощью небольших боковых пластин наколенники стали подвижными. Если прежде металл закрывал ноги только спереди и наполовину, теперь добавилась и другая металлическая половинка, скрепляемая с первой шарнирами и ремнями, которые постепенно были заменены более удобными и надежными крючками. Теперь от подколенной впадины до самой пятки ногу рыцаря закрывала сталь.

Изменились и рыцарские шпоры — они стали длиннее и с большими колесиками.

Неудобный шлем, формой напоминающий кадку, вытеснил шлем с металлическим забралом, снабженным глазными и дыхательными отверстиями. Забрало крепилось на шарнирах по бокам шлема, и при необходимости его можно было поднять вверх, открыв лицо, и вновь опустить в случае опасности.

Однако и прежний тяжелый шлем не вышел окончательно из употребления, а стал использоваться на турнирах, для которых доспехи, в отличие от боевых, делали еще более массивными. Правда, некоторые изменения он все же претерпел: турнирный шлем стали прикреплять к наплечникам, прорези для глаз увеличились, но для пущей безопасности их закрывали дополнительной металлической решеткой.

При таком усовершенствовании рыцарского вооружения щит стал не так необходим, на его продолжали носить скорее по традиции. Постепенно прежний треугольный щит был полностью вытеснен другим — четырехугольным, с закругленным нижним краем и вырезом для копья, который делался в правом верхнем углу. Носили такой щит особым образом — не на левой руке, а подвешивали на коротком ремне, надетом через плечо. Он защищал лишь верхнюю правую часть груди и правую руку.

Впоследствии отказались и от ремня, к которому его подвешивали, — щит прикрепляли к панцирю на крючьях или привинчивали винтами. Со второй половины XV века его, как и старомодный шлем, похожий на кадку, стали использовать лишь на турнирах.

Отдельные металлические пластины защитного вооружения все больше и больше укрупнялись, собирались воедино. В конце концов рыцарь оказался полностью закованным в железо.

Грудь и спина закрывались сплошной кирасой, застегиваемой боковыми крючками. Низ живота и верх ног защищались дополнительными пластинами, прицепляемыми к кирасе. Отдельные части кирасы наклепывались на ремни, и поэтому в целом -доспех был достаточно подвижным.

Вновь изменился шлем — оружейники изобрели так называемый с ал ад. Он представлял собой опрокинутую чашу с немного откосными бортами и удлиненным назатыльником. Когда с ал ад был надвинут на голову, то закрывал ее целиком до линии носа. Чтобы защитить нижнюю часть лица, снизу к нагруднику пристегивался специальный подбородник. Таким образом, полностью были защищены голова и лицо, а для глаз оставалась узкая щель между нижним краем салада и верхним краем подбородника.

С ал ад можно было немного откинуть на затылок, открыв лицо и дав больший доступ воздуху, а при опасности вновь быстро надвинуть на голову.

Доспехи такого образца требовали немалого искусства и времени для изготовления, поэтому стоили очень дорого. К тому же новое вооружение породило особый вид украшений: отдельные части доспехов стали покрывать художественной чеканкой, позолотой, чернью. Такая мода пошла от двора герцога Бургундского Карла Смелого и быстро распространилась.

Теперь уже расшитую богатую тунику не было никакой необходимости надевать, раз сами доспехи выглядели гораздо роскошнее. Конечно, доступны они были только самым знатным и богатым рыцарям. Однако любой рыцарь мог заполучить их как трофей на поле битвы или на турнире, а то и в качестве выкупа за пленника.

Весил такой доспех не так уж и много — 12–16 килограммов. Но в конце XV века он стал гораздо массивнее: рыцарю приходилось защищаться и от огнестрельного оружия. Теперь вес защитного вооружения мог превышать тридцать килограммов; отдельных частей в доспехе насчитывалось до полутора сотен. Двигаться в нем, разумеется, можно было только на коне, о пешем бое теперь нечего было и думать.

Поражала не только художественная отделка подобных доспехов, но и совершенство, продуманность самого их устройства.

Оружейники нашли наконец самую удобную и совершенную форму шлема, который заменил салад. Здесь удачно соединились все части, уже существовавшие, но прежде надевавшиеся по отдельности.

Рыцарский шлем обрел почти сферическую форму и был снабжен высоким гребнем. К нему на шарнирах прикреплялось забрало, которое могло двигаться по гребню вверх-вниз. Подбородник соединялся со шлемом петлями и закрывал низ лица и шею.

Круглое металлическое «ожерелье» защищало верхнюю часть груди и спины, плечи. Оно делалось с вертикально стоящим «воротничком», по верхнему краю выкованному жгутиком. На нижнем краю шлема был соответствующий желобок, и это позволяло очень прочно и надежно соединить шлем с ожерельем.

Кираса состояла из нагрудника и наспинника, соединявшихся с помощью застежек. Нагрудник был такой формы, что как бы отводил в сторону прямой удар копья или меча, смягчая его.

С правого бока к нагруднику приковывался опорный крюк, чтобы поддерживать тяжелое и длинное копье. Спереди прикреплялись брюшные пластины, закрывавшие верх живота. Их продолжением были набедренники, а к наспиннику крепилось прикрытие для поясницы.

Оплечья прикреплялись к ожерелью на ремнях или с помощью особых штифтов. Правое оплечье всегда делали меньшего размера, чем левое, чтобы было удобнее держать правой подмышкой копье. Иногда оплечья снабжались высокими гребнями, защищающими шею от боковых ударов.

Наручи разделялись на две части. Верхняя представляла собой глухую металлическую трубку, а нижняя состояла из двух половинок, застегивавшихся с внутренней стороны. Локоть закрывался особой локтевой раковиной, позволявшей руке свободно сгибаться.

Кисти рук защищались металлическими рукавицами. Иногда их даже делали с разделенными пальцами.

Ноги до колен были прикрыты так называемыми налядвенниками в виде полутрубки. Ниже шли наколенники с боковой «розеткой», защищавшей сгиб ноги, и, наконец, наножники, представлявшие собой разъемную трубку, доходившую от колена до щиколотки. Поножи, полностью предохранявшие сверху ступни, в разное время делались различной формы в зависимости от моды на светскую обувь.

Боевой конь, верный друг рыцаря, тоже почти полностью был скрыт броней. Чтобы нести на себе такой груз, да еще и тяжело вооруженного всадника, от коня требовались особая сила и выносливость.

Наголовник, или налобник, для скакуна обычно выковывался из цельного листа металла и закрывал ему лоб. В нем были большие отверстия для глаз, закрытые железными решетками.

Шею коня закрывал нашейник. Он составлялся из поперечных чешуек-полосок и больше всего напоминал… хвост рака. Такой доспех полностью скрывал под собой гриву и прикреплялся к налобнику с помощью металлической задвижки.

Был предусмотрен и специальный нагрудник. Составленный из нескольких широких поперечных полос, он смыкался с нашейником и, кроме груди, защищал верхнюю часть передних ног. Бока коня прикрывали два цельных стальных листа, соединенных верхними вогнутыми краями. Боковые части доспеха тесно смыкались с нагрудником.

Сзади конь тоже защищался от возможных ударов очень широкой и выпуклой броней, выкованной из цельных листов или собранной из отдельных узких полос. Чтобы такой доспех крепко держался на месте и не вредил коню, под него подкладывали специальную опорную основу, сколоченную из дерева и обитую тканью или кожей или целиком сделанную из китового уса.

Седла на таких доспехах были большими, массивными, с широкой щитообразной передней лукой, которая надежно закрывала бедра всадника, и с высокой спинкой. Ремни узды и поводья были очень широкими, с густо наклепанными на них металлическими бляхами, которые служили как для украшения, так и для дополнительной защиты от рубящих ударов меча.

На парадах, турнирах или каких-нибудь других торжествах боевых рыцарских коней покрывали поверх брони роскошными, богато расшитыми и украшенными попонами.

Здесь поистине не было предела фантазии. Как свидетельствуют современники, в 1461 году при торжественном въезде Людовика XI в Париж для коронования кони его рыцарской свиты были покрыты парчовыми или бархатными попонами, спускавшимися до самой земли и сплошь унизанными маленькими серебряными колокольчиками. А один из приближенных к королю рыцарей по имени Ла Рош, желая особенно выделиться, обвешал попону своего коня колоколами размером с человеческую голову, отчего, как пишет очевидец, «происходил ужасающий звон».

ТАКТИКА РЫЦАРСКОГО БОЯ

Разумеется, менялось за все это время и наступательное оружие, хотя внешние перемены были не столь разительны, как в оборонительном вооружении.

Главным оружием все время оставался меч. Ко второй половине XIV столетия клинок его был удлинен и для усиления удара стал не обоюдоострым, а заточенным лишь с одной стороны; другая же превратилась в широкий обух. Для большего удобства рукоять, прежде широкая, стала тоньше и обвивалась проволокой. Ножны делали из твердой кожи, которую раскрашивали краской или обтягивали материей, а потом обивали металлическим накладками и украшениями.

Интересно, что на способ ношения меча мода тоже менялась. В середине XIV века, например, а потом во второй половине XV века рыцари носили мечи не на левом бедре, как было принято во все остальные времена, а спереди, на середине пояса…

Копье, не менее важное оружие рыцаря, постепенно разделилось на два основных вида: боевое и турнирное. Турнирное копье постоянно менялось в длине, толщине и форме наконечников, которые могли быть как тупыми, так и острыми. Боевое копье долго сохраняло свою изначальную форму и состояло из крепкого деревянного древка длиной от трех до пяти метров, обычно ясеневого, и металлического острия. Только появление цельного металлического доспеха вынудило оружейников усовершенствовать копье. Оно стало значительно короче и толще. На древке появилась воронкообразная стальная насадка, которая защищала руку воина, державшего копье.

Каждый рыцарь обязательно имел и кинжал с узким и длинным четырехугольным лезвием, которым можно было поразить поверженного противника в малейшую открывшуюся щель в доспехе. Называлось такое оружие «кинжалом милосердия», потому что, случалось, побежденный рыцарь, не желая молить о пощаде, просил победителя добить его, что тот и делал, оказывая врагу в знак уважения к его доблести и чести последнюю милость.

В конце концов в средневековой Европе появились и другие виды наступательного вооружения — например, огромный меч, достигавший двух метров в длину. Владеть им можно было только двумя руками, поэтому он и назывался двуручным. Был меч и «в полторы руки». Получило распространение и особого рода ударное оружие — палица, секира, бердыш. Оно предназначалось для проламывания металлических доспехов и шлемов. Однако этими видами вооружения пользовались, как правило, не рыцари, а наемные регулярные войска, пехота.

К сожалению, не так много имен тех, кто создавал рыцарское вооружение, дошло до нашего времени. Очевидно, что делалось оно искусными руками, и многие из доспехов, мечей, копий, кинжалов, шлемов, щитов, что выставлены теперь в лучших музеях мира, по праву можно назвать настоящими шедеврами. Счастливым образом соединились в них и тщательно продуманная функциональность, и завершенная художественная красота.

В поздний период рыцарства оружейники начали ставить на своих изделиях клеймо, и благодаря этому можно утверждать, что в испанском городе Толедо работали потомственные мастера Агирро, Эрнандес, Мартинес, Руис и некоторые другие.

В Северной Италии крупным оружейным центром стал Милан, где были особенно известны семьи мастеров Пиччинино и Миссалья. А популярная марка итальянского города Генуи даже подделывалась менее добросовестными оружейниками в других местах Европы в целях лучшего сбыта. В Германии знаменитым оружейным центром всегда был город Золинген.

Ну а как действовали эти безупречно вооруженные и защищенные надежными доспехами рыцари на полях сражений? Существовала ли какая-то особая тактика ведения боя, где главной ударной силой были воины, принадлежавшие к рыцарской касте? Оказывается, действительно существовала, причем, в отличие от вооружения, эта тактика оставалась почти неизменной на протяжении веков.

Теперь нам, людям XXI века, легко судить о ее примитивности и однообразии, упрекая рыцарей в небрежном следовании элементарной дисциплине, в абсолютном презрении к пехоте. Однако именно рыцари решали исход любого сражения. Что могла противопоставить пехота, пусть и многочисленная, отряду закованных в броню воинов-профессионалов, сметающих все на своем пути? Когда рыцари перестали быть главнейшей силой в боевых сражениях, им пришлось уйти не только с полей сражений, но и с исторической сцены.

Рыцарское войско собиралось так: каждый из рыцарей приводил под знамена своего сеньора нескольких оруженосцев, которые во время битвы оставались позади боевой линии, держа наготове нескольких свободных лошадей и запасное вооружение. Кроме того, рыцаря сопровождали и легко вооруженные всадники, которые были не кто иные, как домашние слуги, а также отряд пехоты, набранный из крепостных крестьян.

Сами рыцари обычно строились перед боем в отряды-клинья. В первом ряду было не больше пяти всадников, в двух следующих — по семь, дальше следовали ряды, состоявшие из девяти, одиннадцати и тринадцати всадников. Сзади, построившись правильным четырехугольником, следовала вся остальная рыцарская конница.

Таким узким клином легко было протаранить оборону противника, тем более что оборонявшаяся сторона обычно выставляла перед собой плохо вооруженную и мало обученную пехоту. Чтобы сохранить построение к решающему моменту схватки, клин сначала двигался очень медленно, едва ли не шагом, и только приблизившись к врагу почти вплотную, рыцари пускали коней в галоп.

Огромной массой клин легко прорывал пехоту, и тут же всадники разворачивались широким фронтом. Вот тогда и начинался настоящий бой, распадавшийся на множество отдельных поединков между рыцарями. Он мог продолжаться часами, причем нередко в ход его уже никак не могли вмешаться предводители обеих сторон.

Сначала рыцари сражались верхом: два всадника с копьями наперевес, закрывшись щитами, неслись друг на друга, целя противнику в щит или шлем. Удар, усиленный тяжестью доспехов, скоростью и массой коня, был страшным. Менее ловкий рыцарь, оглушенный, вылетал из седла с расколотым щитом или сбитым шлемом; в другом случае копья у обоих ломались, как тростинки. Тогда рыцари бросали коней, и начинался поединок на мечах.

Во времена Средневековья он был совсем не похож на изящное, непринужденное фехтование более позднего века мушкетеров. Удары были редкими и очень тяжелыми. Отразить их можно было только щитом. Впрочем, в ближнем бою щит мог служить не только оборонительным оружием, но и наступательным: им можно было, улучив момент, неожиданно толкнуть противника, чтобы он потерял равновесие, и тут же нанести ему решающий удар.

Однако хоть и могучи были удары, наносимые рыцарской дланью, а гибли в боях рыцари реже, чем пехотинцы-крестьяне или легко вооруженные всадники. И дело тут не только в надежной защите доспехов.

Каждый из рыцарей видел в другом рыцаре, даже противнике, равного себе члена одного и того же общего братства, замкнутой касты, для которой мало значения имели границы и короли. Границы постоянно менялись, земли переходили от одного государя к другому, а рыцари владели одними и теми же замками и деревнями и все считались верными слугами одной святой христианской Церкви.

Не было никакого смысла убивать противника, за исключением лишь случаев, когда был он врагом из врагов или никак не желал сдаваться и сам просил добить его во имя рыцарской чести. Но гораздо чаще побежденный рыцарь признавал себя пленником, а победитель получал в качестве выкупа за его свободу коня, дорогие доспехи, а то и земли с деревнями…

Но случались, конечно, в Средневековье битвы, когда на карту ставились судьбы целых стран, да и врага порой никак нельзя было считать равным себе, например неверных во время Крестовых походов за освобождение Святой земли. Словом, вполне способны были рыцари и на разные военные хитрости: обходные маневры, ложные атаки и отступления, заманивающие врага.

В 1066 году герцог Нормандии Вильгельм предъявил свои права на английский престол. Но так как король англосаксов Гарольд не собирался добровольно его уступать, Вильгельм призвал под свое знамя всех нормандских рыцарей. К собранному войску примкнули и многие неимущие, безземельные рыцари со всей Франции, надеявшиеся на богатую добычу. На снаряженных кораблях Вильгельм переплыл Ла-Манш и высадился в Юго-Восточной Англии близ города Гастингса.

Гарольду, не поддержанному основной частью своих вассалов, удалось собрать лишь небольшую дружину, да еще крестьянское ополчение, вооруженное топорами. Однако нормандскому рыцарскому войску, 14 октября 1066 года атаковавшему отряд Гарольда, долго не удавалось взять верх. Англосаксы удачно укрепились на склоне холма и одну за другой отражали атаки всадников длинными копьями.

Тогда Вильгельму пришлось пойти на военную хитрость: часть его войска обратилась в притворное бегство. Посчитав, что победа уже у него в руках, Гарольд пустился преследовать врага, и на открытом месте ряды англосаксонской пехоты смешались. Завязался новый бой, и теперь нормандские рыцари стали полными хозяевами положения. Гарольд погиб, а войско его разбежалось. В декабре 1066 года Вильгельм короновался на английский престол.

Искусным маневром, обеспечившим победу, знаменита еще одна битва эпохи Средневековья. Относится она к Столетней войне и случилась в 1370 году близ местечка Вален. Французские рыцари внезапно напали на английский лагерь, однако противнику удалось построиться в боевой порядок, и поначалу атака французов была отбита. Но все же предводитель французского рыцарского войска Бертран Дюгеклен сумел провести отвлекающий фланговый маневр, ряды англичан, как и при Гастингсе три века назад, смешались и потерпели поражение, потеряв огромное количество по тем временам — десять тысяч воинов убитыми, ранеными и сдавшимися в плен.

Надо полагать, способным и искусным военачальником был французский рыцарь Бертран Дюгеклен, поскольку такой неожиданный маневр оказался не первым в его послужном списке. За шесть лет до этого близ местечка Кошерель его десятитысячное рыцарское войско было атаковано большим отрядом английских наемников и действующей в союзе с ними наваррской конницей. Дюгеклен отступил, а потом полностью окружил врага и вынудил его сдаться.

Однако в том же XIV веке рыцарское войско, увы, все больше утрачивало свои претензии на первостепенную роль на поле битвы.

В 1302 году в битве при Куртре во Фландрии наглядно было показано, сколь велика может быть сила хорошо организованной, дисциплинированной пехоты. Французское войско, вторгшееся во Фландрию, было наголову разгромлено народным ополчением, причем потери среди рыцарей были столь велики, что после битвы семьсот золотых шпор были вывешены в качестве трофеев в соборе города Куртре. В истории это сражение так нередко и именуется — «Битва золотых шпор».

И как оказалось, в ходе Столетней войны английские рыцари гораздо раньше, чем французские, осознали, что для успеха в бою нужно не показывать свое превосходство над собственной пехотой, а действовать с ней единым фронтом. Французы же совершенно не доверяли своему ополчению. Даже в самый разгар войны власти, случалось, запрещали горожанам упражняться в стрельбе из лука, а когда однажды парижане предложили было выставить шесть тысяч арбалетчиков, рыцари высокомерно отказались от помощи «лавочников».

Черной датой в историю Франции вошел день 26 августа 1346 года. Именно тогда, в битве при Креси, главная роль в действиях небольшого девятитысячного отряда англичан, которым командовал сам король Эдуард III, впервые отводилась пехоте. Французское войско под командованием короля Филиппа VI состояло из двенадцати тысяч рыцарей, двенадцати тысяч наемной чужеземной пехоты, в которую входили шесть тысяч генуэзских стрелков из арбалетов, и пятидесяти тысяч слабо вооруженных и почти не имеющих военной подготовки горожан.

Поражение французского войска оказалось страшным и вместе с тем поучительным. Противники действовали в битве совершенно по-разному.

Эдуард III впереди своего отряда выстроил длинную цепь английских стрелков из лука, которые славились тем, что с трехсот шагов могли попасть в любую цель. За ними расположились три боевые линии рыцарей вперемежку с пехотой. Лошади спешившихся рыцарей остались в обозе позади войска.

Когда Филипп двинул на англичан свое войско, оно повиновалось очень недружно, последние ряды только собирались выступить, а передние были уже далеко. Но когда французы подошли к англичанам достаточно близко, Филипп решил повременить с битвой, чтобы дать разрозненным отрядам возможность соединиться и отдохнуть за ночь.

Однако французские рыцари, увлекаемые жаждой боя, продолжали двигаться вперед безо всякого порядка, обгоняя и оттесняя один другого. Наконец они подошли к англичанам вплотную. Им казалось величайшим позором оттягивать битву, к этому времени и сам король уже забыл свое первое благоразумное решение и дал приказ к атаке.

По предварительно намеченной диспозиции вперед должны были выдвинуться генуэзские стрелки, и ряды французов расступились, чтобы дать им дорогу. Однако наемники двигались без особой охоты. Они уже устали от перехода, да и щиты их лежали в отставших повозках, потому что, следуя первому королевскому приказу, они рассчитывали сражаться только на следующий день.

Предводители наемников громко кляли на чем свет стоит новое распоряжение. Услышав это, граф Алансонский, как сообщают летописцы, высокомерно молвил: «Вот вам и вся польза от этой сволочи, она годится только на то, чтобы есть, а нам будет скорее помехой, чем подспорьем».

Генуэзцы тем не менее вплотную подошли к англичанам и трижды издали свой дикий военный клич, надеясь навести на противников ужас. Но в ответ те хладнокровно начали стрельбу из луков.

Длинные стрелы с перьями поражали генуэзцев прежде, чем они успевали натянуть тетивы своих арбалетов. Английские луки были настолько мощны, что стрелы насквозь пробивали панцири наемников.

Когда же генуэзцы обратились в бегство, то попали под копыта боевых коней французских рыцарей — наемники мешали им ринуться в атаку. Все боевые построения разрушились, теперь английские лучники расстреливали не только генуэзцев, но и рыцарей, причем главной их целью стали лошади.

Вскоре перед рядами англичан была лишь бесформенная масса из распростертых под упавшими лошадьми всадников и убитых наемников. Теперь на поле боя устремилась английская пехота, хладнокровно добивая поверженных. Уцелевшие французские воины пустились в беспорядочное бегство.

