Эльберг Анастасия, Томенчук Анна

БЛАЖЕНСТВОМ РАВЕН ТОТ БОГАМ…

Флоренция, Италия

1516 год

— Все изложено здесь, Великий. Мы не торопим тебя с ответом, но ты понимаешь сам — дело не терпит отлагательств…

— Я прочитаю и скажу, терпит оно отлагательств или нет — слава Великой Тьме, думать я пока что не разучился, равно как ичитать.

Вампир вежливо поклонился, смущенно потоптался на месте, а потом подошел к кровати и торжественно вручил мне перевязанный золотистым шнурком пергамент. Принимать гостей в спальне, да еще и не удосужившись толком проснуться, не входило в мои привычки, но мой сегодняшний посетитель посмел меня разбудить, и я, подумав, решил не выгонять его взашей. Тем более что в клан он планировал вернуться до рассвета, счастливо избежав не очень приятной для любого вампира встречи с солнцем.

— Увеличение территории, — снова заговорил я, разворачивая и бегло просматривая пергамент, — право на дополнительное обращение. На три дополнительных обращения. И при том, что такое разрешение вам уже давали несколько лет назад. Право на то, чтобы сохранять хотя бы одну жертву живой около недели для того, чтобы молодые вампиры не оставались без еды?.. Ладно, ты набрался наглости и разбудил меня за три часа до рассвета, но это уже не лезет ни в какие ворота. Молодые вампиры должны учиться охотиться, а не есть тех, кого им приводят.

— Людей мало, Великий, а нас много… на всех не хватит жертв…

— Вот именно, — подтвердил я, поднимая указательный палец. — А теперь представь себе, что ваша жертва убежала. По окрестностям Флоренции носится человек, к которому кто-то уже прикасался, а, соответственно, он кому-то принадлежит. Вампиры других кланов, оставшиеся голодными, смотрят на него — и это единственное, что они могут делать. Ты представляешь, что тут начнется буквально через месяц?

Вампир смотрел на то, как я сворачиваю пергамент.

— Но Великий, ведь есть закон о единоличном праве на кормление…

— … который я отменю для вашего клана, но оставлю для всех остальных? Ты обнаглел, а твой отец, пославший тебя с этим письмом, судя по всему, глуп как пробка, если думает, что получит положительный ответ. Никакого расширения территории, никаких разрешений на обращение, никаких живых жертв и никакой отмены единоличного права на кормление. Либо я не отменяю его ни для кого, либо отменяю для всех — и в последнем случае не вмешиваюсь. И посмотрим, поубиваете ли вы друг друга или же додумаетесь прийти ко мне до этого. Возьми. — Я отдал вампиру пергамент. — И пусть Великая Тьма дарует тебе — а заодно и твоему создателю — немного мозгов. Так ему и передай.

Мой гость в сто двадцать пятый раз поклонился — на этот раз, на прощание — и направился к выходу в сопровождении одного из рано поднявшихся по такому случаю темных эльфов. Я взял книгу, но прочитал всего лишь пару страниц: мысль о том, что даже один раз в неделю мне не дают нормально поспать, угнетала и мешала сосредоточиться. И стоило мне положить закладку между страниц, как на пороге появилась Аллегра.

— Распоряжений на сегодня никаких, — сказал ей я, запоздало подумав, что не звал ее, а это означало, что пришла она вовсе не за распоряжениями. — Кроме одного: я сплю мертвым сном для всех, исключая Великого Аримана, Магистра и Киллиана. Последний должен приехать со дня на день. Почту пусть сразу отнесут в кабинет. И вот еще что: должны привезти книги, проследи, чтобы Александр расставил их в библиотеке по порядку, иначе его ждет серьезная взбучка.

— Пришел сеньор Лоренцо, Великий.

Я замер с книгой в руках, хотя секунду назад собирался вернуть ее на место — положить в стопку ее «товарищей», которую всегда держал на невысоком деревянном стуле возле кровати.

— Какой еще Лоренцо?

