Джеймс Холлис

Почему хорошие люди совершают плохие поступки. Понимание темных сторон нашей души

Человек становится просветленным не потому, что представляет себе фигуры из света, а потому что делает тьму сознательной. Однако последняя процедура не из приятных и, как следствие, непопулярна.

К. Г. Юнг. Избранные труды

WHY GOOD PEOPLE DO BAD THINGS

Understanding Our Darker Selves

JAMES HOLLIS, PH.D.

© James Hollis, 2007

© Когито-Центр, перевод на русский язык, 2011

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги полностью или частично без разрешения правообладателя запрещается

This edition published by arrangement with Gotham Books, a member of Penguin Group (USA) Inc.

Предисловие

Внутри нас целый мир, обитель призрачных творений, что глухо ропщут против воли Я, царя, что правит ими.

Гуннар Экелёф

Некое Я, о котором мне известно, что оно недостаточно знает для того, чтобы знать, что оно знает недостаточно, считает себя лучистым кристаллом, когда на самом деле это темноватый, мутноватый, неправильной формы, а подчас так и вовсе не прозрачный обсидиан. А то, которое я считаю своим Я, – лишь только голос Эго, тонкая пленка, растянувшаяся по поверхности безбрежного внутреннего моря. Наш язык подводит нас. Когда я говорю Я, которое из этих Я говорит? Какая часть в этот момент говорит за других? Когда я говорю «мое», чей именно слышен голос? Могу ли я сказать, что знаю себя в любой… или хотя бы в какой-то определенный момент?

Как так получается, что хорошие люди поступают плохо? Почему наша личная история, наша общественная история полна кровавых повторений, не щадит ни нас, ни других, опровергает саму себя? Эта книга исходит из общего положения, трюизма для глубинной психологии, однако мало известного широкой общественности: человеческая психика не представляет собой чего-то цельного, единого или единообразного, как хочется верить Эго. Она разобщена, многогранна и разделена… всегда разделена.

Но таково заблуждение Эго, подчас заблуждение необходимое, что эта совокупность расщепленных Я подотчетна сознанию, содержится под его контролем или, по крайней мере, хотя бы познаваема. Эти расщепленные Я, эти темные сущности, представляют собой фрактальные энергетические системы, которые обладают способностью действовать независимо от нашего сознательного намерения. На деле же они весьма активны почти в каждое мгновение и способны низвергать сознание, узурпировать свободу и разыгрывать свои собственные программы независимо от того, известно нам это или нет. Если взглянуть на такое положение дел с долей юмора, то можно сказать, что одни части нас самих совершенно незнакомы с другими. Но даже если представить их друг другу, это вовсе не значит, что они захотят ужиться.

Автономный мир внутри нас – обитель того, что Юнг назвал Тенью. Тень не есть зло как таковое, хотя может совершать и то, что нами самими или другими людьми впоследствии будет расценено как зло. Но в любом случае мы целиком ответственны за действия и последствия проявлений Тени, даже если в момент их совершения не подозреваем о них.

Активность этих темных Я, этих теневых силовых полей выходит за пределы нашей личной жизни. Они дают о себе знать в нашей общественной системе, в нашей политике, в межличностном общении и даже в наших богословских моделях. Да и может ли быть иначе, чтобы бесконечная сложность человеческой психики не проявила себя в бесконечных сложностях того мира, который мы создали, или того мира, каким мы его вообразили? Поговаривают, что тайну Вселенной раскрыл Гермес Трисмегист («Трижды-Величайший»)[1] во времена Древнего Египта. Тайна эта, которую читателю мы откроем без всяких дополнительных затрат с его стороны, заключается в том, что «горнее – копия нижнего, а нижнее – копия горнего» и «вверху и внизу одно и то же».

Это значит, что подлинное исследование сложностей нашей повседневной жизни потребует от нас стать свидетелями, помимо прочего, многоликости и многообразия психики. Исследуя индивидуальную человеческую психику, со всей неизбежностью обнаруживаешь ее активность во всех человеческих сообществах и даже в представлениях о Вселенной. Но в наше время немногих по-настоящему заботит, от какой отправной точки разворачивается их повседневная жизнь. Мало кто задумывается о взаимосвязи между индивидуальной психикой и общественно-политическими дрязгами, в которые мы постоянно впутываемся. Мало кто задумывается о том, как наша психика истолковывает и даже пересаживает свой образ в космос. Исследуя этот предмет, нам неизбежно придется разобраться в том, как наша сложная, многообразная психика проявляет себя на столь многих уровнях: личностном, общественном, космическом. Построение этой книги, ее последовательная логика состоит в том, чтобы начать с личного и непосредственного, а затем продвигаться все расширяющимися кругами от личностного к общественному, далее к историческому, затем к космическому, чтобы снова вернуться к самому что ни есть личному. Ведь, по крайней мере, частично все эти планы нашей реальности проистекают от персональной Тени. В конечном итоге работа с персональной Тенью в значительной степени определяет наши взаимоотношения с Тенью на всех остальных уровнях. То, чем мы пренебрегли внутри себя, рано или поздно покажет себя вовне… словно грузовик, что мчится не по своей полосе прямо на нас.

Те, кто не принимает в расчет вовлеченность разделенной человеческой души, остаются в неведении относительно своих мотивов и, следовательно, опасны для себя и остальных. Те же, кто все-таки решит остановиться, и задуматься, и спросить себя почему, делаются все более и более чутки к сложности своих психологических процессов. Жизнь становится для них интересней, а они сами менее опасными для себя и окружающих. Именно для этой последней группы и написана данная книга. Книжные прилавки сейчас заполонены пособиями по так называемой «психологической самопомощи», предлагающими шаблонные программы быстрых личностных изменений. Большинство этих программ не работает как раз по той причине, что в них не берется в расчет сложность человеческой психики. Они редко учитывают факт, что очень многое из того, что формирует нашу жизнь, оперирует вне сферы сознательного. Не хотят замечать и того, как нас затягивает в водоворот противоречивых мотивов, как одна часть нас самих не проявляет желания подключаться к программе, проводимой в жизнь другой частью, и эти темные Я, какого бы прогресса эго-сознания мы ни добивались, продолжают гнуть свою линию совсем в противоположном направлении. Книга «Почему хорошие люди совершают плохие поступки: Понимание нашего темного Я» – приглашение к неприглаженному диалогу с собой и своим миром, к многообещающему, хотя и не менее трудному обмену мнениями, который не может не привести к пониманию себя и мира.

Джеймс Холлис

Хьюстон, Техас

2006 г.

Вступление

Лицом к лицу с Тенью

Вот несколько реальных случаев. Поразмышляем над ними:

• Уважаемая женщина-бухгалтер находит способ переводить средства из неприбыльного благотворительного фонда на личный счет. Много лет она говорит мужу, что ее поощряют бонусами за успехи в работе. И лишь тогда, когда они уезжают в продолжительный отпуск и другой человек принимает ее дела, мошенничество раскрывается.

• Политик, известный своими яростными нападками на гомосексуалистов, сам оказывается геем. Чего больше в его публичной позиции: проявления ненависти к себе или циничного использования в собственных целях ограниченности и предрассудков своих избирателей? Так ли важно для него сохранить за собой этот пост, и если да, то почему?

• Женщина выходит из церкви и, обернувшись, видит, как ее богатая соседка поскользнулась и приземлилась прямо в лужу. Женщина разражается безудержным смехом. Она никак не может остановиться и продолжает истерически хохотать, к величайшей досаде своего мужа, сына и позднее к своей собственной.

• Опекун тайно спускает на азартные игры сбережения, отложенные для учебы детей в колледже. Только после того, как первого ребенка принимают в колледж, для него наступает время «платить по счетам».

• Миллиарды долларов тратятся на порнографию самыми обычными людьми. Немало подобной продукции рассматривают в Интернете те, кто ратует за нравственность и открыто осуждает подобный интерес.

• Телепроповедник сообщает своей пастве, что он говорил с Богом, и Бог сказал, что их ждет счастье и чтобы они не забывали делать взносы на Его церковь; по стечению обстоятельств это совпадает с интересами священнослужителя.

• Практикующий психотерапевт привязывает клиентов к себе, несмотря на подписание этического кодекса, строго запрещающего навязывать клиентам услуги.

• Богатейшая страна в мире тратит миллиарды на вооружение и рискованные авантюры за рубежом, одновременно урезая расходы на социальные, здравоохранительные и образовательные нужды своих обездоленных граждан, а также сокращает налоги для богатых; как показывает последняя статистика, каждый шестой гражданин этой страны ежедневно голодает.

• Дорожа близостью, мы видим, тем не менее, сколь малое число отношений остается долговечным. Может ли кто-то любить «другого» по-настоящему, как есть, без примеси эгоизма? Не присутствует ли здесь нарциссический интерес, который вскрывается, стоит лишь повнимательней приглядеться к своим поступкам и программам? Даже родители, большинство родителей, разве не ждут они от своих детей, что те будут придерживаться их ценностей вместо того, чтобы искать собственные?

Этот список можно продолжать бесконечно, пополняя все новыми человеческими историями. Но при всем разнообразии примеров содержат ли они что-либо общее? Все они – проявление Тени[2].

Почему обнаруживается столько расхождений между ценностями, которые мы исповедуем, достоинствами, которые числим за собой, и таким количеством примеров шокирующего, часто деструктивного поведения?

Возможно, самое проницательное замечание, сходившее когда-либо с человеческих уст, принадлежит древнеримскому поэту Теренцию, который писал почти два тысячелетия назад: «Ничто человеческое мне не чуждо». Но разве это возможно? Ведь я не сомневаюсь, что во всем, что я знаю и ценю, во всем, что предлагаю вам, нет ничего от темных сторон человеческой натуры. Как я могу предположить, что там, внутри меня, может оказаться убийца? Как мне жить с мыслью, что я могу испытывать жестокие, порочные, корыстные чувства в отношении других людей?

По убеждению Платона, человек добродетелен от природы и остается таким, пока сохраняет полную сознательность; по крайней мере, так утверждает автор «Государства». Если человек поступает плохо, то только потому, что не полностью осознает последствия своего поступка. В притче о Гиге, рассказанной в «Государстве», пастушок находит волшебное кольцо: стоит лишь повернуть его на пальце – и его хозяин делается невидимым. Вот так, становясь невидимкой, Гиг может запросто обирать или своекорыстно использовать соседей, не думая о последствиях. Насколько нравственны будут поступки каждого из нас, знай мы, что нам не придется за них отвечать? Платон утверждал, согласно Сократу: если бы Гигу растолковали последствия его поступков, то, как его поведение скажется на других людях, ему пришлось бы жить в обществе, где никому нельзя доверять, и он поступал бы «должным образом», несмотря на дарованные ему магические возможности[3].

Для многих, кто изучает сложную человеческую природу, включая и меня, представления Платона кажутся идеализирующими и наивными. Наша культура в значительной степени основывается на ложной идее, что мы можем научить молодежь социально корректному поведению (даже я всю свою жизнь отдал образованию, поискам того «добра», которое можно было бы передать через обучение, книги и психотерапию). Наша уголовно-исполнительная система в большей степени ратует за уменьшение строгости наказания (хотя это и справедливо), чем прилагает усилия для того, чтобы исправить характер людей путем публичного порицания. Поэтому мы называем места лишения свободы «исправительными». (Идею пенитенциариев, «исправительных домов», развили квакеры, верившие, что принадлежность к общине является духовной необходимостью человека. Удаленный из сообщества людей, он переживает боль отделения и тем самым склоняется к исправлению, добровольно изменяя свои поведение и взгляды, чтобы быть возвращенным к «стаду».)

Тем не менее современные философы окрестили «ошибкой Сократа» наивность платоновских воззрений на природу человека. Достаточно лишь взглянуть на заголовки наших газет или понять скрытие программы, которые задействуются при вступлении во взаимоотношения, чтобы ощутить то темное, которое налагает отпечаток на наше сознание.

В иудео-христианской традиции эта темная примесь получила название «первородный грех». Более образованные из нас скажут, что решение Адама и Евы, как прообразов всего человечества, навечно запечатлелось в человеке, словно какой-то генетический дефект. Для менее образованных склонность сознания превозносить свое положение, не видеть возможных последствий, скрытых мотивов и есть «первородная», то есть первичная для всего рода людского. (Одна моя толковая коллега, не принадлежащая ни к одной религиозной традиции, как-то заметила, что единственный религиозный концепт, отвечающий за все безобразия ХХ века, который она готова поддержать, – это архетип Грехопадения.)

По здравом размышлении мы неизбежно придем к выводу: то, что мы привычно называем мое Я, содержит в себе множество фрагментов, множество расщепленных Я. Некоторые из этих темных Я представляют собой комплексы — термин Юнга, обозначающий то, как психика заряжается программными энергиями по мере развития нашей личной истории. Ну а поскольку все мы представляем одну большую человеческую общность и в чем-то общую культуру, мы часто разделяем исторически привлеченные энергии, завязанные на деньгах, власти, сексуальности, еде и т. п. В то время как наши предки могли проецировать первоисточник этих расщепленных Я вовне – на Дьявола или на Злого, современность более склонна признавать, что темные мысли и поступки исходят от нас и что в конечном итоге отвечаем за них тоже мы. Правда, мысль о «темных сторонах наших Я», безнаказанно орудующих внутри нас, не может не внушать беспокойство. В рассказе Натаниеля Готорна «Молодой Браун» показано, как наивный юноша сталкивается с Тенью в лесу. Потрясенный этой встречей, он отдаляется от жены (которую, кстати, зовут Вера) и остаток жизни проводит, избегая общения с людьми, разочарованный и подавленный.

Быть способным исследовать и принять ответственность за эти темные Я, когда они дают о себе знать, – тут не обойтись без сильного самосознания и немалой храбрости. Куда проще отвергать, обвинять других, проецировать на кого угодно или держать все под спудом и делать вид, что ничего не происходит. Именно в такие мгновения человеческой слабости мы опасней всего для самих себя, наших семей и общества. Исследовать этот материал – не значит потакать себе. Это путь принятия ответственности за свой выбор и возможные последствия. Это акт большой нравственной силы, потому что в нем заключена возможность снять с других наше бремя – бесспорно, самое нравственное и полезное, на что мы способны для тех, кто окружает нас. Как подметил Юнг:

Тень – это нравственная проблема, бросающая вызов всей целиком «эго-персональности», ибо невозможно осознано признавать существование Тени без значительного нравственного усилия. Осознание этого факта включает признание темных аспектов личности как реальных и существующих.

То, что не является сознательным, будет и дальше идти по пятам за нами и за нашим миром. Да, внутри нас столько всего, что едва ли мы сможем все понять и усвоить за то краткое время, что длится наше пребывание на этой земле. И все же качество нашей жизни напрямую зависит от уровня осознанности, привносимого в повседневный выбор. Эта книга – напоминание и одновременно приглашение к более осознанному подходу к жизни.

У поэтессы Максин Кумин есть поэма под названием «Сурки» об одной мягкой и доброй женщине, скромной представительнице среднего класса. Обнаружив, что в ее подвале роют норы сурки, она теряет покой, долгими ночами просиживает в подвале и ждет, когда же те покажутся, чтобы прикончить их из револьвера 22-го калибра. Постепенно проникаясь «дарвиновской правотой» своей затеи, своим биологическим превосходством над незваными гостями, она под конец начинает забавно умолять зверьков, чтобы те позволили удушить себя газом «по-нацистски, без лишнего шума». Но захочется ли кому-то открыть в себе нациста? Нечто подобное внутри себя находит поэт Деннис Слеттери, он вспоминает, как палил из своего револьвера, причем «Крик и скрежет жизни / Вываливаясь рваными клубами / Собой заполнил воздух»[4]. Оба автора, тонко ощущающие нюансы, теллурические глубины сложностей человеческой души, не остаются в неведении относительно того, что притаилось в их подвалах. А мы? В какие сферы внешней жизни прогрызут ходы наши с вами грызуны темной породы? Подавляем ли мы все то, что затаилось у нас в подвалах или же проецируем эту тьму на других? И если так, то как вообще можем мы общаться с другими людьми, иметь сознательные, этические отношения с ними, когда буквально топим их в собственной отрицаемой темени? В этом личностном и коллективном взаимодействии с Тенью, лежащей внутри каждого из нас, и заключено качество жизни, тональность и итоги личных отношений и сама судьба цивилизации.