Потери французов были ужасающими. На поле битвы остались одиннадцать герцогов и графов, представителей высшей знати королевства, полторы тысячи рыцарей попроще титулами и десять тысяч пехотинцев…

И еще не раз в ходе Столетней войны английская сторона показывала французской, что значат на поле битвы дисциплина, продуманная тактика и единство действий. 19 сентября 1356 года французское рыцарство потерпело очередное страшное поражение в битве при Пуатье.

Шеститысячный английский отряд, которым командовал принц Уэльский Эдуард, старший сын Эдуарда III, прозванный из-за цвета своих доспехов Черным принцем, занял в окрестностях Пуатье очень выгодную позицию за изгородями и виноградниками, в которых затаились лучники. Французские рыцари двинулись в атаку по узкому проходу между изгородями, но на них обрушился град стрел, а потом по сбившимся в беспорядочную толпу французам ударили английские рыцари. Погибло около пяти тысяч воинов, не считая огромного количества взятых в плен. Сдался на милость победителя и король Иоанн II, сменивший к тому времени на французском престоле Филиппа VI.

Сражение при Азенкуре 25 октября 1415 года оказалось для французов столь же трагическим. Французское войско в пять раз превосходило противника, но английские лучники на этот раз скрывались за специально сооруженным частоколом, который мешал наступлению тяжеловооруженных рыцарей. При Азенкуре французы потеряли шесть тысяч убитыми, среди которых были герцоги Брабантский и Бретонский, и еще две тысячи рыцарей попали в плен, в том числе и ближайший родственник короля герцог Орлеанский…

И все же победителями в Столетней войне стали французы, отвоевавшие огромные территории королевства, которыми долгие годы владели англичане. Усвоив трагические уроки, Франция в войне с захватчиками опиралась уже не только на рыцарство, но и на весь народ. Недаром самые большие успехи в войне оказались связанными с простой деревенской девушкой Жанной д’Арк.

Времена менялись, и рыцарство сходило со сцены, где столь долго играло одну из главных ролей.

ГЕРБ НА ЩИТЕ

О том, что такое рыцарский герб, многие имеют представление по книгам и фильмам. Доблестный рыцарь Уильфред Айвенго из романа Вальтера Скотта, например, выехал на арену турнира в Ашби с нарисованным на щите молодым дубом, вырванным с корнем. Под рисунком была короткая надпись на испанском языке — «Desdishadoo, что означало «лишенный наследства».

У каждого из его противников тоже имелся собственный герб. Рисунки на их щитах были самыми разными: у барона Фрон де Бефа, по свидетельству Вальтера Скотта, черная бычья голова, а у Бриана де Буагильбера — два герба на двух разных Щитах: один представлял собой обычный герб рыцарей ордена Храма, к которому принадлежал де Буагильбер, — два рыцаря, едущих на одном коне, что символизировало бедность и смирение, а на втором щите — ворон, держащий в когтях череп.

Время действия романа «Айвенго» относится к концу XII века. К этому времени рыцарские гербы прочно вошли в обиход. И главной причиной тому стеши Крестовые походы с битвами, невиданными доселе по своим масштабам. Яркие отличительные рисунки на щитах помогали закованным в железо воинам узнавать друг друга на расстоянии, отличать соратников от врагов.

Такой обычай родился не на пустом месте. Еще задолго до Крестовых походов древние народы выбирали себе какие-либо символы как отличительные знаки. У готов таким символом был полумесяц или крест. У франков — крест над кругом. У англов — мифический дракон или крест на фоне птиц, шаров. У датчан — ворон, у саксов — лев или роза.

Однако именно Крестовые походы положили начало созданию особой геральдической символики, все более усложнявшейся и со временем превратившейся в особый, своеобразный язык, который многим был понятнее обыкновенной грамоты, учитывая, что в эпоху Средневековья не каждый знатный сеньор умел читать и писать.

В эпоху Крестовых походов рисунки-символы подбирались с определенным смыслом, связанным с личностью или жизненными вехами каждого носителя герба.

Так, например, рыцари, отправлявшиеся на Восток, включали в свой герб изображения маленьких перелетных птиц, показывая этим, что и они, подобно птицам, странствуют и не имеют дома. Если же птицы на гербе были нарисованы без клюва или лапок, это означало, что рыцарь получил в битвах за освобождение Гроба Господня тяжелые раны.

На участие в Крестовых походах указывали кресты самых замысловатых форм и раковины, которые составляли непременную принадлежность одежды пилигримов, отправлявшихся в Святую землю.

Такими символами на своих гербах знать гордилась и многие века спустя. Они указывали на древность рода и героические деяния предков.

Во времена Крестовых походов при украшении рыцарских гербов стали использовать краски различных цветов. Например, голубой. Голубые красители до этого времени в Европе были неизвестны, их привезли с Востока. Да и происхождение геральдического термина «эмаль» тоже связано с Востоком. Дело в том, что цвета наносились на Щит посредством эмалевых красок, а такой вид росписи применяли в ту пору только в Персии, Византии и Аравии. К этому остается добавить, что слово «эмаль» персидское, поначалу оно означало только один синий цвет, а позже стало относиться и к любому другому цвету и разновидности красок.

С течением времени герб обретал все большее значение как для самого владельца, так и для всех окружающих, он стал своего рода визитной карточкой или удостоверением личности. По гербу можно было судить о знатности рода, о поколениях предков. Теперь их уже нельзя было избирать произвольно: они специально составлялись с учетом всех заслуг и даровались своим подданным королями и владетельными сеньорами. Они стали наследственными и переходили от отца к сыну.

В конце концов гербами стали украшать не только щит и шлем, но и гобелены, одежды, стены домов. Причем в рисунок любого герба обязательно входил рыцарский щит, а позже и шлем. Наконец, на гербах появились и дополнительные геральдические украшения: щитодержатели, гербовые мантии, девизы.

Повсеместное распространение гербов требовало их упорядочения, разработки специального свода правил для составления гербов, их применения и толкования. Так появилась геральдика, или, как иначе называли ее в Средневековье, блазон — особая научная дисциплина, описывающая и изучающая гербы.

Нужны были и люди, специалисты, владеющие геральдическими знаниями и применяющие их на практике. Такими стали в Средние века герольды. По сути, они были церемониймейстерами при дворах королей и крупных феодалов, распорядителями на всевозможных торжествах и рыцарских турнирах, стоящими с ними на разных ступенях иерархической лестницы.

Постепенно геральдика становилась очень непростой, даже головоломной наукой. Усложнялись фигуры на щитах, самым разнообразным способом делилось поле щита, знаки сочетались между собой в бесконечном числе вариантов, так что со временем, в XV веке, появились даже специальные трактаты по геральдике, порой весьма запутанные и туманные. Но до сих пор наука о гербах служит немалым подспорьем историкам, помогая датировать какие-либо предметы или рукописи, снабженные гербами, удостоверять их подлинность, географическую принадлежность.

Особенно тесно развитие геральдики оказалось связанным с рыцарскими турнирами, их торжественными, строго соблюдавшимися регламентом и этикетом. Даже само слово «блазон», второе название геральдики, происходит от немецкого глагола, обозначающего «трубить в рог», потому что каждый рыцарь именно так возвещал о своем прибытии на турнир.

Турниры стали одной из главных составных частей рыцарских времен, наряду с поклонением Прекрасной даме, строительством укрепленных замков и рыцарскими орденами. Они были развлечением для их участников и зрителей, звеном, соединявшим мирную и военную жизнь рыцаря. Турниры становились важнейшими событиями, которые запечатлевались в хрониках и о которых слагались стихи, воспевающие рыцарскую доблесть и мастерство владения оружием.

Состязания рыцарей в конном и пешем единоборстве, а также в общей турнирной битве устраивали и короли, и крупные сеньоры, и простые бароны. Сам же обычай показательных военных состязаний относится еще к дорыцарским временам.

Такие поединки описаны, например, в древнегерманской «Песне о Беовульфе». А племянник Карла Великого Нитгарт рассказывает в составленной им хронике, как в 844 году воины, сопровождавшие Людовика Немецкого и его брата Карла во время их встречи в Страсбурге, разбились на две равные по численности партии и устроили показательный бой, в котором оба короля приняли участие.

Первым, кто установил для подобной военной игры определенные правила, был, как свидетельствуют летописи, французский рыцарь XI века Готфрид де Прельи.

К XII веку обычай рыцарских турниров стал распространяться в Англии. Правда, поначалу он встретил некоторое сопротивление со стороны короля Генриха II. Зато его сын, король Ричард Львиное Сердце, сам не раз выезжавший на турнирную арену, разрешил рыцарские состязания в пяти графствах своего королевства.

В Италии турниры стали известны с XII века. Состязались рыцари разных городов, например Пизы и Кремоны. Позже о блестящих турнирных поединках рассказывал в «Божественной комедии» Данте.

Со временем изменились условия военных игр, применявшееся в них оружие и приемы ведения боя. Мы знаем, что во время конного поединка рыцарь держит копье под мышкой. Однако во время тех далеких поединков всадники поднимали копье над головой и держали в вытянутой руке. Поначалу турнирное вооружение ничем не отличалось от боевого, но начиная с XIV века оно становится более тяжелым и массивным. Это позволяло противникам демонстрировать специально для зрителей более эффектные приемы боя, не опасаясь серьезных ран и увечий. Побежденным признавался тот, кто был выбит из седла. Если же у обоих ломались копья, вооружались запасными и съезжались снова или начинали пеший поединок на тупых мечах.

В Германии в конце XV века вошел в обычай конный поединок без копий, на палицах. Это, в свою очередь, заставило усовершенствовать турнирный шлем, сделать его гораздо крепче и тяжелее.

В зависимости от того, как устраивался турнир, по-разному он и назывался. Случались «странствующие» турниры, когда два рыцаря встречались где-нибудь случайно или намеренно и вступали в «спортивный» поединок, иногда и вовсе обходясь без зрителей. Но, конечно, гораздо пышнее и торжественнее проходили турниры «по приглашению». На них особую роль играли герольды, и очень большое значение придавалось гербам участников.

Такие турниры устраивались по любому подходящему поводу: посвящение в рыцари, свадьба дочери, заключение мира. Устроитель рассылал письма-приглашения самым знатным соседям. Но любой достойный рыцарь мог принять участие в турнире без особого приглашения.

Когда весть о предстоящем турнире разносилась по всей округе, во всех замках начинались спешные приготовления: из сундуков извлекали самые дорогие платья, готовили лучшие доспехи, выезжали на самых крепких и выносливых конях. Каждый из рыцарей, намереваясь принять участие в турнире, хотел перещеголять всех роскошью нарядов и вооружения, многочисленностью и пышностью свиты. Все с нетерпением ждали предстоящего празднества, потому что у каждого из участников были свои определенные цели.

Для одних рыцарей турнир был прекрасной возможностью явить миру свои воинские доблести, обратить на себя внимание высшего общества, прославиться. Единственным желанием других было заслужить благосклонность дамы своего сердца, избрать ее в случае победы королевой любви и красоты. А у рыцарей победнее цели были более материальные — получить хорошую добычу в виде доспехов и коня побежденного противника или взять за них денежный выкуп; стоили боевой конь и вооружение очень дорого, иной раз целую деревню надо было продать или заложить, чтобы экипироваться надлежащим образом.

РЫЦАРЬ ВЫЕЗЖАЕТ НА РИСТАЛИЩЕ

В назначенный день гости со всех сторон съезжались на турнир. Знатного сеньора, например, сопровождали сотни оруженосцев и пажей, а также музыканты, слуги и десятки рыцарей свиты. В замке устроителя турнира могли разместиться далеко не все желающие, приходилось устраиваться в ближайшем городке, а то и просто в шатрах, раскинутых под открытым небом.

Город, до этого обычно тихий и сонный, неузнаваемо преображался. На улицах толпились оруженосцы и слуги, стены домов были завешаны пестрыми тканями, развевались знамена, у окон были выставлены рыцарские щиты с гербами, по которым можно было узнать имя постояльца.

На городском рынке необыкновенно бойко велась торговля, раскупались дичь, рыба, домашняя птица, пряности. Некоторые торговцы привозили свои товары издалека, не сомневаясь, что обязательно продадут их. Оживление царило и в лавках менял, где за драгоценные камни, дорогую посуду, украшения можно было получить золотые монеты. Съезжались в городок и певцы, акробаты, фокусники, бродячие актеры, дрессировщики медведей. Звуки рогов и труб, бряцание оружия, нескончаемый гомон толпы заглушались звоном колоколов соседних церквей.

Вечером предшествовавшего турниру дня обычно проводили состязания юные оруженосцы — на заранее приготовленном поле, которое называлось ристалищем, но с безопасным оружием. Случалось, что иные из особо отличившихся оруженосцев удостаивались великой чести: их прямо на ристалище посвящали в рыцари, и они получали позволение принять участие в самом турнире.

В ночь перед турниром почти никто не спал. Повсюду в окрестностях пылали костры, на городских улицах мелькали огни факелов. Все были на ногах задолго до того, как трубил со стены замка рог, возвещавший о наступлении утра. После церковной службы все устремлялись к арене, обсуждая на ходу достоинства бойцов, собирающихся принять участие в турнире, и гадая, кто еще из окрестных рыцарей прибудет к месту состязания в самый последний момент.

В Германии правила устройства турниров были более строгими и определенными, чем во Франции. Немецкие рыцари, имевшие право быть включенными в турнирные списки, загодя делились на четыре больших турнирных общества — прирейнское, баварское, швабское, франконское. Все вместе они назывались Рыцарством четырех стран.

Каждая местность, соответствующая одному из обществ, поочередно устраивала свой турнир и избирала для этого старшину, который именовался королем турнира и был одновременно его главным судьей. Он же избирал трех дам, которые выдавали рыцарям оружие, и трех других дам для раздачи наград. Одна из дам была замужней, вторая — юной девицей, третья — вдовой.

Требования, которые предъявлялись к рыцарям, желающим принять участие в турнире, были почти одинаковы во всех западноевропейских странах. Рыцарь должен иметь знатное происхождение в двух поколениях со стороны матери и отца, а доказывалось это наследственным гербом на щите и отличительными украшениями на шлеме.

Правда, со временем строгие ограничения стали смягчаться — к турнирам допускались рыцари пусть не столь знатные, но известные храбростью и умением владеть оружием. Как бы то ни было, но каждый прибывший на турнир рыцарь допускался к участию только после рассмотрения его права на совете специально избираемых судей.

Если рыцарь оказывался виновным в недостойном поступке, то он лишался права выехать на ристалище. Это распространялось и на уличенных в хуле против Господа, в оскорблении дамы, в нарушении данного слова, на каждого, кто покинул в сражении собрата по оружию. Высокое значение рыцарского достоинства поддерживалось еще одним правилом: к участию в турнире не мог быть допущен виновный в вероломном нападении на противника.

Рыцарь, признанный советом турнирных судей безупречным во всех отношениях, передавал свой флаг и гербовый щит герольдам, а те устраивали на главной городской площади своеобразную выставку из знамен и гербов, располагая их в строго определенном порядке.

Выше всех помещались гербы знатнейших лиц, ниже — баронов и, наконец, в самом низу — простых рыцарей. Такая выставка служила как бы программой предстоящего состязания; устраивая ее, герольды обсуждали подлинность каждого из представленных гербов, а также давали зрителям необходимые объяснения, если чей-либо герб был им незнаком. Лицам нерыцарского происхождения выставлять гербы строго воспрещалось. Уличенные в таком обмане должны были заплатить штраф в виде вооружения и боевого коня в пользу герольдов.

Но не всегда имена рыцарей, допущенных к участию в турнире, объявлялись во всеуслышание. Позволялось держать их в тайне совсем юным рыцарям, страшившимся поражения и позора, а также в тех случаях, если кто-то из участников до поры предпочитал хранить инкогнито, будучи в неприязненных отношениях с устроителем турнира.

Случалось даже, что турнир становился своеобразным маскарадом — рыцари появлялись на нем в доспехах каких-либо легендарных или исторических личностей. В Англии, например, однажды проводился турнир, где одна сторона рыцарей олицетворяла легендарного короля Артура и его паладинов Круглого Стола, а другая — Карла Великого и его воинов.

Поле для турнира — ристалище — обносили деревянной оградой в один или два ряда или вместо нее натягивали веревки. Первоначально поле было круглым, но со временем обрело более удобную прямоугольную форму. Вокруг поля возводились деревянные ложи для прекрасных дам, а также судей турнира. Ложи украшались дорогими тканями и коврами, а самая роскошная, под балдахином, убранная цветами, стрелами, изображениями пылающих сердец, предназначалась для королевы любви и красоты, которую предстояло назвать будущему победителю.

Хоть и присутствовали на турнирах специально назначаемые судьи, однако высшими судьями были прекрасные дамы. Любую жалобу на кого-либо из участников рассматривали именно они.

Однако чаще всего дамы передавали право решения одному из участников турнира, которого сами избирали, и в знак такого отличия его называли почетным рыцарем. При этом он украшал конец своего копья лентой йли каким-либо другим знаком благоволения дам. Этот символ власти мгновенно прекращал любые споры, если они случались между участниками турнира.

Открывая рыцарское состязание, герольды громко оглашали его правила и объявляли, каким будет приз предстоящего состязания. Припомним турнир, в котором принимал участие рыцарь Айвенго, герой романа Вальтера Скотта.

«Пять рыцарей-зачинщиков вызывают на бой всех желающих. Каждый рыцарь, участвующий в турнире, имеет право выбрать себе противника из числа пяти зачинщиков. Для этого он должен только прикоснуться копьем к его щиту. Прикосновение тупым концом означает, что рыцарь желает состязаться тупым оружием, то есть копьями с плоскими деревянными наконечниками или «оружием вежливости», — в таком случае единственной опасностью являлось столкновение всадников. Но если бы рыцарь прикоснулся к щиту острием копья, это значило бы, что он желает биться насмерть, как в настоящих сражениях.

После того как каждый из участников турнира преломит копье по пяти раз, принц объявит, кто из них является победителем в состязании первого дня, и прикажет выдать ему приз — боевого коня изумительной красоты и несравненной силы. Вдобавок к этой награде победителю предоставлялась особая честь самому избрать королеву любви и красоты.

В заключение объявлялось, что на другой день состоится всеобщий турнир; в нем смогут принять участие все присутствующие рыцари. Их разделят на две равные партии, и они будут честно и мужественно биться, пока принц Джон не подаст сигнал к окончанию состязания. Вслед за тем избранная накануне королева любви и красоты увенчает рыцаря, которого принц признает наиболее доблестным из всех, лавровым венком из чистого золота…»

Такие условия вполне достоверны. Но пожалуй, следует сделать одну оговорку: все-таки сэр Вальтер Скотт был прежде всего романистом, создателем драматических коллизий. В подавляющем большинстве случаев, хотя, конечно, всякое бывало за долгую историю турниров, поединки на ристалище представляли собой состязания в. искусстве владеть оружием, управлять боевым конем, а не смертный бой.

Помимо объявленных призов, дамы и девицы часто жертвовали собственные золотые или серебряные украшения как награду за рыцарскую доблесть. Главный приз мог быть весьма ценным. Один из самых дорогих призов за всю историю рыцарских турниров получил в 1468 году Лоренцо Медичи, правитель Флоренции: это был шлем из серебра, украшенный серебряной фигуркой Марса. Кроме того, каждый рыцарь, одержавший победу над другим, получал в качестве трофея его вооружение и коня.

Как правило, устроители турниров проявляли особую учтивость по отношению к иноземным рыцарям-участникам. Так, однажды на турнире в Смитфилде, в Англии, при Ричарде II, королева объявила наградой золотую корону, если победителем станет иностранец, и дорогой браслет, если им окажется англичанин.

Рыцари выезжали к ристалищу блестящей кавалькадой, вместе с ними были и самые знатные особы, благородные дамы и девицы — словом, турнир открывал весь цвет рыцарства и женской красоты. Обычно дамы подбирали и соответствующие случаю костюмы, которые нередко украшались золотыми и серебряными поясами с висящими на них легкими мечами.

На самом ристалище младшие герольды внимательно осматривали вооружение участников. Оружие, не соответствующее установленному турнирному образцу, немедленно отвергалось. Копья были безопасны, так как снабжались тупыми наконечниками, турнирные мечи тоже были затуплены и укорочены. Иногда даже они делались не из стали, а из китовой кости, обтянутой кожей.

Но случалось, несмотря на все меры предосторожности, что турнирные состязания и в самом деле переходили границы дозволенного. На них прорывались иногда национальная рознь или уязвленное самолюбие рыцаря, отвергнутого Прекрасной дамой ради другого, более счастливого соперника. Известно, что на турнире в Нейссе близ Кёльна, происходившем в 1240 году, погибло более шестидесяти рыцарей; большинство из них задохнулись в пыли и были раздавлены лошадьми.

Чтобы избежать кровопролития, от рыцарей, помимо соблюдения всех прочих формальностей, стали требовать особую клятву, подтверждающую, что явились они на турнир с единственной целью совершенствования в военном искусстве, а не для сведения счетов с кем-либо из соперников.

В Англии к концу XIII века был издан специальный королевский указ, дозволяющий употреблять на турнирах лишь широкий тупой меч и запрещающий применение острого меча, кинжала, боевой булавы. Зрителям, наблюдающим за состязаниями, вовсе запрещалось иметь при себе какое-либо оружие, чтобы излишние эмоции не привели к беде. Так что бурный темперамент английских футбольных болельщиков, ставший притчей во языцех для всей Европы, родился, оказывается, не на пустом месте…

Но вот заканчивался тщательный осмотр вооружения, и, если все было в порядке, рыцари по сигналу герольдов удалялись в свои шатры, чтобы приготовиться к поединкам. По второму кличу герольдов они садились на коней и выезжали на поле. Теперь специально назначенные судьи осматривали, правильно ли оседланы кони бойцов.

Наступала короткая пауза, на какой-то миг все замирало — и в ложах для дам и почетных гостей, и на скамьях для простонародья. Участники турнира ждали знака почетного рыцаря к началу.

В отличие от поединков, где воины выходили на бой один на один, на турнирах схватки происходили между двумя равными по числу группами всадников. Они выстраивались в шеренги друг против друга, и каждый должен был встретиться в бою с определенным противником. Наконец почетный рыцарь подавал знак начала турнира, и звучал третий клич герольдов. Тотчас веревки, разделявшие рыцарей, опускались, и они устремлялись один на другого в оглушительном реве труб.