Знал я только одного, но в то, что этот Лоренцо приехал сюда в такой час, верилось с трудом.

— Лоренцо Пинелли, Великий. Аптекарь, — дала Аллегра ожидаемый ответ. — Он в нетерпении и сказал, что ему нужно видеть тебя прямо сейчас…

— А, черт с ним, — махнул я рукой, откладывая книгу на одеяло. — Проси.

Люди — при том, что вынуждены спать каждый день, и не по паре часов — часто умудряются после ранних подъемов выглядеть очень свежими и бодрыми. Лично я таким видом после сна похвастаться не мог, а поэтому в какой-то мере даже позавидовал Лоренцо, когда он влетел в спальню, деловито огляделся и, не дожидаясь вежливого хозяйского приглашения, разместился в кресле у письменного стола. Только после этого он догадался посмотреть на меня и понял, что нанес визит в не самый подходящий час.

— Господи, я разбудил вас, — извинился он тоном, в котором не было ни намека на сожаление. — Простите…

— Вы взволнованы. Что бы ни привело вас на виллу в такой час, это что-то серьезное. Надеюсь, никто не заболел?

— О нет, нет.

Он посмотрел на кисет с табаком.

— Угощайтесь, — предложил я, заметив его взгляд.

— Благодарю. Мне нужно было застать вас дома, — объяснил Лоренцо, скручивая папиросу. — Знаю, что это нелегко, а даже если вас и застают дома, то вы почти всегда работаете… прошу прощения, что приехал так рано. Вы знаете, я открываю аптеку с первыми лучами солнца…

— И закрываете поздним вечером. Знаю. Так что произошло?

Лоренцо закурил, откинулся в кресле, запустил пятерню в волосы и принял задумчивый вид. У него были «классические» непослушные итальянские кудри, которые он часто забывал стричь. Когда они достигали плеч, он становился похожим на мальчишку, и никто бы не дал ему его двадцать пять.

Пару лет назад его отец отправился на заслуженный отдых, и теперь Лоренцо всецело властвовал в заведении под вывеской «Аптека Пинелли», принадлежавшем их семье. Вывеска не менялась уже больше века, а само заведение было известно каждому флорентинцу. Об аптеке я узнал уже после того, как мы с Лоренцо встретились впервые. Знакомство наше состоялось в академических кругах, и, судя по его посветлевшему взгляду, сейчас он намеревался говорить именно об искусстве. Молодой сеньор Пинелли, как называл его Александр, вполне мог встать в три часа ночи и добраться до загородных вилл до рассвета только ради того, чтобы прочитать мне новое стихотворение.

— Вы заняты вечером? — заговорил, наконец, Лоренцо.

— Сандро Лоретти порядком достал меня, двадцать раз повторив свое приглашение на бал, но я отказался, так как идти мне не с кем. Так что я свободен.

— Держу пари, он расстроился.

— Еще бы. Он лелеет мечту приударить за моей сестрой.

Лоренцо ответил мне довольной улыбкой. Наверное, он и сам не знал, что доставляет ему большее удовольствие — тот факт, что я все же решил привести Весту с собой на бал, или же известие о том, что она не приехала, и таким образом он «утер нос» своему потенциальному сопернику в борьбе за ее сердце. Впрочем, хотя бы на пару шагов Лоренцо его обошел: он несколько раз встречался с Вестой, когда та приезжала на виллу, даже успел с ней поговорить и, конечно же, был очарован. Веста всегда предпочитала интеллектуальную беседу флирту, чем, к ее вящей радости, отпугивала большую часть поклонников (а недостатка в них она не испытывала). Теперь «проверка» предстояла еще как минимум двоим, а меня ждал очередной веселый спектакль.

— Ну, тогда я вас кое-куда приглашу. Вы, надеюсь, не против?

— Куда?

— Только не злитесь. На литературные чтения к этому тридцатиюродному племяннику Медичи… черт, постоянно забываю его фамилию.