Глава 1

Многоликие тени души

Четыре формы выражения Тени

«…и видел ли ты врата тени смертной?»

Иов, 38: 17

И Зигмунду Фрейду, и Карлу Юнгу было что рассказать об этих темных Я. Фрейд, в частности, дав определение смешанных мотивов психического, откровенно заговорив о сексуальности и рискнув оспорить священные образы западного мира, навлек тем самым на себя целый шквал критики. В его работах, поднявших на свет открытого обсуждения такие темы, как детская сексуальность или же скрытые, нарциссические планы в самых нравственных побуждениях, стали публично усматривать «грязные» движущие мотивы и сомнительные помыслы. В своей первой значительной публикации, «Исследования истерии», написанной совместно с Йозефом Брейером в 1895 году, Фрейд обратил внимание на то, как мотивы, которые находятся в конфликте с сознанием и подавляются Эго, могут искать для себя третью сферу приложения и проявляться в теле в виде соматических отклонений. Патология, которую прежде рассматривали в рамках медицинской модели, часто безуспешно, была представлена как символическое выражение всего того, что так яростно отвергается сознательной жизнью. В «Психопатологии обыденной жизни» (1901) Фрейд исследовал скрытые умыслы, подтачивающие сознание и порождающие очевидные ошибки, так называемые оговорки по Фрейду, которые, как он считал, были символическими проявлениями иной темной воли, стремительное течение которой пролегает в глубинах под поверхностью сознательного моря.

Позднее, находясь под воздействием ужасов мира, провозглашающего преданность иллюзорному прогрессу и все же принесшего на заклание цвет молодости под Верденом, Пашендалем, Ипром или на Сомме, где англичане потеряли 60 тысяч только в первые двадцать четыре часа военных действий, Фрейд написал работу «Неудовлетворенность культурой» (1927–1931). Он выделил и соответствующим образом оценил значимость базовых человеческих импульсов, что ведут к агрессии, насилию и разрушению. Потребности в социальной адаптации, отмечал Фрейд, порождают противоборствующее им чувство беспомощности и неудовлетворенности, с которыми мы справляемся с помощью отклонений, замещений и всевозможных интоксикаций. Среди этих интоксикаций главная – дурман патриотизма и обольстительные чары войны, которые привели сына Фрейда в лагерь военнопленных во время Первой мировой войны и которые захватили четырех его сестер, пропавших в концлагерях в период Второй мировой[5].

Но именно Карл Юнг посвятил значительную часть своего жизненного странствия исследованию этой темной морской стихии внутри нас. Юнг вырос в семье протестантского пастора, в которой, кроме него, было еще пятеро детей. Казалось, его ждет жизнь трезвомыслящего респектабельного буржуа-швейцарца. Но еще в детстве ему приснилось, будто он смотрит на устремленные к небу шпили кафедрального собора в своем родном Базеле. С небес, от Бога, на землю упали золотые экскременты, которые раскололи башни и сровняли с землей величественное строение. Напуганный и пристыженный тем, что ему приснился подобный сон, он несколько десятилетий никому о нем не рассказывал. И лишь позднее, в середине жизни, Юнг понял, что творец этого сна – не «он», не Эго, а нечто глубинное, более автономное, возможно, даже «Бог», захотевший намекнуть ему, что его собственный духовный путь будет не таков, как отцовский. Этот волнительный сон переписывает библейскую метафору об отвергнутом камне, ставшем камнем краеугольным в новом здании, поскольку экскременты были божественными, необъяснимо «золотыми» и были предназначены расчистить старое, чтобы откровение могло предстать в новом обличье.

Из множества понятий, сформулированных Юнгом[6], пожалуй, не найдется другого, столь же емкого, как его идея Тени. Если описывать ее функционально, то Тень состоит из всех тех аспектов нашего существа, которые работают на то, чтобы заставлять нас ощущать дискомфорт от самих себя. Тень – это не просто бессознательное, Тень – то, что нарушает ощущение самости, которое мы хотели бы удержать. Она не синонимична злу, хотя может содержать элементы, которые Эго или же культура расценивают как зло. Помнится, в дни моей юности, прошедшие под звуки радио, была одна популярная программа, которая так и называлась – «Тень». Вел ее некий Ламонт Кренстон, и в ее начале звучала всегда одна и та же заставка: «Кто знает, какое зло скрывается в сердцах людских? Тень, только Тень!» А затем эта добрая душа принималась клеймить зло и превозносить добро, на все про все тридцать минут, включая рекламу мыла, овсяных хлопьев и мастики для паркетов. На самом же деле, как мы позднее увидим, Тень вполне может заключать в себе и то, что мы восприняли бы как добрые, целительные, созидательные энергии, помогающие нам в достижении большей цельности. Как поясняет сам Юнг:

И если доныне бытовало убеждение, что Тень человека – источник зла, теперь, при тщательнейшем рассмотрении, можно удостовериться, что бессознательный человек, иначе же его Тень, не состоит лишь из нравственно порицаемых наклонностей, но также обнаруживает целый ряд положительных качеств, таких как нормальные инстинкты, адекватные реакции, реалистичные прозрения, творческие порывы и т. д.[7]

Будучи частью нас самих, Тень не покинет нас, повинуясь одним лишь уговорам нашей воли, и «правила хорошего поведения» не устоят перед ее влиянием на повседневную жизнь. Тень проникает во все наши будничные дела, присутствует во всех наших начинаниях, неважно, какими бы возвышенными ни казались их замысел или тональность.

У каждого из нас есть своя неповторимая «персональная Тень», хотя мы во многом похожи на окружающих нас людей. «Коллективная Тень» – более темная струя культурного потока, непризнанные, часто рационализированные взаимные переплетения времени, места и наших племенных ритуалов. Каждый из нас обладает персональной Тенью, и каждый из нас, хотя и в разной степени, делает свой вклад в коллективную Тень.

Четыре формы выражения тени

Существует четыре категориальных способа, которыми Тень проявляет себя в нашей жизни: а) Тень остается бессознательной, хотя и активной в нашей жизни; б) отрицается, будучи проецируема на других; в) узурпирует сознание, овладевая нами; г) расширяет сознание через признание, диалог и усвоение ее содержимого.

1 Тень, остающаяся бессознательной

Один вопрос, на который никто из нас не может ответить, звучит так: «Скажи мне, чего ты не осознаешь?» По определению, мы не знаем того, чего мы не знаем. Мы не знаем того, что на самом деле известно о нас другим людям. И все-таки то, чего мы не знаем о себе, никуда не исчезает и исподволь просачивается в наши ценности и в наш выбор. И даже если мы начинаем подмечать, что мы стойко придерживаемся мотивов и программ, противоположных ценностям, которые мы исповедуем, скорей всего, отыщется и оправдание тому, почему мы делаем так, как делаем, и поступаем так, как поступаем. И, без сомнения, один из вернейших признаков того, что мы обороняемся от своей Тени, – то, что у нас всегда наготове рационализации, которые немедленно проявляются, когда нужно оправдать нашу позицию по любому предмету. Как просто критиковать целые группы людей! «У этих людей нет трудовой этики» – так говорит кто-то, игнорируя разрыв между нашими исповедуемыми ценностями снисходительности и любви к людям и упорной заинтересованностью в ощущении своего превосходства. Ширли прочитала пару книг по психологии и теперь получает удовольствие, ставя психологические диагнозы своим приятелям. Ей становится лучше, когда она чувствует свое превосходство над ними. Эдвина притязает на особые отношение с Богом и в своем кругу направо и налево раздает советы, как нужно обустраивать жизнь. «Пунктик» Чарльза – приглашать приятелей на дружеский ланч, при этом намекая боссу, что у них не все в порядке на работе потому, «что и дома у них нелады». Элина, побуждаемая психологическими травмами прошлого, идеализирует своих друзей, доводит до крайнего предела свои с ними отношения, а затем истерично обвиняет друзей в предательстве, когда те раз за разом «бросают ее в беде». Ей и невдомек, что единственный человек, неизменно присутствующий во всех ее отношениях, – это она сама. Настроившись на то, что друзья должны во всем потакать ей, она сама отдаляет их от себя, и уж тут они становятся объектом ее сплетен и злословия. Каждый из этих людей уловлен своей Тенью, молча идет на поводу личных умыслов и совершенно не осознает того, каким образом причиняет вред другим.

Сложность Вселенной и сложность нашей души столь велики, что фантазировать, будто мы доподлинно знаем себя, – все равно что взойти на гору в сумеречную пору и считать, что мы объемлем взглядом всю круговерть звездных орбит в бескрайнем просторе над нами. В лучшем случае мы узнаем то одну звезду, то другую. Мы проецируем на их неведомые орбиты свою психическую потребность в порядке (по-гречески «порядок» – космос) и уже видим небесные картины. Уверяем себя, что вон там – воин, а это – животное; созвездия существ, вращающихся в чернильном омуте неба. И верим, что познали эти фантомы, верим в то, что видимое нами реально, объективно и осязаемо.

Так же обстоит дело и с Тенью. Как мало мы знаем о том, что картины, которые мы подмечаем, толкования, которые предлагаем, миры, которые выдумали, – все они берут начало в нас самих, а затем автономно управляют нами. Тень воплощает в себе все беспокоящее нас, то есть чуждое нашему идеалу Эго, противоречащее тому, что нам хотелось бы думать о себе, или же грозящее пошатнуть то чувство Я, которое мы с удобством примеряем на себя. Эго складывается из множества обломков расколотого опыта, и потому оно с легкостью воспринимает как угрозу даже свою собственную инакость, все, что противоречит основной жизненной программе или хотя бы немного видоизменяет ее. Потому-то на самом деле Эго мало когда бывает знающим настолько, чтобы знать, что оно недостаточно много знает. Получается так, что им владеет, управляет и направляет его то, чего оно не знает. Знает ли рыба, что плавает в воде? Конечно, нет. Она – одно целое со своей стихией. Известно ли Эго, что оно плавает в море соперничающих, часто противоборствующих ценностей и энергий? Лишь изредка.

Да и кто из нас достаточно силен, чтобы неизменно признавать за собой недостатки, скрытые намерения, сокровенные мотивы? Женщина засмеялась при виде того, как ее подруга обрызгалась грязью, нечаянно угодив в лужу, хотя всегда сознательно, даже старательно подчинялась диктату своих жизненных правил. И все же она не в силах скрывать зависть в отношении той, которую она тайно привыкла считать своей соперницей, и вот уже вовсю хохочет, довольная ее незадаче. Ее Schadenfreude[8], или радость, вызванная несчастьем другого, – эмоция, совершенно чуждая ее сознательной жизни. И все же, словно долго сжатая пружина, она распрямляется в мгновение ока. А какая пружина может распрямиться в каждом из нас в такие рефлексивные моменты?

Да и есть ли кто из нас, кто не был бы эмоционально зависимым, тщеславным, порой самовлюбленным, подозрительным, несамостоятельным или же склонным манипулировать людьми? Счастлив ли был брак госпожи Индиры Ганди с человеком, который получил в супруги всю Индию? Развертыванием какого рода теневой динамики был их брак? Не угнетет ли служение другим людям того, кто посвятил ему свою внешнюю жизнь, не проклинает ли он его втайне? Всегда ли этот порыв самопожертвования является благом? И можно ли сказать, что это добровольный выбор? Не служит ли человек, завоевавший почетное звание «Гражданин года», также и потребности быть востребованным? Цинично ли отдавать себе отчет в присутствии противоположной ценности во всем, что только объемлет наше сознание, или же это глубинная форма честности? Можно ли назвать человека святым по той причине, что он принес свой жизненный путь в жертву служению другим людям? Был ли это вообще неподдельный жизненный путь или же проявление комплексов, столь мощных, что возможности любого другого выбора просто не было? Делает ли это человека святым или достойным жалости? И кто из нас, не ведая его внутренней психической конституции, вправе выносить подобное суждение? Могут ли добрые дела сопутствовать внутренней жизни, полной страданий? И разве не бывает так, что отвергнутая внутренняя жизнь, какой бы великий свет ни проливался во внешний мир, скрывает под своей маской очень обширную Тень? Нам остается только вспомнить постыдные разоблачения столь многих проповедников, политиков, тайную жизнь кинозвезд и звезд спорта. Не стоит забывать о том, как история порой приоткрывает завесу над самыми чтимыми биографиями, признавать силу Тени и те постоянные требования, что она предъявляет даже лучшим из нас.

Что движет религиозным фанатиком, не жалеющим времени на то, чтобы словом или силой обратить кого-то в свою веру: искренняя убежденность в пользе благого дела или же беспокойный плен внутреннего сомнения, того сомнения, которое изгоняется достижением единомыслия? Николас Мосли писал: «Люди относят себя к христианам или мусульманам скорей из нужды принадлежать к определенной группе, обеспечивающей эмоциональную поддержку в непростом мире, чем в результате индивидуального поиска истины и смысла»[9]. В самую точку! Это касается и божественного откровения, и характеристик «цельных натур»! К слову отметим, что такие вопросы незамедлительно начинают раздражать чувствительность нашего сознания. Мы, хозяева своей жизни, склонны возмущаться неуважением к нашей репутации, к нашим сознательным ценностям, к нашей личности. Вот она, та самая теневая зона, в которой мы оказываемся куда чаще, чем хотелось бы признать.

И все же, поскольку неслышное движение Тени чаще всего совершается вне нашего поля зрения, в неизмеримо глубоких морях, мы не понимаем того, как Тень проявляет себя в нашей внешней жизни. Где берут начало наши нравственные устои, на которые мы так часто ссылаемся? Являются ли они врожденной добродетелью человечества или привитым, привнесенным извне комплексом? Может ли нравственность неумышленно порождать зло для самого человека и его ближних? Может ли добро, лишенное своей противоположности, избежать впадения в односторонность? И не окажется ли рано или поздно эта односторонность подавляющей, принудительной, даже демонической? Кто из нас, пусть по прошествии десятилетий, не видит сомнительных последствий во всем том, к чему мы так стремились в свое время и чем так хотели обладать? Кто во второй половине жизни, обладая хоть малой толикой сознательности и психологической зрелости, не оглядывается на прошлое с сожалением, некоторым стыдом и весьма немалым разочарованием? А ведь в то время мы мнили, что знаем себя, что поступаем мудро, достойно и с наилучшими намерениями. Понимание того, что ты и только ты отвечаешь за свою собственную историю жизни, – первый шаг к признанию прежде подспудных проявлений и действий нашей Тени.

Кто из нас может сказать о своей Тени, собственно о своем бессознательном: «Я сознателен в отношении того, что бессознательно»? Это самое бессознательное садится с нами за обеденный стол и, возможно, за чей-то еще. Оно создает во владениях Эго свое теневое правительство за спинкой его резного трона.

II Тень, отвергаемая через проекцию

«Кассий тощ, в глазах холодный блеск. Он много думает, такой опасен!»[10] (Кому, как не другому политику, может принадлежать подобное наблюдение в «Юлии Цезаре»?) А что скажете о том Джо… – честолюбивый, тщеславный, самовлюбленный? (Кто-то добавит: «Совсем как я».) А о тех иноплеменниках, безбожных и неистовых, – может, лучше прикончить их всех сразу? (Кто-то сделает паузу, чтобы задуматься, до какой же степени они — отражение нас?) Или о враждебном отношении к гомосексуалистам со стороны тех, кто озабочен даже собственной сексуальностью? Или о том, как удобно, когда всегда знаешь, кто враг; если враг там, значит его нет здесь и незачем отягощать себя бременем самоанализа, обязанностью вглядываться вглубь себя самого.