За каждым из рыцарей следовали его оруженосцы, готовые поправить ему доспехи, подать при необходимости запасное вооружение или поднять своего господина с земли, если противник окажется удачливее и выбьет его из седла.

Первая встреча противников редко решала судьбу поединка. Рыцари съезжались снова и снова, ломались копья, опрокидывались всадники и кони, громко гремели трубы, рыцари выкликали имена прекрасных дам, зрители кричали, переживая за своих любимцев.

Турнирные судьи тем временем зорко следили за действиями каждого из противников. Успехом считалось, если рыцарь сломал копье, попав в туловище противника. Чем выше приходился удар, тем выше его и оценивали. Если рыцарь угодил прямо в шлем противника, это считалось особенным проявлением мастерства. Ну а рыцарь, выбитый из седла, лишался возможности участвовать в следующей схватке.

Случались во время турниров и судейские споры. Так, например, однажды в Неаполе рыцарь ударил противника копьем с такой силой, что с того слетели щит и шлем, треснули латы. Однако при этом он и сам пострадал, упав с коня. Судьи долго решали, кого назвать победителем, и в результате решили, что проиграл тот, кто упал на арену, потому что умелое управление боевым конем считалось одной из основных военных доблестей рыцаря. Менее постыдным на турнире считалось упасть вместе с конем, чем быть выбитым из седла. Тот, кто красиво и твердо держал копье, хоть оно и не ломалось от крепкого удара, заслуживал большей похвалы, чем тот, кто наносил меткий удар, но при этом плохо управлял конем.

Состязание прекращалось, когда все рыцари успевали в полной мере проявить свою храбрость и воинское искусство. Устроитель турнира опускал свой жезл, и герольды давали сигнал к окончанию турнира.

Теперь почетных гостей и участников ждал пир. Рыцари, облаченные в яркие одежды, вступали в зал, где были накрыты столы, под громкие звуки труб и занимали места под знаменами со своими гербами. Самым храбрым и отличившимся участникам турнира отводились самые почетные места.

.В разгар пиршества делался перерыв, и герольды торжественно представляли дамам самых достойных рыцарей. При этом та из дам, что была выбрана победителем королевой любви и красоты, раздавала призы коленопреклоненным рыцарям и обращалась к каждому из них с особой похвальной речью. Звучали на пиру и песни менестрелей, прославлявших подвиги храбрых рыцарей.

Обычно турнир не ограничивался одним-единственным днем. На следующий день на поле снова выходили оруженосцы, но на этот раз на конях и в вооружении своих господ. Утром третьего дня зрители смотрели на бой, где рыцари сражались вместе со своими оруженосцами. Такой бой походил на настоящую битву в миниатюре.

Вот так проходили грандиозные рыцарские праздники, надолго оставляя память о себе. Имена участников, победителей, дам, избранных в то или иное время королевами любви и красоты, почетных гостей заносились в летописи, иногда и сами рыцари — участники турнира или его устроители брались за перо.

Многими подробностями, любопытными деталями организации и хода рыцарского турнира историки обязаны, например, Рене Анжуйскому, властелину Прованса.

Будучи тонким ценителем поэзии и искусства, а также страстным поклонником и непременным участником рыцарских турниров и других романтических развлечений своего времени, он написал обстоятельное сочинение о рыцарстве, которое снабдил собственноручными изящными миниатюрами, где показаны различные сцены из рыцарской жизни. В этой книге подробно описан один из устроенных им самим блестящих турниров. Его знатными участниками были герцоги Бретанский и Бурбонский. Рене Анжуйский детально рассказывает о ходе турнира, его церемониале, вооружении участников…

Но все же, хоть и стали турниры самыми грандиозными праздниками рыцарских времен, находились у них и влиятельные противники.

В XII веке папа Иннокентий II и папа Евгений III неоднократно восставали против турниров из-за случавшихся на них смертельных случаев и даже отлучали тех, кто принимал в них участие, от Церкви. Однако турнирам суждено было существовать еще долгие годы и даже пережить рыцарские времена. Они проводились и в XVI веке, когда рыцари окончательно уступили место на поле боя пехоте, артиллерии и легко вооруженной коннице. Их устраивали в Париже и Карл VI, и Франциск I, стремившийся возродить при своем дворе романтический дух рыцарской эпохи.

Один из последних рыцарских турниров состоялся в 1559 году в Париже и закончился трагедией: по нелепой случайности обломок копья смертельно ранил французского короля Генриха II. Вскоре король умер, и турниры были запрещены навсегда…

СЛОЖНАЯ НАУКА ГЕРАЛЬДИКА

Вместе с рыцарскими турнирами уходила в прошлое и особая общность людей, называемых герольдами. Они оставляли в истории очень заметный след: именно благодаря им в Средние века столь важную роль стал играть рыцарский герб, трансформировавшийся с течением времени в гербы цехов, городов и государств.

Геральдика, разнообразная и сложная, стала своего рода языком эпохи. Она наложила отпечаток на средневековую бытовую жизнь буквально во всех ее проявлениях.

Вот как она отразилась, например, на костюме. В одежде знатных господ стали преобладать цвета, присутствующие в их гербе. В описании одного праздника, устроенного графом де Немюром в 1187 году, упоминается, что представители Фландрии и Брабанта были в красных одеждах, усеянных золотыми леопардами, а прибывшие из Вермандуа — в зеленых с золотыми орлами.

В жизнеописании короля Людовика IX Святого рассказывается, что на торжественном празднестве в его честь множество оруженосцев носили одежды с изображением хозяина празднества графа Пуатье. К концу царствования Людовика IX уже и женщины благородного происхождения стали носить платья с изображениями гербов: справа герб мужа, а слева свой собственный. Обычай тут же был подхвачен и в других европейских странах. Позднее у знати вошло в обычай украшать своими гербами дверцы карет, конскую упряжь, ошейники собак…

Гербы стали использоваться на печатях знатных лиц. При этом сама их форма нередко принимала очертания современного им боевого щита. Древние печати имели форму так называемого нормандского щита. Когда в конце XIII века в моду вошел треугольный щит, то и печати стали такими же.

Появились гербы на монетах. Во Франции монеты с гербами впервые были отлиты в XII веке, при Людовике VII. Эмблемой французского королевского дома издавна была лилия — она и перешла на монеты. Число лилий со временем менялось: на золотой монете времен Людовика IX их шесть, на монетах времен Филиппа VI лилиями усеяно все поле гербового щита, при Карле V число лилий снова сокращается.

Поскольку многие из крупных феодалов получали от королей право чеканить собственную монету, неудивительно, что на «местных» деньгах тоже появились родовые гербы. Монеты ходили на обширных территориях, и гербы сеньоров постепенно становились гербами их владений — герцогств или графств, а также находившихся на их землях городов.

В архитектуру тоже быстро вошла геральдика: изображения гербов стали обычны для средневекового зодчества, они появлялись в виде скульптур с щитами или в виде барельефов на стенах дворцов и замков. Гербами — правда, не родовыми, а доморощенными, — стали украшать свои дома богатые горожане, купцы, ремесленники. В Германии такие украшения получили название «домовый щит» и были распространены настолько, что по ним нередко получали названия целые улицы средневековых городов.

Знатные люди украшали свои дома гербами особенно щедро. Геральдические знаки можно было найти на расписных стеклах окон, ставнях, дверях, карнизах, на мебели, коврах, кубках, обеденной посуде, переплетах книг. Нередко в замках сеньоров на стенах главного зала помещались гербы всех родственников, а также вассалов и друзей.

Среди такого множества изображений гербов встречаются подлинные шедевры живописи, скульптуры, зодчества. А ведь трудились над рисунками гербов и такие великие мастера, как Альбрехт Дюрер, назначенный при Карле V придворным художником.

Современные исследователи делят историческое время этого поразительного проникновения гербовых знаков во все сферы средневековой жизни на три периода.

В первом периоде (XI–XIII век) только боевой рыцарский щит имел изображение герба.

Во втором периоде (XIII–XV век), к щиту, как носителю герба, добавился рыцарский шлем со своими гербовыми знаками.

И наконец, в третьем периоде, начиная с XV века, щит и шлем применительно к геральдике рассматриваются уже не как предметы вооружения, на которых носят геральдические знаки, а сами становятся отвлеченными понятиями-символами и обязательными составными частями изображения любого герба. Однако к ним добавляются и другие детали — щитодержатели, мантия, девиз…

Впрочем, более обстоятельный разговор о составных частях герба пойдет чуть позже, а пока вспомним герольдов. Кроме огромной роли в повсеместном распространении гербовых знаков и утверждении их значимости, к заслугам герольдов относится разработка теории герба. Основополагающие ее постулаты можно найти во множестве средневековых трактатов.

Теория эта достаточна сложна, запутанна, порой противоречива, но без нее невозможна практическая работа по толкованию, описанию существующих гербов или созданию нового. К тому же она необыкновенно любопытна и для современного человека полна неожиданных открытий.

Прежде всего надо найти в ней точную формулировку: что же это такое — герб?

Согласно строгому геральдическому определению, гербами называют особые фигуры или символические изображения, представленные на основании известных, строго регламентированных правил и служащие постоянными отличительными знаками.

Гербом, пожалованным определенному лицу или роду, никто другой не мог пользоваться, если не получал на это дозволения владельца герба; или же лишь с позволения высшей власти и только в тех случаях, когда на этом основывалось «законное притязание».

Если случалось, что гербы, принятые двумя разными фамилиями, оказывались совершенно сходными, то для различия изменялись гербовые цвета или вводились какие-нибудь дополнительные знаки.

Трактаты по теории геральдики начали появляться в ту пору, когда гербовые знаки распространились уже повсеместно; поэтому и содержащиеся в них формулировки выходят далеко за рамки одних лишь рыцарских гербов.

.Все гербы подразделяются на отдельные роды, причем первостепенное значение имеют государственные гербы, представляющие собой геральдические эмблемы земель, вошедших в состав государства. Гербы эти нередко служили и личными эмблемами коронованных особ, стоящих во главе государства.

Местные гербы — это те, что присвоены городам, областям, епископствам. Гербы сообществ принадлежали различным корпорациям, духовным или светским, цехам, научным учреждениям. И наконец, существовали гербы фамильные или родовые, переходящие по наследству лицам одного рода. Кроме того, в Западной Европе были известны так называемые личные гербы, принадлежавшие епископам и другим высшим духовным сановникам.

Разделение гербов по видам было достаточно сложным.

Особняком располагались союзные или брачные гербы, состоящие из соединенных гербов лиц, заключивших брачный союз. Известны наследственно-владельческие гербы, которые принимались вместе с полученным по наследству владением и присоединялись к основному гербу.

Распространены были гербы притязания, демонстрирующие претензии на какое-либо спорное владение. Столетняя война Англии и Франции началась с того, что английский король Эдуард III, претендовавший на французский престол, изменил английский герб: к традиционным английским леопардам добавил французские золотые лилии на лазоревом поле.

А когда король датский Христиан II в 1520 году стал одновременно и королем шведским, то присоединил к своему гербу и герб Швеции: три золотые короны в голубом поле. Эта эмблема оставалась в гербе Дании и тогда, когда Швеция вновь отделилась от нее.

Кстати говоря, несмотря на поражение в Столетней войне, Англия до 1800 года включала в свой герб французские лилии. Точно так же испанские короли включали в свой герб символические знаки Португалии и Иерусалимского королевства, короли Сардинии — герб Кипра…

Есть у гербов притязания и еще одно, более галантное название: когда страна в действительности уже не претендует на чужие земли, но сохраняет их геральдические знаки, то ее герб называют… гербом воспоминаний.

Существовало очень большое количество гербов покровительства или пожалования. Они даровались каким-либо государем как знак покровительства или особого отличия и по большей части представляли собой дозволение помещать в гербе рода герб самого государя. Так, например, в гербе древнего французского рода д’Эстенов были пожалованные королевские лилии как память о том, что один из рыцарей этого рода спас жизнь королю Филиппу II Августу в битве при Бувине в 1214 году.

Любопытна история герба Арагона. Когда-то он представлял собой золотой щит без всяких фигур на нем. Но в одной из битв, как гласит предание, король, став свидетелем геройских подвигов Готфрида Арагонского, омочил четыре пальца в крови из его раны и провел сверху вниз по его щиту. С тех пор в гербе Арагона по золотому полю проходили четыре червленых столба…

Интересен и герб Христофора Колумба, который пожаловали ему король Фердинанд и королева Изабелла вместе с титулом вице-короля открытых им за океаном земель. Герб делился на четыре части. В верхних помещались королевские эмблемы Кастилии и Леона, в правой нижней части зеленое поле изображало море с пятью серебряными островами, а в левой на голубом поле были пять золотых якорей. Герб увенчивался шлемом, украшенным земным шаром с католическим крестом, а девиз был лаконичен и выразителен: «Для королевств Кастилии и Леона Колумб открыл Новый Свет».

Разделялись гербы и по своему происхождению. Они могли быть исконными, относящимися к самым древним временам, к началу обычая употреблять гербы, и впоследствии узаконенными безо всяких специальных актов. Более поздние гербы, начиная с XIV века, назывались пожалованными по грамоте. Их даровали короли или самые могущественные из сеньоров, а в Германии — специально уполномоченные представители высшей знати.

Были гербы, называемые гласными или именными. Это означало, что их эмблемы прямо указывали на фамилию владельца. Так, скажем, испанская фамилия «Торрес» переводится как «башня» — на ее родовом гербе была изображена башня. А немецкая фамилия Дахенгаузен дословно значит «крыша дома» — здесь герб ее «зашифровывает» изображением шахматной доски с красной верхней частью, которая символизирует крышу, а сами шахматные клетки — дом.

Однако в гербы смело вводились самые простые, обыденные предметы из природы или домашнего быта, если по своему значению или звучанию они соответствовали какой-нибудь фамилии. Например, фамилия Буессо означает почти буквально «три хлебные кадки», фамилия Шабо — «речные бычки», Оша — «испуганная кошка», Эрисе — «три ежика». Такие эмблемы присутствуют на гербах людей с этими фамилиями.

Вводились в геральдику гласных гербов и предметы из морского, военного быта. «Три золотые палицы» звучит по-французски почти так же, как фамилия Мае; «золотая мачта» созвучна своим произношением с фамилией Дюма.

Существовали и так называемые полугласные гербы. В этом случае эмблемы на них указывали на фамилию владельца лишь косвенно, и надо было приложить немало смекалки, чтобы ее отгадать. Примером может служить немецкая фамилия Спиллер — она созвучна со словом «игрок», и гербовым знаком ее стала шахматная доска.

Особый род в геральдике составляли гербы, называвшиеся загадочными, — такие, в которых намеренно были допущены нарушения какого-либо геральдического правила, сразу бросающиеся в глаза. Подобное нарушение непременно вызывало вопрос: по какой причине оно было сделано?

Таким способом увековечивалось какое-либо достопамятное событие или чей-нибудь подвиг в истории рода. Пример такого герба — герб предводителя крестоносцев во время первого похода Готфрида Бульонского. После взятия Иерусалима его сподвижники настояли на том, чтобы он включил в свой герб крест. Золотой крест с четырьмя маленькими крестиками был помещен в серебряном поле. Но и золото, и серебро называются в геральдике «металлами». Нарушение состояло в том, что металл был помещен на металл, что не соответствовало «классическим» законам геральдики.

В гербе знатнейшего французского рода Монморанси — противоположное нарушение: на золотом поле помещен серебряный крест. Такой герб напоминает, что родоначальник герцогов Монморанси был первым знатным лицом в языческой Галлии, принявшей христианство.

Но к какому бы роду или виду ни относился герб, он мог быть вдобавок или полным, или видоизмененным. Полностью, без дополнений или «сокращений», герб переходил к старшему в роде и сохранялся неизменным во всех старших поколениях. На гербах младших членов рода вводились другие фигуры или цвета. Герб мог меняться и в том случае, если его владелец был уличен в каких-либо неблаговидных поступках.

Еще в те времена, когда герб был только на боевом щите, рыцари хранили обычай срезать правый угол щита у того, кто проявлял трусость. Нижнюю часть щита укорачивали тому, кто убивал сдавшегося ему на милость пленника. Такой обычай со временем перешел и на сами гербы. Однажды французский король Людовик IX Святой распорядился, чтобы его приближенный Жан д’Авен, жестоко оскорбивший свою мать, изменил герб. Изображение льва на нем сохранялось, но лев утратил когти и длинный высунутый язык…

ЩИТ НА ГЕРБЕ

Главной частью любого герба, составленного из отдельных деталей, был щит. Однако, согласно строгим правилам, не всякий щит, даже с изображением какой-либо эмблемы, может быть назван геральдическим. Таковым считается лишь тот, что имеет очертания, более или менее соответствующие настоящему боевому щиту, и при этом удобен для помещения на нем гербового изображения.

Насчитывается больше десятка типов различных геральдических щитов: древний, иначе называющийся варяжским, испанский, итальянский, французский, английский, византийский, немецкий, а также закругленный, ромбический, квадратный.

Поле гербового щита окрашивалось определенным образом. Иной раз щит сам по себе, безо всякой дополнительной символики, мог служить гербом и иметь только один цвет, обозначающий эмаль, металл или мех. Герб испанского рода Прадо, к примеру, представлял собой щит зеленого цвета, а немецкого рода Боссенштейн был золотой. Но в делении цветов гербового щита на эмали, металлы и меха тоже надо уметь разбираться.

Пошло оно от обычая украшать различным образом настоящие боевые щиты. Покрывать щиты эмалевыми красками, вспомним, стали в эпоху Крестовых походов. Поэтому несколько геральдических цветов так и стали называться эмалями; правда, иногда их именовали финифтями. Каждому цвету придавался определенный смысл: красное поле обозначало кровь, пролитую за церковь или государя, синее поле — небо, черное — печаль… Следует помнить, что в геральдике разных стран нет единства и цвета могут толковаться по-разному.

Формы щитов и шафировка:1— древний (варяжский),  золото;  2  —  немецкий,  серебро;  3  — немецкий,  красный; 4 — английский,  голубой;  5 — английский,  зелёный;  6  —  итальянский,  пурпуровый;  7  — испанский,  чёрный;  8  —  византийский,  горностаевый «мех»;  9 —  косоугольный,  противогорностаевый  «мех»; 10  —  квадратный,  беличий  «мех»;  11  —  польский, противобеличий «мех»;  12 — французский, чешуйчатый.

Был в старину обычай украшать щит драгоценными металлами — золотом и серебром. Отсюда и «металлы» на гербе: желтый цвет обозначал золото, белый — серебро. Непреложное геральдическое правило гласило, что в сложных гербах нельзя помещать металл на металл, а эмаль на эмаль — только металл на эмаль и наоборот; но в загадочных гербах такое правило иногда сознательно нарушалось.

Мехами боевые щиты украшали еще древние германцы. В Средние века для этой цели служили, как правило, дорогие меха горностая или белки. Особыми символами эти меха значились и на щите герба.

Знаком меха горностая были расположенные рядами на белом, серебряном поле черные фигурки, похожие на крестики, но кончающиеся книзу тремя черными кончиками. Такие фигурки отдаленно напоминали горностаевые хвостики.

Горностаевый мех всегда был отличительным признаком высшей власти, недаром он с давних времен использовался для подбивки мантий королей и герцогов. Символом власти он служил и на гербе.

Беличий мех обозначался маленькими шкурками белого и серо-голубого цветов, расположенными попеременно. Был и другой способ обозначения — волнистыми линиями. И третий — в виде так называемых «железных шапочек», образующих своеобразный узор на поле гербового щита.

С помощью эмалей, металлов и мехов можно было создать герб. Деление щитового герба на части позволяло применять различные сочетания эмалей, мехов и металлов, а также использовать различные геральдические и негеральдические фигуры и в результате разрабатывать нескончаемые варианты отличных друг от друга гербов. Были выработаны определенные законы, у каждого деления, каждой фигуры было собственное название, и можно было наделять их каким-либо символическим смыслом.

Различались части и самого щита. Причем они рассматривались не с наружной стороны, а со стороны носителя герба. Таким образом правая для того, кто смотрит на герб, часть называлась левой, и наоборот. Если двумя воображаемыми продольными и двумя поперечными линиями разделить щит на девять частей, то у каждой из них, а также у разных их сочетаний будет свое название.

Три верхние горизонтальные части именовались верхним, или головным, краем. Три противоположные нижние — подножием, или оконечностью.

Три вертикальные правые части щита именовались правым, или передним боковым, краем. Противоположные вертикальные части составляли левый, или задний боковой, край.

Правый верхний угол был самым почетным местом щита и назывался правой стороной главы. Противоположный левый верхний угол — левой стороной главы.

Были на щите правый нижний угол и левый нижний угол. Центральная часть называлась сердцем щита. Три средние вертикальные части составляли так называемое место столба. Три средние горизонтальные — середину щита.

Случалось, что в сердце гербового щита помещался еще и малый, дополнительный щиток. Он назывался средним, или сердцевым, щитом. Если же и этот, сердцевый, щит нес на себе еще один, совсем маленький, то он назывался просто средним, а сердцевым становился меньший щит.

Весь щит, разделенный на части, назывался сложным в отличие от простого, неделенного. У всех разделяющих линий были свои названия, и подразделялись они на различные виды и классы.

Было четыре главных деления щита. Первое, по вертикальной линии, опущенной из середины верхнего края на нижний, называлось рассечением. Продольная горизонтальная линия, соединяющая середины боковых сторон щита, именовалась пересечением.

Диагональ, проведенная из правого верхнего угла к левому нижнему, получила название скошения справа. Скошением слева называлась диагональ, проведенная от верхнего левого угла к нижнему правому.

Такие деления могли быть единственными на гербовом щите или сочетаться между собой. Пересечение и рассечение, проведенные одновременно, образовывали четырехугольное или четырехчастное деление щита. Скошение справа и скошение слева вместе разбивали щит на четыре треугольника с вершинами, сходящимися в его сердце. Такое деление именовалось Андреевским крестом.

А в том случае, когда одновременно проводились все четыре главные деления, щит разбивался на восемь треугольников.

Фигур деления на щите могло быть много. Это достигалось тем, что главным делящим линиям придавались различные уклонения, причем равномерно в обе стороны, в виде уступов, ступеней, зубцов, заострений, волн.