— Если вы про Бадзини, то и не просите. У него собирается такая шумная компания, что после визитов к нему у меня неделю раскалывается голова, а эти бесконечные люди искусства — так они себя называют, хотя искусства там и близко не проходило — еще месяц обивают мой порог с просьбами представить их тому или иному известному господину. Создается такое впечатление, будто я только и делаю, что целыми днями пишу рекомендательные письма.

Лоренцо поднялся, подошел к окну, стряхнул пепел на улицу и замер в торжественной позе, изучая сад.

— Сделайте мне одолжение — я хочу, чтобы вы кое-что послушали, — сказал он. — Мне важно узнать ваше мнение… ну, впрочем, оно для меня всегда очень важно…

Мне начало казаться, что я перехожу все границы хорошего тона, так что пришлось встать с кровати и надеть халат.

— Это ваше новое стихотворение?

— Это больше чем стихотворение! Это пьеса!

Я занял кресло, в котором Лоренцо сидел несколько секунд назад, и взял кисет.

— Почему бы вам не поставить ее в академии? Уверен, пьесу примут на «ура». Я и сам сыграю с удовольствием.

— Не уверен, что ее примут на «ура». Там есть женские роли…

— Не думаю, что это серьезная проблема. Можно найти актрис.

— … и сама пьеса… непростая.

Лоренцо сделал последнюю затяжку и, вернувшись к столу, сел напротив меня.

— Это история из жизни Сапфо, — пояснил он.

С веками люди — точнее, часть людей — наконец-то научилась видеть в обнаженном женском теле произведение искусства и воспринимать его как предмет для поклонения и восхищения, перестали бояться откровенности, и поэзию гречанки в академии, конечно, чтили. Но до адекватного восприятия однополой любви даже самому просвещенному в Кареджи было еще очень далеко, особенно если говорить о ней прямо (как ни крути, а творчество Сапфо трактовали в десятках вариантов), да еще и играть такое на сцене.

— Сама пьеса не так уж важна, — продолжил Лоренцо. — Я хочу, чтобы посмотрели, кто играет!

— Вот как. И кто же?

— Пойдете — и увидите. Не пойдете — и во время следующих литературных чтений у вас на вилле будете слушать восторженные рассказы зрителей о пьесе и злиться на себя за то, что не пошли.

— Ладно, вы меня уговорили. Но если ваши восторги на поверку окажутся хорошей актерской игрой, то пеняйте на себя.

— Хорошую актерскую игру вы увидите сегодня вечером, — с важным видом пообещал мне мой гость.

На этом мы расстались. Я предложил Лоренцо позавтракать со мной, но он отказался, потому что торопился. А мне осталось позвонить в колокольчик и сказать явившейся на зов Аллегре:

— Ванну.

Через пару-тройку веков жизнь изменится: люди будут одеваться иначе, говорить о других вещах, писать другие книги и картины и делать другие вещи. Неизменным останется одно: высший свет. В этом я был уверен на все сто процентов, потому что из века в век он оставался прежним. Нарядно одетые дамы и господа считали себя просвещенными интеллектуалами и думали, что уж они-то отличаются от своих матерей и отцов. Между тем, их матери и отцы точно так же ходили по балам и обсуждали светскую шелуху. И, надо сказать, флорентийский «высший свет» не особо отличался от парижского, куда мне с легкой руки Даны пришлось наведаться пару раз.

Вечера искусства или, как их предпочитали называть тут, литературные чтения, вошли в моду еще в период правления Лоренцо Великолепного — незадолго после того, как деятельность академии Кареджи получила широкую огласку. В подавляющем большинстве небольших аристократических кружков эти якобы интеллектуальные занятия ничего общего с литературой и искусством не имели — и прием, на который меня пригласил аптекарь, тоже входил в этот список. Розарио Бадзини, хозяин дома, действительно был дальним родственником кого-то из Медичи и носил герцогский титул. Он писал довольно посредственные, хотя и не лишенные изящества стихи, пробовал себя в живописи, любил тратить деньги направо и налево и обладал взбалмошным нравом, который не позволял ему сидеть на месте и каждый год по нескольку раз уводил его за пределы Италии. Розарио возвращался во Флоренцию с довольной улыбкой и подарками для всех своих многочисленных друзей. Пожалуй, единственной его проблемой была фривольная манера общения: порой он вел себя вызывающе, хотя границы хорошего тона переходил редко.

