Эльберг Анастасия

ЛАНА

Каждый из нас при желании может составить список вещей, которые его раздражают. У кого-то этот список получится короче, у кого-то — длиннее. Но в первых строчках мы обязательно упомянем о том, что не просто раздражает нас — эти вещи приводят нас в бешенство. В моем личном списке два лидирующих места занимали ожидание и размеренная, однообразная, скучная жизнь.

Первые два месяца, проведенные в клинике, воспринимались мной как один нескончаемый период, в котором нет ни дней, ни ночей, а только какая-то странная материя, которая тянется, тянется, тянется, и вряд ли когда-нибудь закончится. О том, что за этими стенами тоже есть жизнь, я особо не задумывался, так как мысли мои пребывали в другом месте. Но незадолго после того, как я снова обрел контакт с реальностью и даже мог позволить себе пару раз в день взглянуть на медсестру, которая меняла капельницы и расспрашивала меня о самочувствии, я понял, что терпение мое подходит к концу, а спокойная жизнь начинает действовать на нервы.

Через пару недель после того, как меня избавили от швов, а вместе с ними — и от последних воспоминаний об операции, доктор Лоуренс сказал мне, что я могу сесть за руль и поехать в город, если там мне что-то понадобится. Правда, с одним условием: ворота клиники запирали в десять вечера, и до этого времени следовало вернуться. В ответ на замечание о том, что на данный момент мое самое заветное желание — это провести хотя бы один вечер вне этого места, доктор Лоуренс с сожалением пожал плечами. Тогда я сказал ему честно и прямо, что за годы работы в больнице так и не выработал иммунитет к женщинам в белых халатах, более того — они мне очень симпатичны, а если речь идет о здешних медсестрах, то симпатичны вдвойне.

Реакция, хоть и вежливая, последовала незамедлительно: доктор Лоуренс сказал, что «с медсестрами не стоит переходить на „ты“, так как „подобные инциденты уже случались, и ничем хорошим не заканчивались“». После этой содержательной беседы мы расстались, и мне оставалось надеяться, что я не заработал в его глазах репутацию фетишиста или сексуального маньяка. И думать о том, что я поставил абсолютный рекорд: если до этого мне удавалось продержаться максимум неделю, то сейчас я не прикасался к женщине больше трех месяцев.

Прогулки в город без цели быстро мне наскучили. Первое время я бродил по улицам и разглядывал прохожих (кто бы мог подумать, что я буду так скучать по людям), но после третьего визита от душного и загазованного воздуха у меня снова начались приступы кашля, и я решил, что будет более разумно найти себе занятие в стенах клиники. Выбор у меня был невелик: прогуляться по окрестностям и полюбоваться природой, посмотреть телевизор (наличие нескольких сотен спутниковых каналов еще не означало, что там найдется что-то интересное), почитать книгу, поиграть с кем-то из пациентов в шахматы, шашки или покер. На худой конец, можно было посидеть в Интернете, но за все время, что я провел в постели, компьютер успел надоесть мне так, что я не мог больше на него смотреть. Так что не было ровным счетом ничего удивительного в том, что я изнемогал от скуки и не понимал, как остальные с таким радостным видом переносят эту пытку.

Холодные дни остались позади, и весна вступила в свои права: теперь можно было спокойно гулять, без шарфа и плаща. В один из таких дней я, несмотря на не очень хорошее самочувствие, решил, что больше не могу валяться в кровати, и, взяв книгу, отправился в парк. Их на территории клиники было два: один выполнял функцию стадиона (тут проложили дорожки для бега и ходьбы), а второй, чуть поменьше, являл собой лужайку в центре крохотной рощицы с пушистой травой и несколькими скамейками, расположенными полукругом. По случаю хорошей погоды почти все они были заняты, и мне пришлось сесть на скамейку в тени раскидистого дерева. Я снял солнцезащитные очки, сменив их на очки для чтения, и открыл книгу, но через пять минут понял, что сосредоточиться не могу.