Соответственно деление щита на части называлось ступенчатым, зубчатым, двойным зубчатым, скошенным зубчатым, уширенно-зубчатым, заостренно-зубчатым, крестовидно-зубчатым, закругленно-зубчатым, вызубренно-зубчатым, зубовидным, пламевидным, зазубренным, облачным, облаковидным, листовидным, зетаобразным, крюковидным…

Но хоть и замысловаты у всех этих делений названия, именуются они тем не менее простыми именно потому, что образуются четырьмя главными делящими линиями. Однако гораздо больше в геральдике составных делений, получающихся от проведения нескольких дополнительных линий. Тут тоже действовало строгое правило: однородные линии проводились на равном расстоянии одна от другой, вертикальные — на равном расстоянии от краев щита, а диагональные — от углов.

Тут есть еще одна тонкость: деления подразделялись на истинные и неистинные. Если, несмотря на всю свою замысловатость, площади различных употребленных в гербе эмалей, мехов и металлов составляли в целом равные доли, деление щита признавалось истинным. Если же какой-то цвет преобладал над другими, деление называлось неистинным.

Особую роль на гербовом щите играли геральдические фигуры. Они подразделялись на две группы — почетные и второстепенные.

Согласно строгому определению из трактатов по геральдике, «геральдическая фигура в точном значении этого слова есть одноцветное меньшее место в гербовом щите, имеющее определенную ширину и простирающееся по направлению линий деления, или же заменяя собой таковые линии, перпендикулярно, горизонтально или вкось через щит, от одного края или угла его к противоположному. При этом такая фигура всегда выделяется на щитовом поле, имеющем другой цвет, и представляет нечто отдельное от него».

Проще говоря, почетные геральдические фигуры образуются направлениями простых и составных линий деления и выделяются на щите только цветом.

Деления щита: 1 — рассечение; 2 — пересечение; 3 — скошение справа; 4 — четверочастный (рассечён и пересечён) щит; 5 — четверочастноскошенный (скошен с двух сторон) щит; 6 — клинчатый щит (сочетание четырёх основных делений); 7 — щит полупересечён и рассечён; 8 — разделён вилообразно (полускошен справа и слева и полурассечён); 9 — рассечён и в первой части скошен справа; 10 — рассечён костыльными зубцами; 11 — пламевидно скошен; 12 — улиткообразно пересечён.

Почётные геральдические фигуры: 13 — глава; 14 — оконечность; 15 — завершённая глава (сочетание главы с уменьшенной главой — вершиной); 16 — законченная глава (сочетание главы с уменьшенной оконечностью — подножием); 17 — пояс; 18 — столб; 19 — перевязь левая; 20 — стропило, шеврон; 21 — костыль (сочетание главы и столба); 22 — крест геральдический (соединение столба и пояса); 23 — крест Андреевский (соединение двух перевязей); 24 — крест вилообразный (соединение двух полуперевязей и столба). Второстепенные геральдические фигуры: 25 — кайма внешняя; 26 — кайма внутренняя; 27 — квадрат; 28 — шахматный щит (покрытый квадратами); 29 — вольная часть правая; 30 — клин левый; 31 — остриё; 32 — щит, разделённый остриями; 33 — щит, покрытый рядами остриёв; 34 — три бруска; 35 — стенчатый щит со швом (покрытый брусками); 36 — три гонта; 37 — ромб; 38 — веретено; 39 — щит, разделённый веретёнами в пояс; 40 — турнирный воротник; 41 — круг; 42 — щиток. Негеральдические гербовые фигуры: 43 — лев; 44 — леопард; 45 — лилия геральдическая; 46 — лилия натуральная; 47 — единорог; 48 — феникс.

Этих фигур насчитывается не так уж много: глава, оконечность, пояс, столб, кайма, перевязи левая и правая, стропило и различные виды крестов — Андреевский, вилообразный, укороченный, якоревидный, костевидный и другие. Почетные фигуры называются константными — постоянными, потому что их величина и положение на щите остаются неизменными — их нельзя ни увеличить, ни уменьшить, ни повысить, ни понизить.

Основой для образования второстепенных геральдических фигур служат те же константные. Второстепенные фигуры производятся путем их уменьшения, удвоения, утроения, урезания; так появились, например, столбики, брусья, пояски, ромбовые поля… Всего же насчитывается до нескольких сотен таких фигур.

И, наконец, особую и весьма многочисленную группу составляют фигуры, называемые негеральдическими. Они, в свою очередь, подразделяются на естественные — взятые из окружающей природы, искусственные — созданные человеческим трудом, и фантастические — такие, что могут быть созданы исключительно воображением. К таким относились всякого рода мифические существа — драконы, единороги, грифоны…

Разделение фигур на щите на геральдические и негеральдические никак их не противопоставляет, не ставит по значению первые над вторыми. То же самое относится и к почетным и второстепенным геральдическим фигурам. Негеральдические фигуры могли занимать на щите и больше места, чем геральдические, и больше значить для владельца герба, подчеркивая его личные достоинства, какие-то важные события из истории его рода или обстоятельства, связанные с его положением.

Вспомним щит, с которым Айвенго выехал на турнир. На нем была одна-единственная негеральдическая фигура — дуб, вырванный с корнем. Это означало, что отец Айвенго Седрик Роттервудский изгнал своего сына из дома и лишил его наследства…

На гербах Средневековья встречалось великое множество естественных негеральдических фигур. На них изображали разных людей, как мужчин, так и женщин — чаще всего рыцарей, королей, монахов, шутов. Нередко встречались лики святых — эти фигуры изображались обычно анфас, смотрящими из щита.

Обычным делом были также изображения лишь отдельных частей тела человека — головы, туловища без рук, только рук или ног. Очень распространенной в гербах была рука в железной рыцарской перчатке, держащая обнаженный меч или какое-то другое оружие.

Рука с вытянутыми указательным и средним пальцами называлась «клянущейся». Точно такая же рука с вытянутыми пальцами, но окруженная нимбом или спускающаяся с облаков, получила название «благословляющей десницы», причем подразумевалась, конечно, Божья десница. Две руки, вложенные одна в другую, назывались «руками верности».

Характерны для гербов также сердца, пронзенные стрелами, глаза, смотрящие вперед. Иной раз изображение нескольких глаз занимало все поле щита.

Но особенно разнообразными были фигуры животных. Они запечатлевались в разных позах, разной окраски, целиком и частями, стоящими на задних лапах, лежащими, бегущими, взлетающими, если это были птицы…

Чаще других встречались лев и орел — царь зверей и царь птиц. Реже выбирали таких зверей, как олень, вепрь, медведь, козерог, лисица, собака, конь, бык, слон, и птиц — журавля, аиста, цаплю, петуха, павлина, страуса, пеликана, лебедя. Многие украшали свой герб изображениями рыб, а также змей и раков.

Очень многочисленными были на гербах изображения различных растений, а также их отдельных частей — стволов, ветвей, листьев, лепестков цветков. Распространенной гербовой эмблемой была роза, причем она нередко использовалась как гласный герб: многие фамилии происходили от названия этого цветка. А в Англии роза стала символом долгой феодальной войны между династиями Ланкастеров и Йорков, оспаривавших друг у друга права на английский престол. В гербе Ланкастеров была алая роза, в гербе Йорков — белая. Жестокая, кровавая междоусобица, продолжавшаяся тридцать лет, с 1455 по 1485 год, унесшая множество жизней, осталась в истории под поэтическим названием «Войны Алой и Белой розы».

Знаменит и цветок лилии, которую, как символ расцвета, включили в свой герб французские короли. Случилось это в 1179 году при короле Людовике VII.

Естественными, но не относящимися к живому миру фигурами были нередко встречающиеся на гербах изображения солнца, звезд, огня, облаков, гор и волн…

ЧЕМ ГЕРАЛЬДИКА МОЖЕТ ПОМОЧЬ ИСТОРИКАМ?

Однако более оригинальными и гораздо более свойственными геральдике оказались фантастические фигуры, созданные воображением составителей гербов.

Среди них многочисленные крылатые львы, двуглавые орлы, грифоны — фантастические звери с орлиными головой и крыльями и туловищем льва.

Распространенными были драконы самых разных видов. Они изображались коронованными, с человеческими головами, вооруженными мечами или копьями, огнедышащими, со львиными ногами, свисающим языком. Попадались единороги, кентавры, химеры — фантастические существа с женской головой и грудью, львиным туловищем и лапами, змеиным хвостом; сирены — женщины с двумя рыбьими хвостами, саламандры в языках пламени…

Обычные, вполне земные предметы также нередко выбирались в качестве геральдических эмблем. Например, постройки — башни, стены, ворота, храмы. Ворота могли быть открытыми, символизировавшими гостеприимство, и закрытыми.

Часто присутствовала в гербах и морская тема; например, встречались изображения кораблей, парусов, мачт, волн, якорей.

Самую большую группу среди предметов искусственных, то есть созданных человеческим трудом, составляли те, что относились к утвари, орудиям ремесла и особенно к рыцарскому быту, — например, охотничьи рога, кубки; музыкальные инструменты: барабаны, арфы, лиры. Имели место и более прозаические предметы: молоты, топоры, ножи, ножницы для стрижки овец, плуги, ключи, замки, столы, стулья. Любили украшать гербы изображением одежды, обуви, головных уборов…

Существовали строго определенные правила и на тот случай, если совершенно одинаковых фигур было на гербе несколько, в то время как единичная фигура размещалась посередине щита. Если фигур было много, причем некоторые не только касались краев щита, но даже как бы выходили за его площадь, оставляя видимой лишь какую-то свою часть, то поле щита получало название усеянного или усыпанного. Часто щит «усеивали» крестами, цветами, птицами.

Две фигуры помещались одна возле другой или друг над другом. Три могли располагаться и в один ряд, и друг над другом, или две сверху, одна внизу. Четыре фигуры ставились по две в ряд. Пять могли размещаться тремя разными способами: два ряда по две и одна внизу; три в ряд и по одной сверху и снизу — в виде креста; одна в центре и четыре по углам, как Андреевский крест.

Фигур могло быть и шесть, и семь, и восемь. Если они располагались, следуя направлению какой-либо геральдической фигуры, при описании герба так и указывалось — подобно столбу, подобно поясу или перевязи справа, слева, крестообразно…

Обращены фигуры тоже были по-разному — или в одну сторону, или в разные, или друг к другу. При этом требовалось, чтобы они распределялись по щиту красиво и симметрично, соответствуя его форме.

Конечно, всем этим геральдические правила и головоломные тонкости не исчерпываются. Их было великое множество; чтобы усвоить эту науку и легко «читать» гербы, требовались долгие годы обучения.

Полностью ими владели лишь герольды, стоящие на самой верхней ступени иерархической лестницы своего сословия, — так называемые гербовые короли. Они возводились в это звание во время торжественной церемонии, получая корону, скипетр и золотую цепь как знаки высокого достоинства. Гербовые короли были окружены почетом и уважением. Служа какому-то монарху или рыцарскому ордену, они пользовались гостеприимством и неприкосновенностью при любом западноевропейском дворе даже во время войны.

Второй важнейшей составной частью герба был геральдический шлем.

Появился он как эмблема позже щита и, войдя в употребление, присутствовал не на каждом гербе. Шлем, как и щит, символизировал участие в войнах, турнирах, поэтому включался лишь в те гербы, что принадлежали воинам. Шлем не приличествовал женским гербам, да и щит был на них определенной ромбической формы.

Исключение составил лишь герб с рыцарским щитом, но без шлема, пожалованный Карлом VII Жанне д’Арк. Читался он так: «На лазоревом поле золотой меч, сопровождаемый двумя золотыми цветками лилий и поддерживающий золотую корону». Смысл этого герба объяснять не надо, но можно напомнить, что включение королевских символов (в данном случае королевских лилий) в чей-нибудь герб было высшей почестью, какую мог оказать монарх.

Разумеется, к гербовому шлему тоже относилось великое множество геральдических правил.

Строго определялись размеры — от двух третей до половины гербового щита. Шлем должен был иметь цвет полированной стали, иногда с украшениями из золота и серебра. В гербах высшей знати шлем мог быть целиком золотым или серебряным.

Располагался шлем над серединой верхнего края щита. Если же щит на гербе был наклонен, шлем помещался над тем углом, что был выше.

Согласно общему правилу, на гербе должен помещаться лишь один шлем. Однако при соединении на одном щите разных гербов шлемов могло быть больше. Тогда они изображались уменьшенными и помещались следующим образом: главный, относящийся к основному гербу, стоял над правым, почетным углом щита. Если шлемов было три, главный располагался в центре, а следующий по значению — справа.

Со временем герб усложнялся все больше и больше. Один из мелких немецких князей поместил на своем гербе семь рыцарских шлемов с различными украшениями — перьями, крыльями, рогами. В герб стали включать и корону, обозначающую достоинство владельца. Хотя на деле короны надевали в торжественных случаях лишь короли и герцоги, символическую геральдическую корону имели на своих гербах также графы, бароны, простые рыцари. Различались они количеством зубцов, украшенных драгоценными камнями: рыцарю полагалось пять, барону — семь, графу — девять зубцов.

Гербы позднего Средневековья совсем не походили на те, что были прежде. Появились нашлемники — особые украшения в виде крыльев, рогов, перьев, железных перчаток, человеческих и звериных фигурок, которыми украшали боевые шлемы. Еще одной деталью стал намет — ткань, покрывающая шлем и свисающая с него в виде небольшого «плаща».

Важной составной частью герба стали щитодержатели — человеческие, звериные или фантастические существа, размещенные по разные стороны щита, который они как бы поддерживают. Видимо, такие символы вошли в геральдику потому, что на турнирах оруженосцы носили за рыцарем его щит.

Фигуры щитодержателей могли быть одинаковыми или разными. На английском королевском гербе, например, справа щит поддерживал коронованный золотой лев в синем вооружении, а слева — серебряный единорог с золотой короной и длинной золотой цепью на шее…

На гербе на длинной развевающейся ленте помещался девиз — краткое изречение. Девизы были самыми разными. Иногда они состояли только из имени, иногда содержали боевой клич. Нередко смысл девиза был понятен только владельцу герба.

И наконец, весь герб был размещен на фоне горностаевой мантии, складками ниспадающей по бокам.

Соединенные все вместе, эти знаки представляли собой очень сложную, запутанную картину. В королевском французском гербе есть, например, две короны — одна в качестве нашлемника, другая венчает собой весь герб; два щитодержателя в виде ангелов, флаги с лентами и орденские кресты на золотых цепях. А ведь сам рыцарский щит, первооснова герба, очень лаконичен и прост — три королевские лилии на лазоревом поле…

Давным-давно миновали романтические рыцарские времена, нет больше герольдов, умеющих объяснить смысл любого герба. Однако и сегодня феодальный герб многое может рассказать любознательному человеку. Прежде всего подскажет, к какой стране он относится.

Несмотря на существование в средневековой геральдике общих законов, у каждой из западноевропейских стран были свои отличительные особенности. Пожалуй, в этом геральдику можно сравнить с архитектурой средневековой Европы. Общее направление развития совпадало, но везде находились собственные черты, соответствующие местным вкусам и привычкам, творческой фантазии, свойственной тому или иному народу.

Во Франции заметна тщательная разработка геральдических символов. А свойственная французскому народу склонность к пышности, роскоши сказывается в том, что на гербах преобладают металлы и меха. Шлемы на гербах почти всегда снабжены решетчатыми забралами, иногда позолоченными или посеребренными.

В старинных французских гербах преобладающим цветом щитового поля был лазоревый — в подражание королевскому цвету. В бургундских гербах распространен был красный цвет — опять-таки в подражание герцогам Бургундским. А особое почитание бургундскими рыцарями святого Андрея выразилось в том, что часто главной геральдической фигурой был Андреевский крест.

В рыцарских гербах центральных провинций Франции часто встречались такие геральдические фигуры, как глава и перевязь. А гербы Прованса были совершенно не похожи на гербы других французских провинций. Объясняется это тем, что большая часть провансальской знати ведет происхождение из Италии или Испании. Поэтому на родовых гербах часто встречаются знаки, больше свойственные итальянскому или испанскому рыцарству, — башни, стены, звезды.

В нормандских гербах очень распространены были кресты и раковины, потому что многие рыцари этого края принимали участие еще в самом первом Крестовом походе. Столбы свойственны рыцарям Лангедока, а львы и леопарды преобладают на гербовых щитах Гюйена и Пикардии как память о том, что этими краями долгое время владели англичане.

Гласные, то есть намекающие на имя владельца гербы больше всего были распространены в Италии. Испанцы и португальцы любили делить гербы на много частей и усложнять их самыми разнообразными сочетаниями геральдических фигур с крестами, звездами, полумесяцами и фигурками животных. Кроме того, на гербах испанских рыцарей распространены были изображения котлов, кружек и цепей. Шахматные фигуры, полумесяцы и звезды обозначали победы над маврами, одержанные в ночных сражениях. В гербах Бискайи, Каталонии и Наварры часто встречались изображения волков.

Свои характерные особенности были у английских гербов — щиты на них чаще всего заостренные, с выступающими верхними углами. Фигуры на щитах обычно были не геральдическими, а взятыми из природы и быта.

Особенно свойственны древней английской геральдике были фигуры леопардов, изображения розы, рукавов одежды, водосточных труб, пересеченных горизонтальной чертой. Позже в гербах появились фигуры, связанные с мореплаванием: корабли, паруса, маяки, весла, якоря. Щитодержателями часто служили матросы, тритоны, русалки…

В германских гербах знаки пышности, роскоши встречались гораздо реже, чем в других странах, и свойственны были только высшей знати. Преобладали обыкновенные фигуры, а не геральдические. Особенно свойственны германским гербам пышные украшения-нашлемники.

О чем еще могут сегодня поведать древние гербы? О многом: о том, как изменялись границы государств, о завоеванных и потерянных владениях, о заключенных и распавшихся государственных союзах, о намерениях владетельных особ, о важных событиях, возможно, неизвестных пока историкам, и даже о быте давно минувших времен. Так что интерес исследователей к геральдике не угасает и в наши дни.

ОРДЕН БРАТЬЕВ-ИОАННИТОВ И ОРДЕН БРАТЬЕВ-ТАМПЛИЕРОВ

Рыцарь Бриан де Буагильбер, злейший враг доблестного Айвенго, принадлежал к рыцарям ордена тамплиеров. А еще один рыцарь, участвовавший в памятном рыцарском турнире, описанном в романе Вальтера Скотта, был членом ордена иоаннитов. Словом, к концу XII века, когда происходят события, описанные в знаменитой книге, рыцарские ордена, своеобразные полумонашеские-полувоенные организации, стали важной составляющей частью рыцарства. Их появление связано с первым Крестовым походом, который завершился созданием в Палестине христианского Иерусалимского королевства. Раньше всех было образовано братство рыцарей-иоаннитов, которых называли также госпитальерами. В дальнейшем у этого рыцарского ордена были и другие названия, а сама его история оказалась исключительно интересной и насчитывает многие века…

Еще до того как крестоносцы штурмом взяли Иерусалим, в святом городе Иерусалиме, находившемся во владении неверных мусульман, существовал странноприимный дом — госпиталь, как его называли, для бедных или заболевших пилигримов, совершавших паломничество из Европы к святым местам. Чтобы открыть госпиталь, итальянские купцы из города Амальфи в 1048 году испрашивали согласия египетского халифа, которому принадлежал тогда Иерусалим.

Мусульмане, захватившие земли, прежде принадлежавшие Византии, не стали чинить никаких препятствий паломникам-христианам; тем лишь пришлось заплатить небольшой налог. Не тронули неверные ни одной христианской святыни, в том числе и Гроб Господень в иерусалимском храме Воскресения. И все же настал день, когда христианская Церковь призвала всех верующих, и в первую очередь свое верное христианское рыцарское войско, подняться на освобождение Гроба Господня от власти неверных. Случилось это в ноябре 1095 года во французском городе Клермоне, где проходил церковный собор — собрание высших церковных сановников во главе с папой римским Урбаном И.

К этому времени при госпитале в Иерусалиме уже действовал христианский храм Святого Иоанна Предтечи. Христиан-подвижников, служивших при госпитале и храме, становилось все больше. По имени храма они назывались братьями-иоаннитами и установили через паломников и купцов прочные связи с христианским миром Западной Европы. И когда в 1099 году рыцари-крестоносцы, добравшиеся наконец до Иерусалима, пошли на штурм городских стен, братья-иоанниты, как свидетельствуют древние хроники, тоже взялись за оружие и ударили мусульманам в спину.

По этой причине Готфрид Бульонский, предводитель крестоносного войска, завоевавший Иерусалим, но умерший год спустя, и его преемник Балдуин, первый король иерусалимский, оказывали щедрое покровительство госпиталю Святого Иоанна Предтечи. Братья-иоанниты получали многие привилегии.

Кроткие идеи помощи неимущим и больным, явившиеся основой создания братства, все теснее смыкались с мыслью о необходимости борьбы с неверными. Стоит ли удивляться, что одному из провансальских рыцарей, обосновавшемуся в Иерусалиме, пришла мысль основать особое братство — полумонашеское-полувоенное. Члены его должны были отречься от мира и носить монашеское одеяние, но вместе с тем взять на себя и необычные для монахов обязанности — защищать Святую землю от неверных с оружием в руках и иметь, кроме монашеского, рыцарское звание.

История сохранила имя рыцаря-основателя — Пьер Жерар. Он разработал устав, взяв за образцы уставы монашеских орденов, которых к тому времени уже немало появилось в Европе — например, бенедиктинцы, цистерцианцы. Ордена отличались один от другого принципами, на которых строилась монастырская жизнь и взаимоотношения с мирянами, а также цветом и покроем одежды.

Свои принципы и свои одежды были определены и для членов ордена госпитальеров, или иоаннитов. В 1113 году устав ордена утвердил папа римский Пасхалий II, поставив во главе его Пьера Жерара.

С этого события ведет свое начало особый раздел в истории западноевропейского рыцарства — рыцарские ордена, с которыми связаны многие важные события.