Мы с Лоренцо немного опоздали, и все гости, похоже, уже собрались. В зале было очень душно, и мы, недолго думая, разместились в креслах возле распахнутого окна. Розарио оказался тут как тут. Он поздоровался с Лоренцо, после чего обратился ко мне.

— Хорошо, что вы пришли. Сегодня у нас будет кое-что особенное.

— Я в нетерпении. Синьорина Бадзини. Рад вас видеть.

Стоявшая рядом с Розарио молодая девушка — Матисса, его родная сестра — сделала пару неуловимых движений веером, отвела взгляд и кокетливо улыбнулась. Ей совсем недавно исполнилось двадцать, и ее брат был всерьез озабочен перспективами ее замужества. Точнее, отсутствием этих перспектив. Девушкой она была милой, и кавалеров вокруг нее крутилось достаточно. И, наверное, она бы выбрала одного из них, если бы не была влюблена в меня. Пару раз я появлялся на балах у Медичи в компании Авироны, что вызывало у Матиссы страшную ревность, хотя она прекрасно знала, что та замужем.

— Взаимно, сеньор.

Сказав это, Матисса мучительно покраснела и снова обмахнулась веером — так, словно хотела сказать «тут так душно».

— Бедняжка, — покачал головой я, когда брат с сестрой направились к очередной компании гостей. — Она чувствует себя здесь совсем чужой. На ней лица нет.

— Что-то мне не кажется, что причина именно в этом, — хитро улыбнулся Лоренцо.

— Хотя бы вы не начинайте: эта сплетня уже до смерти мне надоела.

— Почему бы вам не пригласить ее на загородную прогулку, Винсент? Покажите ей своих лошадей, покажите сад — она будет очарована. Покажите ей окрестности, наконец — вы точно знаете самые красивые места за городом.

— А что вам мешает ее пригласить?

Лоренцо вытянулся в кресле: он не ожидал, что разговор повернет в такое русло.

— Извольте, — сказал он. — Я — всего лишь скромный аптекарь. А вы — совсем другое дело! Сами подумайте: как можно не влюбиться в восточного принца? Он богат, красив, талантлив, у него есть великолепный цветущий сад, где растут такие деревья, коих не сыскать и по всей Италии, он живет на одной из самых прекрасных вилл во Флоренции, а в его конюшне можно найти чудесных арабских скакунов. И главное — никто не знает о нем ничего конкретного…

— Обещаю подумать. Но только если вы тоже мне это пообещаете.

Лоренцо предпочел не отвечать мне и испарился под предлогом того, что ему нужно «закончить последние приготовления». Розарио будто дожидался этого момента: он тут же подхватил меня под руку и повел по залу, мимоходом знакомя с гостями (имена большинства из них я забывал еще до того, как слышал). Помимо прочих, тут была парочка темных эльфов и компания вампиров. Последние стояли, образовав тесный кружок, но, увидев меня, почтительно закивали. Хозяин представил мне молодого драматурга, начинающего художника, потом — стайку поэтов и уже переключился было на дам, но вернувшийся Лоренцо поднял руки, привлекая к себе внимание. Герцог Бадзини, в свою очередь, решил жестами не ограничиваться и довольно громко призвал публику к порядку. Заволновавшись, разряженные в пух и прах гости еще немного помельтешили, а потом уселись на стулья и приготовились смотреть и слушать.

— Сеньор Пинелли пообещал нам кое-что особенное, — поделился со мной мой сосед — кажется, Розарио представил мне его как графа… какого-то там. Мне никогда не удавалось запоминать не интересную и не важную для меня информацию.

— Уверен, так оно и будет, — кивнул я.

И через минуту в этом уверились и остальные.