Вчера я получил письмо от Афродиты. После недолгих размышлений я решил, что не хочу его читать, порвал в мелкие клочки и выбросил в мусорную корзину. Письмо было длинным — как минимум пять листов текста (а почерк у Афродиты был убористым и мелким). Она писала мне во второй раз: первое письмо я получил месяца два назад. Его принесла мне медсестра, и я, глянув на имя отправителя, только покачал головой. Тогда мне не хотелось даже смотреть на написанное. Но теперь я корил себя за излишнюю эмоциональность и думал о том, что вовсе не обязательно было уничтожать письмо: если бы я разорвал его хотя бы пополам, то у меня была бы возможность прочитать его. Для того чтобы сделать это, я готов был вернуться и достать его из корзины: я знал, что в комнатах еще не убирали, и, конечно же, не поставили новые мешки для мусора.

Хотелось ли мне читать ее письмо? А если хотелось, то зачем? Что я хотел там прочитать? Чего я прочитать там не хотел? Ответов на эти вопросы у меня не было. Я вздохнул, закрыл книгу и, подняв голову, посмотрел на небо. И только через несколько секунд, отвлекшись от своих мыслей, заметил стоявшую рядом со мной девушку.

— Привет, — улыбнулась она, довольная тем фактом, что мое внимание переключилось на нее. — Мне грустно и одиноко, можно я немного посижу с тобой?

— Да, конечно, — ответил я и взял со скамейки свитер, освобождая ей место.

Девушка подобрала полы длинной темно-зеленой юбки из легкого материала и села рядом. Он была молода — на вид чуть за двадцать.

— Сегодня хорошая погода, — снова заговорила она. — Я так и думала, что ты пойдешь в парк. Смотри, сколько здесь людей. Все хотят погреться на солнце, а скамеек не хватает!

— Ты думала, что я пойду в парк? — переспросил я. — Что бы это значило?

— На улице хорошая погода, поэтому все пришли в парк. Обычно ты не ходишь в парк в такое время — все больше сидишь у себя.

Я не ответил, и девушка, воспользовавшись моим замешательством, продолжила:

— Меня зовут Лана, — сказала она. — А тебя?

— А меня зовут Вивиан. Но мы, похоже, уже знакомы?

Лана хитро прищурилась.

— Ну что же, давай посмотрим — хорошо ли я с тобой знакома? Ты встаешь около семи. Может, и раньше, но в половину восьмого уже идешь на прогулку по окрестностям и слушаешь музыку — у тебя маленький iPod салатового цвета. В девять ты приходишь завтракать, правда, почти ничего не ешь, разве что салат и сыр — ты что, на диете? На твоем месте я бы ела побольше, ты ведь должен выздороветь. Потом ты либо идешь играть с остальными в покер или шахматы, либо идешь на процедуры, либо возвращаешься к себе, либо едешь в город. Обедаешь ты около двух дня, ешь чуть побольше, чем за завтраком, но все равно мало. После обеда ты либо возвращаешься к себе, либо идешь на процедуры, либо едешь в город, если не ездил с утра. Завтракаешь где-то часов в шесть, приходишь раньше всех — ты на диете, не ешь после семи? Потом ты снова идешь гулять, а потом отправляешься спать.

— Отлично, — похвалил я. — Ты настоящий Шерлок Холмс!

— Совсем забыла: еще иногда ты ходишь на здешнюю почту и отправляешь письма. А порой тебе тоже что-то присылают.

— Похоже, я оказался в неловком положении, так как о тебе ничего рассказать не могу.

Лана легкомысленно махнула рукой.

— Это не беда. Я могу рассказать столько почти о каждом здешнем пациенте. Я провожу тут много времени… и за неимением более подходящего занятия наблюдаю за людьми.

— У тебя отлично получается. Ты пациентка доктора Лоуренса? Или доктора Блюмфилд? Судя по всему, доктора Блюмфилд, так как на процедурах я тебя не вижу.

— Я не пациентка, — коротко ответила Лана. — А вот моя подруга — пациентка доктора Блюмфилд, она замечательная, да?

— Да, — согласился я. — Они с доктором Лоуренсом составили прекрасный тандем.

Лана сделала паузу и осторожно примяла ногой траву под скамейкой.

— Ты плохо выглядел, когда приехал, — заметила она. — Но сейчас тебе лучше, я вижу.

— Да, если мы говорим о физическом здоровье. — Я помолчал. — А ты, оказывается, наблюдаешь за мной уже давно? Ты тут живешь?