Каждый, кто вступал в орден иоаннитов, давал три обета — послушания, целомудрия и бедности. Члены его отрекались от всего своего имущества в пользу наследников или, что случалось чаще, в пользу орденской братии. Позже иоанниты получили право приобретать поместья, однако не могли завещать их кому-нибудь, кроме ордена.

В качестве символа ордена был выбран белый крест с раздвоенными концами. Первоначально его нашивали на левое плечо черного плаща, причем рукава у плаща были очень узкими, что символизировало отсутствие личной свободы. Позже иоанниты стали носить красные плащи с крестом, нашитым на груди.

Орден делился на три категории — рыцари, капелланы и служащая братия. С 1155 года глава ордена стал называться Великим магистром или гроссмейстером, а также «стражем Иерусалимского гостиного дома» и «блюстителем рати Христовой». Он торжественно избирался на всю жизнь из самых знатных и доблестных рыцарей ордена.

Великий магистр в своем высоком ранге признавался, подобно монархам, государем, властвующим Божьей милостью. После своего избрания он сообщал об этом всем европейским государям. Рыцари-иоанниты считались подданными Великого магистра и приносили ему присягу в верности. Были у главы ордена, как и у королей, символы власти — корона, «меч веры» и печать с ликом Великого магистра.

Для решения важнейших вопросов собирался генеральный капитул. Члены его перед началом собрания передавали Великому магистру кошель с восемью динариями, что символизировало отказ рыцарей от земных благ. Резиденция ордена поначалу помещалась в госпитале Святого Иоанна в Иерусалиме.

Здесь были две тысячи коек для больных и раненных в битвах с неверными. Неуклонно соблюдалось правило: одежда и пища были одного качества для всех страждущих, независимо от их звания и происхождения. Был у иоаннитов приют для подкидышей и грудных младенцев. Беднякам рыцари оказывали безвозмездную помощь, трижды в неделю устраивали для них бесплатные обеды.

Год от года росло число членов ордена иоаннитов, в него вступал цвет европейского рыцарства. Вскоре орден стал мощной военной силой, взяв на себя участие в войнах с неверными и охрану безоружных паломников, идущих по святым местам. Вместе с численностью росли влияние ордена и его богатство. К середине XII века орден госпитальеров владел землями не только в самой Палестине, но и в Южной Франции.

Однако к этому времени рядом с орденом иоаннитов сосуществовал еще один духовнорыцарский орден — тамплиеров, рыцарей Храма. Это была организация, быстро становившаяся столь же могущественной, как госпитальеры, и вдобавок для непосвященных окруженная плотной завесой таинственности.

Похоже, само создание ордена поначалу хранилось в полной тайнё. Его основали в 1118 или 1119 году — даже дата точно неизвестна — девять французских рыцарей, среди которых был и некий Хуго де Пейн из Шампани. Однако девять лет они хранили полное молчание о новом рыцарском братстве; во всяком случае, о тамплиерах в эти годы не сообщала ни одна из хроник. Но известно, что в 1127 году рыцари вернулись из Святой земли на родину и объявили о себе.

В следующем году орден и его устав были официально признаны на церковном соборе, проходившем в городе Труа, центре Шампани.

Как и у госпитальеров, резиденция храмовников была поначалу в самом Иерусалиме. Король Балдуин II отвел им место в ограде храма царя Соломона, откуда и пошло название ордена. Официально он назывался так — Тайное рыцарство Христово и Храма Соломона. Храм по-французски «temple», поэтому и привилось во всей Европе слово «тамплиер», означающее «храмовник», «рыцарь ордена Храма».

Рыцари Храма выбрали своей покровительницей кроткую Матерь Божию. Вступая в орден, они клялись «посвятить свои мечи, руки, силу и жизнь на защиту таинств христианской веры, оказывать полное повиновение Великому магистру, подвергаться опасностям моря и войны, когда будет приказано, из любви к Христу и даже не отступать при встрече одного с тремя неверными врагами».

Подобно госпитальерам, рыцари-храмовники давали обет послушания, целомудрия и бедности. Исторический факт: Хуго де Пейн, провозглашенный Великим магистром ордена Храма, и рыцарь по имени Готфрид Сент-Омер имели поначалу одну боевую лошадь на двоих. По этой причине и как символ бедности на гербе ордена изображались два рыцаря, едущие на одной лошади. Именно с таким гербом на щите, как пишет Вальтер Скотт, выехал на ристалище турнира в Ашби рыцарь-храмовник Бриан де Буагильбер против Уильфреда Айвенго….

Храмовники носили простой белый плащ с красным крестом на груди. Знамя ордена было полосатое, белое с черным, и поэтому называлось «босеан» — на старофранцузском языке это слово означает «пегая лошадь»; на знамени были крест и надпись-девиз: «Не нам, не нам, а имени Твоему».

Орден Храма быстро стал мощной, хорошо организованной и дисциплинированной военной организацией. В ее основе лежал принцип: «Каждый совершенно не следует собственной воле, но более заботится о том, чтобы повиноваться приказывающему». Подчинялись рыцари Храма лишь своему Великому магистру и папе римскому.

Слава о новом рыцарском ордене, члены которого воевали с неверными, охраняли паломников и торговые караваны, искусно лечили раны, быстро разнеслась по всей Европе. Орден, исповедовавший бедность, быстро стал богатеть. Каждый вступавший в него безвозмездно приносил в дар братству свое состояние. Ордену дарили земли французские и английские короли. Уже к 1130 году у тамплиеров были владения во Франции, Англии, Шотландии, Фландрии, Испании, Португалии. Десять лет спустя к этому добавились владения в Италии, Австрии, Германии, Венгрии.

В XII веке вместе с обширными землями, замками и крепостями тамплиеры владели верфями, портами, имели собственный мощный флот, вели торговые операции.

Великие магистры, случалось, ссужали деньгами самих королей; все больше и больше храмовники забывали о том, что устав предписывает бедность и отказ от всех земных радостей, запрещает любые светские удовольствия и даже смех, пение.

В боях с неверными рыцари Храма проявляли вероломство, особенную жестокость, вызывая ненависть мусульман. Не случайно, разгромив в 1187 году войско короля иерусалимского, великий восточный полководец Салах ад-Дин (европейцы называли его Саладином) весьма милостиво обошелся со всеми пленными христианскими рыцарями, за исключением тамплиеров…

Впрочем, и после этого поражения, потрясшего Иерусалимское королевство, орден Храма еще долго владел крупными поместьями в Святой земле и продолжал увеличивать свои богатства и славу.

Тамплиеры получали от папы римского, видевшего в ордене свою главную опору, все новые привилегии: освобождение от церковных налогов, полную независимость от местных светских и церковных властей, подчинение исключительно папской курии. Храмовники воевали с мусульманами в Святой земле, а в Европе учреждали одно командорство за другим. Они вмешивались в дела государств, выступали в роли третейских судей, разрешая конфликты между монархами, первыми ввели в обиход бухгалтерские документы и чеки, поощряли развитие наук. Многое, очень многое предстояло совершить ордену, а еще оставить загадки, на которые по сей день историки не могут получить ответ.

ПОЧЕМУ ВЫСШИЕ НАГРАДЫ НАЗЫВАЮТСЯ ОРДЕНАМИ?

Расширялось и усиливалось влияние и могущество госпитальеров и тамплиеров, но вместе с тем стали появляться другие рыцарские ордена в Святой земле и в других странах; главной задачей их тоже стала война с мусульманами. Вести ее в ту пору приходилось не только на землях Ближнего Востока. Многовековая борьба шла в Испании, огромные территории которой еще в VIII веке были захвачены арабами, вторгшимися из Северной Африки. В 1158 году монах Раймунд де Фетеро основал полумонашеский-полувоенный рыцарский орден Калатравы. Он получил свое имя по названию крепости в Андалусии, для обороны которой и был создан. Рыцари Калатравы сыграли огромную роль в Реконкисте — отвоевании христианами захваченных земель.

Подобно госпитальерам и тамплиерам, орден Калатравы сосредоточил в своих руках огромные богатства и владел обширными землями, однако не имел той же независимости. Звание гроссмейстеров ордена начиная с XV века стали носить испанские короли. Со временем членство в ордене стало служить лишь подтверждением знатности рода, свидетельством храбрости.

Такая же судьба ждала другой духовнорыцарский испанский орден — орден Алькантары, основанный двумя годами раньше.

Еще один духовно-рыцарский орден возник в XII веке на Святой земле — немецкий орден дома Святой Марии в Иерусалиме. Начало его, как и у госпитальеров, ведется от открытого в Иерусалиме странноприимного дома для паломников из немецких земель. Правда, первое время тевтонцы были лишь подразделением ордена госпитальеров. Но в 1199 году папа римский утвердил устав Тевтонского ордена, первым Великим магистром которого стал Генрих Вальпот, а в 1221 году на тевтонцев распространились все привилегии, которыми пользовались ордена госпитальеров и тамплиеров.

Рыцари, вступавшие в Тевтонский орден, также давали обет послушания, целомудрия и бедности, их символом тоже являлся крест, однако, в отличие от госпитальеров и тамплиеров, среди которых были рыцари разных стран, Тевтонский орден состоял в основном из немцев. Но стояли тевтонские рыцари на защите Гроба Господня совсем недолго, скоро их внимание было перенесено в Восточную Европу. Причиной этого стала катастрофа, постигшая другой немецкий орден.

С 1202 года существовал духовно-рыцарский орден меченосцев. Он был создан при содействии папы римского Иннокентия III специально для того, чтобы нести христианскую веру прибалтийским народам — ливам, эстам, земгалам. В основу устава меченосцев был положен устав тамплиеров, подчинялись рыцари-меченосцы папе римскому и рижскому епископу Альберту.

В начале XIII века меченосцы захватили обширные земли в Восточной Прибалтике, треть из них была закреплена за орденом папой римским. Однако в 1236 году войско литовцев и земгалов разбило рыцарей при Сауле (современный Шяуляй). После этого остатки ордена меченосцев объединились с Тевтонским орденом. К 1283 году рыцари, захватив Пруссию, Ливонию и Курляндию, создали государство Тевтонского ордена, занимавшее земли от Немана до Вислы.

Однако в средневековой Европе учреждались не только духовно-рыцарские ордена — появлялись и светские ордена. У них были разные цели: борьба с язычниками, разбойниками, врагами того или иного короля или сеньора. Эти рыцарские ордена, отличавшиеся один от другого не только задачами, но и численностью, возникали, существовали какое-то время, объединялись или подчинялись иному ордену на феодальных основах и распускались, не достигнув и тени могущества и влиятельности храмовников, тевтонцев и госпитальеров. Однако именно они положили начало обычаю носить особые знаки отличия, принадлежности к тому или иному рыцарскому ордену.

Этим знакам отличия, изготовляемым из золота и серебра, отделанным драгоценными камнями и жемчугом, суждено было пережить рыцарские ордена, учредившие их. В конце концов эти знаки сами стали называться орденами. Некоторые из них существуют и поныне, но вместе с тем появилось великое множество новых наградных знаков, уже никак не связанных с рыцарскими братствами. Однако сама история этих высших для любой страны знаков отличия идет от далеких рыцарских времен.

Известный рыцарский орден Золотого руна был учрежден в 1429 году Филиппом Добрым, герцогом Бургундии. Вступающие в него рыцари намеревались отправиться в Крестовый поход против турок, завоевавших к тому времени чуть ли не половину Европы. Поход не состоялся, однако орден Золотого руна существует и по сей день как одна из высших наград. Главой объединения всех лиц, отмеченных его знаком, по сей день считается король Испании. Такая традиция пошла со времен бракосочетания французского короля Филиппа IV Красивого с Жанной Наваррской.

Кроме того, во Франции существовали светские рыцарские ордена Святого Духа и Святого Михаила. В Португалии — орден Христа, В Савойе — орден Святого Маврикия и Лазаря, в Тоскане — орден Святого Стефана.

В Англии в XIV веке был учрежден знаменитый рыцарский орден Подвязки. По этому поводу существуют две красивые легенды. Согласно одной, король Эдуард III начал знаменитую битву при Креси во время Столетней войны, подав знак привязанной к концу копья голубой лентой. Однако девиз ордена: «Да будет стыдно тому, кто об этом дурно подумает» — лучше согласуется с другой легендой: на одном из балов с ноги дамы, нравившейся королю, упала на пол чулочная подвязка, и Эдуард III произнес эти слова, чтобы пресечь смех придворных, тут же учредив рыцарский орден и знак его отличия.

Орден Подвязки долгое время оставался одной из высших монархических наград. Было строго определено число его кавалеров, и награждали им за исключительные заслуги или же первых лиц государства.

Но по воле Александра Дюма орденом Подвязки, как и другими высшими орденами, награжден был граф де Ла Фер, иными словами, Атос из знаменитой мушкетерской трилогии. В последней части «Десять лет спустя» он появляется перед кардиналом Мазарини, будучи «одет в черное платье, скромно вышитое серебром. Он носил знаки Подвязки, Золотого руна и Святого Духа — трех высших орденов; соединенные вместе, они бывали только у королей или у артистов на сцене…»

Кроме ордена Подвязки, в Англии существовали не менее знаменитые ордена Святого Андрея и Бани. Происхождение их довольно загадочно. Легенда называет датой учреждения ордена Святого Андрея 787 год, а это, конечно, совершенно неправдоподобно. Что же касается ордена Бани, то его происхождение связано или с обычаем омовения будущего рыцаря накануне посвящения, или, по другой легенде, отзывчивостью короля Генриха IV, который однажды прервал свое купанье, чтобы принять собравшихся просителей.

Наградные знаки рыцарских орденов, которые в конце концов сами стали называться орденами, претерпели немалую эволюцию. Менялся материал, из которого они изготовлялись, форма, рисунки. Появились степени отличия, ордена женские и мужские. И наконец, стали учреждаться наградные ордена, не имеющие никакого отношения к рыцарству…

Впрочем, пора вернуться к истории трех самых могущественных и влиятельных рыцарских орденов, соперничавших с самими королями или вступавших с ними в союзы; владевших многими замками и крепостями, сосредоточивших в своих руках огромные богатства и огромную власть над людьми. Судьба их сложилась по-разному.

Тевтонскому ордену, создавшему собственное мощное государство, не повезло в Восточной Европе. Попытки захватить северные русские земли закончились знаменитым Ледовым побоищем в 1242 году, когда Александр Невский разбил немецкое рыцарское войско. Позже на пути ордена встало мощное Польско-Литовское государство. В 1410 году Тевтонский орден потерпел страшное поражение в битве при Грюнвальде с объединенным польско-литовско-русским войском, где потерял свое знамя, сокровища и Великого магистра Ульриха фон Юнгингена.

Правда, другому Великому магистру, Генриху фон Плауэну, удалось вернуть ордену утраченные владения, но ненадолго. Польский король Казимир IV окончательно вытеснил Тевтонский орден из его прежних границ, у рыцарей осталась лишь Восточная Пруссия с Кенигсбергом. В 1525 году при последнем Великом магистре Альберте Бранденбургском орденское государство превратилось в светское герцогство Пруссия, находившееся в вассальной зависимости от Польши…

ДОЛГАЯ СУДЬБА ОРДЕНА ИОАННИТОВ

А вот судьба ордена иоаннитов (госпитальеров) была более продолжительной и гораздо более романтической.

Когда христиане стали терпеть в Палестине неудачи в сражениях с мусульманами, ордену пришлось покинуть Иерусалим, главную свою резиденцию. Это случилось в 1187 году, но еще некоторое время иоанниты удерживали в Сирии принадлежавшие им земли. В 1291 году, когда пал последний оплот крестоносцев на Святой земле — прибрежная крепость Аккра, госпитальерам пришлось перебраться на остров Кипр, которым правил в то время король Гвидо Лузиньян, потомок последнего короля иерусалимского.

Однако присутствие на острове мощной, хорошо вооруженной и независимой организации не устраивало кипрского короля. В течение нескольких лет конфликт обострялся. В 1307 году иоанниты, воевавшие на море с мусульманами, оснастившие собственный флот, нападавшие на вражеские корабли, захватывая огромную добычу, решили перебраться с Кипра на остров Родос, принадлежавший Византии.

Местное греческое население, не желавшее подчиняться иоаннитам, два года вело упорную борьбу, но наконец Великий магистр Фалькон де Вилларет провозгласил Родос собственностью ордена. С этого времени к названию ордена добавилось еще одно — родосские рыцари.

Потянулись долгие десятилетия относительно спокойной жизни. Войны гремели где-то вдали от Родоса, здесь же, казалось, ничто не менялось.

Орден продолжал богатеть как за счет доходов со своих земельных владений в Европе, так и в результате морских сражений с неверными и с пиратами, которых во все века на Средиземном море было великое множество. Иоанниты продолжали свято соблюдать уставные традиции, сложившиеся при основании ордена. Желающие стать членами родосского рыцарского ордена должны были выполнить определенные условия, которые становились все более жесткими.

При основании ордена от будущего рыцаря требовалось доказательство благородного происхождения, однако поначалу не нужно было представлять подробные родословные. Но когда рыцари стали вступать в неравные браки, что случалось все чаще, от принимаемых в орден стали требовать сведения не только об отце и матери, но и о двух других восходящих поколениях, которые должны были принадлежать к древней знати и по фамилии, и по гербу.

В рыцари родосского ордена не принимались те, чьи родители были банкирами или занимались торговлей, даже если те имели рыцарские гербы. Полностью закрыт был путь тем, в чьем роду, пусть и в самом отдаленном колене, были евреи. Впрочем, в виде исключения Великий магистр мог даровать кому-либо звание родосского рыцаря, но даже эти возможные исключения были строго оговорены правилами, через которые не мог переступить даже глава ордена.

Вступить в орден в качестве обыкновенного воина было проще, но и здесь требовались свидетельства, подтверждающие, что отец и дед не были рабами и не промышляли каким-нибудь художеством или ремеслом.

Но даже в том случае, когда все свидетельства оказывались в должном порядке, будущим родосским рыцарям предстояли предварительные испытания. Они должны были подтвердить свое воинское искусство и совершить не менее пяти «караванов», то есть проплавать на судах ордена в море не менее двух с половиной лет.

Тот, кто проходил это испытание, считавшееся искусом, должен был принести обеты послушания, целомудрия и бедности, обет искоренять «магометанское исчадие» и положить жизнь за Иисуса Христа, за знамение Животворящего Креста и за своих друзей, за тех, кто исповедует христианскую веру. Следуя обету целомудрия, родосский рыцарь не мог жениться, не мог держать в своем доме родственницу или невольницу моложе пятидесяти лет.

Сам же обряд вступления в рыцари ордена проходил по строго определенным правилам. История сохранила подробное описание этой торжественной церемонии.

Рыцарь, которого принимали в орден, приходил в церковь в широкой неподпоясанной одежде, что символизировало его прежнюю полную свободу. Становился на колени, и ему вручали зажженную свечу, задавая вопрос: «Обещает ли он иметь особое попечение о вдовах, сиротах, беспомощных и обо всех бедных и скорбящих?»

Услышав утвердительный ответ, будущему члену родосского ордена вручали обнаженный меч, которым он должен был защищать бедных и сирот и поражать врагов веры. Затем принимавший в орден трижды ударял посвящаемого по плечу своим обнаженным мечом, говоря при этом, что такой удар мечом должен быть для рыцаря последним.

После этого обряда служилась торжественная обедня, затем церемония продолжалась. Вступающий в орден отвечал на вопросы: «Хочет ли он повиноваться тому, кто будет поставлен им от имени Великого магистра?», «Не сочетался ли он браком с женщиной?», «Не состоит ли поручителем по какому-нибудь долгу и не имеет ли сам долгов?»

Ответив на все вопросы, принимаемый клал правую руку на молитвенник и клялся свято блюсти верность ордену. В знак послушания по приказу того, кто принимал в орден, будущий рыцарь относил молитвенник к алтарю, приносил обратно и читал вслух сто пятьдесят раз подряд «Отче наш».

На этом обряд не заканчивался: будущему родосскому рыцарю показывали ярмо, бич, копье, гвоздь, столб и крест; при этом принимающий напоминал, какое значение эти предметы имели при страданиях Христа и что об этих предметах надлежит вспоминать как можно чаще. На шею вступающему надевали ярмо как знак полной неволи, который он должен носить с покорностью. Наконец, родосские рыцари помогали новичку надеть орденское одеяние, и каждый троекратно целовал его как своего нового брата.

Орденской одежде по-прежнему придавалось очень важное значение, никто не мог носить ее, кроме членов ордена. Правда, она могла быть предоставлена королям и тем знатным сеньорам, что жертвовали в казну ордена крупные суммы золотом.

Одним из правил, которым следовали с первых лет существования ордена, было общежитие. Живя вместе, рыцари составляли «конвент». Однако со временем была принята оговорка: от рыцаря требовалось, чтобы он провел в конвенте только пять лет, причем неважно как — все пять лет сразу или же в общей сложности.

Существовали правила и для общего рыцарского стола — в день рыцарю полагалось не меньше фунта мяса, один графин хорошего вина и шесть хлебов. В постные дни мясо заменялось рыбой и яйцами.

На острове Родос десятилетиями продолжалась одна и та же устоявшаяся, размеренная жизнь, а на побережье Средиземного моря между тем происходили важные события и большие перемены. Рано или поздно они неминуемо должны были коснуться ордена родосских рыцарей.

К середине XV века огромные пространства были завоеваны турками-османами. В 1453 году они захватили Константинополь, и вскоре Византийская империя перестала существовать. Под властью Османской империи оказались Малая Азия и Греция. Было очевидно, что нападение на остров Родос неизбежно.

Однако в 1480 году рыцари выдержали осаду и отбили нападение. Затем еще сорок с лишним лет орден владел островом и мешал турецкому султану быть полновластным владыкой на Средиземном море.

В 1522 году на остров было совершено новое нападение. Теперь турки бросили на борьбу с орденом двухсоттысячную армию, Родос блокировали со всех сторон семьсот кораблей. Рыцари сумели продержаться целых три месяца, однако Великий магистр Вилье де Лилль Адан был вынужден вручить свой меч султану, признав поражение.

В знак уважения и восхищения проявленной рыцарями отвагой султан даровал побежденным свободу, потребовав тем не менее оставить Родос.