Для «эго-сознания», этой тонкой пленки на поверхности обширного моря с мерцающими глубинами, все то, что не попадает в его поле наблюдения, или не существует, или спит беспробудным сном. На самом деле содержимое подсознательного – это энергетические системы, динамичные, активные и вполне способные обойти контролирующую силу сознания. Ориген, один из ранних отцов церкви, винил себя за то, что слишком много думал о юных танцовщицах. Решение проблемы подавления своей Тени он нашел в том, что оскопил себя. Но вскоре обнаружил, что опять думает о танцовщицах. Мог ли мужчина, искренне, истово верующий мужчина, истребить свою сексуальную природу? И если да, чего это стоит, учитывая свидетельства[11] недавних скандалов по поводу сексуальных домогательств со стороны священнослужителей? Да и кто они, те духовные авторитеты, которые требуют умерщвления той самой плоти, что им дарована их же Богом? Какая Тень скрывается во всем этом?

Просто взять и отвергнуть что-то не получится. Наши бессознательные элементы наделены зарядом энергии, позволяющим подняться из темного моря и войти в наш мир, ничуть не потревожив внимание сознания. Если бы это было не так, тогда политтехнологи и рекламисты с Мэдисон-авеню быстро остались бы без работы. В книге «Тайные увещеватели» Вэнс Паккард рассказывает, как инструменты и техники завуалированной дезинформации и манипуляции смыслами, разработанные разведслужбами во время Второй мировой войны, жадно перенимала реклама в послевоенное время. В частности, для того, чтобы растормошить подсознательное и стимулировать положительные проекции на свой продукт, спектр которого – от персиков и «Понтиаков» до политиков.

Никто не занимается проекцией сознательно, поскольку это будет явная несообразность. Никто не встает с постели, приветствуя утро с намерением осуществить проекцию. И все же со всей неизбежностью психическая энергия внутри нас, особенно та, что лежит вне спектра сознания, проявляет себя в динамике, которую Эго не способно вместить. Именно так мы влюбляемся, так остерегаемся чужаков и так снова и снова воссоздаем свои эмоциональные истории. Психика – это аналоговый компьютер, содержащий факты личной истории. Загружаясь, он подбирает аналоги, словно бы говоря: «Когда мне уже случалось здесь побывать?», «Что я знаю об этом?», «Что об этом подсказывает мне мой прошлый опыт?». И хотя каждое мгновение совершенно неповторимо, наша психическая система, обслуживающая исторически заряженный опыт и систему тревожного менеджмента, заполняет новое поле опыта данными старого. Поэтому мы проецируем нашу внутреннюю жизнь или ее аспекты на других людей, группы, нации. Соответственно, и пропаганда, политические кампании и реклама в особенности стремятся пробудить позитивные или негативные реакции с нашей стороны. Слишком часто критическая способность «Эго-сознания» вытесняется силами исторического программирования, и новые мгновения жизни со всей неизбежностью вылепливаются под впечатлением старых.

Женщина замечает за собой, что резко негативно реагирует на совершенно незнакомого ей человека, которого она видит по телевизору. (Кто из нас не усматривал позитивной или негативной ауры вокруг знаменитостей, забывая на мгновение, что они совершенно чужие нам люди, которые могут просто играть свою роль?) После нескольких подобных случаев она, наконец, поняла, что мужчина с экрана хмурит брови точно так же, как в ее далеком детстве нахмуривалась мать. Прошли десятилетия, на экране был человек другого пола, но достаточно было ему сдвинуть брови, чтобы вызвать сильную аффективную реакцию.

Все то, чего мы не можем или не хотим признавать, то, что не согласуется с нашим представлением о себе, часто дистанцируется от нервного Эго с помощью разобщающего механизма проекции. Поскольку энергия, валентность, проблема теперь сосредоточены «там», нам не нужно разбираться с ними «здесь». Снова мы проецируем несознательно, потому-то наши проекции так сильны, так убедительны. Можно ли представить себе, что все, что мы переносим «туда», берет свое начало «здесь»? Что реальность, которую я наблюдаю «там», – это аспект меня самого? Неудивительно, что она выглядит такой знакомой, такой убедительной! Как нам, современным людям, постичь ту истину и принять тот вызов, о которых напоминает нам древнекитайский текст «Искусство ума»:

Человек стремится познать то… Но его способ познания – это… Как он может познать то? Только совершенствуя это[12].

То — внешний мир, который мы постигаем, некое знание о нем проистекает из это, внутреннего мира нашей индивидуальной психики. Как же иначе можно познать то, окружающий нас реальный мир, как не узнавая больше это, наши внутренние процессы, пристрастия, предубеждения?

Следовательно, мы вечно возвращаемся к своей собственной Тени и верим, что это нечто внешнее, от чего можно держаться в стороне. С каждой теневой проекцией наше потенциальное отчуждение от реальности становится только шире. Чем больше мы заваливаем других людей нашим внутренним мусором, тем больше полагаемся на искаженное видение реальности. Ведь редко мир или другой человек оказывается именно таким, каким мы ожидаем его видеть. Объявлялись войны, влюблялись люди, отношения завязывались и рвались на теневых проекциях, чтобы впоследствии кто-то недоуменно задал себе вопрос: а ради чего, собственно, все это затевалось? Сколько людей направило свои проекции на принцессу Диану, сколько оплакивало ее безвременную кончину, впоследствии узнав о ее запутанной и беспорядочной жизни? Не было ли это теневой проекцией их непрожитых жизней, поиска чудесного, их бегством от личной ответственности, которая пала на эту бедную, измученную душу? Чем еще питаются сплетня и зависть, как не нашим бегством от себя самих? То, чего мы не знаем или боимся признать, по-настоящему ранит нас, а нередко и других тоже. Как мы увидим позже, очень часто те, кто получает теневые проекции от других, будь то Эстер Прин из «Алой буквы», салемские ведьмы, дьяволы Лаудона, евреи Польши, гомосексуалисты, целый сонм других мучеников бессознательного, – окажутся оклеветаны, распяты, ошельмованы, отправлены на костер или в газовую камеру или сгинут в полной безвестности. Они – живое воплощение нашей тайной жизни, и за это мы будем ненавидеть их, оскорблять и уничтожать, ибо они совершили самое ужасающее из злодеяний – напомнили о тех наших сторонах, наблюдать которые нам нестерпимо. Как ни печально, чем слабее эго-статус, тем больше это влечет за собой крайностей и тем выше потенциал для «категоричных суждений» о других людях, иначе говоря, для нетерпимости и предрассудков.

III Обладание через отождествление

Случалось ли вам ходить на рок-концерт и ловить себя на том, что лихорадка толпы поглотила вас? Особенно если вы предварительно постарались приглушить свое строгое Эго травкой или выпивкой? Кричали ли вы во время спортивного матча на судью или внезапно замечали, что кроете последними словами игроков на поле? (Сам автор, бывший полузащитник, имел удовольствие заработать пятнадцатиярдовый пенальти за неспортивное поведение, пнув противника, ловко прикрывшего его от полета мяча.) Охватывал ли вас когда-либо порыв благородного гнева, испытали ли вы прилив сил и экзальтацию, внезапно ощутив себя служителем некой мощной силы? Теряли вы хотя бы на миг голову от счастья? Вы не ходите на рок-концерты? Тогда, может быть, на политические сборища в Мюнхене? Присоединялись ли вы к толпе линчевателей? К вешателям нацменьшинств? Говорили ли вы: «Мы отправим их всех назад в каменный век»[13]? Вам нравилось когда-нибудь быть «плохим» в полной уверенности, что на самом деле с вами происходит нечто «замечательное»? Выходили гулять по Бурбон-стрит, чтобы взглянуть на всех этих чудаков? Если да, тогда вы на своем опыте узнали, что это значит, когда Тень обладает вами, когда отождествляешь себя с ней.

Рок-группы стремятся пробудить и направить в нужное им русло психологическую потребность молодежи в отделении, не забывая заработать на этом деньги. (Ваша мама не возражала против милашек «Битлз» и «Бей Сити Роллерз», что бы там ни происходило за кулисами. Вот Элвис и «Пинк Флойд» – эти не вызывали доверия.) Политики стремятся эксплуатировать страхи избирателей, чтобы набрать побольше голосов. (Как тут не вспомнить девочку с ромашкой из предвыборного ролика Линдона Джонсона? Пока ребенок считает лепестки, на зрителя наплывает кадр с ядерным облаком, а голос с экрана пред остерегает от милитаристской политики Барри Голдуотера. Или избирательную кампанию Джорджа Буша-младшего, который пытался отвлечь внимание зрителей от явных промахов во внешней политике и государственного фаворитизма постоянным повторением будоражащей мантры «терроризм»?)

Тень, заполняя нас, как правило, приносит с собой ощущение гигантского прилива энергии. Но как мало знаем мы о том, что эта энергия – аспект нашей же психики. Будучи разбуженной, она способна подчинить Эго и утащить нас за собой силой своей волны. Уильям Карлос Уильямс, практикующий врач и замечательный поэт-имажист, написал рассказ об одном вызове на дом к больному ребенку в Нью-Джерси. Девочка никак не хотела показать свое простуженное горло, несмотря на все уговоры. В конце концов, потеряв всякое терпение, он схватил ее и силой открыл малиновый воспаленный ротик. То, что изначально было милосердным служением ближнему, быстро превратилось в поединок, в яростную вспышку комплекса силы, который имеется в каждом из нас. Хорошо сделав свое дело, довольный собою как врач, он печально размышлял потом, как грубостью пересилил испуганного и беспомощного ребенка.

Так ли уж был неправ Вильям Блейк, когда заметил, что в христианской апологии Джона Мильтона «Потерянный рай» единственный персонаж, привлекающий своей энергией, – это Сатана. Как следствие, «не ведая того, сам Мильтон был на стороне Врага». Не потому ли, что Мильтон заряжался энергией от Архиврага и, в свою очередь, не устоял перед его чарами? Самые сильные строки, место центрального персонажа, средоточие проникновенной энергии – все отдано Князю Тьмы, а не поистине бесплотным ангелам. У моего аналитика в Цюрихе на стене в гостиной висит шуточная картинка, на которой изображены двое на прогулке. Они вот-вот столкнутся на перекрестке: один из них священник, с ухмылкой выгуливающий чертенка на поводке, другой – ухмыляющийся черт, у которого на поводке маленький священник. Это братья, хотя сами того не знают.

А сколько зла, умышленного или неосознанного, было совершено самыми обычными гражданами, подхваченными приливом подобных энергий? То, что отрицается нами внутри себя, назначает нам встречу во внешнем мире, так или иначе, раньше или позже. Оказаться под властью Тени – значит привносить в мир масштабную энергию. И стоит ли удивляться, что подчас это оказывается так соблазнительно. Собирать черепки порой доводится нам самим; а бывает, что черепки эти собирают для нас другие. И нет среди нас никого опаснее праведника, некритично уверовавшего в то, что он прав, ибо такие менее всего способны распознать вред, который несут с собой в этот мир. Разве не американский майор сказал на руинах вьетнамской деревушки Бьен Тре: «Нам пришлось разрушить эту деревню, чтобы спасти ее». Он не увидел никакого конфликта ценностей в своих словах. Один из вернейших признаков того, что мы оказались во власти Тени, – логические объяснения, которые у нас всегда наготове, чтобы скормить их нашей совести.

IV Интеграция в сознание

Согласитесь, это немалое потрясение – встретиться лицом к лицу со своим врагом. Кто не помнит слов мультяшного персонажа Пого, который, перекрутив известное высказывание адмирала Пери, в одну фразу вместил всю, на первый взгляд, благородную миссию во Вьетнаме: «Мы встретили врага, и он – это мы»? Как тут не сбежишь от подобной встречи?

Прожив всю жизнь, обвиняя других, нам крайне трудно наконец-то признать: единственный персонаж, неизменно переходивший из сцены в сцену бесконечной мыльной оперы, которую мы зовем жизнью, – это мы сами. Неизбежный вывод: мы в значительной степени ответственны за то, как эта драма разворачивалась. Но только кого из нас не собьет с толку подобное открытие, не смутит или даже не унизит? Возможно, в этом кроется причина, почему мы не спешим с признанием нашей Тени? Совсем как в той старой шутке, которая в ходу в Филадельфии: «Квакеры пришли в Пенсильванию с добром и нажили его там немало».

В конце концов, у кого найдется желание посвятить силы и энергию анализу содержания своих снов, подмечая в них корректировку руководству Эго, которая еженощно происходит внутри нас? Кому захочется увидеть себя в двусмысленном положении во сне – театрализации того, что мы заглушаем в сознательной жизни? (Фрейд как-то сказал, что его теории отвергаются людьми днем и снятся им по ночам.) Кто захочет признать, что супругу или детям видней со стороны какие-то наши черты лучше, чем нам самим? Кто захочет, чтобы цыплята наших поступков вылупились в нашем дворе или в наших детях? Но, как признавали древние и как показывает весь ход истории, отвергнутое или оставленное без внимания будет и дальше играть свою роль и в нашей жизни, и в жизни других. Наблюдение Джорджа Сантаяны: то, что забыто из прошлого, обречено на повторение, – прописная истина, которую всем нам, хочешь не хочешь, однажды доведется признать.

«Но ведь мы хотели как лучше», – протестуем мы и уверяем, что стремились к самопознанию. Кто в силах снести эту тяжесть: увидеть себя в широком диапазоне человеческих качеств? Разве не наш брат Эдип, узнав всю правду, ослепил себя и просил быстрой смерти? И все же… все же, подобные моменты сокрушенного тщеславия заключают в себе и семена исцеления, более широкого сознания и искупления истории. В эти мгновения встречи со своим отражением в зеркале, когда смутно различаешь в темном стекле неясные, но более полные очертания своей природы, мы можем претендовать на большую человечность, более широкое сознание и, честно говоря, на то, чтобы стать чуть менее опасными для окружающих.

Тень, безбрежное море внутри нас, нельзя измерить с помощью какого-либо лота. Но некие отмели, некие проливы и течения могут открыться вдумчивому и наблюдательному мореплавателю. То, что я отвергаю внутри, рано или поздно появится в моем внешнем мире. Чем лучше я могу распознать все то, что работает внутри, тем меньше вероятность, что этот материал придется проигрывать во внешнем мире. Как пророчески напоминает Юнг, отвергаемое внутри имеет все шансы вернуться в облике судьбы. Попробуйте вообразить, что «судьба», казалось бы, решительно устремленная куда-то вперед, может узами родства притягиваться обратно к нам же. (Немалое потрясение, наверное, – выяснить, к примеру, что в браке ты уже не один десяток лет проигрываешь сценарий родитель – ребенок, что сам выбор партнера был сделан в точности для того, пусть даже бессознательно, чтобы воскресить этот сценарий. И как приятно понимать, что мы способны раз за разом саботировать свои очевидные цели, подчиняясь архаическому стремлению к отвержению того, что, казалось, заранее уже уготовано для нас?)

Наделять Тень большей сознательностью – всегда смирять себя, но также и расти, поскольку в ней мы начинаем признавать значимость нашей более полной человеческой природы, находить общий язык и сотрудничать с ней – подобное раздвигание границ откровенно потребует от эго-сознания куда большего, чем оно привычно находит в своей зоне комфорта. Но это помогает нам в нашем росте. Юнг как-то заметил, что все мы ходим в обуви, слишком тесной для нас. Сменить ее на более просторную – это постоянный вызов и призыв к росту. Звучит просто и понятно, но как много это потребует от нас! Продолжая, Юнг отмечает, что поставленная перед нами задача сводится не столько к достижению добродетельности, ибо добро, которое мы делаем, вполне может происходить все из тех же теневых комплексов или иметь непреднамеренные последствия, сколько к целостности. А к целостности невозможно прийти без принятия противоположностей. Вне всяких сомнений, воплощением целостности «служит Я, проявляемое в противоположностях и конфликте между ними… Значит, путь к Я начинается с конфликта». Мы носим эту громадную полярность внутри себя. Некоторые из нас бегут от такого напряжения, другие находят силы, чтобы объять его. Патриарх американской поэзии Уолт Уитмен писал: «По-твоему, я противоречу себе? Ну что же, значит, я противоречу себе. (Я широк, я вмещаю в себе множество разных людей.)». И это можно сказать обо всех нас. Именно это делает нас интересными. Постепенно узнавая расколотые, погребенные в глубинах, проецируемые части нас самих и признавая их своими, мы углубляем путешествие и обеспечиваем себя работой на всю жизнь. Сколько бы проблем ни сулила теневая работа, это единственный способ пережить и личное психологическое исцеление, и исцеление отношений с другими людьми. Этот труд приведет нас не к более удовлетворенному Эго, но к более уверенному движению Эго в сторону целостности. Теневая работа, которой мы порой избегаем, является, тем не менее, путем к исцелению, личностному росту и одновременно к исправлению общества. Тиккун олам, или исцеление мира, начинается с нас самих, начинается с того, чего мы не хотим знать о себе. С течением времени этот честный и пристальный осмотр выходит за рамки нас самих, чтобы коснуться тех, кто нас окружает. Принятие своей личной тени ускоряет исправление мира.