На этот раз Лана выдержала более долгую паузу, и на ее лице мелькнула растерянность.

— Нет, — ответила она, наконец. — Я живу в городе, приезжаю сюда каждый день.

— И видишь, как я в половину восьмого отправляюсь на прогулку? Рано же ты приезжаешь. Во сколько ты встаешь?

— Я почти не сплю, мне жаль времени на сон. Ну, хватит об этом. — Она передернула плечами. — Лучше скажи мне: этот мужчина, который к тебе приезжает — он твой друг?

— Да, друг и бывший коллега. Его зовут Роберт.

— А женщина, которая к тебе приезжает — это твоя жена?

Я улыбнулся.

— Нет. Это Ванесса, мы компаньоны, вместе держим клинику. Мы оба психоаналитики.

— Она ночует тут. Она спит у тебя?

— Она спит у доктора Блюмфилд. Они подруги, вместе учились в университете.

— А та женщина, которая тебе пишет — это твоя жена?

Я посмотрел на нее.

— Почему ты решила, что мне пишет женщина?

— Просто предположила. Так жена или не жена?

— Несостоявшаяся жена.

— То есть, получается… тебя совсем никто не ждет?

Эта фраза, казалось бы, такая обычная, сказанная спокойным тоном, почему-то неприятно резанула слух.

— Получается, что так.

— Она бросила тебя из-за того, что у тебя рак?

— Нет. Наоборот, она поддерживала меня, как могла.

— Тогда что произошло?

— Это долгая история. Но могу тебя уверить — ничего хорошего.

Лана накрыла ладонью мои пальцы.

— Рак — это хреново, — сказала она с грустью в голосе.

— Что верно — то верно, — согласился я. — Но тут у всех рак, так что хотя бы можно почувствовать себя в кругу своих.

— Фу, — коротко выразила Лана свое отношение к циничной шутке. — А тебе не грустно от того, что тебя никто не ждет?

— По правде сказать, не очень. Я к этой мысли уже почти привык.

С минуту мы сидели молча, разглядывая гуляющих по парку и сидевших на скамейках вокруг пациентов.

— Минут через сорок я поеду в город, — заговорил я. — Хочешь со мной? Можно будет где-нибудь перекусить. Меня уже тошнит от здешней еды — кормят тут неплохо, но я не могу постоянно есть одно и то же.

— Хочу курицу-гриль с жареной картошкой, — сказала Лана мечтательно.

— Лично мне такое не по зубам, — рассмеялся я. — Но, если ты хочешь, можно пойти туда, где это подают.

— Так ты на самом деле на диете?

— Можно сказать и так. Это многолетняя привычка, я танцор. Обычно я ем мало, а тут стараюсь есть еще меньше, так как не двигаюсь. Потом будет сложно вернуть форму.

Лана закивала.

— Теперь понятно, почему с утра ты питаешься, как травоядное, и не ешь после семи. В город я поехать с тобой не смогу, у меня встреча с доктором Блюмфилд. Но можно будет встретиться за ужином.

— Отличная мысль. Ужин при свечах тебе не обещаю, так как нас неправильно поймут, но могу привезти из города что-нибудь вкусное.

Лана достала из сумочки сотовый телефон и пробежала глазами полученное сообщение. Беззаботное выражение на ее лице сменилось обеспокоенным.

— Извини, мне пора, — сказала она, поднимаясь. — В шесть я буду тебя ждать.

… Я был уверен, что после прогулки почувствую себя лучше, но по возвращении выяснилось, что дела обстоят иначе. Приехал я как раз к обеду, и сил у меня хватило разве что для того, чтобы добраться до спальни, раздеться, лечь в кровать и провалиться в сон почти на три часа. Проснувшись в начале шестого от голода, я проверил сотовый телефон на предмет новых сообщений и пропущенных звонков и, не обнаружив ни первых, ни вторых, отправился приводить себя в порядок. Если бы не договоренность с Ланной, то так бы разве что перевернулся на другой бок, даже не открывая глаз.