Одна из появившихся перед гостями девушек, золотоволосая светлая фея, напоминала хрупкий весенний цветок: она была такой же нежной и трепетной и весьма профессионально напускала на себя невинный вид, глядя в пол и мило улыбаясь. Впечатление невинности слегка портила короткая белоснежная туника, шитая золотом, чересчур откровенная даже для постановки. Но фея вместе со своим нарядом завладела вниманием зрителей всего лишь на несколько секунд. Теперь они неотрывно смотрели на вторую даму, вакханку в тунике из вишневого бархата. Длинные волосы она собрала, подражая прическам современниц Сапфо, двигалась медленно и вальяжно и смотрела на зрителей с едва уловимым высокомерием — словом, играла не в первый раз и даже не во второй, так как чувствовала себя уверенно и не сражалась с собственными руками, как это делают начинающие актеры.

Выдержав паузу — а заодно и дождавшись абсолютной тишины — вакханка открыла пьесу цитатой из творчества гречанки:

— «Блаженством равен тот богам, кто близ тебя сидит, внимая твоим чарующим речам, и видит, как в истоме тая, от этих уст к его устам летит улыбка молодая…».

При низком бархатном голосе пела она вполне ожидаемым контральто, глубоким и хорошо поставленным. Такое исполнение гимна Афродите отличалось от традиционного, но после ее первого монолога зрители впали в состояние, напоминающее шаманский транс: того и гляди начнут раскачиваться на стульях. Вакханка играла роль самой Сапфо, а светлая фея изображала ее возлюбленную. Несмотря на пылкие признания, взаимности поэтесса так и не добилась, и история закончилась печально, в духе древнегреческих трагедий: она покончила с собой, спрыгнув с обрыва.

Часть реплик «Сапфо» произносила на родном древнегреческом, и мало кто из присутствующих его понимал, но языком тела она владела в совершенстве. По сути, она могла обойтись вообще без реплик и рассказать всю историю жестами и взглядами — до того они были выразительны. Фея рядом с ней смотрелась бледновато … или же просто по-своему трактовала роль.

Пьесой творение Лоренцо я бы не называл — скорее, то была поэма, разыгранная на сцене — но, как по мне, дебют оказался неплох. Почести достались и автору, и исполнительницам. Фея восторженно прижимала руки к груди, с трудом сдерживая эмоции, а вакханка спокойно изучала зрителей, терпеливо пережидая поток комплиментов. Перед тем, как взять под руку Лоренцо и уйти с импровизированной сцены, она увидела меня и легко улыбнулась. Аптекарь поймал ее взгляд, с довольным видом закивал, и через минуту они, пробравшись через толпу, оказались рядом со мной.

— Если вы все же решитесь представить это в академии, то на вашем месте я бы сократил количество чувственных деталей, — сказал ему я. — Но если вы хотите знать мое мнение, произведение от этого не выиграет.

— О, вам понравилось! — Лоренцо выглядел таким довольным, будто его чествовал весь флорентийский свет, но потом спохватился. — Ах, я не представил вам… это Мария. — Он кивнул в сторону феи — она стояла в небольшом кругу поклонников, обмахивалась веером и улыбалась — словом, оказалась в своей стихии. — А это — Роберта.

Вакханка улыбнулась мне во второй раз, не отпуская руку аптекаря.

— Это Винсент, хозяин Villa Misteria. Ты, наверное, слышала о нем… мы друзья.

— Рада познакомиться с вами, сеньор. Для меня это большая честь.

— Это честь для меня, синьорина.

— Сеньора, — мягко поправила меня Роберта. — Сеньора Винченцо.

Я склонил голову, принося молчаливые извинения, и через секунду вспомнил, что о Марио Винченцо слышал от Амира — мой братец во время своих нечастых визитов во Флоренцию привозил ему шелк и травы. Ну разумеется. Если вакханка не может выйти замуж за одного из Медичи, то следующим пунктом в списке «мужчины-денежные мешки» идут торговцы и купцы.

— Ваш супруг не почтил нас своим присутствием?

Роберта поднесла к лицу раскрытый веер.