Глава 2

Смятение Павла

«Ибо не творю я добро…»

Ибо не творю я добро, как мне бы хотелось, но вместо того я творю то самое зло, которое не хочу совершать[14].

Послание к Римлянам св. ап. Павла

«Каково главное положение учения Будды?» Мастер ответил: «Не делай злого, а совершай то, что доброе». Бо Цзюйи сказал: «Так это знает и трехлетний младенец!» Мастер возразил: «Можно знать и в три года, а не делать даже в восемьдесят». Поклонившись, поэт удалился.

Из бесед Даолина

Веря, что имеем представление о добре, мы не совершаем его – почему? Да и, в сущности, что есть добро? Как оно определяется и кем? Будучи нередко функцией контекста, восприятия и нормативного морального кода, добро переменчиво и порой трудно различимо. Иногда добро порождает непредвиденные последствия, вовсе не добрые. Но, собственно, затруднение состоит в том, что все мы порой наталкиваемся на противоречие между нашими предполагаемыми ценностями и нашим поведением – затруднительное расхождение между тем, чего мы ждем от себя, и последствиями наших поступков.

Мы уже видели, что наша теневая жизнь часто берет верх из-за того беспокойства, которое возникает, когда действительно оказываются затронуты какие-то болезненные моменты, поэтому мы избегаем, вытесняем, расщепляем, проецируем на других и рационализируем. Это наши элементарные, первичные защиты против всего того, что кажется угрожающим нашему неспокойному или незрелому Эго. Наше взросление как существ нравственных и психологических обязывает нас все больше и больше познавать свою Тень и работать с ней, постоянно испытывая напряжение сознания и проявляя смелость. Но неужели на этом все и исчерпывается – больше желания, больше настойчивости? Можно ли с Тенью разобраться, так сказать, если мы потрудимся как надо и сколько надо? И что в ней еще может быть такого, лежащего на пути столь приятной фантазии, что так настойчиво, даже ожесточенно противится нашим лучшим намерениям?

Хотя я знаю добро или верю, что знаю, но не совершаем его. Почему? Является ли это нравственным изъяном? Врожденным пороком всякого существования? Следствие слабой, шаткой, медлительной воли? Есть ли это грех[15]? Павел использует греческое слово акрасия, которое можно перевести как нравственное непостоянство, слабость воли, когда человек знает о чем-то, что это добро, сознательно к нему стремится, но поступает совсем по-другому. Павел использует это слово в своем Послании, отстаивая активную сексуальность в браке, чтобы одному партнеру не впасть в искушение супружеской неверности с другим (1 Коринфянам 7: 5). Во Втором Послании к Тимофею (3: 3) то же самое слово используется для предостережения, касающегося последних дней, когда люди будут «нелюбящими, злопамятными, клеветниками, необузданными, жестокими, ненавистниками добра». Очевидно, что для Павла расхождение между намерением и выбором – это действие греха, проявляющегося, в его понимании, в оставлении духовных устремлений.

Так откуда же это упорствующее расхождение, этот разрыв между намерением и результатом?

1. Есть ли это расхождение со своенравным проявлением нашей нарциссической воли? Подобная радикальная способность избирать что-то иное, чем добро, по убеждению некоторых, есть наша глубочайшая и полнейшая свобода. Почему же тогда мы страдаем от этой свободы, как от болезненного противоречия?

2. Является ли это высокомерие часто встречающимся самопревозношением Эго – верить в то, что Эго знает, что лучше, – когда фактически мы всегда знаем недостаточно о неоднозначных последствиях наших решений? Как часто мы тешим себя иллюзией, что принимаем важные, тщательно взвешенные решения вполне осознанно, когда фактически остаемся в тисках сил, диктующих нам свой собственный выбор? Или находим рациональное объяснение, или же лицемерим, сталкиваясь с нашими инстинктами, или отвергаем дружеское предостережение – остерегаться тех или иных отношений, в которые мы сами же впутываемся. Выбор сделан, музыка заказана, и музыканты подсчитывают выручку. Они видят то, чего мы, очевидно, не можем видеть.

Вспоминается, как я однажды присутствовал на одной профессиональной конференции. Ее академическая часть была отведена под весьма содержательный доклад о психодинамике нарушения межличностных границ, в которых отношения психотерапевта и его клиента выходят за рамки собственно терапии. Докладчица подытожила свое выступление, процитировав признанного специалиста в этой области, рассуждавшего примерно следующим образом: подобный постыдный поступок возможен тогда, когда совершивший его подвержен психической «инфляции», непомерно раздутому самомнению. Когда ни минуты не сомневаешься в том, что «все под контролем», писал специалист, тогда очень удобно находятся и самые веские обоснования подобному нарушению профессиональной этики. Затем последовал перерыв на обед, а после обеда рабочая часть собрания началась с зачитывания письма от смежного профессионального сообщества, в котором сообщалось о наложении жестких санкций на этого же эксперта за тот самый проступок, о котором он писал, – эротическую связь с пациентом. Вот оно высокомерие убежденности в том, что мы знаем, что делаем. Долго в зале никто не мог проронить ни слова.

3. Есть ли это «первородный грех»? Те из нас, которые склонны все понимать буквально, считают образ падения из Книги Бытия прямым указанием на начало начал нынешнего состояния человечества, запятнавшего себя на все последующие времена. Наше страдание с той поры – наказание за подобное нарушение божественной воли. Другие, наделенные менее конкретным складом мышления, рассматривают эту историю как архетипическую метафору, намекающую на некий изъян в нашей природе, склонность ошибаться существа, во всем далекого от совершенства. Для кого-то еще падение – необходимый шаг от наивности и инфантильности к самосознанию и способности к нравственному выбору. В таком понимании это будет уже felix culpa, или блаженная вина, поскольку она несет в себе дар более дифференцированного сознания как результат преступления. В любом случае, как ни понимай метафору «падения» или «первородного греха», врожденная способность к своенравному выбору – это наше общее состояние.

Все эти годы фундаменталистская позиция остается яростно-назидательной («просто скажи „нет“») и осуждающей, постоянно призывая Эго ко все большему контролю. Платон предлагает совсем иной подход в этом вопросе. По словам Сократа, он утверждает, что никто из нас не станет сознательно, по доброй воле совершать зло, а если и совершаем, то лишь потому, что не ведаем о добре. При этом особая роль отводится образованию, особенно в области этики. Платон отвергает возможность намеренного совершения зла. Достоевский критикует этот посыл в «Записках из подполья», делая вывод, что Сократ безнадежно наивен. В нашей истории, отмечает он, полно примеров тому, как добровольно и даже с радостью обрушивали крышу своего дома себе же на голову: «…человек может нарочно, сознательно пожелать себе даже вредного, глупого, даже глупейшего, а именно: чтоб иметь право пожелать себе даже и глупейшего и не быть связанным обязанностью желать себе одного только умного»[16]. Сложно принять посыл Достоевского, согласно которому желание прекословить нравственному водительству со стороны других людей является врожденной извращенностью нашей натуры, скорей уж это наибольшая из наших добродетелей, потому как не дает нам превратиться в программируемых роботов. Но возможно, он и прав.

Вспомним и то, что Мигель де Унамуно, словно вторя Достоевскому, называл «трагическим чувством жизни», признавая существование этого зияющего провала между намерением и его плодами. В классической литературе запечатлено немало примеров непрекращающегося конфликта судьбы и предназначения и зажатого между ними человеческого характера. Судьба порождает данности, в которых мы должны работать, в то время как предназначение представляет «волю богов», призыв к полнейшему воплощению наших способностей. В центре этой коллизии – человеческая чувствительность, падкая к самопревозношению (губрис[17]), склонная к наделению привилегией своего искаженного, преломленного видения (гамартия) и тем самым к решениям и выбору, которые пойдут ей же во вред. Из этого столкновения многообразных влияний возникают превратности выбора и его двусмысленные итоги. Этот парадокс подытожен словами Эдипа: «Аполлон навлек на меня эту участь, но рану получил я от своей же руки». Классическая трагедия словно говорит нам еще раз: несмотря на всю уверенность нашего Эго в каждом отдельном моменте, мы всегда знаем недостаточно, чтобы знать, что мы недостаточно знаем. Ключ же к достижению подобного смирения в том, что греки называли анагнорисис, или «признание». Из подобного уничижения Эго, как уверяли великие трагики, только смирение перед богами и благочестивая осторожность прежде любого выбора оказываются действительно надежной опорой, чтобы жить сознательной жизнью.

Вспомним и знаменитый платоновский образ пещеры, где люди представлены закованными в цепи, их лица обращены к внутренней стене. Видя, как тени танцуют на этой стене, мы делаем для себя вывод, что реальность – то, что видится в этом отражении. Философия, как утверждал Платон, с ее тщательностью умозаключений окажется тем орудием, которое разобьет цепи, освободит узников и повернет их к свету реальности. (Возможно, уже в наши дни такой шанс представился бихевиоральной психологии и психиатрии. Антипсихотик «Торазин» был назван в честь бога Тора с тем расчетом, что это лекарственное средство сможет разбить цепи безумия.) Человечество продолжает хранить надежду на освобождение от неведения, притом что Тень проникает и в наш сверхрациональный, сверхсуеверный век. Но если не забывать о том, что наша способность к самообману не ослабевает, а конфликты между намерением и результатом продолжают множиться, мы, пожалуй, и до сего дня можем считаться узниками пещеры Платона.

Невозможно более игнорировать ни силу бессознательного, ни его постоянные вмешательства в нашу жизнь. Поэтому мы обязаны подходить к вопросу о Тени с позиции глубинной психологии. Глубинной она называется потому, что основывается на уважительном отношении к динамическим силам бессознательного и работе с ними. Современная психология по большей части не идет вглубь, ограничиваясь работой с поведением, подкреплением стратегий Эго и/или оказанием медикаментозной помощи, порой с неплохим результатом. Но закоренелые проблемы нашей жизни остаются незатронутыми, поскольку эта задача – как действительно нам стать собой и жить неподдельно своей жизнью – простирается куда шире, чем многообразие наших повседневных патологий. В программе «Двенадцать шагов анонимных алкоголиков»[18] говорится об этом так: то, чему сопротивляешься, упорствует. Проблема с бессознательным в том, что оно бессознательно. Мы не знаем, что это такое, как оно работает. Желание прослеживать его проявления в наших биологических паттернах и в нашей компенсаторной сновидческой жизни стала настоятельной потребностью, притом что люди в своем большинстве просто не хотят браться за эту работу. Скрытная работа бессознательной Тени продолжается, замечают они ее или нет.

Психика как скопление центров

Если мы начинаем вглядываться в проблему Тени: почему мы не совершаем добра, когда убеждены, что знаем добро, – мы вынуждены вглядываться внутрь себя, чтобы увидеть работу невидимых сил. В противоположность фантазии Эго о своей независимости, о царственном месте на престоле сознания мы, скорее, постоянно оказываемся в присутствии дискретных энергий, со своей жизнью и исторически движимыми программами, о которых мы имеем лишь скудное представление. Открытие глубинной психологии заключается в том, что наша психика состоит из бесконечного числа подобного рода дискретных энергий: некоторые из них организованы вокруг определенного опыта, образовывая «комплекс», а другие претворяют в жизнь программу, когда мы добиваемся желаемого или уклоняемся от предполагаемого вреда. Это мало похоже на самодержавное правление Эго за стенами неприступной крепости, скорей, оно ежедневно подвергается набегам этих фрактальных энергий, и ежедневно наше царство оказывается в положении покоренного народа. Мы не есть цельность – мы множество. (Вспомним, как Уолт Уитмен провозглашал, что он бесконечен и содержит множества, что он в вечном противоречии сам с собой. Вспомним и Адама Смита, описывавшего в «Богатстве народов», как даже регулируемые экономики управлялись «невидимой рукой».)

Да и само Эго – один из таких комплексов, сгусток энергии, который привязан к истории и находится в ежедневном приращении с самого первого дня жизни. Когда кто-то зовет вас по имени, в движение приводится вся ваша личная история. Скажем, сейчас ваше Эго читает эти строки, те самые, что в этот момент пишет мое Эго. Наши Эго соприкасаются благодаря магии языка и мысленного фокуса. Эго способно предложить немало даров – сознание, внимание, фокус, интенциональность и до определенной степени постоянство. Но не будем забывать и о многих других «чинах и властях», занимающих нашу психологическую совокупность, в любой момент какая-то из этих автономных сил может узурпировать трон Эго. Не исключено, что мое следующее слово послужит пусковым сигналом для одной из этих низших сил, и тогда она набросится на царство вашего сознания, как шайка разбойников, неся с собой новые беспорядки.

Каждый из нас переживал прилив энергии, соматических перемен, возможно, сопутствующего поведения при встрече со стимулом независимо от того, был этот стимулятор сознательным или нет. К примеру, приглашение выступить перед аудиторией у большинства людей вызывает приступ беспокойства. Почему? Неужели такое приглашение таит в себе угрозу? Едва ли, разве что в самом крайнем случае. Но боязнь раскрыться, вероятность вызвать неудовольствие других, страх унижения связан с самыми ранними переживаниями уязвимости ребенка и его зависимости от доброй воли тех, кто его окружает. Мы далеко ушли от тех зависимых дней, но их заряженный остаток, словно привидение, продолжает обитать на нашем психологическом подворье.

То, что мы называем Тенью, в таком случае является суммой всех этих разрозненных энергий, действующих бессознательно, а значит, автономно или же бросающих вызов тому, какими мы сознательно хотели бы видеть себя. Поэтому добро, которое мы творим, нередко окрашено скрытой программой, тайным сговором, манипулятивными мотивами.

Осознавая свою непрочность, Эго рефлективно прибегает ко всевозможным уловкам, чтобы отстоять свою территорию. Безусловно, самая распространенная, самая действенная оборонительная стратегия из используемых для защиты Эго – отрицание. Все мы обладаем обширными областями отрицания. Если бы сознание обследовало каждый тайный закоулок нашей с вами истории, при этом раз за разом спотыкаясь о Тень, оно бы давно утратило покой и сон. Поэтому, говорим мы, меньше знаешь – крепче спишь. И все же незнаемое лишает нас сна, и это нам тоже хорошо известно. У отрицания есть союзник – уклонение. У всех нас есть обширные области жизни, которые воспринимаются нами как угрожающие или беспокоящие, поэтому мы стараемся обходить эти области кружным путем. Особенности типологии, к примеру, заставляют нас выпячивать одни сферы реальности и уклоняться от других. Если, скажем, я отношусь к интуитивному типу, тогда для меня сущим мучением будет заполнять квитанции или делать ремонт в доме. Если я – ощущающий тип, то вряд ли я буду склонен витать в облаках, скорей, постараюсь добиться устойчивого положения на земле. В таком случае мне будет легко управляться с сиюминутными фактами, теряя из виду широкую перспективу. Рано или поздно теневое присутствие так называемых «малых функций» восстанет, чтобы бульдожьей хваткой вцепиться нам в задницу.