Выздоравливавшие пациенты жили не в основном корпусе клиники, а чуть поодаль, в небольших, но очень уютных домиках, больше всего похожих на коттеджи для туристов. В принципе, таковыми они и являлись, если принимать во внимание скромную обстановку: крохотная гостиная, импровизированная кухня, отделенная от основной комнаты низкой перегородкой, ванная и спальня. Единственными удобствами тут были двуспальная кровать (при размерах спальни она занимала две трети комнаты, и туда при желании невозможно было вместить что-либо еще, кроме каких-то мелочей), спутниковое телевидение и беспроводный Интернет, а также наличие спокойных соседей: домики насчитывали два этажа, по одной квартире на каждый.

Хотя с неделю назад мне представился случай убедиться в том, что соседи мои пусть и тихие, но не такие уж безобидные. Ванесса и Роберт приехали ко мне в гости на выходные, мы немного выпили и, вспоминая наши прошлые приключения, в какой-то момент начали слишком громко говорить и смеяться. Соседи отреагировали незамедлительно: нас предупредили, что если мы продолжим в том же духе, то они «найдут на нас управу».

Путь от домиков до столовой занимал у меня около четверти часа, и я подошел ко входу в большое одноэтажное здание с окнами почти во всю стену как раз тогда, когда на часах было шесть вечера. Но Ланы на месте не оказалось. Я честно прождал еще двадцать минут, после чего понял, что умру от голода, если сейчас же что-нибудь не съем, и вошел внутрь. Внутри Ланы тоже не было.

Я съел ужин в одиночестве, приготовил кофе, подсел к небольшой группе знакомых и, перекинувшись с ними парой слов, понял, что дальнейшее ожидание бессмысленно. Собиралась Лана приходить или нет, она опоздала. Я бы мог понять такое поведение, если бы мы жили в большом городе, и она не пришла бы на свидание. Но не приходить на встречу с человеком, который живет вместе с тобой на фактически закрытой территории охватом не больше двух-трех километров?

Если не ходить вокруг да около, я пребывал в расстроенных чувствах, хотя веской причины этому не видел. В последний раз я расстраивался по такому глупому поводу много лет назад — слишком давно для того, чтобы я вообще помнил, когда это было. Именно об этом я размышлял, лежа в постели и глядя в потолок. Конечно, мое поведение можно было объяснить тем, что я пережил два серьезных потрясения, одно последовало за другим. Но вряд ли это перевернуло все в моей голове так, что я ни с того ни с сего начал обижаться на не пришедшую на свидание женщину. Мы с ней даже не успели как следует познакомиться: поговорили от силы десять минут. Я не успел толком ее разглядеть и не мог сказать, понравилась она мне или нет.

Заснул я незаметно для себя. Точнее, я отлично помнил, как задремал, потому что пустые мысли меня утомили, и даже успел увидеть сон. Когда я открыл глаза, за окном до сих пор было темно, а часы на прикроватной тумбочке показывали начало четвертого. Спал я всегда очень чутко — меня могли разбудить крики за окном, посторонние шумы, если бы они тут были, но в такой час, конечно же, тишину ничего не нарушало. Кроме тихих шагов в гостиной, звук которых я уловил, прислушавшись. Двери тут никто не запирал, так как это было лишено всякого смысла.

Интересно, и кто пожаловал ко мне в гости, подумал я, снова закрывая глаза. Иногда пациенты, только что «переехавшие» из основного корпуса клиники, ошибались дверью и случайно заходили в чужую квартиру, так как домики были похожи друг на друга как две капли воды, и номера в темноте разглядеть не представлялось возможным. Но, как оказалось, мой гость пришел ко мне не случайно.

— Ты не спишь? — услышал я голос Ланы. — Знаю, что «мне одиноко» я уже говорила, и сейчас это прозвучит глупо…

Я сел на кровати и посмотрел в направлении двери, пытаясь ее разглядеть.

— Что ты тут делаешь? Надеюсь, ты знаешь, который час? И как ты узнала номер моей комнаты?

— Это секрет. — Она подошла к кровати и остановилась. — Я тебя разбудила? Или ты не спал?

Я протянул руку для того, чтобы включить ночник, но Лана взяла меня за запястье.

— Не надо, — попросила она. — Зачем тебе свет?

— Хочу посмотреть тебе в глаза и спросить, зачем ты даешь обещания, а потом их не выполняешь.

— Извини, — вздохнула Лана. — Я не смогла прийти, у меня появились дела…я пришла попросить прощения.