— О нет, — ответила она. — Он почти всегда в разъездах, бывает во Флоренции только пару месяцев в году… он уехал на прошлой неделе, и, похоже, вернется нескоро.

— Тогда никто не поймет меня неправильно, если я скажу, что в процессе вашего представления меня не раз посещало желание оказаться на месте объекта любви поэтессы. Я бы не был так холоден и суров.

Она отвела глаза, очень умело разыграв скромность. При первом взгляде на нее я решил, что ей еще не исполнилось и века, но теперь видел, что это не так, и она уже разменяла вторую сотню лет.

Лоренцо окончательно уяснил для себя, что в этой компании он лишний, а поэтому поспешил откланяться.

— Если вам что-нибудь понадобится, я рядом. Сейчас будут танцы… — Он взглянул на Роберту. — Вы останетесь?

Она посмотрела сначала на него, потом — на меня, и спрятала за веером улыбку.

— Марио нет… — Она выдержала долгую паузу, внимательно наблюдая за выражением лица аптекаря, после чего продолжила: — Я не тороплюсь и могу гулять хоть всю ночь. Вы ведь потанцуете со мной, да, Винсент?

— Здесь чертовски жарко.

— Да, ты права.

После обмена этими короткими фразами Роберта обняла меня за шею, и я снова наклонился к ней.

— И мне чертовски хочется попросить тебя открыть второе окно в спальне, но чертовки не хочется, чтобы ты отходил хотя бы на пару шагов.

— Хорошо.

— Ты ведь останешься до рассвета?

Она запустила пальцы мне в волосы, привлекая еще ближе, и запрокинула голову назад, подставляя шею, но крови мне больше не хотелось. По крайней мере, наданный момент.

— Я не тороплюсь.

— Винсент. Как тебя зовут на самом деле?

— Это мое темное имя.

— А ты не особо разговорчив. Скромная вакханка хочет получить плату — тоже скромную — за пару глоточков своей крови. Например, беседу.

— Если речь идет о твоей скромности, то, похоже, я не рассчитаюсь и за неделю.

Роберта улыбнулась, легко оттолкнула меня и взяла покрывало, но я остановил ее жестом.

— Не надо. Я хочу посмотреть на тебя.

— Не разглядел?

Она легла на бок и замерла в позе натурщицы, величественно изогнув шею и слегка наклонив голову. По современным меркам она была слегка полновата, но черты ее лица являли собой классический идеал красоты, начиная с гладкой здоровой кожи и заканчивая гармоничными пропорциями. Легкую нотку диссонанса в эту картину вносили разве что глаза — их миндалевидный разрез не очень хорошо вязался с бледностью и иссиня-черными волосами. Словно прочитав мои мысли, Роберта (ей явно нравилось то, как внимательно я ее изучаю) изящным движением убрала со лба локон.

— Так, значит, ты художник, — заговорила она.

— В том числе.

— Твое имя на устах почти у всех. Они думают, что ты бог или что-то вроде того. Они — в смысле, люди. — Роберта перевернулась на живот. — И что? Ходишь на все эти приемы и балы?

— Нет. Порой меня для самого себя становится слишком много, и я никуда не хожу. Я не страдаю без общества. Мне есть чем заняться.

— Будь осторожен, не утони.

Мы замолчали, и я прислушался к ночным звукам. Во Флоренции было не так уж много темных существ, и почти все они предпочитали существовать днем. Светлые феи, например, ни за что не появились бы на улице в такое время суток… той, что играла с Робертой, не повезло. Незадолго после начала бала выяснилось, что она привела с собой двух сестер, так что вампиры, похоже, развлеклись. Оставалось надеяться, что феи не принадлежали к королевской семье: очередной междоусобный скандал мне сейчас хотелось разруливать в последнюю очередь.

— Отдохнул? — спросила Роберта. Она погладила меня по волосам и подарила одну из тех улыбок, которые не предназначались ни для общества, ни для сцены.

— Ты хорошо говоришь на древнегреческом. Это заслуга твоей матери или главной жрицы?