Вероятно, следующим в этом ряду будет вытеснение, рефлективное усилие не дать всплыть на поверхность неприятной правде. И хотя это бессознательный эго-защитный механизм, забыть об угрозе не означает избавиться от нее, как мы убеждаемся всякий раз, не заплатив вовремя по счетам. Близко к нему подавление, когда я сознательно отгоняю мысль о ноющем зубе, чтобы не испортить себе настроение на целый день. И как мы видели раньше, те части моей бессознательной жизни, которые мне кажутся проблематичными, я могу также проецировать на других, чтобы таким образом не признавать своим этот момент в собственной жизни. Вот потому-то сучок в глазу ближнего, как неслучайно подметил Иисус, оказывается куда приметнее, чем бревно в своем.

Все эти стратегии «тревожного менеджмента» можно отнести к общей категории диссоциативных механизмов. В 1920-е годы Юнг разработал типологию интроверсии – экстраверсии с варьирующимися функциями мышления, чувствования, ощущения и интуиции. Хотя мы наделены всеми этими функциями, преобладает одна, и мы склонны полагаться на ее избирательную силу и избегать непростых проблем со стороны менее развитых функций. К более жестким формам диссоциации можно отнести амнезию, состояние фуги и даже синдром множественной личности[19], которыми индивид защищает себя от болезненного содержания, создавая альтернативную реальность и укрываясь в ней при необходимости. (Пример «состояния фуги», то есть психологической реакции бегства, – фильм «Агата»[20]. Как предполагают создатели фильма, таинственное исчезновение автора таинственных романов Агаты Кристи в начале прошлого века сразу после того, как ей стало известно, что муж собирается уйти к другой женщине, было фактически состоянием фуги. Тем самым она отделила себя от обеспокоенной сознательной идентичности ради более приемлемой альтернативы. Говорили, что она какое-то время странствовала по сельской Англии, находясь словно бы в некоей эмоциональной дымке, прежде чем ее опознали и постепенно привели в чувство. О подобных случаях непреднамеренной потери сознательной идентичности без какого-либо физического повреждения сообщалось уже неоднократно, и почти все они были спровоцированы определенной травмирующей эмоциональной ситуацией.)

Любопытно, что апостол Павел близко подходит к этой идее диссоциации, даже к идее «альтер эго». В «Послании к Римлянам» (глава седьмая) он рассуждает следующим образом: «Я не ведаю, что делаю, вернее, я делаю то, что сам же ненавижу. И если я творю то, чего сам не желаю <…> Но, на самом деле, не я все это делаю, а грех, живущий во мне». Здесь грех становится alter, дискретным центром, отстоящим от Я как центра. Павел, даже не будучи посвящен в понятия глубинной психологии, интуитивно приходит к заключению, что существует некая энергетическая система, отдельная от волеизъявления Я, мнимого центра сознания. Слово Сатана происходит от еврейского слова «противник», а дьявол — от греческого «осыпающий ударами». Это свидетельствует о том, что древние пришли к пониманию многообразия человеческой души и присутствия теневого «антагониста» внутри. Но вместо признания подобного антагониста работой некоей потусторонней силы, того же Князя Тьмы, глубинная психология утверждает, что эта противостоящая энергия есть мы, а мы суть она. Как признается мильтоновский Сатана, «Куда лечу – там Ад, и сам я Ад».

Фрейд обозначил энергию, которая так часто отделена и разрушительна для эго-сознания, как Оно. Первоначально по-немецки это Das Es, или Оно, natura naturans, затем Das Ich, или Я, и Das Über-Ich, или Сверх-Я, «то, что стоит над Я». В оригинальном немецком тексте заметен конфликт между natura naturans[21], нормативными предписаниями культуры, и нервным сознанием, мечущимся вперед-назад в попытках осчастливить обе стороны, неизбежно порождая невроз, то есть болезненное расщепление при обслуживании этих соперничающих планов.

Исключительно полезным оказался вклад Юнга в идею комплекса — осколка личности, прикрепленного к квантуму энергии фрагмента истории, содержащего микропрограмму. Поэтесса Марта Грант шутливо описывает свое взаимодействие с подобными фрактальными сущностями как встречу с «Комитетом»:

Опять этот шумный невежда, один из немногих,

Упрямых комплексов неуправляемая группа,

Мой внутренний судья, мой личный комитет

Пытается руководить моею жизнью…

Как укротить их, непослушных? В этой борьбе

Я постоянно, и ей не видно ни конца, ни края.

Упрашиваю, умоляю и так и сяк, и все напрасно,

В отчаянии вступаю в пререканья, но этим только

Распаляю их упрямство и решимость.

От них не скроешься ни дома, ни в дороге.

Вот у психолога со мной они сидят,

Сочувствуя, заламывают коллективно руки.

При этом хмыкают, запоминая все, что надо.

Настало время, и вот уже мой личный комитет

Занялся подведением итогов.

Я слышу, как они шуршат, подобно мышкам,

Бумаги перекладывая рьяно, и даже больше —

С улицы желающих зовут на этот суд[22].

У всех нас есть подобный «комитет», притом что сами мы нисколько не сомневаемся, что за нами остается место генерального директора нашего частного предприятия.

Метафора комплексов позволяет нам говорить об этой бесконечной делимости психики с ее множественными программами. На коллективном уровне, как нам предстоит увидеть, эта идея Тени и ее космического отсвета ставит перед монотеизмом проблему «теодицеи», которую успешно обходят дуализм и политеизм. К чести последнего нужно отнести то, что он открыто признает противоречия, изначально присущие всем формам жизни. Жизнь как таковая изначально противоречива и конфликтна, и любое мировоззрение, которое стремится обойти эти противоречия, идет на заведомый обман. Для политеизма «решение» этой проблемы заключается в вездесущей активности многоликих и вполне несходных между собой богов, и это свидетельствует о почтительном отношении к сложности и противоречивости космоса. Такой пантеон неограниченных сил не страдает от противоречия, потому что почитаются все формы. (При этом нужно все время помнить, что эти мнимые противоречия и противоположности в нашем понимании Вселенной возникают только из-за нервозной склонности Эго к согласованности. Если все сущее просто существует, тогда нет противоречия и нет нужды в его объединении с помощью некого единого принципа.)

Согласно восточной богословской традиции, проблема зла и проблема противоположностей – заблуждение Эго. Корень проблемы именно в фантазии самовластия Эго, отделяющего себя от потока жизни и стремящегося подчинить себе космос. Ниспровергнуть заблуждения Эго – вот в чем заключается проект буддизма и индуизма. В западной же богословской традиции, будь то христианство, иудаизм или ислам, Другой выставляется в негативном свете, как «злой», искушающий нас «грешить». И это искушение такое вездесущее, способное просачиваться теневыми программами даже в наши «добрые дела», что мы «спасаемся» только благодатью или благоволением божества. (Монах Мартин Лютер сражался с этой дилеммой, сознавая, что даже в лучшие свои мгновения он не был свободен от нарциссических программ. Следовательно, делает он вывод, возможно лишь «оправдание верой», а не накоплением нравственно окрашенных «добрых дел».) Благодать, как в свое время определил ее Пауль Тиллих, – это признание факта, что в конечном итоге нас принимают, несмотря на нашу неприемлемость.

Фундаментализм во всех своих формах только запутывает эту проблему, лихорадочно подталкивая Эго к все большему контролю («Просто скажи „нет“»). Но если бы эта конкретизация Эго действительно работала, мы бы не видели стольких телепроповедников, отпавших от благодати, стольких оскандалившихся священников, такого неподдельного душевного смятения, опошленного простым морализаторством и неуемным публичным позерством. Увещеваний Эго, как оказалось, хватает ненадолго, сколь решительно ни было бы настроено само это Эго. Такая стратегия только загоняет Тень вглубь и еще более заряжает ее энергией. Помните, как раннехристианский богослов Ориген оскопил себя, чтобы очиститься от нежелательных мыслей? Уже очень скоро его мысли снова были о танцовщицах. По крайней мере, Августин, когда молился о ниспослании ему целомудрия, просил Бога не спешить с исполнением просимого: «О Боже, сделай меня целомудренным, но не сию минуту». Августин хотя бы уважал Тень как часть себя, он не думал, что хирургическое вмешательство избавит его от искушений и природного влечения.

Сближение религии и психологии

В таком случае с чем же мы остаемся? По здравому рассуждению мы должны принять иной подход к Эго, начать диалог с этими дробными частями самих себя. Это диалог, или то, что Юнг называл Auseinandersetzung[23], или целенаправленный отбор, который должен длиться всю жизнь. Здравомыслие, возвышенное сознание – это собеседование, посредничество среди этих обособленных энергий. Получится ли у нас когда-нибудь проделать эту работу до конца? Сможем ли мы когда-нибудь делать добро так, как это видится нам, на надежном, прочном основании? Способны ли мы разрешить затруднение Павла? Конечно, нет. Нам нужно избавиться от этой самонадеянной фантазии, ибо она еще сильней запутает Эго. Скорей, наше Эго призвано к непрерывному диалогу, самоанализу, пере осмыслению, к неизбежному смирению, о котором говорил римский поэт Теренций, когда не чуждо «ничто человеческое». Тогда на какое-то мгновение мы станем сознательны.

Признание масштабности этого проекта неизбежно возвращает нас не только к задаче психологии, но и к задаче религии. Центральным для религиозного прозрения, религиозного опыта и для психологического восприятия является сознательное признание и принятие своих ограничений, знание того, что мы недостаточно знаем. И это прозрение далеко не так преуменьшает Эго, как его радикальная постановка в центр мироздания. Нас приводит в трепет необъятность, таинственность космоса и непостижимая тайна нашей души. Трепет – веха как для религиозного опыта, так и психологического постижения. (Вспомним Иова, прообраз смиренного сознания.) Только смиренное сознание, раскаявшееся в своей гордыне, может оказаться возвеличивающим психологически и духовно.

Возвращаясь к той профессиональной конференции, где открылось, что наш коллега-«эксперт» имел сексуальные отношения с пациенткой, нужно признать, что все мы сопричастны его падению. Кое-кто тут же поспешил осудить его, заклеймить за это прегрешение, разоблачить его несостоятельность как специалиста. Мне же подумалось, что всем нам нужно разойтись по нашим комнатам и смиренно поразмышлять о крайней запутанности человеческой природы, о том, что все мы скользим по опасно тонкому льду и так часто проваливаемся в бездну нашего беспамятства и незнания, забывая о нашей гордости, нашей сложности и нашей противоречивой душе.

И вот почему, хотя мы знаем добро или верим, что знаем, но не делаем добра. Вот как об этом говорится в одной старой еврейской присказке: как-то жители одного местечка пожалели одинокого старика и решили придумать ему занятие, чтобы тот не заскучал и от тоски не умер. Посовещавшись, они назначили его часовым у въезда в свое местечко ожидать прибытия Машиаха. Проведя немало суровых лет и зим на своем одиноком посту, он вернулся в городской совет и пожаловался на тяготы несения службы, на что ему было сказано: «Но посуди сам, зато у тебя есть постоянная работа!» Вот так и у нас отныне и впредь – стремиться узнать правильное, если оно существует, и поступать правильно, если мы сможем. Это тоже постоянная работа – теневая работа.

Глава 3

Столкновение с собой

Индивидуальная Тень

Процесс примирения с Другим в нас стоит потраченного времени и усилий, ибо таким образом нам удается познать те грани нашей природы, указать на которые мы не позволим никому другому и которые сами ни за что не признаем.

К. Г. Юнг

Ступни у сыновей

С отцом в один размер,

А участь матерей –

Для дочери пример.

Ларри Д. Томас

Говорят, что я когда-то был эксгибиционистом. От самого моего рождения и до возраста двенадцати лет мы жили примерно в квартале от тракторного завода «Эллис-Чалмерс». Как-то в полдень, когда на обед в местную столовую шли заводские секретарши, как раз мимо нашего дома, я разделся догола и, как потом мне рассказывали, стал петь и выплясывать перед ними. Услышав их хохот, мать выбежала из дома и, сгорая от стыда, потащила меня прочь с веранды. Смутила ее не только моя нагота – еще больше ее раздосадовало то, что я привлек внимание к себе, к нам, к ней. Уже очень скоро я превратился в буквально патологического интроверта, научившись не привлекать к себе внимания. Не только к телу, не просто пением – вообще привлечь к себе внимание было вне закона.

Я понимаю теперь, что жизненные травмы моей матери приучили ее не высовываться. Как бы то ни было, но уже вскоре комплексы моей матери, связанные со всем этим, стали моей личной Тенью. Затем я научился раз за разом рефлексивно подрезать крылья своим возможностям, умалять свои устремления и «сворачиваться в клубок». Не только нагота или публичное самовыражение попадали в Тень – даже такая малость, как быть на виду и, следовательно, оказаться уязвимым для мнения других. Значительную часть моей юношеской Тени я накопил, приучившись быть кем угодно, только не самим собой. Свободное выражение естественности, переполняющей всех в детские годы, попросту слишком дорого стоило в том окружении. Для ребенка во всяком случае, того ребенка, каким был я, необходимость принятия родителем преобладала над любым другим инстинктивным желанием спонтанного самовыражения. Сходные ситуации со все тем же посланием повторялось многократно. В пять лет я вернулся домой из детского садика, распевая песню, которой научился на игровой площадке: «В армии с ногой разлучили, на флоте руку раздробили. В Ниагаре искупался – без яиц остался. А нашел я их в подливе».

Мне понравилась песенка – и пелась легко, и слова запоминались. О каких «яйцах» шла речь, я тогда не имел ни малейшего понятия, но уже очень скоро мне все объяснили… словом, «еще один кирпич в стене», если воспользоваться строкой из песни Пинк Флойд. (Прошли десятилетия, увидела свет моя первая книга, и первое, что я услышал, было: «Для чего тебе это нужно? Что теперь люди скажут?» И хотя я тогда был уже, так сказать, в зрелых годах, эта фраза отозвалась внутри меня чем-то давно и хорошо знакомым.) Эти и многие другие подобные послания заковали меня в панцирь, вооружив против самого себя. Моя Тень не была врагом – это была защита меня против меня, моего откровенно опасного и откровенно слишком дорого обходящегося Я.

Вспомним, что Тень включает в себя все то, чем мы не хотим быть. Как следствие, нам исключительно сложно осознать и признать свой теневой материал и работать с ним. И чем слабей Эго, тем менее вероятность, что эта работа будет проделана. Как следствие, теневые энергии, будучи отправлены в подполье, оказываются патологизированы. Вытесненные, они могут вскипеть в самый неожиданный момент, в самом неподходящем месте, став проекцией на других людей, или же исподволь овладевать нами, чтобы потом проявиться самым опасным или разрушительным образом. Каждому из нас доведется не раз смущенно вспомнить, каково оно, оказаться во власти своей Тени – если, конечно, вообще есть привычка к самоанализу, – пусть даже в настоящий момент мы убеждены, что контролируем ситуацию и держим себя в руках. (Однажды я был просто-таки застигнут врасплох потрясающей тупостью одного моего студента-второкурсника, который сказал мне: «Вот бы мне быть, как вы… бесчувственным». Подразумевалось, что это прозвучит как комплимент. В этот момент я вдруг стал понимать, до какой степени этот совет «не высовываться» стал моей второй натурой.)

Более того, кто из нас может полностью, каким-либо объективным способом установить, что составляет теневой материал? Размышляя о том, что приемлемое и запретное меняется от века к веку, от культуры к культуре, от племени к племени, от семьи к семье, мы признаем в первую очередь относительность теневого момента. Когда я жил в Швейцарии, один мой приятель-швейцарец как-то сказал мне, что, случись баварцу вести себя по-баварски в Санкт-Галлене, его посчитали бы сумасшедшим (расстояние между Мюнхеном и Санкт-Галленом совсем незначительное, и только невидимая линия на карте обозначает границу между ними). Он имел в виду, что представитель экстравертного ощущающего типа (баварец) в среде, где доминирует интровертный ощущающий тип (швейцарец), выглядел бы настолько эксцентричным, настолько за пределом коллективной нормы, что его посчитали бы сумасшедшим! Будучи близки друг другу географически, одна из этих культур производит машины и пиво и когда-то с воодушевлением поддерживала Гитлера, а другая специализируется на фармацевтике, банках и дорогих часах и считала Гитлера бюргером и, следовательно, опасным деятелем. Сегодня, будучи культурами ощущающими, они обе имеют поезда, следующие строго по расписанию, и каждая воспринимает другую с умеренным изумлением и уж точно без малейшего высокомерия. Пожалуй, и не придумать более объективного определения Тени!