— Мы в любом случае встретились бы за завтраком. Не обязательно было идти по темноте только для того, чтобы извиниться. Как по мне, это не такое срочное дело.

— Вовсе нет, очень срочное.

С этими словами Лана оставила туфли на ковре и, забравшись на кровать, устроилась рядом со мной.

— Теперь мне не одиноко, — сказала она, и по тому, как звучал ее голос, можно было понять, что она улыбается.

— И как часто ты забираешься в кровать к чужим мужчинам, когда тебе одиноко? — спросил я.

— Но ведь мы не чужие! Я знаю тебя уже давно… не один месяц.

— На твоем месте я бы не говорил так уверенно.

— Тогда позволь мне узнать тебя получше. Это на самом деле не очень красиво — забираться в кровать к незнакомым мужчинам.

Пока я размышлял над ответом, Лана воспользовалась моим замешательством — и уже через секунду сидела у меня на животе. Она осторожно, будто изучая, провела пальцами по моей груди и убрала руку.

— А ведь ты на самом деле меня совсем не знаешь, — сказала она печально.

— Из всех способов познакомиться для этого места ты выбрала самый худший, — предупредил ее я.

— Почему? — спросила она обиженно.

— Потому что… ладно, это не имеет значения. Если принимать во внимание то, что ты хочешь познакомиться со мной, то способ вполне себе ничего. — Я посмотрел на Лану, пытаясь разглядеть в темноте ее глаза. — Надеюсь, тебе хотя бы есть восемнадцать, и мне в случае чего не придется оправдываться перед доктором Лоуренсом и кем бы то ни было еще?

— Мне двадцать три, — честно ответила она.

Немногим лучше, подумал я, но кивнул в знак того, что положение дел меня устраивает. Лана наклонилась ко мне, но, когда между нашими лицами оставалось всего несколько миллиметров, остановилась. У нее были простые, дешевые духи — ничего изысканного, легкий цветочный запах. На ее коже он приобретал теплые, живые нотки, и я подумал о том, что, кажется, уже целую вечность не чувствовал такого… человеческого запаха. Французские духи, которыми пользовалась доктор Блюмфилд (не забывая при этом почти открыто флиртовать со мной даже в присутствии своего коллеги), не вызывали у меня ровным счетом никаких эмоций и только наводили скуку. Духи некоторых пациенток, с которыми я успел подружиться, не менее дорогие и тонкие, тоже не вызывали у меня никаких чувств, а иногда и оставляли неприятный осадок безнадежности в душе.

Лана пахла иначе. В этом было что-то неправильное, слишком живое для этого места, которое, несмотря на все попытки персонала сделать здешнюю жизнь менее тяжелой с психологической точки зрения, выглядело так, как должно было выглядеть: напоминало приют людей, большая часть которых скоро отправится на кладбище. В какой-то момент я подумал: мне не нужно к ней прикасаться, я нарушу какое-то незримое равновесие. Лучше всего будет просто отпустить ее. Может, даже проводить, чтобы она не бродила одна в такое время суток. Но вместо этого я протянул руку и погладил ее по щеке. Лана потерлась о мою ладонь и поцеловала пальцы.

— Хорошо, что мы не встретились при других обстоятельствах, — сказал я ей.

— Что это значит? — удивилась она.

— Не знаю. Но одно могу сказать точно: если бы мы встретились при других обстоятельствах, это ничего не значило бы.

… — Скажи, каково это — знать, что ты скоро умрешь?

Нарушившая длившуюся несколько минут тишину Лана обняла меня и положила голову мне на грудь. Я погладил ее по волосам.

— Зачем тебе это знать? Ты будешь жить долго. Дольше, чем я — это уж точно.

— Мне интересно. Наверное, это очень страшно.

— Это… хреново, — ответил я, вспомнив одну из ее утренних реплик.

— А что хуже — знать, что ты скоро умрешь или знать, что ты будешь жить долго, но при этом знать и о том, что тебя никто не ждет?

Я не ответил. Уже второй раз за этот день Лана поднимала тему, размышлениям о которой противилось все мое существо.

— Тебе, наверное, неприятно об этом говорить. Извини, — заговорила она. — Ты знаешь, я думаю, что гораздо хуже — это знать, что ты скоро умрешь. Ведь если тебя никто не ждет — это не беда. Рано или поздно кто-нибудь найдется, верно?