Она поднялась, подошла к стоявшей на ковре курильнице и присела рядом с ней.

— И той, и другой. Я родилась на Крите, моя мать была одной из подруг главной жрицы. На тот момент ей уже исполнилось пятьсот лет, а незадолго после моего посвящения в культ она ушла искать, и я заняла ее место. Я была молода, мне хотелось повидать мир — все мои сестры разъехались, и я чувствовала себя одинокой. В двадцать с лишним я родила первого ребенка и окончательно поняла, что для культа во мне слишком много жизни, а поэтому оставила и Крит, и главную жрицу, и отправилась туда, куда глаза глядят. И вот в один прекрасный день меня занесло во Флоренцию.

— И ты вышла замуж за торговца тканями.

Роберта взяла небольшую лопатку и пошевелила ей тлеющие травы в курильнице.

— Он милый, — ответила мне она. — И уверен в том, что меня любит.

— И почти не бывает дома.

— Он не единственный мужчина в этом городе.

Трактовав мое молчание по-своему, Роберта отложила лопатку, снова прикрыла курильницу решетчатым колпаком и вернулась в кровать.

— Но если бы мы встретились раньше, я бы остановила свой выбор натебе, Великий, — вкрадчиво проговорила она, заглядывая мне в глаза. — И тогда бы точно не смотрела ни на кого другого, будь то мужчина или женщина… — И добавила традиционную фразу, истинную причину произнесения которой знали, по всей видимости, только вакханки: — Твоя подруга — самое счастливое существо в двух мирах… я бы многое отдала за то, чтобы увидеть ее глаза в тот момент, когда ты произносил эту прекрасную фразу: «Согласна ли ты разделить со мной вечную жизнь?».

— Ты когда-нибудь пробовала сочинять?

Роберта подняла бровь.

— Что именно?

— Пьесы, например. У тебя бы получилось. Ты отличноимпровизируешь.

— Теперь я богата, Великий, потому что удостоилась твоей похвалы. — Она целомудренно опустила ресницы. — Вероятно, ты голоден, и я могу предложить тебе поздний ужин?

— Ты можешь еще раз задать мне тот вопрос, ответ на который так и не получила. А я скажу тебе «да».

Когда я появился на вилле, солнце уже давно поднялось, и слуги суетились, занимаясь своими обычными делами. Аллегра, встретившая меня у дверей, выглядела встревоженной.

— Мы ждали тебя вечером, Великий, — сказала она. — Обычно ты всегда предупреждаешь, когда задерживаешься…

— Я предупреждаю тогда, когда планирую задержаться, — поправил я, отдавая одному из слуг плащ для верховой езды. — Книги привезли?

— Да, Великий. Но Александр еще не успел их разложить.

Сказав это, Аллегра насторожилась: она хорошо помнила, что я говорил насчет книг.

— Дай-ка я угадаю: он опять сидел в библиотеке до трех ночи.

Судя по тому, что ответа не последовало, так оно и было.

— Ладно. Напомни ему, когда он проснется.

Фея внимательно изучала меня, не торопясь двигаться с места. Я почувствовал, что она ждет объяснений, и не нашел ничего умнее, кроме как улыбнуться и сказать:

— Пьеса была на редкость хороша.

Аллегра улыбнулась в ответ и вежливо кивнула.

— Как я понял, Киллиана до сих пор нет, — продолжил я. — Как только приедет, дай знать. Для остальных меня нет.

Киллиан вряд ли рискнул бы передвигаться под солнцем. Аллегра выдержала паузу, после чего осторожно уточнила:

— До вечера, Великий?

— Да, если он приедет вечером. Или до ночи, если он приедет ночью.

Она понимающе закивала.

— Хорошо. Через несколько минут мы будем завтракать…

— Благодарю. Я уже сыт. Особо любопытным и настойчивым ты можешь сказать, что я отдыхаю после ужина.

Content

Эльберг Анастасия, Томенчук Анна
БЛАЖЕНСТВОМ РАВЕН ТОТ БОГАМ…