Итак, что же представляет собой эта Тень, если рассмотреть ее на индивидуальном уровне? Наверное, лучший способ увидеть Тень за работой – взглянуть на жизнь неповторимых личностей, таких как мы с вами.

Раны Эроса

Эдвард был телеведущим, настоящей звездой экрана. Обаятельный и красноречивый в студии, он имел самые высокие рейтинги в своей профессиональной среде. Показатель популярности телеканалов всякий раз свидетельствовал, что львиная доля рынка новостных программ доставалась его каналу. Да и все поведение Эдварда отличалось благопристойностью, воспитанностью, неподдельным вниманием к чувствам других. Неудивительно, что на нем в первую очередь останавливался выбор неприбыльных организаций, когда нужно было вести ежегодное торжественное подведение итогов и представлять почетных гостей, если, конечно, он сам не был этим почетным гостем. То, чего не знал никто, – это что там, внутри, за этим благопристойным фасадом бушевал ураган, снедавший его жизнь. Эдвард согласился обратиться к психотерапии неохотно, так бывает нередко у мужчин. На этом настояла его жена, пригрозив расстаться с ним раз и навсегда, несмотря на свои строгие религиозные убеждения против развода.

Жена направила Эдварда к психотерапевту не потому, что он был плохим человеком. Причина заключалась как раз в том, что он принуждал себя быть чрезмерно, «неисправимо» хорошим. Всякий раз, когда звонил телефон, она невольно вздрагивала: «Вот, сейчас снова начнется». Эдвард по дороге на телестудию или возвращаясь домой после проведения предвыборного марафона, ощущал настоятельную необходимость позвонить жене. Он чувствовал, что ему просто необходимо рассказать ей о том, как он только что увидел красивую девушку на улице и фантазировал о том, что она согласилась провести с ним ночь. Или же, когда не было внешних стимулов, ему нужно было сознаться в своей навязчивой потребности в мастурбации. Первое время, вскоре после того, как они поженились, эти звонки едва ли не льстили его жене Эмили: он так доверяет ей, его верность была такой незапятнанной. Потом они начали казаться ей смешными, потом стали надоедать, раздражать, и наконец, она уже просто не могла их слышать. Каким-то образом нужно было положить всему этому конец. Ее все чаще стала посещать мысль, что она вышла замуж за сексуального маньяка и что рано или поздно он совершит что-то такое, что опозорит их обоих. В наши дни с пришествием интернет-порно подобная ситуация выглядит вполне заурядной. Тогда же, когда Эмили и Эдвард переступили порог моего офиса, а это было почти тридцать лет назад, они уже успели заблудиться в чужом и пугающем мире, совершенно непохожем на тот мир привычной повседневной религиозности, в котором оба выросли.

Эта история о двух людях, один из которых был «с отклонениями», а другой вроде бы совершенно «нормальный», если не вдаваться в тонкости различий отклонения и нормы. Детство Эдварда прошло с исключительно доминирующей матерью и пассивным, почти во всем уступчивым отцом. Самые ранние сигналы ребенку заключались в том, что тело, сильные чувства и, самое главное, сексуальность – если не что-то плохое, то уж точно опасная и запретная территория. В детские годы Эдвард был воплощением мечты своей матери: лучший ученик в классе, алтарный служка, настоящий пример для подражания. Его детство было безоблачным, и он вспоминал о нем как об идиллическом времени, когда чувствовал себя любимым, защищенным и с ясными представлениями о будущем. Период полового созревания принес с собой настоящий хаос в жизнь Эдварда. Анархия тела, яростный мятеж эмоций, вызванный гормонами, значительно расширившийся круг нравственных альтернатив – все это вызвало смятение, растерянность, едва ли не панику.

В поисках исцеления от этого психологического недуга, известного как переходный возраст, Эдвард обратился к священнику. Тот спокойно, но твердо поддержал ценности, которые отстаивала мать Эдварда: мастурбировать – грех, нечистые мысли опасны, а телесные порывы нужно сдерживать любой ценой. Это двойное послание от двух авторитетов его жизни – от матери и «отца» – священника (при эмоциональном отсутствии непосредственно отца как компенсаторной энергии) породило внутри него зияющий раскол. При этом никто и словом не обмолвился о самой возможности того, что Бог, который создал его тело, со всеми желаниями, удовольствиями и настойчивостью требований, заслуживал, по крайней мере, не меньшего уважения, чем советы и предостережения старших по возрасту.

Еще несколько лет он прожил в уверенности, что его призвание – стать священником. Он чувствовал зов служить Богу, чтобы еще сильнее закрепить одобрительное отношение к себе со стороны окружающих и – самое главное – чтобы чувствовать себя принятым своей семьей, что было столь необходимо для него. Поэтому Эдвард поступил в колледж, специализировавшийся на религии, далее продолжил обучение в семинарии и принял обеты. Однако древние божества его тела и полиморфные программы его психики ввергли его в такое смятение, что все кончилось отчислением из семинарии. Получив такой удар по своему Эго, опозорившись перед семьей, Эдвард стал стремиться к компенсации, домогаясь скорого признания со стороны других людей, и вступил на общественное поприще, которое питало его, словно материнское молоко[24].

Завоевывать одобрение своей приглаженной, даже приторной личностью Эдвард научился быстро, но, несмотря на это, демоны из его прошлого по-прежнему не давали ему покоя. Эротическое воображение лежало за пределами контроля, регулируемого Эго. В конце концов он женился на Эмили. Сексуальная жизнь поначалу возбуждала, но вскоре после женитьбы его эрос заглох. Ниже мы еще коснемся тех причин, по которым Эмили в общем и не возражала против такого сбоя в их интимных отношениях. Ей достаточно было и того, что живут они вполне благополучно, такой жизнью, которую она хотела и к которой стремилась. Мало-помалу все кончилось тем, что теперь, по пути на работу, завидев девушку на улице, Эдвард ощущал потребность звонить Эмили и рассказывать ей о своей фантазии. Коллега по телестудии, ведущая прогноза погоды, своими пышными формами неизбежно провоцировала как минимум парочку звонков Эмили, даже тогда, когда выпуск новостей шел в прямом эфире. Эдвард обычно звонил до или после своего шоу, но однажды Эмили поняла, что он звонит во время эфира: звуки рекламной паузы были слышны ей и из телевизора, и из телефонной трубки.

Поступив в семинарию, Эдвард обнаружил следующее – он не способен утихомирить свою неспокойную натуру, которая, он полагал, была вполне набожной или могла стать такой, благодаря приверженности парадигме святости. Он не мог принудить свою природу к неподвижности. И чем сильней пытался, тем хуже у него получалось и тем глубже становилось чувство вины, стыда и крушения былых надежд. Достаточно даже минуту, устроившись в каком-нибудь спокойном местечке, постараться не думать о чем-то определенном, и вы заметите, какой упорной и навязчивой может быть такая мысль.

Оставив, наконец, материнский дом и поступив в семинарию, полагая себя свободным, самостоятельным, взрослым, Эдвард вполне предсказуемо унес с собой и этот глубокий теневой раскол. Но то, что его ждало в семинарии[25], оказалось далеким от компенсаторного исцеления этого раскола. Ему предстояло влиться в сообщество таких же маменькиных сынков, у которых женское начало вызывало такую робость, что они стремились отделиться от его присутствия полным физическим отделением, безбрачием, вознеся фемининность в образе вечной девы на немыслимый божественный пьедестал.

Когда же Эдвард бросил семинарию, не вынеся настойчивых требований природы, он женился на Эмили, уверовав еще раз, что теперь-то эта проблема будет решена раз и навсегда. Эдвард, переживший глубокое душевное смятение, оказался жертвой того, что Юнг называл «расколом анимы». (Слово анима, означающее на латыни душа, – термин, введенный Юнгом для обозначения так называемой «внутренней фемининности», лежащей в аффективной сердцевине каждого мужчины, хотя давление личной истории и культурного воспитания нередко отделяют эту энергию от его сознательной жизни[26].) Анима – носитель мужской способности поддерживать многообразные отношения: отношения к телу, к инстинкту, к жизни чувств, к духу и, наконец, к внешней женщине. Все те энергии анимы, что остаются недоступны сознанию, будут неизбежно подвергаться вытеснению, выдавливаться в анархические области тела или выходить на поверхность в виде проекции или компульсивного поведения. Расщепление анимы, встречающееся почти у всех мужчин, является, вне всякого сомнения, той причиной, что вызывает более высокий уровень мужского суицида, алкоголизма и куда более раннюю смерть, чем у женщин. Но глубочайшая из всех ран – отчуждение от себя самого и от других людей. И пока мужчина не сможет открыться для этой внутренней жизни, его пути будут неспокойными, а его соперничество с другими мужчинами, его диалектика с женщинами будет причинять мучения и боль.

И хотя Эдварду никогда не ставили диагноз «депрессия», сам факт того, что столь жизненно важный аспект его природы находится под постоянным давлением, неизбежно ложится депрессивной тяжестью на дух. Но «аниме» Эдварда с ее вдохновенной энергией не удалось пробиться даже в вытесненную личную историю, и ей оставалось появиться на свет божий лишь как фантазии. Теперь, к своему ужасу, Эдвард фантазировал о женщинах, не чурался порнографии, где связь с «фемининностью» казалась, на первый взгляд, такой доступной, манящей и совсем без тех сложностей, которые предполагает подлинная интимность[27]. В то же время эта бьющая через край энергия, эта жизненная сила эроса тут же натыкалась на каменную стену матери и церкви. Пусть нарочито утрируя, Уильям Блейк писал, что лучше «убить ребенка, спящего в колыбели, чем лелеять несбывшиеся желания». Поэт-провидец еще за столетие до Фрейда хотел этим сказать, что продолжительное искривление эроса рано или поздно станет патологией, приведя к самым разрушительным последствиям. Куда лучше в таком случае найти способ обойтись с этой энергией уважительно, чем позволить ей войти в мир в искаженной форме.

Беспрерывные звонки Эдварда своей жене не только нарушали ее эмоциональную цельность: волей-неволей они превращали ее в суррогатную мать и священника одновременно. Где-то в глубине души Эдвард не мог не понимать, что такое поведение однажды со всей неизбежностью вызовет ответный взрыв возмущения; впрочем, ему уже не привыкать было судить себя самому. Он неизбежно оказывался плохим мальчиком, стараясь быть только хорошим. Но что по-настоящему печально в случае с Эдвардом – на протяжении всей жизни он ни разу не ощутил свободы быть тем, кто он есть, чувствовать то, что чувствует, желать того, чего желает, и стремиться к тому, к чему он тяготел от природы. Всякий раз, когда затрагивалась его природная программа, потом приходилось расплачиваться чувством вины, то есть всеобъемлющей тоской и самообвинением. Наконец Эдвард начал понемногу открывать для себя механизмы своей дилеммы. Он понял, как сильно было материнское влияние в его жизни, к тому же не уравновешенное равносильной отцовской фигурой. Далее опыт матери оказался лишь усугублен недалеким священником, наставником его детских лет, который во всем подыгрывал матери. Чтобы процесс терапии шел легче, Эдвард пригласил жену, чтобы совместно пройти несколько сеансов. Любопытно, что на самый первый сеанс Эмили пришла со своим сном. В этом сне она увидела, как с руки женской фигуры, смутно ей знакомой еще со школьных лет, сполз паук, переполз на ее руку и пополз вверх по руке. Этот простой, лишенный слов сон озадачил и даже немного напугал ее. Женщина из сна, из далекого прошлого, бывшая одноклассница, по меркам того времени свободных нравов, даже «распущенная», была так непохожа на Эмили, что она, как могла, сторонилась ее в свои школьные годы.

Итак, вот у нас и вторая партия в этом па-де-де, именуемом браком, тоже имеющая свой теневой момент. Эдвард и Эмили испытывали взаимное притяжение в первую очередь потому, что они, словно в зеркале, служили отражением один другому. Говоря в целом, люди приходят к близости или тогда, когда они противоположности, компенсирующие друг друга, или же дополняют один другого, а это означает, что совпадают не только их сознательные симпатии и антипатии, но также и комплексы. Эдвард и Эмили нашли друг друга потому, что оба были отгорожены от своего эроса. Эдвард обладал потребностью вознести Эмили на пьедестал, потому что он страдал от разновидности комплекса «девственница/шлюха», интрапсихического имаго, обособляющего «фемининность» и возносящего ее к неземному поклонению или же ограничивающего только плотской формой. Такой вот глубокий клин мать и священник умудрились вогнать в душу этого ребенка.

Со своей стороны, Эмили сформировалась под воздействием схожей личной истории и культурного влияния и, как следствие, имела сильную потребность быть на пьедестале. Когда ее попросили подробнее рассказать об этом пауке, она смогла ассоциировать его только с тьмой, смертью и грязной трясиной телесного начала. Беседуя с этими двумя людьми, которым было уже далеко за тридцать, я как психотерапевт невольно отметил про себя, какими молодыми они казались и какой чистой, милой и неправдоподобной была их правильность. А еще невозможно было не почувствовать их искореженный эрос: у Эдварда – энергию анимы, начисто выпотрошенную материнским комплексом, а у Эмили – спазм ее энергии анимуса[28] под тяжестью запретительного образа божественного, как он был ей представлен. Их Христу и Богоматери было отказано в телесности, в земных, плотских чертах и качествах. С такой религиозностью оставалось разве что отвергать ценности обилия и плодородия внутри себя самого. Как это ни печально, вместо того, чтобы боготворить сложные и всеобъемлющие энергии, что часто встречается в восточных религиях, им оказался привит патологизированный, худосочный imago Dei[29], тот «образ Божий» ведущих богословов, что обслуживает невротический раскол между умом и телом[30].

То, как культурное воздействие сказывается на расщеплении эроса и природного существования, – сама по себе тема, достойная отдельного исследования. Я не знаю ни одного человека в современном мире, который так или иначе не нес бы в своей природе этой раны. Да и как можно не знать подобных расщеплений, когда все мы интернализируем культурные комплексы, угнетающие наши естественные истины, ради того, чтобы облегчить свой путь по жизни и заручиться необходимой поддержкой семьи и общественным признанием. Вот так рождается Тень, а раненый эрос уходит в подполье, зачастую для того, чтобы вскармливать там таких чудовищ, как сексуальное насилие, порнография, развращение малолетних – все то, что провоцируется чувством вины, но по природе не менее естественно для человека, чем еда и сон.

Эдвард и Эмили сообща проработали эти моменты, смогли уяснить для себя, какой обезоруживающей силой были заряжены их истории, нашли в себе достаточно сил, чтобы принять возможности, которые предоставляет взрослый выбор, в конечном итоге они освободили себя и свой брак от оков прошлого. Однако их совместным решением было оставить терапию и далее работать над этим вопросом со своим душепопечителем. Мне искренне хочется надеяться, что с его помощью они смогут наконец-то вырваться на свободу. Но подозреваю, все дело в том, что Эдвард с Эмили, когда они увидели воистину всю необъятность предстоящей работы, просто посчитали, что куда проще будет сбежать от столь трудной задачи.

На каждую историю психотерапевтического прорыва приходится по меньшей мере такое же количество случаев, свидетельствующих об упорной, неподатливой, неотвратимой силе корневых комплексов. И, как следствие, бегство от суровой работы взросления, предпочтение привычной лени и привычка двигаться по накатанной колее. Взрослеть – значит не только вступать в диалог и противостоять тем посланиям, которые мы носим в себе, навязанным извне наставлениям и предостережениям, способным отнять у нас нашу судьбу. Взросление требует еще и риска быть самим собой в этом мире без гарантий, без последующего одобрения и без надежды восстановления былой невинности. Подобный риск, подобное приключение – по сути, подобная мера зрелости – к сожалению, встречается весьма редко. А значит, теневой материал растет, самовоспроизводится, и мы продолжаем блуждать во тьме.