— Да. Но вот вопрос: займет ли этот кто-то место того человека, ради которого тебе хочется жить?

— Если тебе будет очень плохо, то можно притвориться, что так и есть.

— Знаешь, в чем тут подвох? Рано или поздно ты приходишь вот к какому выводу. Лучше, чтобы тебе было плохо сейчас. Потому что когда ты поймешь, что себя обманывал, тебе будет намного хуже.

Лана не отреагировала на мои слова. Она с задумчивым видом накручивала на палец прядь своих волос и, казалось, вообще меня не слушала, размышляя о чем-то постороннем.

— Как поживает… — Я запнулся, запоздало подумав, что это не очень подходящее слово. — Как там твоя подруга?

— По правде говоря, не очень. Сегодня мы получили последние результаты анализов и обследования — об этом я и говорила с доктором Блюмфилд. Она сказала много непонятных мне слов, но «метастатическая опухоль» — это звучит не очень оптимистично.

— Знаю, я онколог по второй специализации. Ей назначили химиотерапию? Вы говорили об операции? Понимаю, что прогнозы в любом случае неприятные, но в такой ситуации выиграть год-полтора — это достижение, за которое следует побороться.

Лана вздохнула.

— Ты просто не слышал ту сумму, которую она мне назвала. Я не заработаю таких денег за всю жизнь. Мы были тут в прошлом году, весь последующий год я работала, но этих денег хватило только на обследование. Это одна из лучших европейских клиник, и цены тут соответствующие…

Я осторожно убрал ее голову и несколько секунд сидел без движения, а потом поднялся с кровати и подошел к небольшому столику в углу — он использовался мной в качестве письменного стола.

— Так какой же вам с подругой выписали счет?

Лана после короткой паузы назвала сумму — по ее тону можно было понять, что ей трудно даже говорить о таких деньгах, а о том, чтобы их откуда-то достать или заработать она и не мечтала.

— Мне кажется, что это как-то неправильно, — продолжила она, глядя на то, как я сажусь за стол, включаю лампу и достаю паркер. — Разве это справедливо — когда люди умирают молодыми? И вот еще… порой добрые люди тоже умирают молодыми, а вот всякие сволочи доживают до глубокой старости.

— Есть такая поговорка — добру суждено умереть молодым. Знаешь?

— Нет, — покачала головой Лана. — Что ты там пишешь в такой час? Забыл сделать запись в дневник?

Я вырвал три заполненных чека из чековой книжки, аккуратно придержав корешок, и взял со стола чистый конверт.

— Здесь три чека, это чуть больше трети от названной тобой суммы, — сказал я Лане. — К сожалению, это все, что у меня сейчас есть на валютном счету, а пополнять счет евро я могу только в банке. Если все пойдет хорошо, через месяц я наконец-то вырвусь на свободу, первым делом поеду в Цюрих, пополню счет и выпишу остальные чеки. А потом отдам их доктору Лоуренсу — я планирую совершить небольшую экскурсию по Европе, так что мы с ним пересечемся. Такого аванса хватит на то, чтобы начать лечение.

Лана тоже встала и, завернувшись в покрывало от кровати, подошла ко мне. Она взяла один из чеков и поднесла ее к глазам.

— Ты с ума сошел, — сказала она через минуту. — Я не могу это взять! Ты ведь… сам их заработал!

— Это не совсем так. Почти половина этих денег — наследство моего отца. Мой скромный вклад заключался в том, что я довольно успешно их инвестировал, и теперь они приносят большой доход.

— А вторая половина…

— А вторая половина — это заработанные мной деньги. Их я могу отдать тебе с чистой совестью. Могу поклясться чем угодно: я никого не грабил и не убивал, каждый цент был заработан мной честным трудом. И я исправно плачу налоги.

На лице Ланы мелькнула улыбка, которую можно было назвать и обнадеживающей, и недоверчивой. Она протянула мне чек.

— Извини, но я не могу это взять. Это очень мило с твоей стороны, и я уверена, что ты настоящий психопат, потому что только ненормальный может дать такую сумму чужому человеку, но я откажусь.

Я положил чеки в конверт и продемонстрировал его Лане.