К этому времени у ордена оставалось мало земель в Европе. Пришлось обосноваться на острове Мальта, который даровал Великому магистру император Священной

Римской империи Карл V. Поэтому у ордена появилось еще одно название — Мальтийский. Так была открыта новая и далеко не последняя страница в причудливой истории рыцарского братства, существовавшего к тому времени почти пятьсот лет.

Остров Мальта расположен в самом центре Средиземного моря. Рыцари построили на нем мощные крепости и береговые укрепления. Коренное население поставляло рыцарям матросов и солдат. Захваченные в морских сражениях и сухопутных походах пленники становились рабами на галерах. Корабли рыцарей Мальтийского ордена регулярно нападали на турецкие суда, совершали набеги на африканское побережье, во владения тунисских и алжирских беев. Орден принимал самое деятельное участие в борьбе христиан с арабами на Пиренейском полуострове.

Мальтийские рыцари доставляли турецкому султану столько беспокойства, что он решил покончить с орденом раз и навсегда. В мае 1565 года к острову подошли двести турецких кораблей с солдатами на борту. Противостояли им только шестьсот мальтийских рыцарей и семь тысяч простых воинов, возглавляемых Великим магистром Жаном де Ла Валеттом, которому было уже семьдесят лет. Мальтийский орден отбил все атаки, продолжавшиеся четыре месяца, и вынудил турецких военачальников в конце концов снять осаду.

Валетта — так по имени Великого магистра рыцарского ордена и по сей день называется столица островного государства Мальта. Здесь в музее теперь хранится коллекция рыцарских доспехов, считающаяся лучшей в мире и насчитывающая более шести тысяч экспонатов.

Со временем ордену пришлось оставить Мальту, как прежде они оставили Родос. Правда, рыцари владели Мальтой почти два с половиной века после того, как отбили турецкое нападение.

Конечно, в XVI и XVII веках рыцари уже не носили доспехов и сражались не мечами, а более легким оружием. Но флот Мальтийского ордена по-прежнему оставался мощной силой: он был бичом для Османской империи, с ним приходилось считаться и многим другим государствам. Союза с Мальтийским орденом искали многие страны, в том числе и Россия.

Первым из русских послов при Петре I на Мальте побывал Б.П. Шереметев, с почетом принятый в Валетте. В дальнейшем Россия и Мальта регулярно обменивались посланиями по поводу вступления на российский престол императоров и императриц или избрания очередных Великих магистров ордена. Екатерина II направляла на Мальту российских офицеров для прохождения морской практики на кораблях ордена. Особенно тесные отношения Мальтийского ордена и России установились при Павле I.

После французской революции в конце XVIII века в жизни Мальтийского ордена многое изменилось. Орден почти полностью утратил свои европейские владения, находившиеся в основном во Франции. Даже парижский замок Тампль, когда-то перешедший мальтийским рыцарям от храмовников, теперь им больше не принадлежал.

Революционные идеи проникли и на сам остров, коренное население открыто выражало недовольство тем, что Мальтой уже несколько веков владеет дряхлеющий рыцарский орден. Даже среди рыцарей появились те, кто разделял революционные убеждения.

И наконец, орден постиг еще один, самый страшный удар: в 1798 году по пути в Египет к Мальте подошел флот Наполеона. Орден, слывший до этого непобедимым, сдался в течение одного дня. Многие коренные мальтийцы, служившие на острове солдатами и матросами, изъявили желание пополнить французскую армию и отправиться с Наполеоном в египетский поход. Великому магистру и всем рыцарям победитель предписал покинуть Мальту.

Новый приют орден нашел в столице России Санкт-Петербурге. За год до наполеоновского вторжения у мальтийцев в русской столице был Великий приорат, они получили от Павла I великолепный дворец на Садовой улице, большие денежные средства.

Русский император являлся большим поклонником Мальтийского ордена и его давних рыцарских традиций. В цвета мальтийских рыцарей он одевал даже своих лакеев. Когда орден изгнали с острова, его капитул был перенесен в Санкт-Петербург, а сам русский император избран Великим магистром, поскольку прежний глава мальтийцев подписал акт об отречении. После своего избрания Павел ввел в государственный герб России мальтийский рыцарский крест.

Мальтийский орден, казалось, завоевывал в России все более прочные позиции. Это был еще один затейливый и необычный виток в долгой его истории. Новый Великий магистр-император щедро награждал орденскими знаками русских офицеров, становившихся членами ордена.

Однако, как вскоре выяснилось, Мальту орден потерял навсегда. В 1800 году остров захватила Англия и не собиралась возвращать прежним владельцам. А со смертью Павла I в 1801 году стали рваться нити, что связывали Мальтийский орден с Россией.

Александр I, сменивший прежнего императора на престоле, не пожелал занять вакантное место Великого магистра. Поначалу он провозгласил себя покровителем ордена, но через два года сложил с себя эту обязанность. В 1801 году знак ордена был убран из русского герба. В 1811 году дом, которым владел в Петербурге орден, отошел к казне, а дела его сдали в архив.

Потеряны были и другие владения ордена: их спешно захватывали, не заботясь о формальностях. В конце концов, рыцарское братство, с которым когда-то считались короли и императоры, полностью утратило свое значение и обосновалось в Риме, поближе к папскому престолу.

Но, несмотря на все превратности судьбы, орден госпитальеров, называвшихся также иоаннитами, а также родосскими или мальтийскими рыцарями, существует до сегодняшнего дня. Отделения его есть в Англии, Германии, Швейцарии. Членами ордена состоят несколько тысяч человек, преимущественно потомственных аристократов. С 1961 года в него разрешено вступать лицам незнатного происхождения. Нетрудно подсчитать: почти девять веков живет рыцарский орден, основанный раньше всех других орденов.

И еще один самый могущественный рыцарский орден дожил до нашего времени — Тевтонский. Прекративший свое существование в битвах с русскими, польскими, литовскими дружинами, орден был возрожден в Австрии в 1834 году. Тевтонскую символику использовала на знаменах и наградах во время Второй мировой войны германская армия. В наши дни старинный рыцарский орден, как и орден госпитальеров, существует на правах элитного клуба-музея.

Одинаково начинались судьбы двух рыцарских братств — с попечения госпиталей для больных и неимущих в Иерусалиме; по-разному складывались потом и в конце концов пришли к одному и тому же завершению…

КОРОЛЬ ФРАНЦИИ ПРОТИВ ВЕЛИКОГО МАГИСТРА

Но вот третий из самых могущественных рыцарских орденов — орден рыцарей Храма, хоть и начинал свою историю в тех же песках Палестины после первого Крестового похода, прошел особый путь.

Рыцари-храмовники не стали создавать собственное государство на чужой земле,, как тевтонцы, они и так владели громадными наделами чуть ли не во всех странах Европы. Не стали искать счастья на морских дорогах, как мальтийские рыцари, хотя у ордена Храма был собственный огромный флот.

Деятельность ордена и жизнь его рыцарей была таинственной, скрытой от посторонних глаз. В резиденции ордена Храма — а командорства его были в Иерусалиме, Триполи, Антиохии, на Кипре, на Сицилии, в Португалии, Кастилии, Леоне, Арагоне, Франции, Нидерландах, Германии, Италии, Англии — впускали немногих. От любопытных глаз надежно закрывали мощные стены и рвы пресепторий (так назывались центры ордена в каждом командорстве). И по всему свету ползли слухи о роскоши и расточительности храмовников, о таинственных церемониях, совершавшихся в орденских замках.

Говорили, что член ордена, выдавший его тайны посторонним хотя бы и ненароком, обречен закончить свою жизнь в подземелье. Говорили, что во время церемоний в главной орденской церкви Великий магистр торжественно отрекается не только от власти папы римского, но и от самого Иисуса Христа. Что истинным своим богом храмовники считают некоего Бафомета, перед идолом которого пьют вино, смешанное с пеплом сожженных покойников. А еще ходили слухи, что в своих церквах храмовники плюют на распятие, поют перед иконами непристойные песни, что знают рыцари Храма таинственные знаки, с помощью которых вызывают покойников с того света, что заколдовывают спрятанные сокровища так, что никто не может найти, кроме них самих.

Орден стал настолько могуществен и богат, что перед ним трепетали короли. Покои в замках тамплиеров были роскошнее, чем в королевских дворцах. Не случайно английские короли, если случалось им наведываться в Париж, останавливались вместе со всей своей свитой не в королевском замке-дворце Лувре, а в замке Тампль — парижской резиденции ордена.

Тайное рыцарство Христово и Храма Соломона было, в отличие от тевтонского феодального образования, государством во всех государствах. «Владения их как по эту, так и по ту сторону моря, — сообщается в хрониках XII века, — до того велики, что нет уже в христианском мире области, которая не отдавала бы части своих владений упомянутым братьям».

Число братьев-рыцарей быстро росло. К концу XII века орден Храма насчитывал тридцать тысяч членов, по большей части французов. По тем временам это было огромное войско, с ним можно было покорять страны.

Очень многих привлекал к себе орден, хотя вступающим в него приходилось давать обеты послушания, бедности и целомудрия. Безземельные рыцари находили в нем опору на всю жизнь, безбедное существование. Знатные сеньоры — защиту от любых могущественных врагов, в том числе и от собственных государей. Но было среди вступавших в орден немало алчных, забывших все святое и готовых творить любые жестокости людей. Их привлекала одна из главных заповедей тамплиеров: «Никакое преступление, совершенное на пользу ордену, не считается грехом»; поэтому на счету тамплиеров были и такие «подвиги», как набеги на соседей и разбой на дорогах. С неверными, которые, согласно первоначальному назначению ордена, были смертельными врагами храмовников, случалось вступать в союзы, направленные против своих же братьев-христиан…

Настало время, и Тайному рыцарству Христову и Храма Соломона пришлось, как и госпитальерам, навсегда покинуть Святую землю. Оба ордена обосновались на острове Кипр. Еще несколько лет пути обоих рыцарских братств шли рядом и наконец разошлись навсегда: госпитальеры, оставив в 1307 году Кипр, завоевали остров Родос, а тамплиеры, сохранив на Кипре земли и замки, перенесли свою главную резиденцию в Париж.

В столице французского королевства ордену уже несколько десятилетий принадлежал замок Тампль, считавшийся неприступным. Его стены и семь башен, окруженные глубоким рвом, были выложены из огромных каменных глыб. Окованный железом подъемный мост вел только к одной из башен. Ворота открывались и закрывались с помощью хитроумной системы рычагов, с которой не справился бы непосвященный.

Во дворе вдоль стен тянулись жилые помещения, службы, конюшни. В Тампле могло укрыться целое рыцарское войско с оруженосцами, слугами, пажами, конюхами, оружейниками. Высоко над стенами поднимался донжон, толщина его стен достигала восьми метров. В нем размещалась резиденция Великого магистра. Попасть в нее можно было лишь по еще одному подъемному мосту, ведущему с крыши здания внутри двора к дверям в стене донжона, поднятым высоко над землей.

Местом заседаний капитула ордена тамплиеров служила церковь с мощными стенами и крошечными окнами. Две колокольни у входа походили на крепостные башни и тоже были способны выдержать осаду.

В восточной части церкви был алтарь, окруженный статуями святых, а за ним дубовая скамья, формой напоминающая подкову. На ней во время своих заседаний располагались члены капитула во главе с Великим магистром. Что обсуждалось, какие выносились решения, не знал никто.

Сам переезд Великого магистра — в 1306 году им был француз Жак де Молэ — и капитула ордена с Кипра в Париж стал огромным событием и величественным зрелищем. Тысячи парижан, вышедшие на улицы, смотрели на приближающегося Жака де Молэ в белом плаще с красным крестом на плече. Несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, глава ордена, как описывают очевидцы, твердо держался в седле и был крепок. В таких же плащах за ним въезжали в Париж шестьдесят рыцарей — членов капитула.

Шествие продолжали десятки рыцарей, еще не удостоенные самых высоких степеней, но блиставшие дорогим вооружением, сработанным лучшими мастерами Европы и Востока. Далее тянулись бесконечные повозки с дубовыми сундуками, окованными железом, и кожаными тюками, сопровождаемые сильной охраной. В сундуках было золото ордена, в кожаных тюках — серебро.

И, наконец, замыкали шествие монахи в черном, а лошади, убранные черными попонами, везли черный катафалк с просмоленным гробом, рыцарским шлемом и щитом, на котором был родовой герб графов де Боже. Гийом де Боже был предшественником Жака де Молэ на месте Великого магистра ордена. Новый глава храмовников намеревался предать его прах земле, перевезя с Кипра, в церкви Тампля — новой резиденции ордена, чтобы потом в назначенный срок самому лечь с графом де Боже рядом и ждать следующего Великого магистра…

Пышным, торжественным был въезд высших братьев-рыцарей в Париж. Сам король Филипп IV Красивый встречал Великого магистра Жака де Молэ. Но встреча этих людей имела еще один, особый смысл: главу могущественного рыцарского ордена встречал французский король — самый большой должник ордена встречал своего кредитора. Приветствуя рыцарей Храма, король Франции строил далеко идущие планы. Если бы храмовники действительно владели мистическими знаниями, как приписывала молва, если бы умели читать прошлое и будущее, вряд ли Жак де Молэ укрепился бы в мысли перенести резиденцию ордена именно в Париж…

Король Филипп IV Красивый, без конца ведущий войны, чтобы расширять границы своих владений, всегда нуждался в деньгах. Приходилось увеличивать подати или же пускаться в сомнительные аферы.

На парижском монетном дворе по его приказу обтачивали золотые монеты, уменьшая их вес, а из опилок чеканили новые. Из сотни монет получали сто десять — сто пятнадцать. Но и этого не хватало, король вынужден был одалживать огромные суммы под проценты.

Однако расплачивался король с кредиторами весьма своеобразно. Задолжав ломбардским ростовщикам, он заточил их в тюрьму, когда подошел срок уплаты. Позже Филипп Красивый взял кредит у еврейских банкиров, а вместо возврата долга издал указ об изгнании евреев из Франции с конфискацией их имущества…

Долг французского короля ордену храмовников с годами увеличивался и достиг астрономической цифры. Должник уже никогда не смог бы расплатиться с кредитором. Нужно было полностью покориться ордену или, как это уже случалось, уничтожить кредитора.

Орден братьев-рыцарей с многочисленным войском, испытанным в боях, с огромными земельными наделами, крепостями, с собственным флотом и своими портами, подчиняющийся одному только папе римскому, казался неуязвимым. Вступить с ним в открытую борьбу не решился бы ни один европейский государь. Король Филипп искал другой путь. Тайную войну с орденом он начал задолго до переезда Жака де Молэ в Париж.

Прежде всего король… поменял на святом престоле папу римского. Бонифаций VIII был врагом Филиппа IV и покровительствовал ордену, видя в нем свою опору. Король начал войну с тамплиерами именно с действий против папы. Филипп IV приказал обложить налогом в свою пользу церковные земли во Франции. Папа отказался платить, полагая, что церковные налоги должны поступать только в Рим. Тогда король запретил вывозить из своей страны золото и серебро, и папа перестал получать деньги из Франции, хотя они составляли немалый доход святого престола.

Конфликт разрешился тем, что преклонных лет Бонифаций VIII умер в подходящий для французского короля момент. Филипп IV постарался подкупить всех кардиналов, чтобы папой был избран тот, кто ему угоден. Кардиналы долго торговались с агентами короля, но в конце концов выборы кончились тем, что новым папой стал Климент V — ставленник Филиппа IV. Еще задолго до избрания, веря в успех, будущий папа дал Филиппу IV письменное обещание запретить Тайное рыцарство Христово и Храма Соломона.

Однако и новый папа строил свою игру с надеждой использовать орден в своих целях. Во всяком случае, когда Жак де Молэ принял решение обосноваться в Париже, раз уж храмовникам становилось тесно рядом с госпитальерами и кипрским королем Лузиньяном, Климент V осторожно намекнул Великому магистру в письме, что не следовало бы перевозить во Францию казну ордена…

И все же слишком сильным, независимым ни от кого на свете, даже от папы римского, чувствовало себя в ту пору братство тамплиеров. Казна ордена, как и сама резиденция, обосновалась в Париже. Великий магистр был уверен в своей полной власти над королем (по преданию, он даже показал ему как-то сокровищницу тамплиеров). И словно бы для того, чтобы лишний раз продемонстрировать королю, как велика сила ордена, именно храмовники укрыли короля за неприступными стенами замка Тампль, когда вспыхнуло в Париже грозное народное восстание, которое королевским войскам не удалось быстро усмирить.

Это случилось в том же 1306 году, когда Жак де Молэ переехал в Париж. А год спустя, в октябре 1307 года, полностью усыпив подозрительность рыцарей Храма, король повелел арестовать Великого магистра и еще нескольких братьев, стоявших на самых высоких ступенях иерархической лестницы ордена, в том числе, разумеется, и Великого казначея.

Под стражу были взяты и все другие рыцари-храмовники, находившиеся в Париже. Приказы захватить тамплиеров, их дома и имущество были разосланы по всему королевству. Все братство, включая Великого магистра, обвинялось в ереси, отказе от христианской веры, поклонении идолам.

«Мы, которые поставлены Богом на страже справедливости и свободы, — говорилось в королевском эдикте, — зрело обсудив с прелатами, баронами и другими советниками, приказали арестовать всех членов ордена в нашем королевстве; всех без исключения предать суду церкви, а их движимое и недвижимое имущество конфисковать и передать в наши руки».

БУДУТ ЛИ РАЗГАДАНЫ ТАЙНЫ ТАМПЛИЕРОВ?

Удар был настолько неожиданным и точно рассчитанным, настолько казался тамплиерам невероятным, что они не оказали никакого сопротивления. В темницах начались долгие допросы нескольких тысяч храмовников, сопровождаемые пытками.

Некоторые из них, не выдержав истязаний, сознавались в ереси, тем более что судьи заранее позаботились найти свидетелей тайных обрядов топтания креста и поклонения идолам. Другие уморили себя голодом, ни в чем не признаваясь.

Позже начались казни: по приказу короля рыцарей небольшими группами сжигали на кострах в самом Париже или других городах королевства. Не дожидаясь конца следствия, папа римский Климент V объявил о роспуске ордена и о его запрете по всему христианскому миру.

Великий магистр ордена Жак де Молэ провел в темнице пять с половиной лет, подвергаясь изощренным пыткам. Наконец настал день, когда он, босой, в желтом колпаке еретика, в последний раз прошел по Парижу, сопровождаемый стражей и монахами. На острове посреди Сены уже был разложен костер. Смотреть на казнь приехал французский король Филипп IV Красивый, самый большой должник ордена тамплиеров.

Великого магистра рыцарского братства сожгли на костре 18 марта 1313 года. Последними его словами были проклятия — королю Франции Филиппу IV, папе римскому Клименту V и Гийому де Ногарэ, военачальнику, арестовавшему Великого магистра и лично пытавшему его. Проклятия оказались пророческими: в течение года один за другим умерли все трое…

Но и сам орден храмовников перестал существовать. Перешли к короне их замки и земли, были конфискованы корабли. Многое из имущества тамплиеров передавалось госпитальерам, вечным соперникам; отошел к ним и замок Тампль в Париже. Века спустя вновь вспомнили о страшном проклятии Великого магистра — именно в бывшей резиденции ордена провел ночь перед казнью последний французский король Людовик XVI.

Только в Испании и Португалии, боровшихся с арабами, монархи не дали тамплиеров в обиду: братья-рыцари нужны были им как мощная союзная военная сила. Правда, чтобы формально выполнить запрет папы римского, учреждены были новые рыцарские ордена, которым переходили имущество храмовников и они сами. Нетронутыми остались владения храмовников на острове Кипр.

Немногое сохранилось от ордена, некогда могущественного и влиятельного, не уступавшего самим королям…

Зато остались тайны, на которые не нашлись ответы. Они и по сей день волнуют воображение многих людей.

Загадочны сами верования храмовников, есть даже специальные исследования, как научные, так и полные мистики. Вполне возможно, что в верованиях рыцарей, традиции и атрибуты которых они создавали десятилетиями, причудливым образом смешались ненависть к неверным и… к самому папе римскому.

Ведь ничто не ценили храмовники столь высоко, как абсолютную независимость и власть над всем и всеми. Настолько они уверовали в свое могущество, что как раз по этой причине и были разгромлены так легко и быстро. А то, что рыцари считали себя неподвластными папе, подтверждает одна из формул ордена: посвященный в его члены назывался «другом Господа и мог говорить с Господом, если хотел». Иными словами, для общения с Всевышним тамплиер не нуждался в посредничестве папы и христианской Церкви…

Но, помимо мистики и теологии, есть у храмовников загадки материального плана.

Дело в том, что после конфискации имущества ордена сокровищ было найдено гораздо меньше, чем рассчитывал Филипп IV. Не обнаружили и архивы ордена, а ведь они хранили немалые тайны. За многие века, начиная с 1307 года, не переводились желающие найти казну ордена и его архив. В 1745 году немецкий архивариус опубликовал найденный им документ. В нем утверждалось, что Жак де Молэ передал перед смертью юному графу Гишару де Боже следующее письмо: «В могиле твоего дяди, Великого магистра де Боже, нет его останков. В ней находятся тайные архивы ордена. Вместе с архивами хранятся реликвии: корона иерусалимских царей и четыре золотые фигуры евангелистов, которые украшали Гроб Христа в Иерусалиме и не достались мусульманам. Остальные драгоценности находятся внутри двух колонн, против входа в подземный этаж церкви. Капители этих колонн вращаются вокруг своей оси и открывают отверстие тайников».

Известно, что молодой граф де Боже и в самом деле получил королевское разрешение вывезти из Тампля прах своего родственника. К тому же сообщение архивариуса косвенным образом подтвердилось: одна из колонн церкви в самом деле оказалась полой и… пустой. Если и были там в действительности сокровища ордена и его архив, дальнейшая их судьба неизвестна.

Поиски сокровищ тамплиеров велись во многих французских замках и в резиденции ордена на Кипре. Родовой замок де Боже во время Французской революции вообще был разобран по камешку, а земля под ним перекопана. Нигде не нашли ни сокровища, ни архив. Обнаружатся ли они когда-нибудь? Ведь теперь для историков архивы ордена, пожалуй, не менее драгоценны, чем все собранные тамплиерами за века сокровища.