История Эдварда и Эмили, конечно же, повторяется в миллионе различных вариантов в нашей культуре, поскольку такая первичная энергия, как сексуальность, с таким потенциалом добра и зла, с такой смесью сигналов, формирующих и направляющих ее, не может не порождать массы теневых возможностей. Сексуальность – главная и второстепенная тема всего масскульта, будь то музыка, кино, телевидение. Большинство комедийных шоу постоянно заигрывает с сексуальными темами, не говоря уже о телесериалах. Да, эрос – это архетипическая энергия, а значит, основополагающая для нашего бытия, но может ли быть так, чтобы такая вещь, как секс, была бы слишком важной для нас? И если секс слишком важен, то в чем тут дело?

Сексуальность запрещенная или ограниченная – это запретный плод, но я все более прихожу к убеждению, что в настоящее время секс (и сопутствующая ему фантазия романтической любви) в значительной части несет на себе бремя нашей утраченной духовности. Когда традиционные образы или их современные суррогаты не могут служить связующим звеном с чувством трансцендентной цели, с неким духовным локусом в этой центробежной вселенной, тогда мы принимаемся искать другие формы «соединения». Позже я еще буду говорить о пермутациях эроса, которые мы называем парафилиями. Пока что давайте признаем то, что наша озабоченность сексом – это попытка перенаправить колоссальный объем духовного движения по одному каналу. Возможно, мы столь переоцениваем возможности этого моста, потому что чувствуем, что он один из очень немногих оставшихся. Как результат, сексуальность становится первичным энергетическим полем для теневого выражения, включая совращение несовершеннолетних, насилие, порнографию, инцест и общую культурную озабоченность как раз потому, что она так важна. Это, в конце концов, и первичная форма соединения – ведь наша жизнь начинается с отделения, и мы воспринимаем свою жизнь как последовательно все более разобщенную и, что далеко не редкость, все более одинокую. Соединение с другим, будь то божественное начало, руководящая идея или теплое тело, – это мощный позыв. Но сексуальность становится особенно зовущей, вплоть до одержимости, когда в распоряжении у нас остается так мало других модальностей, способствующих взаимному соединению.

Мне меньше всего хочется, чтобы эти мои замечания звучали морализаторством. Я не осуждаю ни одну из этих пермутаций эроса, за исключением тех, что связаны с насилием. К примеру, грустная история мужчин-завсегдатаев стрип-баров ранит меня до глубины души. Они оказались в рукотворном аду, поскольку их поиск соединения сузился до столь ограниченной повторяемости, приносящей лишь жалкие крохи удовлетворения от поверхностной и чисто коммерческой формы соединения. (Именно по этой причине сексуальность так легко превращается в зависимость.) С их стороны это даже не нравственный изъян – это изъян воображения. И теневым материалом его можно считать не из соображений морали, а как бессознательную защиту от неприкрытой скорби их душ. Тень – не сам секс; его чрезмерная важность олицетворяет неудавшийся план лечения души, жаждущей исцеления, соединения, смысла.

Встреча с Марсом

Наряду с сексуальностью, гнев – еще один повсеместный теневой момент. Нет сомнения в том, что гнев и сексуальность обладают особенным зарядом по той причине, что каждая из этих сторон нашей личности потенциально неуправляема, каждая наделена огромной автономной силой, угрожает эго-контролю и способна опрокинуть установленные правила и порядки в любой общественной группе. Гнев, в конце концов, – один из так называемых семи смертных грехов. И, бесспорно, он может быть разрушителен в любой своей форме, будь то семейное насилие, война или та пугающая холодная ярость, что пульсирует под самой поверхностью столь многих проявлений современной жизни.

Не сомневаюсь, большинству читателей, как и мне в детские годы, постоянно твердили, что злиться нельзя. Как-то раз один мальчишка стукнул меня и тут же убежал, а я стоял как вкопанный, дрожа от бессильной ярости. Моя мать в это время поливала сад водой из шланга. Увидев меня в таком состоянии, она направила на меня струю, приговаривая: «Эй! А ну-ка, остынь немного!» Мало того, что мое чувство злости, причем бессильной злости, стало еще сильней – это был для меня четкий сигнал: я не в праве чувствовать то, что чувствую. А если же эти чувства все-таки овладели мной, значит, со мной что-то не в порядке. Это один пример рождения невроза, одной из многих комнат в том просторном здании, где мы с вами обитаем: возникающему природным путем чувственному состоянию противостоит мощное запрещение. (Я привожу эти личные примеры не из обиды на свою мать. По-своему она любила меня изо всех сил[31]. Скорей, это пример того, что должен сделать каждый из нас, а именно воссоздать этиологию и элементы нашей теневой жизни, естественно возникающие инстинкты, страдающие от подавления, запрещения.)

В понимании Фрейда формирование симптома, будь то сновидческий образ или соматическое расстройство, – это попытка души избегнуть подобного запрещения, уклоняясь от вытесняющих установок и находя выход в символическом выражении. Никогда мне не приходилось наблюдать столь четкого проявления этого, как в одном случае, после сеанса терапии, во время которого моя клиентка описывала свою глубокую ненависть к доминирующему родителю. Она жаловалась на синестезию[32] руки, хотя и не полностью обездвиженной, но все же причинявшей значительные неудобства своей скованностью. Она как раз собиралась уходить, когда я бросил ей ее авторучку. Поймав ее здоровой рукой, она сильно сжала ручку пальцами. Когда же я спросил, что она хочет этим показать, она сделала резкое движение рукой, сжимавшей авторучку, будто вонзая нож в сердце своему родителю. В этот момент соматическая интерференция ослабилась, а ее тайное желание нашло свое выражение. Сама же синестезия была символическим притуплением силы враждебности по отношению к ее родителю, который буквально душил ее своей доведенной до крайности жаждой контроля. В этот рефлективный момент завеса над тайной приподнялась, невроз ослабился, пусть даже на мгновение. Но в таком случае все равно остается проблема – как быть с той тревожной мыслью, что в своих фантазиях ты лишал жизни близкого человека. С другой стороны, если не вывести эти фантазии на поверхность сознания, где еще они проявятся в нашей жизни?

Если же мы вспомним, что этимология английских слов anger, anxiety, angst, and angina происходит от общего индоевропейского корня angh, означающего «сдавливать», тогда несложно будет понять, насколько естественная и нормальная вещь – гнев, что это вполне природная реакция такого чувствительного организма, как человеческий, на угрозу своему благополучию. Да, каждая семья и каждая культура не без основания заинтересована в сдерживании деструктивных сил гнева, однако чрезмерное подавление гнева влечет за собой невроз. Два столетия назад Уильям Блейк написал поэму, озаглавленную «Древо яда». Дать волю гневу – это означает провоцировать конфликт, но также возможность выпустить пар и разрешить этот конфликт. Но гнев, если затолкать его внутрь, может принести только отравленный плод от зараженного дерева, и это окончательно погубит близость двух людей. Подобно тому как удушье может причинить вред телу, так и гнев – это естественная эпифеноменальная реакция на сходную угрозу самочувствию организма. Не иметь этой рефлективной вспышки чувственности, которую представляет собой гнев, означает подвергнуть человека опасности. Вот откуда у нас все эти гнев, тревога и ярость, ангина и повышенное давление как побочные продукты угрозы, реальной или кажущейся, но сами по себе – естественные реакции организма, инстинктивно защищающего себя.

При всем том, что в нашей культуре действительно признается гнев праведный и даже гневный Бог, в общем и целом гнев воспринимается как нежелательное явление в нашей среде, каким бы естественным он ни был. И хотя у всякого человека и у всякого общества есть понимание того, каким образом направлять этот гнев в надлежащее русло, само запрещение гнева или его длительное подавление – это глубокий источник психопатологии, который со всей неизбежностью найдет выражение куда менее здоровым образом[33]. Мы знаем, что один из плодов «гнева, обращенного внутрь», – депрессия, что гнев имеет склонность проникать в наше непреднамеренное поведение: в то, как мы водим машину или как справляемся с неудачами. Мы знаем, что невысказанный гнев отразится на самочувствии, как минимум, высоким кровяным давлением, а если судить по некоторым пока несистематизированным свидетельствам, люди, имеющие проблемы с признанием собственного гнева, могут оказаться более уязвимы для рака.

Три десятилетия тому в Швейцарии появилась любопытная иллюстрация этого теневого танца с гневом, вылившаяся в форму автобиографической книги. Свое заглавие «Марс» она получила в честь римского бога гнева. Ее автором был один молодой человек, узнавший, что умирает от быстро прогрессирующей формы рака. Свою книгу он подписал псевдонимом Фриц Цорн («цорн» – по-немецки «ярость»). В ярость – и по-человечески это вполне объяснимо – его приводила мысль о неотвратимо близящемся конце молодой нереализованной жизни. Он жил как образцовый швейцарский буржуа, отказывая себе в силе эмоций; теперь же, заключает Цорн, эти закупоренные эмоции обратились против него, беспощадной местью его психики. Другими словами, эмоциональная сторона его жизни, не удостоившись внимания, воплотилась в зловещей расплате, в безудержном половодье жизненных сил, принявших форму разъяренных клеток.

Теперь же, делает для себя вывод Цорн, у него остается единственный шанс выжить – высвободить эту обширную теневую энергию. Она должна бурей гнева обрушиться на подавляющую, движимую Супер-Эго швейцарскую культуру, в частности на его семью, занимавшую не последнее место в обществе. Вот если бы, надеялся он, каждая клетка гнева смогла бы выкричаться, тогда получилось бы выжечь смертоносного чужака – рак, не поддавшийся ни облучению, ни химиотерапии. Книга «Марс» стала бестселлером, и не только потому, что тяжелая участь автора не могла никого оставить равнодушным: его теневую дилемму разделяло немало людей. Фриц Цорн спешит закончить свою книгу, чтобы остаться в живых. За один день до смерти ему сообщают, что книга принята к печати и будет опубликована. Эта история о героическом усилии Цорна спасти свою жизнь, выплеснув без остатка свою Тень, может служить предостережением каждому из нас, напоминанием, что энергии Тени не уходят в никуда – они всегда найдут для себя цель[34].

Вполне понятно, что сексуальность и гнев с такой легкостью попадали в категорию теневых проблем, потому что каждое общество боялось их сил и прибегало к самому широкому спектру мощных запретительных мер: от карающих законов до вторжения в ум индивида посредством контролирующих комплексов вины. Один из моих пациентов как-то даже выразил удовлетворение плачевным состоянием своего здоровья – он посчитал болезнь расплатой за то, что завел интрижку на стороне. Невозможно преуменьшить ту цену, которую платит человеческий дух за насаждаемые родителями, обществом и религиозными авторитетами комплексы вины, отравившие радость столь многих и многих жизней.

Цена необходимых адаптаций

Но остается еще немало других моментов, других энергий и сфер, где нас ожидает встреча со своей индивидуальной Тенью. В книге «Открытие смысла во второй половине жизни» я отмечал, что необходимые адаптации детства производят правящие комплексы, иначе говоря, внедренные аффектом «идеи», которые начинают жить своей собственной жизнью и оказывают постоянное влияние на жизнь взрослого человека. Именно наше непроизвольное служение этим исторически заряженным кластерам энергии создает выбор альтернативных возможностей, когда мы считаем, что за нами остается свободный выбор в любой отдельный момент. Будучи адаптивными реакциями на внешние потребности, они часто приводят нас ко все более углубляющемуся отчуждению от самих себя. Скажите, разве мало кто из нас, придя к середине жизни или в более позднем возрасте, сделав все, «как положено», достойно послужив ожиданиям своей семьи и своего племени, кажется чужим себе в своем доме? Вся эта непрожитая жизнь теперь – часть индивидуальной Тени, той самой, которую мы приучились держать запертой на замок, поскольку за ее проявление можно дорого заплатить нашими необходимыми адаптациями. Потому-то так часто повторяется клише, что нет у нас худших врагов, чем мы сами, раз за разом оно доказывает свою справедливость.

Адаптация к жизненным условиям требует создания Персоны, той самой маски, что мы носим в той или иной социальной ситуации. Порой мы даже начинаем верить: то, кем мы являемся на самом деле, заключает в себе эти персональные роли или определяется ими. Но чем больше самоотождествление с Персоной, тем более неуправляемой становится диалектика отношений с Тенью. Тень – в этом случае непрожитая жизнь – уходит в подполье и стремится проявить себя через вторжения аффекта: как депрессия, например, как опрометчивый поступок, в котором тут же начинаешь раскаиваться, как тревожные сны, физическое недомогание или нервное истощение. В придачу обязательные адаптации первой половины жизни требуют постоянного снижения личностного авторитета до такой степени, что мы часто перестаем понимать, кто мы такие вне своих ролей и личной истории, теряем связь с тем, чего хотим и к чему стремимся, и становимся чужими сами себе. Насущное требование второй половины жизни в таком случае – восстановление личностного смысла авторитета, исчерпывающее исследование и выражение личной Тени и пусть рискованная жизнь в полном согласии с программой души. Задача не из простых, и поэтому-то работа с индивидуальной Тенью столь критически важна.

Разработанная Юнгом типология личности по интроверсии/экстраверсии с варьирующимися функциями мышления, чувствования, интуиции и ощущения также указывает нам на определенные теневые моменты во второй половине жизни. Мы склонны выезжать за счет типологий, к которым адаптируемся с наибольшей готовностью – будь то, скажем, тип интровертного интуитивного мышления или, что более типично для Америки, экстравертно чувствующий тип. Соответственно, какие-то аспекты жизни оказываются у нас в привилегированном положении. Мы охотно беремся за одни задачи, сторонимся других аспектов жизни, а от некоторых задач стараемся вообще держаться как можно дальше. Эти безнадзорные зоны и эти моменты индивидуального уклонения будут постоянно мелькать как беспокоящие проявления, недоразумения и ослабляющие паттерны. Подобные типологические адаптации и идентификации порождают дисбаланс личности. И внешняя реальность, и внутренняя реальность, запущенные или обесцененные, – обе они однажды потребуют того, что им причитается по праву. Внутреннее или внешнее – то, чему мы противимся, будет упорствовать и раньше или позже, но потребует от нас отчета.

Как ни парадоксально, наша способность увидеть что-то от Тени внутри себя обостряет и умение распознавать теневые действия вокруг нас. Если мы не способны в себе самих разглядеть шарлатана, вора или грубияна, то как же получится распознать это в других? Если мы не подозреваем в себе таких способностей, наша наивность не замедлит однажды поднести нам неприятный сюрприз. Даже анализ нашего юмора может обнажить скрытые мотивы. Наши шутки, даже подавленные сознательным эго-идеалом, все равно представляют собой аспект сложной человеческой индивидуальности, которая тоже стремится увидеть белый свет. Разве мало наших шуток оказывается неожиданно колкими, скажем, с расистским душком или агрессивным мотивом? А если кто-то вдруг возмутится нашей резкости, мы в ответ разве что пожмем плечами – ведь это же только шутка!

Итак, мы снова видим, что Тень не синонимична злу. Индивидуальная Тень в некоторых областях является общей для всех нас – в таких, как сексуальность и гнев, но совершенно неповторимой в других областях, поскольку превратности нашей индивидуальной истории заставляют нас пренебрегать значительными частями самих себя, которые остаются бессознательными или старательно избегаются. А поскольку эти невидимые компоненты представляют собой автономные энергии, они постоянно активны в нашей жизни, в наших семьях, в отношениях с ближними и дальними и в нашей непрожитой жизни.