— Я положу этот конверт на стол. Если ты передумаешь, то сможешь его взять.

Лана пристально изучала конверт, который теперь лежал рядом с лампой.

— У тебя есть выбор, — сказал я. — Подумай, хочешь ли ты оказаться в ситуации, когда тебя никто не ждет?

… — Результаты последнего обследования превзошли все мои ожидания. У меня для вас отличные новости: вы почти здоровы. Мне нужно будет еще немного понаблюдать вас, и максимум через пару недель вы вернетесь к обычной жизни.

Доктор Лоуренс выглядел таким довольным, будто не он сообщает мне хорошие новости, а выслушивает их сам. Я слушал его вполуха, так как у меня закрывались глаза: если я и успел подремать часок-другой на рассвете, то это был поверхностный сон, и больше всего мне хотелось вернуться в кровать и проспать до полудня, наглухо закрыв шторы. Лана ушла очень тихо, не разбудив меня, но конверт забрала, что меня обрадовало.

— Сегодня вы витаете в облаках, Вивиан, — упрекнул меня врач. — Уж не влюбились ли вы? Или вам не спалось по другой причине?

— Нет, что вы, доктор, я спал сном праведника. — Самое глупое, что только можно было сказать. — Просто эти ранние подъемы — настоящая пытка.

— Ничего, вам недолго осталось терпеть эту пытку. После выписки я настоятельно рекомендую вам хорошенько отдохнуть. И строго-настрого запрещаю возвращаться к работе. Лучшим решением будет отпуск где-нибудь возле моря, а еще лучше — рядом с океаном. В Штатах есть крошечный городок на берегу, я дам вам его координаты. Можно снять или даже купить — а вам обязательно захочется туда вернуться, это я вам гарантирую — домик на побережье. Сон и отдых, отдых и сон — вот что вам сейчас нужно. И, если вы уж так беспокоитесь о вашей спортивной форме, понемногу начинайте двигаться. Но не переусердствуйте, иначе эффект будет противоположным.

Доктор Лоуренс сделал еще пару пометок в моей медицинской карте и, закрыв ее, положил на угол стола.

— Надеюсь, новости вас обрадовали, — сказал он мне. — И теперь вам будет немного легче переносить надоевшие процедуры. Вы не забыли о них?

— Сестра Мартина прикладывает все усилия для того, чтобы моя память не ухудшалась. — Доктор Лоуренс, уже привыкший к моим шуткам на эту тему, не повел и бровью. — Пожалуй, я на самом деле пойду — не люблю заставлять ее ждать, в таких случаях она становится невыносимой.

— Подождите минутку. Я совсем забыл. У меня есть для вас кое-что.

Я снова сел на стул, с которого поднялся секунду назад.

— Как я понял, вы познакомились с Ланой, — заговорил доктор Лоуренс, открывая один из ящиков стола. — До сих пор не могу поверить. Впервые за все годы своей практики встречаю такой ужасный случай… мы проводили обследование два раза для того, чтобы убедиться, что тут нет ошибки. Мультиформная глиобластома, метастазы в височной доле — в двадцать три года! Если не такого боится каждый онколог, тогда не знаю, что может его напугать…

Смысл сказанного дошел до меня не сразу.

— Мультиформная… что?

Доктор Лоуренс покачал головой.

— Клара отреагировала точно так же. Смотрела и не могла поверить. Я впервые увидел, как она плачет. Бедная девочка, вряд ли она проживет больше года… один из тех случаев, когда деньги решают все, хоть мне и неприятно об этом говорить.

— Так, значит… она уехала?

— Да. Чуть меньше часа назад. Печальная история, что уж тут скажешь. — Наконец, доктор Лоуренс нашел то, что искал. — Она просила передать вам вот это. Полагаю, это что-то личное, и я решил не открывать, хоть конверт и не был запечатан.

Я взял уже знакомый мне конверт. В какой-то момент у меня промелькнула мысль, что Лана могла забрать его содержимое с собой и оставить мне письмо в несколько строк — это бы вывело меня из шокового состояния, в котором я пребывал после сказанного доктором Лоуренсом. Но письма в конверте я не нашел — там лежали только три чека, подписанные моей рукой. Каждый из них был разорван пополам.

Content

Эльберг Анастасия
ЛАНА