О том, что ученые и по сей день не теряют надежды, свидетельствует гипотеза, выдвинутая не так давно французским исследователем Жаном де Майе. На первый взгляд она кажется неожиданной и неправдоподобной, однако все ее звенья выстраиваются довольно стройной цепочкой.

Ученый обратил внимание на странность, связанную с орденом Храма. Дело в том, что орден был настолько могуществен, что чеканил собственную монету, однако почему-то не из золота, а из серебра.

Еще одна особенность заинтересовала ученого: среди морских портов, которыми владели тамплиеры, есть один — Ла-Рошель во Франции, назначение которого не очень понятно: он лежит в стороне от торговых морских путей того времени. А между тем крепость-порт Ла-Рошель защищали сильные стены, вели туда семь дорог из разных мест Франции.

Вдобавок к этим странностям в одном из протоколов допросов тамплиеров после разгрома ордена нашлось любопытное свидетельство: рыцарь Жан де Шалон утверждал, что в ночь накануне арестов из Парижа выехали три крытые повозки, сопровождаемые сильным конвоем. Груз должен был прибыть в один из портов, принадлежавших ордену, где его дожидались корабли…

Сопоставляя эти факты, французский ученый предположил: задолго до Колумба тамплиеры плавали в Америку, и именно для этой цели служил им порт Ла-Рошель. В повозках же, вывезенных из Парижа, находились сокровища и архив ордена, так как в самый последний момент Великий магистр все-таки заподозрил неладное.

Подтверждения? Есть и они. Напомним, что монеты храмовники чеканили из серебра, а оно мощным потоком хлынуло в Европу именно из Америки и только после того, как корабли европейцев стали регулярно плавать через океан.

Другое подтверждение нашлось в Национальном архиве Франции: одна из древних грамот скреплена печатью ордена, на которой можно рассмотреть изображение человека в уборе из перьев, какие носили индейцы.

В принципе ничего невероятного в том, что корабли храмовников способны были плавать в Америку, нет; ведь викинги отправлялись туда на гораздо менее приспособленных кораблях за века до основания ордена. Именно на судах храмовников впервые в Европе появился компас. А если храмовники и в самом деле нашли путь в Новый Свет, то вряд ли стали бы афишировать такое открытие — ведь загадочность, таинственность составляли суть ордена.

РЫЦАРИ БЕЗ СТРАХА И УПРЕКА

Времена рыцарства — это еще и колоритные личности. Воинов, стремившихся следовать лучшим идеалам рыцарства, было немало, хотя соответствовали не все. Лучшие из лучших были отважны в сражениях, свято чтили кодекс воина, были тверды в поступках и верны своим клятвам. Именно таких впоследствии стали называть рыцарями без страха и упрека…

А вот о том, что когда-то эти слова относились лишь к одному конкретному человеку, теперь мало кто знает. Так прозвали французского рыцаря XV века Пьера дю Тюрайля Баярда.

Он участвовал во множестве битв при королях Людовике XII и Франциске I, воевавших в Северной Италии, на счету у него было несметное число подвигов. Однажды он в одиночку сражался за мост через реку с двумя сотнями всадников. Этот воин настолько прославился отвагой и мужеством, что после знаменитой битвы при Мариньяно Франциск I, которому как раз исполнился двадцать один год, пожелал, чтобы в рыцари на глазах всего французского войска его посвятил Баярд.

В другой раз, когда Баярд попал в плен к врагу, он был немедленно отпущен на свободу без всякого выкупа. Даже смерть его была рыцарски образцовой. Когда он получил смертельное ранение, к нему подошел один из врагов, ранее бывший сподвижником французского короля, и выразил сожаление, но Баярд отвечал: «Не обо мне вы должны сожалеть, но о себе самом, поднявшем оружие против короля и отечества».

Такими же рыцарями без страха и упрека — отважными, с горячей кровью, верными слову, — были герцог Бургундии Карл Смелый, король Кастилии Альфонс VIII и английский король Ричард I Плантагенет, прозванный Львиным Сердцем.

Пожалуй, в книге о рыцарских временах о Ричарде I стоит рассказать подробнее хотя бы потому, что этот отважный, вспыльчивый, великодушный король-рыцарь был не только участником многих примечательных событий, но в значительной мере сам определял их. Он шел по тем же дорогам, что и тысячи его современников-рыцарей, и сам же направлял этот путь.

Судьба его сложилась необычайно увлекательно и драматично. Были в ней, словно в шекспировских пьесах, война с собственным отцом и предательство родного брата, осада крепостей и собственное заточение в замке, свобода, обретенная благодаря огромному выкупу.

Были в жизни короля-рыцаря восторженная преданность друзей и злая хула врагов. Да и потом, спустя века, по-разному оценивали его жизнь и деяния историки и писатели. Знаменитый романист Вальтер Скотт, например, давал ему такую характеристику:

«Король, наделенный львиным сердцем, был образцом рыцаря, совершающего блестящие, но бесполезные подвиги, описываемые в романах того времени: слава, добытая собственной доблестью, была для него гораздо дороже той, какую он мог бы приобрести мудростью и правильной политикой своего правления. Поэтому его царствование было подобно полету стремительного и сверкающего метеора, который, проносясь по небу, распространяет ненужный и ослепительный свет, а затем исчезает, погружаясь в полную тьму. Его рыцарские подвиги послужили темой для бесчисленных песен бардов и менестрелей, но он не совершил никаких плодотворных деяний из числа тех, о которых любят рассказывать историки, ставя их в пример потомству…»

Во многом упрекали историки Ричарда Львиное Сердце спустя столетия, с высот своего времени. Писали о том, что другие европейские монархи, как, например, король французский Филипп II Август, укрепляли свои государства и пеклись об их благе, а Ричард I английский метался по всему свету, почти не бывая в своем королевстве и разоряя народ военными поборами.

Однако другие утверждали, что король Ричард I был истинным и лучшим представителем своего времени — века расцвета рыцарства — и что все его походы и подвиги прекрасно вписываются в рыцарский идеал, так как он прежде всего искал бессмертной славы.

Кто прав? Наверное, и те и другие. Очень любопытно познакомиться с удивительной жизнью рыцаря-короля, которая и в самом деле, если вспомнить слова Вальтера Скотта, пронеслась сквозь время, как блистающий и мигом сгоревший метеор. К тому же мы сможем узнать о том, как в средневековой рыцарской Европе шла борьба за престолы и города, о том, как проходили Крестовые походы — важнейшие военные события рыцарских времен.

Конец XII века в Западной Европе был очень похож на конец века предыдущего; как и сотню лет назад, перед началом первого Крестового похода, по городам и деревням ходили проповедники, призывая христиан подниматься на освобождение святого Гроба. И точно так же рыцари, сеньоры, короли вновь собирались на Восток.

Причиной были недобрые вести: повелитель Египта Саладин, присоединив к своим владениям Сирию, захватил вслед за этим священный для христиан город Иерусалим и другие города основанного крестоносцами Иерусалимского королевства. В октябре 1187 года Саладин вынудил двадцатитысячное христианское войско сдаться и взял в плен иерусалимского короля. С ним, правда, он обошелся милостиво, но все христианские святыни вновь были в руках мусульман, и Европа пришла в движение, готовясь к новому Крестовому походу.

В 1189 году множество знатных и незнатных воинов находились на пути в Палестину или уже добрались до стен Аккры. Здесь собиралось огромное войско крестоносцев, намеревавшихся отвоевать у мусульман этот прибрежный город-крепость.

С севера шло более полусотни кораблей с ополчением шведов, норвежцев и датчан. Германский император Фридрих I, прозванный Барбароссой за огненно-рыжую бороду, вел свою армию сушей — по горам и жарким равнинам Малой Азии.

Собирались в Крестовый поход и два совершенно не похожих один на другого человека — король Франции Филипп II Август и король Англии Ричард I. Жизненные пути этих монархов не раз уже пересекались, они были то закадычными друзьями, то смертельными врагами; и немало причин было у них как для вражды, так и для дружбы.

Королю Ричарду было в 1189 году тридцать два года. В жилах его текла кровь северян-викингов, потомком которых был его отец, король Англии Генрих II, и горячая кровь южных французов, от которых происходила его мать, Элеонора Аквитанская. Этот брачный союз объединил обширные земли в Англии и во Франции, но семейная жизнь складывалась неудачно. Королева не только сама постоянно конфликтовала с мужем, но втягивала в свои интриги против него четырех сыновей — Генриха, прозванного в отличие от отца Молодым, Ричарда, Готфрида и Иоанна, так что Генрих II почел за благо держать жену в заточении в одном из северных английских замков.

Ричард, второй сын, родился в английском городе Оксфорде, однако рос и воспитывался на юге Франции, в Аквитании. Он считал родными языками французский и провансальский, владел также итальянским и латынью. Юный принц получил прекрасное образование, знал и ценил музыку, был неплохим поэтом. Будучи необыкновенно крепким физически, он мастерски владел оружием, был заядлым охотником — словом, полностью соответствовал идеалу истинного рыцаря.

В 1169 году, когда Ричарду было всего двенадцать лет, его отец произвел раздел между сыновьями. Старший, Генрих Молодой, получил Нормандию и Анжу, третий сын, Готфрид, — Бретань, младший сын, Иоанн, по малолетству не получил наделов и потому был прозван Безземельным, причем сохранил это прозвище, даже став много лет спустя английским королем.

Ричард получил Аквитанию, Пуату и Овернь. И едва только появился у него свой двор, потянулись к нему поэты-трубадуры. «Он привлекал их отовсюду, — сообщает один из хронистов, — пели они о нем на улицах и площадях, и говорили везде, что нет второго такого принца на свете».

Однако пора стихов и музыки закончилась довольно быстро. Уже в 1173 году Генрих Молодой и Ричард выступили против отца.

Раздел владений, который Генрих II произвел между сыновьями, был во многом номинальным, принцев не допускали к делам их «государств» — таких разных, хоть и объединенных одной короной, — без явного надзора, а также наблюдений десятков тайных соглядатаев. Население всех этих французских территорий тяготилось зависимостью от английского короля. Выступить против Генриха II поощряли их вассалы и мать, Элеонора Аквитанская.

Оружие за Генриха Молодого и Ричарда подняли бретонцы и нормандцы, анжуйцы, баски и жители Пуату. Король Шотландии, извечный враг короля английского, счел момент благоприятным, чтобы выступить против Генриха II. Французский король Людовик VII в течение двух лет был верным союзником взбунтовавшихся принцев. Острота противостояния усугублялась и тем, что Элеонора Аквитанская, прежде чем выйти за Генриха II, была супругой французского короля…

Однако после военных неудач Генрих Молодой первым запросил у отца мира. Потом был вынужден покориться и Ричард. Генрих II проявил милость к непокорным сыновьям — оставил за ними все прежние титулы, а кроме того, даровал каждому по два замка и дополнительные доходы с их владений.

1174 год дал начало новой трещине в отношениях Генриха II с Ричардом. Принц был обручен с дочерью французского короля, однако брак отложили на некоторое время из-за молодости жениха и невесты. Тем не менее Генрих II сразу же увез невесту из Парижа к своему двору. Потом, по прошествии некоторого времени, во Францию стали проникать настойчивые слухи о том, что английский король и французская принцесса живут совсем не так, как надлежало бы королю-свекру и принцессе-невестке…

Эти слухи дошли и до жениха. Во всяком случае, когда на французский престол в 1180 году вступил сын Людовика VII Филипп II, Ричард уже решительно и упорно отказывался от женитьбы.

Королю Филиппу II было всего пятнадцать лет. Однако уже тогда он проявлял свои особенности, в полной мере раскрывшиеся несколько лет спустя, — незаурядный изворотливый ум, стремление любой ценой укрепить французское государство, склонность к интригам. Целью Филиппа с самого начала его правления стало полное возвращение всех территорий, которыми владел во Франции английский король. Ради этого он ссорил Генриха II с Ричардом, то вступая с английским монархом в тайные переговоры, то ведя с ним войну.

В 1183 году Генриха Молодого, а три года спустя и Готфрида, братьев Ричарда, унесла «злокачественная лихорадка». Ричард остался единственным претендентом на Нормандию и Анжу, а затем и на корону Англии. Однако с этого момента Генрих П намеревался оставить престол после своей смерти не Ричарду, а самому младшему из братьев — принцу Иоанну Безземельному.

Ричард же как раз в этот момент особенно сблизился с Филиппом II. Когда он был его гостем в Париже, «они ели за одним столом», сообщает хроника.

В начале 1188 года Филипп II намеревался вторгнуться в Нормандию, чтобы выбить оттуда Генриха II. Но вся Европа была полна слухов о неудачах на Востоке, о том, что христианские бароны теряют свои владения под ударами неверных, объединившихся под властью неведомого европейцам Саладина. Поэтому сам папа римский вмешался в спор на континенте, чтобы примирить английского и французского монархов и призвать их вместо войны друг с другом отправиться в новый Крестовый поход.

21 января 1188 года короли съехались для встречи, причем состоялась она не в парадном зале замка, а, как это нередко случалось в Средневековье, в густом лесу неподалеку от города Жизор между Парижем и Руаном, под высоким приметным дубом. Здесь они обменялись поцелуем мира и условились, что двинут свои войска на Восток.

Однако почти сразу же после этой встречи против Ричарда восстали его вассалы в Аквитании, которых поддерживал граф Тулузский. Ричард не сомневался, что тайным организатором этого был его отец, заранее завидовавший той славе, которую сын должен был добыть себе на Востоке.

О принесенной клятве пришлось на время забыть: Ричард бросился усмирять непокорных вассалов. В этой войне он действовал уже независимо от отца и от Филиппа II, чем вызвал недовольство обоих. Покорившимся баронам он не мстил — лишь брал с них клятву отправиться на Восток биться с неверными.

И вновь разгоравшаяся война была остановлена папой римским. В ноябре 1188 года Генрих II, Филипп II и Ричард съехались для подписания мира. Всех присутствовавших поразило, что французский король и Ричард прибыли вместе, как давние друзья, хотя Филипп II уже двинул свои войска в охваченные войной области, опасаясь чрезмерного усиления влияния Ричарда. Но вскоре выяснилось, что изворотливый и лукавый французский король приготовил старому Генриху II ловушку.

В переговорах он настойчиво предлагал Генриху II передать Ричарду в полное владение Пуату, Турень и Анжу, подтвердить его права на английскую корону. Генрих II отказал со словами: «Если здравый смысл меня не покинул, не сегодня он получит этот дар».

Наконец произошла сцена, не уступающая по накалу страстей и драматизму тем, что создавал спустя века Шекспир. Ричард, потеряв терпение, воскликнул: «Я вижу ту правду, верить которой не смел!» И, отвернувшись от отца, он опустился на колени перед Филиппом II, объявляя себя его вассалом «за Нормандию, Пуатье, Анжу, Мэн, Берри и Тулузу» и моля о помощи и защита своих прав. Взбешенный Генрих II тут же покинул зал; Ричард и французский король злили вместе.

Участие в Крестовом походе снова было отложено. Правда, дав клятву, Филипп II, в отличие от рыцарственного Ричарда, не очень-то стремился на Восток, радуясь каждой новой отсрочке: дела французского королевства интересовали его гораздо больше, чем призрачный успех в Палестине. Но теперь Ричарду вместе с Филиппом II пришлось начать войну со старым Генрихом и месяцами преследовать английского короля по городам и замкам в его французских владениях.

Союзники то настигали Генриха II, то отставали от него. В одном из городов, который Генрих только что оставил, Филипп и Ричард «съели обед старого короля». Один за другим города подчинялись Ричарду и Филиппу, и наконец Генрих запросил мира, обещая всяческие уступки при условии неприкосновенности его «жизни, чести и короны». От него требовали сдачи на милость победителей без каких-либо условий. Генрих II вынужден был пойти на это.

Окончание войны получилось точь-в-точь как финал шекспировской трагедии. В назначенный для встречи день и час Генрих II не появился на условленном месте, так как почувствовал приступ смертельного недуга. «Ричард, — как сообщается в хронике, — не жалел его, не верил ему, говорил, что болезнь его притворная». Когда свидание все-таки состоялось, Генрих в самом деле был настолько болен, слаб и подавлен, что принял все продиктованные ему условия, в том числе и признание Ричарда его наследником в Англии, Нормандии и Анжу. Договаривавшиеся стороны клялись не мстить своим вассалам, «которые изменили и поддержали противника». Когда Генрих II дал такую клятву и потребовал от победителей список приближенных, изменивших ему, на первом месте он нашел имя своего любимца, младшего сына Иоанна…

Это окончательно сломило короля Генриха II. Последней его волей было, чтобы его перевезли в Шинон, замок на берегу одного из притоков Луары. Здесь 6 июля 1189 года он умер, покинутый всеми, кроме самых преданных друзей. Комната, где лежал король, проведший на престоле тридцать пять лет, была немедленно разграблена его слугами — исчезли все королевские одежды. Когда гроб с телом переносили в женскую обитель в Фонтенвро мимо толпы нищих, ждущих, по обычаю, милостыни, им не досталось ничего, потому что королевская казна была абсолютно пуста.

«В его повадке не было признаков ни скорби, ни веселья. Никто бы не мог сказать, радость была в нем или печаль, смущение или гнев. Он стоял задумчивый, ничего не говоря…» — так свидетельствует хроника о состоянии Ричарда.

Генриха II с королевскими почестями погребли в Фонтенвро. А когда десять лет спустя пришел смертный час самого Ричарда, он велел похоронить себя у отцовской могилы, в его ногах…

ПРЕДВОДИТЕЛЬ КРЕСТОНОСЦЕВ

Ну, а пока Ричард — король Англии и властелин обширных земель на континенте. На протяжении всего своего царствования Ричард вел явную и негласную борьбу из-за этих земель с Филиппом II. Но прежде всего, выполняя клятву, он готовился к отправке вместе с французским королем в Крестовый поход.

Переправившись через Ла-Манш, 3 сентября 1189 года Ричард I короновался в Лондоне. Здесь надолго осталась память о шумных пирах в честь этого события и о милостях, которыми новый король осыпал своих приближенных, в первую очередь — старых слуг своего отца. «Безземельного» брата Иоанна он одарил деньгами, землями и правами, которые давали тому почти королевскую власть на время отсутствия Ричарда.

Первой и единственной заботой нового короля стала подготовка к выступлению против неверных. На оснащение войска он не пожалел королевской казны, что оставалась в Лондоне, начал продавать замки, города, должности. Чтобы получить побольше денег, он заточил в темницу всех союзников своего отца Генриха II, воевавших против него, а потом освободил их за хороший выкуп. Даже ко многому привычных современников неприятно поразила королевская шутка: «Я продал бы Лондон, если б нашелся покупатель».

В полной мере Ричард использовал и предписания буллы папы римского, повелевавшей тем, кто лично не участвует в Крестовом походе, оказывать королю материальную помощь. Однако часто Ричард толковал ее по-своему: даже тех, кто хотел отправиться с ним на Восток, он не брал, а взимал денежную мзду. Прежде всего это относилось к самым богатым баронам; те, с кого нечего было взять, присоединялись к его войску.

Несмотря на то что Ричард I стал английским королем, в его армию входили преимущественно рыцари из подвластных Англии французских земель. Так что по происхождению, языку, культуре его крестоносное войско было сродни тому, которое предстояло возглавить Филиппу II.

На суда грузилось то, что Ричард счел необходимым в дальнем походе; они были доверху заполнены «золотом и серебром, утварью и оружием, одеждой и тканями, мукой, зерном и сухарями, вином, сиропом, копченым мясом, перцем, тмином, пряностями и воском». Кораблям предстояло, обогнув Испанию, идти в Марсель.

Само же рыцарское войско направлялось туда сушей по территории Франции. Июньским днем 1190 года «с крестом впереди, с тысячами вооруженных людей выступили светлейший король Англии и французский король, — сообщает современник. — Движутся они на Восток и ведут за собою весь Запад. Различное по языку, культуре, обычаю войско полно пламенной ревности. О, если бы суждено было ему вернуться с победой!..»

Когда войско продвигалось вдоль реки Роны, к нему присоединялись новые воины и простые паломники. Общее число этих людей достигало уже сотни тысяч; Филипп II и Ричард I решили разделиться, чтобы грузить воинов и паломников на корабли в разных гаванях. Французский король двинулся через Альпы в Геную, а Ричард — в Марсель. Впервые в жизни Ричард I отправился в плавание по водам Средиземного моря.

В Мессине, на острове Сицилия, Ричарда I ждал, как они условились, Филипп II. Неподалеку от города стоял его английский флот, потрепанный бурями у испанских берегов, но в целом благополучно преодолевший все невзгоды. По тем временам он был просто огромным и насчитывал сто грузовых судов и четырнадцать легких кораблей, послушных на ходу, с прекрасными шкиперами и отлично обученными командами. Ничего подобного не было в распоряжении Филиппа II, и в душе его осталась досада на союзника.

Там же, на Сицилии, появился повод и для серьезных разногласий между двумя королями. Крестоносцы предполагали переждать -на острове период осенних бурь. На холме, поросшем виноградом, неподалеку от стен Мессины Ричард I разбил укрепленный лагерь. Скоро у крестоносцев начались трения с местным населением. Англо-нормандско-анжуйско-аквитанское население лагеря вело себя вызывающе. Множество мелких недоразумений, злых насмешек и других выходок с той и другой стороны сменились вооруженными столкновениями.

Случайные схватки привели к тому, что жители Мессины заперли городские ворота и приготовились оборонять город, а крестоносцы намеревались напасть. Ричард I пытался унять своих людей. Вместе с французским королем, священниками, самыми видными баронами соединенного войска, а также знатными жителями Мессины он совещался, как уладить конфликт, однако в разгар совещаний пришли вести, что мессинцы сами напали на лагерь Ричарда I.

Филипп II, до этого ладивший с местными жителями и удерживавший Ричарда I от гневных вспышек, одобрил его дальнейшие действия. Король-рыцарь, возможно, был даже рад случаю провести своеобразные учения по штурму города. Он подвел вплотную к городским стенам, выходившим на море, свои корабли, а с суши пошел на приступ. Взять город было делом нескольких часов, победа принесла крестоносцам помимо морального удовлетворения и богатую добычу.

После этого отношения двух предводителей крестоносцев обострились. Войско Филиппа II не принимало участия в штурме, но по предварительной договоренности добычу следовало поделить пополам. Однако после взятия Мессины это условие показалось Ричарду I несправедливым. Конфликт удалось уладить не сразу.

Был и другой повод: длительный любовный роман Ричарда с наваррской принцессой Беренгарией; на Сицилии он решил сочетаться с ней браком. С согласия наваррского короля на остров прибыли мать принцессы, невеста и сопровождающие их дамы. Но Филипп II напомнил, что Ричард I давным-давно обручен с его сестрой Аделаидой. Взбешенный английский король пригрозил публичным расследованием отношений французской принцессы с покойным Генрихом II. Видно, и в самом деле угроза оказалась весомой, потому что Филипп II счел за благо уступить. Правда, Ричарду I пришлось отказаться от притязаний на графства Вексен и Жизор, которые давали за Аделаидой в качестве приданого, да вдобавок вручить французскому королю изрядную денежную сумму.

Но пора было отправляться дальше. Филипп нанял корабли мореплавателей-генуэзцев и первым вышел в море со своим войском. Спустя неделю двинулся на Восток Ричард.

20 апреля 1191 года Филипп II высадился у Аккры. Здесь он узнал, что третий из государей, Фридрих Барбаросса, отправившийся в Крестовый поход, погиб в бурной горной речке в Малой Азии и большая часть его войска после этого повернула обратно. В отсутствие Ричарда Филипп естественным образом занял положение главы всего крестоносного войска, а войско это включало и постоянно живущих на Востоке христианских рыцарей, отступивших на побережье под ударами Саладина.

Ричарду I тем временем на пути к Аккре предстояло еще одно приключение. В начале мая 1191 года он высадился на острове Кипр, которым в ту пору управлял Исаак Комнин, родственник византийской правящей династии, провозгласивший себя независимым владыкой. Комнин заключил союз с Саладином, и кипрские корабли нападали на те суда, что везли с Запада на Восток припасы, снаряжение. Немало европейцев, плывших на этих кораблях, византиец продал в рабство; словом, у короля Ричарда I были веские причины для того, чтобы раз навсегда положить этому конец.

Для нападения на Кипр нашелся еще один серьезный повод: Исаак Комнин захватил флагманский корабль флотилии Ричарда, на котором находилась Беренгария. Когда английский король потребовал вернуть пленников, то получил насмешливый отказ. После этого Ричард I приказал своим воинам: «Вооружайтесь!»

Король-рыцарь быстро увлекся войной на Кипре. Остров был отличным плацдармом для генеральной репетиции предстоящей войны в Палестине. Действия крестоносцев на Кипре во многом облегчались тем, что местные жители ненавидели жестокого вымогателя Исаака Комнина. Крепости и замки часто сдавались без боя, гарнизоны добровольно переходили «под защиту английского короля», для Ричарда I и его рыцарей устраивались роскошные приемы.

Однако и добыча была немалой. Так, преследуя спасающегося бегством Исаака Комнина, крестоносцы однажды «взяли прекрасную посуду, золотую и серебряную, которую император оставил в своей палатке, его панцирь и кровать, пурпуровые и шелковые ткани, коней и мулов, нагруженных точно на рынок, шлемы, панцири, мечи, брошенные греками, быков, коров, свиней, коз, овец и баранов, ягнят, кобылиц и слав.ных жеребят, петухов и кур, каплунов, ослов, нагруженных изящно вышитыми подушками, скакунов, которые были лучше наших усталых коней».

В другой раз в замке, отбитом у «греческих капитанов», башни были «полными сокровищ и запасов: горшков, котлов, серебряных мисок, золотых чаш и блюд, застежек, седел, драгоценных камней, полезных на случай болезни, алых шелковых тканей… Все это завоевал английский король, чтобы употребить на службу Богу и на освобождение его земли…»

Победа короля Ричарда I на Кипре была полной и безусловной. Когда пали одна за другой все крепости острова и даже дочь императора попала в плен к крестоносцам, Комнин, «покинутый всеми своими людьми», явился к Ричарду, чтобы сдаться на его милость, и молил только об одном: чтобы из уважения к его сану не заключали его ни в железные цепи, ни в веревочные узы. Ричард I дал слово и повелел заковать бывшего владыку острова в серебряные оковы.

После Ричарда I христиане владели Кипром целых четыре века. Здесь царствовала династия Лузиньянов — потомков последнего короля иерусалимского, который так никогда и не вернул себе прежних владений в Палестине.

Покидая Кипр и направляясь к Аккре, король Ричард напоследок позаботился о том, чтобы с острова постоянно поступали к христианскому войску припасы. Для этого он оставил здесь людей, «которые понимали военное дело, чтобы они посылали продукты: жито, пшеницу, баранов, быков — все, чем так богат остров».

Теперь Ричард I спешил: прошел слух, что Филипп II собирается штурмовать Аккру, не дожидаясь подмоги. Наконец на горизонте показались сначала Ливанские горы, а потом — замки, оставшиеся со времен византийцев или построенные христианами, и цветущие прибрежные города.

Пришел час, и Ричард увидел с моря Аккру. Осада ее длилась уже два года, за это время лагерь христиан сам вырос в целый город.

«Все увидел, все заметил король, — сообщает хронист. — Когда же он приблизился к берегу, можно было разглядеть французского короля с его баронами и бесчисленное множество людей, сошедшихся навстречу. Он спустился с корабля. Услышали бы вы тут, как звучали трубы в честь Ричарда несравненного, как радовался народ его прибытию».

ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ

С прибытием Ричарда I в лагере крестоносцев все изменилось. Во-первых, многие из тех, кто воевал и жил в Палестине уже долгие годы, как и многие из войска короля Филиппа, тут же пожелали служить английскому королю, потому что выяснилось, что он платит гораздо лучше, чем все иные предводители. Во-вторых, его люди принялись сооружать огромную осадную башню, которую в разобранном виде доставили на кораблях. Она наводила ужас на осажденных одним своим видом, возвышаясь над стенами и позволяя легко поражать защитников Аккры стрелами.

Когда крестоносцы закончили засыпку рвов и придвинули башню почти вплотную к стенам, гарнизон тут же предложил христианам мир, обещая сдачу города со всем оружием и запасами. Условие осажденных было только одно — гарантия их жизни и свободы.

В стане крестоносного войска мнения предводителей разошлись. Однако Ричард I настоял на своем: не принимать никаких условий. Наверное, свою роль сыграли его горячая рыцарская кровь и безграничная вера в свои силы. И все же у него был и другой резон.

Дело в том, что Аккра была важна крестоносцам не только сама по себе — город должен был стать ключом к Иерусалиму. В Аккре находились лучшие военачальники Саладина, множество знатных эмиров, родственники которых были разбросаны по всей Сирии. За жизнь этих людей можно было потребовать многое.

В ответ на мирные предложения предводители рыцарского войска потребовали возвращения христианам всех территорий, входивших в Иерусалимское королевство, самого святого города и всех христианских пленников, попавших в руки неверных.

Не приняв условий, осажденные совершили отчаянную вылазку и разрушили часть мощной осадной башни. Отбив атаку, христиане стали готовиться к штурму.

Однако военные действия пришлось приостановить. Причиной явилась внезапно вспыхнувшая в лагере эпидемия, от которой стали один за другим умирать воины и которая не пощадила обоих королей. В хрониках очевидцев эта болезнь описывается под названиями «арнолидии» или «леонардии», однако симптомы явно напоминают цингу: больных жестоко лихорадило, «у них были в дурном состоянии губы и рот», выпадали ногти, зубы и волосы, шелушилась кожа.

Первый штурм города все-таки состоялся, но Ричард I, заболевший одним из первых, не мог принять в нем участие. Видимо, в глубине души король-рыцарь был рад, что штурм оказался неудачным. После этого в лагере христиан наступил период подавленности и бездействия. За это время мусульмане починили поврежденные стены и все смелее предпринимали вылазки, захватывая пленных.

Цинга, однако, была болезнью преходящей, а вот усиливающаяся личная неприязнь английского и французского королей, передающаяся их воинам, была, пожалуй, неизлечимой. Она только все больше обострялась.

«Когда французский король задумывал нападение на город, — рассказывал очевидец, — это не нравилось английскому королю, а что угодно было последнему, не угодно первому. Раскол был так велик, что почти доходил до открытых схваток».

Наконец, поняв, что положение безвыходно, Ричард и Филипп избрали коллегию третейских судей из знатнейших и мудрейших сподвижников — по три с каждой стороны, обязуясь подчиняться ее решениям. Но и третейским судьям не удалось уладить разногласия. Максимум соглашений выразился в таком компромиссе: когда один король «штурмовал, другой обязывался защищать лагерь».

Обстановка была столь накаленной, что когда Филипп II вслед за Ричардом I заболел, по лагерю тут же пополз зловещий слух, что он отравлен недругами. Вскоре короли стали поправляться, и снова началась подготовка к штурму.

Вокруг Аккры смыкался возводимый христианами земляной вал, где одну за другой устанавливали страшные метательные машины. Одна из них была построена на деньги рядовых рыцарей и получила название «Божья праща». Машина Филиппа II называлась «Злая соседка». «И машина герцога бургундского делала свое дело, — можно прочитать в хронике, — и машины тамплиеров сшибли головы не одному турку, как и башня госпитальеров, которая раздавала хорошие щелчки, очень нравившиеся всем».

По велению Ричарда тоже сооружались осадные машины. Они метали огромные камни, которые укладывали мусульман сразу по дюжине. «Один из таких камней показали Саладину, — записал хронист. — То были могучие морские валуны. Их привез из Мессины английский король. Но сам он все еще был в постели и невеселый».

Почувствовав себя немного лучше, Ричард распорядился, чтобы слуги регулярно приносили его к передним линиям. Он печально смотрел, как французский король, уже оправившийся от болезни, сам стреляет из лука в защитников крепости, выказывая изрядную меткость.

Именно тогда, восторгаясь неукротимостью английского короля, поэты-трубадуры, которых в лагере крестоносцев было немало, стали именовать его Ричардом Львиное Сердце.

В первые дни июля 1191 года Аккра была на волосок от падения. 3 июля осажденные обратились к Саладину с мольбой о немедленной помощи, потому что защищать город уже не было возможности. Воинам французского короля почти удалось подняться на стену. Рыцарь Обри Клеман, держа в руках знамя, добрался до последних ступеней осадной лестницы, но тут она обрушилась под тяжестью штурмующих, а самого Клемана сарацины крючьями втащили в город.

Тем временем Ричард I вел тайные переговоры с Саладином. Объяснял он это попыткой найти основания для соглашения, полностью устроившего бы христиан, однако скорее всего намеревался просто потянуть время до своего выздоровления. Ричард и представить себе не мог, что город возьмут без его участия…

6 июля Ричард чувствовал себя настолько хорошо, что готовился сам вести войско на приступ. Однако к тому времени Филипп II тоже начал переговоры с осажденными. Узнав об этом, Ричард пришел в бешенство и приказал начать штурм.

11 июля 1191 года Аккра была взята. Осада кончилась, христиане торжественно вошли в город. На башнях поднялись флаги крестоносцев, церкви, обращенные мусульманами в мечети, были освящены.

Однако сразу же в христианском войске стало расти недовольство. Два короля разделили город и добычу между собой, не принимая во внимание тех, кто осаждал Аккру задолго до их приезда.

Ричард I вызвал особое недовольство. Так, например, он сразу же столкнулся с Леопольдом, герцогом Австрийским, которого недолюбливал как сторонника Филиппа II и как родственника византийского императора. Под насмешки окружающих Ричард сбросил знамя герцога с дома, в котором тот расположился, а затем изгнал его вместе с приближенными из квартала, который герцог облюбовал для себя.

Наконец было достигнуто соглашение с Саладином. Аккра переходила к христианам. Вдобавок мусульманский полководец обязывался заплатить огромный выкуп и освободить христианских пленников. Защитники Аккры сохраняли свободу и личное имущество, но оставались заложниками до выполнения Саладином обязательств, на что отводилось сорок дней.

Однако не прошло и двух недель после вступления в Аккру, как стало известно, что Филипп II под предлогом нездоровья собирается вернуться на родину. За французским королем засобирались его бароны. Предчувствуя недоброе, Ричард, остающийся в святых местах, потребовал от Филиппа II клятвенного обещания не нападать на его земли, пока он находится в походе.

«Французский король собрался в путь, — сообщает хронист, — и я могу сказать, что при отъезде он получил больше проклятий, чем благословений. А Ричард, который не забывал Бога, собрал войско, нагрузил метательные снаряды, готовясь в поход. Лето кончалось. Он велел исправить стены Аккры и сам следил за работой. Он хотел вернуть Господне наследие и вернул бы, не будь козней его завистников».

Саладин, однако, не очень торопился выполнять свои обещания. К тому же в заключенном договоре ничего не говорилось о судьбе Иерусалима, а король-рыцарь главной своей целью ставил именно освобождение святого города. Ярость короля усиливалась с каждым днем. Окончательно потеряв терпение, Ричард совершил поступок, вызвавший неодобрение даже у самых верных его друзей: приказал казнить две тысячи заложников. Это дало возможность Саладину не соблюдать больше условий договора, и война возобновилась.

Но, видно, многие годы борьбы с собственным отцом, тяготы военной жизни, долгая болезнь подорвали силы короля-рыцаря: это был уже не тот воин-победитель. Во всех его дальнейших действиях ощущается какая-то лихорадочная поспешность, неуверенность в приближенных да, пожалуй, и в себе самом.

Ричард взял утраченные было христианами города Аскалон и Яффу и двинулся в начале 1192 года на Иерусалим, но, не дойдя до него, повернул обратно. Как раз в это время пришли недобрые вести из Англии. Младший брат Ричарда I принц Иоанн, поддерживаемый баронами, готовил ниспровержение власти Ричарда. Вдобавок Филипп II, нарушив свою клятву, вторгся во французские владения английского короля.

Приходилось вновь идти на переговоры с Саладином. Наконец было заключено перемирие сроком на три года, три месяца и три дня. Согласно условиям, Саладин теперь ничего не должен был христианам — ни денег, ни пленников. Христиане получали право на срок действия перемирия безоружными посещать Иерусалим для поклонения своим святыням.

9 октября 1192 года Ричард Львиное Сердце отплыл домой, чтобы наказать младшего брата и отразить натиск французского короля. Но неожиданное приключение нарушило его планы. Надо сказать, оно вполне вписывалось в его жизнь, полную драматизма, бурь и потрясений и достойную страниц сочинявшихся в ту пору рыцарских романов.

В Адриатическом море корабль английского короля попал в бурю и был выброшен на берег во владениях Леопольда Австрийского, того самого, с которым у Ричарда произошло памятное столкновение во взятой Аккре. Герцог был злопамятен и мстителен. Ричард Львиное Сердце переоделся и изменил внешность. В сопровождении лишь одного слуги он хотел пробраться через земли Леопольда во владения своего родственника и союзника герцога Баварского и Саксонского Генриха Льва. Но 21 декабря 1192 года в маленькой деревушке близ Вены люди герцога Австрийского опознали слугу короля, а потом нашли и дом, где в это время находился Ричард.

Короля обнаружили спящим, он не успел оказать сопротивление. Леопольд Австрийский заточил Ричарда Львиное Сердце в один из укрепленных замков на Дунае.

По Европе поползли слухи о смерти английского короля. Особенно радовался им младший брат Ричарда. Но заточение на Дунае было для короля недолгим. Император Священной Римской империи Генрих VI, давний враг Генриха Льва и вследствие этого противник Ричарда, потребовал пленника к себе, утверждая, что «неуместно герцогу держать в плену короля».

Так король Ричард I оказался в другом замке. Впрочем, заключение было королевским: он пользовался относительной свободой, мог даже охотиться в окрестных лесах. И долгие месяцы, что Ричард провел в почетном заточении, весь христианский мир во главе с папой римским требовал его освобождения, а трубадуры слагали песни в его честь и бесчестили императора за нарушение рыцарских обычаев.

Пользуясь тем, что так неожиданно выдалось свободное время, Ричард Львиное Сердце и сам в это время слагал стихи, однако до нас из сочиненного им дошло очень мало.

Наконец был собран огромный выкуп, и короля передали его матери Элеоноре Аквитанской. Впереди была борьба с вероломным братом Иоанном, с французским королем Филиппом II, но он уже думал о продолжении войны с мусульманами на Востоке.

Во всяком случае, как сообщает хроника, «в самый день выхода на свободу он отправил гонца в Сирию к Анри Шампанскому и другим христианским князьям, возвещая им о свершившемся и обещая, что, как только Бог даст ему отомстить за обиды и утвердить мир, он явится на помощь Святой земле».

Узнав об освобождении Ричарда, Филипп II сообщил в Англию Иоанну: «Берегитесь! Дьявол выпущен на свободу!»

13 марта 1194 года, второй раз за время своего царствования, английский король появился в Англии. Он созвал Высокий совет, отрешил от должностей многих начальников крепостей, назначенных Иоанном, и потребовал к ответу младшего брата.

Но в который уже раз король-рыцарь проявил великодушие: Иоанн отделался легким испугом, Ричард его простил, лишь урезал в правах. В мае 1194 года английский король отбыл на континент, чтобы начать войну с Филиппом II.

В Англию ему не суждено было вернуться.

Война с Филиппом на французской земле была долгой. Ричард наносил вероломному противнику одно поражение за другим. Наконец в январе 1199 года был заключен мир. Филипп шел на огромные уступки. Кольцо владений английского короля, смыкаясь с землями его союзников, сужалось вокруг Парижа. Конечно, скрепя сердце подписывая такие условия, Филипп II надеялся на лучшие времена. И они наступили для него гораздо раньше, чем он думал. Совсем близко была смерть Ричарда Львиное Сердце — нелепая, случайная, но в духе того рыцарского романа, который назывался его жизнью.

Заключив мир с Филиппом II, король двинул войско на своего вассала, виконта лиможского Адемара. Ходили слухи, что Адемар похитил половину сокровищ покойного Генриха II и хранил их в замке Шалю. При осаде замка стрела, пущенная арбалетчиком со стены, ранила короля в руку. По всей вероятности, стрела была отравленной, ибо к этому времени европейские воины уже многое переняли из восточных обычаев ведения войны.

«Пришел король Англии с многочисленным войском, — свидетельствует хроника, — и осадил замок Шалю, в котором, как он думал, было скрыто сокровище… Когда он вместе с Меркадье (один из военачальников Ричарда. — В.М.) обходил стены, отыскивая, откуда удобнее произвести нападение, простой арбалетчик по имени Бертран де Гудрун пустил из замка стрелу и, пронзив королю руку, ранил его неизлечимой раной. Король, не медля ни минуты, вскочил на коня и, поскакав в свое жилище, велел Меркадье и всему войску атаковать замок, пока им не овладеют…

А когда замок был взят, велел король повесить всех защитников, кроме того, кто его ранил. Ему, очевидно, он готовил позорнейшую смерть, если бы выздоровел. Ричард вверил себя рукам врача, служившего у Меркадье, но при первой попытке извлечь железо тот вытащил только деревянную стрелу, а острие осталось в руке; оно вышло только при случайном ударе по руке короля. Однако король плохо верил в выздоровление, а потому счел нужным объявить свое завещание…

Он велел привести к себе Бертрана, который его ранил, и сказал ему: «Какое зло сделал я тебе, что ты меня убил?» Тот ответил: «Ты умертвил своей рукой моего отца и двух братьев, а теперь хотел убить меня. Мсти как хочешь. Я охотно перенесу все мучения, раз умираешь ты». Тогда король велел отпустить его, говоря: «Смерть мою тебе прощаю…»

Так была дописана последняя строчка в жизни великодушного, жестокого, яростного, неустрашимого короля-рыцаря, прозванного Львиным Сердцем. Англию он завещал брату Иоанну, столько раз предававшему его. Похоронить себя повелел у ног отца, с которым воевал столь долго.

А рыцарские времена — воинственные, жестокие, трагические, героические — пережили короля Ричарда на несколько веков. Помнятся они до сих пор. Не только накалом страстей, захватывающими сюжетами, которые строила сама жизнь, но и пусть немного наивной и светлой верой в лучшие свойства человеческой души — благородство, верность слову и долгу, умение поклоняться прекрасному. От рыцарских времен дошли до нас представления о том, какими должны быть настоящий мужчина — идеальный Рыцарь и настоящая женщина — Прекрасная дама.

Content

Владимир Малов
ТАЙНЫ СРЕДНЕВЕКОВЫХ РЫЦАРЕЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ ОРУЖЕНОСЦА

РЫЦАРСКИЕ ИДЕАЛЫ

РЫЦАРЬ  И  ПРЕКРАСНАЯ  ДАМА

КОГДА ПРИШЕЛ УПАДОК РЫЦАРСТВА?

ЛЕГКО ЛИ БЫЛО СРАЖАТЬСЯ В КОЛЬЧУГЕ?

ДОСПЕХИ ПО ПОСЛЕДНЕЙ МОДЕ

ТАКТИКА РЫЦАРСКОГО БОЯ

ГЕРБ НА ЩИТЕ

РЫЦАРЬ ВЫЕЗЖАЕТ НА РИСТАЛИЩЕ

СЛОЖНАЯ НАУКА ГЕРАЛЬДИКА

ЩИТ НА ГЕРБЕ

ЧЕМ ГЕРАЛЬДИКА МОЖЕТ ПОМОЧЬ ИСТОРИКАМ?

ОРДЕН БРАТЬЕВ-ИОАННИТОВ И ОРДЕН БРАТЬЕВ-ТАМПЛИЕРОВ

ПОЧЕМУ ВЫСШИЕ НАГРАДЫ НАЗЫВАЮТСЯ ОРДЕНАМИ?

ДОЛГАЯ СУДЬБА ОРДЕНА ИОАННИТОВ

КОРОЛЬ ФРАНЦИИ ПРОТИВ ВЕЛИКОГО МАГИСТРА

БУДУТ ЛИ РАЗГАДАНЫ ТАЙНЫ ТАМПЛИЕРОВ?

РЫЦАРИ БЕЗ СТРАХА И УПРЕКА

ПРЕДВОДИТЕЛЬ КРЕСТОНОСЦЕВ

ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