Юнг как-то заметил, что величайшее бремя, ложащееся на плечи ребенка, – это непрожитая жизнь родителя. Интернализируя родительский пример, ребенок тем самым лишается полноты или вынужденно сверхкомпенсирует, живя «от лица» родителя, или же изобретает какой-то подсознательный план лечения этой нарушенной целостности, будь то зависимость, жизнь в непрерывном отклонении или озабоченность какой-то проблемой, даже не догадываясь, что подобное принуждение исходит от привнесенной, неисследованной программы другого. Мало ли вокруг нас людей, которые вынужденно посвятили свою жизнь повторению, сверхкомпенсации или бессознательным попыткам излечить индивидуальную Тень другого человека? Юнг приводит пример доминирующего «высокоморального» отца, чья тирания доводит сына до наркотиков, а дочь – до нравственного падения, притом никто из троих даже не подозревает, что жизнь детей стала невольной реакцией на непрожитую жизнь отца.

Будет совершенно неправильным сказать, что Тень других не влияет на нас. Как невозможно отрицать и того, что наша Тень не покрывает тех, кто нас окружает. Поэтому наша настоятельная потребность – как можно полнее открыть Тень для сознания – одновременно является и нравственным служением другим людям, и обретением более широких перспектив для нас самих.

Вот парадокс, с которым неизбежно придется столкнуться каждому: чтобы повзрослеть, действительно выйти за порог родительского дома, нужно расстаться с родительскими имаго и принять как свои какие-то части своей богатой Тени. Иисус, каким он изображается во многих воскресных школах, – не имеющий Тени, слащавый, лубочный, а совсем не тот человек, сказавший матери на брачном пиру в Кане: «Женщина, почему ты мне это говоришь?» И разве не он в порыве ярости вышвырнул менял из храма? Или же, приглашая других идти путем индивидуации, с еще большей прямотой возвещал: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня». В этих словах нет ни грана двусмысленности. Они говорят нам, что мы несем ответственность за нечто большее, чем наша история, наши репликативные комплексы и даже наши глубочайшие привязанности! Этот призыв, зажигающий, как революционный клич, тем не менее остается и насущной психологической необходимостью.

Глава 4

Патос[35]

Теневые вторжения в повседневную жизнь

Человек, будучи одновременно свободным и скованным, ограниченным и безграничным, тревожен. Тревога – неизбежный попутчик парадокса свободы и конечности, в который вовлечен человек.

Рейнгольд Нибур

Три страсти, простые но неодолимые в своей силе, правили моей жизнью: жажда любви, поиск знаний и невыносимая жалость к страданиям человечества.

Бертран Рассел. «Автобиография»

Ему пятьдесят, каждый вечер он напивается, чтобы заснуть, не может удержаться от занятия мастурбацией, хотя внешне живет ничем не примечательной жизнью добропорядочного бухгалтера. Его душа умирает днем и отчаянно ищет воссоединения с жизненной силой ночью. Он знает, что эти его болеутоляющее – алкоголь и фантазии – все больше отдаляют его от себя, и от этого ему делается невыносимо страшно. Его внешняя приветливость и обходительные манеры лишь разоблачают тот факт, что он тонет в отчаянии. Он не может поделиться со своей женой несбыточным желанием жить полнее, и это отчасти его вина, если это вообще можно назвать виной, а отчасти и ее вина тоже. Его жена расходует энергию своей души на то, чтобы бесцеремонно вмешиваться в жизнь взрослых детей, и старается ни в чем не отставать от соседей. Как личность и как партнер в супружеских отношениях она перестала расти уже много лет назад. Сверхотождествление с этими ролями позволяет ей не участвовать в семейной жизни, не интересоваться жизнью окружающих, уклоняться от работы над зрелой духовностью. Оба они занимают видное положение, всегда готовы сделать свой вклад для блага общества, и в то же время, живя в мире всеобщего изобилия, каждый из них испытывает непреходящий голод. Словно корабли в ночном море, они разошлись, так и не увидев друг друга. И если смотреть со стороны, то не скажешь, что жизнь кого-то из супругов можно назвать «патологической». И при этом они умирают от одиночества, окруженные Тенью непрожитой жизни.

Психопатология: Страдание души

Положение наше в этой жизни непрочно, полно опасностей. Из всех существ животного мира мы менее всего способны к самостоятельному выживанию без опеки, защиты и заботы посторонних, а именно тех, кого мы привычно зовем родителями, или других людей. Мы выживаем, при условии, что судьба обеспечит нас крепким внутренним ресурсом, добрыми намерениями со стороны окружающих и относительно благоприятной внешней средой. Но даже в таком случае никто из нас не сможет выжить без существенной способности к адаптации. Наши адаптационные механизмы подводят нас к принятию аспектов, ценностей и рефлексов этой внешней среды, интернализации сигналов семейной динамики и культурной среды. С каждой такой адаптацией, обслуживающей выживание или обеспечение потребностей, мы рискуем погрузиться в дальнейшее отчуждение от нашей прирожденной натуры. В этом корень проблемы Тени. Чем глубже, чем обязательней и дивергентней эти адаптации, тем глубже наша патология.

Сам термин «психопатология» не несет в себе осуждающей нагрузки. Психопатология в прямом переводе – это «выражение страдания души». Мы обвиваемся вокруг наших адаптаций, словно тропические лианы в поисках живительного света, и постепенно самоотождествляемся со своими отклонениями, даже начинаем любить их, словно бы они – это и есть мы. Наши патологии, наши неврозы, наши привязанности и наша социопатия – это проявления страдания, которым мы обязаны адаптации. С каждой адаптацией мы все более отчуждаемся от нашей души и при этом интрапсихически обручаемся с нашими тропизмами. Мы в силу необходимости становимся своими адаптациями. Мы живем ими, становимся их воплощением в своих психопатологиях. Их отрицание становится теневой проблемой при всем том, что отождествление с ними – теневая проблема не в меньшей степени. Когда я впервые отправился в Цюрих – более чем тридцать лет назад, чтобы переучиться на аналитического психолога, я нисколько не сомневался, что мой опыт американской высшей школы пригодится мне на новом месте. Но уже через несколько месяцев мне стало ясно, что настоящим испытанием для меня станет не рутина высшей школы: посещение занятий, экзамены и контрольные или переход на следующий курс, как я считал прежде. Скорее, мне предстояло разрешить некую загадку, адресованную мне, причем неявно, по-дзенски, что ли, настоящий экзистенциальный коан[36]. Открывшееся мне в эти первые месяцы заключалось вот в чем: моей проблемой было то, кем я стал. Моя патология составляла одно целое с моими достижениями. Что удивляться, что Эго не хлопает в ладоши от восторга, когда ему доводится сталкиваться вплотную с Тенью. Из-за сверхотождествления с адаптациями, из-за того, что позабытыми оказались некие лучшие части моей души, возникло и немало моих теневых моментов.

В начале прошлого века вышла в свет книга Фрейда, которую он озаглавил «Психопатология повседневной жизни». Чтобы увидеть психопатологию, утверждал он, незачем отправляться в дом умалишенных – она откроется в наших повседневных занятиях. Фрейдовский анализ вполне житейских ситуаций открывал силу бессознательного, присутствие смешанных программ и объективное вмешательство динамических сил субъективных конфликтов в ежедневное поведение. Все те образы, идеи или комплексы, которые предоставлены самим себе в нашей бессознательной жизни, проявятся как Тень в нашем сознательном мире, часто во вред нам или окружающим.

Человек способен воспринимать даже самые слабые воздействия и обладает чрезвычайно высокой адаптивностью. Именно поэтому выжил наш биологический вид – не потому, что мы венец творения или что некое божество отдало нам пальму первенства перед другими своим творениями. Считать так – не что иное, как высокомерие! Мы здесь, потому что приспособились лучше, чем все другие формы жизни[37]. И все же, как ни парадоксально, в этой же адаптивной способности кроется источник многих наших страданий и отчуждения от природы.

Буквально сегодня я разговаривал с одним человеком, насущная проблема которого – депрессия. Последние годы он все пустил на самотек и в деловой, в и личной жизни, что подчас приводило к самым нежелательным последствиям – и для него самого, и для его отношений с женой. В подобном случае задача номер один – это, конечно же, определить, в чем причина депрессии, является ли она биологически обусловленной или интрапсихической. Исключив первую, мы сосредоточились на последней причине.

Итак, Джозеф. Ему пятьдесят пять, в целом счастливо женат, президент маленькой строительной компании, владельцем которой он является. Из-за запущенного состояния, в котором оказались деловые и личные задачи Джозефа, эта компания в настоящее время находится на грани банкротства. Когда мы стали искать причину, почему он упорно уклонялся от решения этих банальных, подчас неприятных, но в целом едва ли неподъемных хозяйственных проблем, Джозеф не смог найти ни одного логического объяснения. Когда изучаешь паттерны уклонения, приходится признать, что все, что мы делаем во внешнем мире, есть логическое выражение предпосылок внутреннего мира, осознаем мы это или нет. Уклонение от задачи – это уклонение от тревоги, которую каким-то образом приводит в действие данная задача. На поверхности игнорируемые задачи не представляют собой «казус белли» для наступления тревоги, однако паттерн систематического уклонения устойчиво сохраняется. Почему? Принимая во внимание отсутствие очевидного, сознательного провоцирования, нам приходится сделать вывод, что паттерн уклонения присутствует по той причине, что он активирует еще более глубоко залегающую тревогу.

Тогда мы заглянули глубже в его прошлое, чтобы нащупать, в какой момент у него появилась эта уклончивость, привычка прятать голову в песок. Как обнаружилось по ходу беседы с Джорджем, таков был его единственный способ адаптации в детские годы, когда мать не давала ему ни минуты покоя своими бесконечными требованиями. Отец Джорджа добился успеха в бизнесе, но в домашней обстановке его пассивность только способствовала развитию стратегии уклончивости у его сына, ведь тот очень скоро понял, что союзника против натиска с материнской стороны у него в семье не было. Со временем, уже в зрелые годы, когда дали о себе знать житейские невзгоды, проблемы со здоровьем, старение и усталость, вдобавок жена была обеспокоена их финансовым положением, Джозеф незаметно скатился к старому привычному стереотипу поведения, что только прибавило ему проблем. Он даже почтовый ящик открывал с неохотой. Все это продолжалось до тех пор, пока не раздался звонок от банковского коллектора с требованием немедленно погасить просроченный платеж.

Депрессия Джорджа происходит от обобщенного восприятия бессилия перед лицом другого (прямое перенесение прошлого бессилия перед требовательной матерью), а повторные случаи уклонения с нагромождением нежелательных последствий только подливают масла в огонь. Джорджу в конце концов удалось выяснить для себя, что обыденные повседневные задачи приняли на себя бремя старой архаической беспомощности перед лицом Другого, что девяносто процентов того, чего он боялся и, следовательно, избегал, происходило от той прежней матрицы себя и Другого. Это понимание помогло ему начать понемногу разгребать прежние завалы. Постоянно напоминая себе, что он уже взрослый, наделенный силой, жизнестойкостью, что он способен принимать за себя решения, чего так недоставало ребенку, Джордж укрепил свою заново обретенную решимость разобраться с заурядными проблемами, на которые он тратил много энергии.

Каким же образом уклончивость Джорджа представляет собой теневой момент? Нам нужно вспомнить функциональное определение Тени как того, что заставляет нас ощущать дискомфорт от самих себя в момент встречи с собой. И здесь сразу же возникают два теневых момента: «материнский комплекс» Джорджа, а именно матрица «инвазивного присутствия», и его бессилие противостоять комплексу – явление настолько системное в его психологической структуре, что он переносил эту относительную динамику на другие срочные ситуации, даже на те, которые не стоили выеденного яйца. Выше уже говорилось о том, что наша психика функционирует как аналоговый компьютер, запрашивая: «Когда мне уже случалось быть здесь прежде?» Именно таким образом мы пытаемся соотнести новое и непознанное с идентифицируемым и, возможно, контролируемым через примеры прошлого. Таким образом мы опираемся на наше прошлое, но одновременно приковываем себя к архаическим данным прошлого. Теневые моменты настоящего возгораются под воздействием наследия детского программирования, не нашедшего своего адресата. Теневой момент номер один будет звучать так: «То, в отношении чего я бессознателен и/или не желаю видеть в своей жизни, теперь обладает частью этой моей жизни».

Теневой момент номер два возникает в виде отголоска первого. Можно как угодно поносить ослабляющее свойство депрессии, получающей подпитку от архаического «поискового устройства» настоящего, нам все равно не уйти от вопроса, каким образом можно усилить наше настоящее. Продолжая ходить в «обуви не по размеру», все мы продолжаем оставаться в пределах тех неврозов, что завели нас в нынешнее состояние, тех обессиливающих адаптаций, которые заточают нас в узких рамках личной истории. Выйти из этого прошлого, устроить полную самоинвентаризацию, шагнуть к большим возможностям – задача не из легких. Это, конечно же, теневой момент, поскольку теперь наше расширившееся воображение, наша готовность рискнуть ради новых перспектив одновременно ставит нас в непривычное положение. Получается, что мы остаемся одновременно прикованы к обессиливающему прошлому и вполне отдаем себе отчет, какого риска будет стоить увеличение возможностей настоящего.

Эта двойная задача – бросить вызов прошлому, вывести его на свет сознания и принять на себя ответственность за нестандартный выбор – кажется такой очевидной, если смотреть на чью-то жизнь со стороны. Но, барахтаясь в своих страхах и парализующем прошлом, мы с тем же успехом можем видеть, что каждое поражение, срежиссированное нашей личной историей, содержит в себе и вызов – сделать шаг в зияющую пропасть невообразимого будущего. Проблема с прошлым в том, что оно не имеет воображения, оно может только воспроизводить прежний сценарий. Социопат ограничен ранним восприятием, что Другой здесь для того, чтобы причинить ему боль, и поэтому он может только ранить другого в ответ. Его рана – это его история, его патология, его суженное воображение. То же справедливо и в отношении фанатиков, а также фундаменталистов любого пошиба. Каждый из них страдает от тревожного расстройства и находится в поисках рефлективного плана лечения, призванного избавить их от неоднозначности. В любом варианте: человек с расстройством личности, фанатик или фундаменталист – кем бы он ни был, такой человек обречен на заторможенное воображение в силу своих комплексов, во власти придуманного им плана тревожного менеджмента.

Как мы увидим в главе, посвященной отношениям, всякая личная связь управляется архаическими механизмами проекции и переноса. Проецируется тревога, пробужденная комплексами, иначе говоря, кластерами автономной истории, которая растет и вызревает внутри, а переносится динамика тревожного менеджмента. Когда риск ради новой возможности, высвобождение конструктивного воображения комплексов продолжает оставаться слишком пугающим, Тень непрожитой жизни вырастает еще больше, по мере того как наша патология выплескивается во внешний мир, раня других людей – реципиентов наших проекций, перенесенной истории и систем тревожного менеджмента.

Системы тревожного менеджмента

Системы тревожного менеджмента, которыми наделены все мы, представляют собой поразительно гибкие адаптационные механизмы психики, ибо без них наша чувствительность постоянно угнеталась бы жизнью. Мы учимся притуплять свои чувства, чтобы не оказаться в их плену. Мы учимся вытеснять, подавлять, проецировать на других, отклонять и диссоциировать – столько подручных средств, чтобы уклониться от того, что кажется нам сверх меры угрожающим. Утверждают, что единственное по-настоящему патологическое состояние – это отрицание, являющееся, в конечном итоге, отвержением реальности. Однако как тут не вспомнить героя поэмы Т. С. Элиота «Бёрнт Нортон», заметившего, что человечеству не снести слишком много реальности. Мы все на различных стадиях психологического развития в определенные моменты стресса, усталости или эмоциональной ранимости проявляем разнообразные способности для признания, принятия обременительной или пугающей реальности и проявления отношения к ней.

Нередко болезненная реальность, непереносимая на ранних стадиях, инкапсулируется в нашей личной истории, словно в капле янтаря, к примеру, такие как фобия или сильное отвращение. Вспоминаю одну свою знакомую, беженку из Германии. Она никак не могла перелистать от начала до конца книгу фотографий, сделанных Августом Зандером между 1900 и 1940 годами[38]. Там были запечатлены самые обычные люди: булочники, почтальоны, матери в самых повседневных ситуациях, – но даже черно-белая обыденность всего этого вызывала прилив первичного аффекта, и ей приходилось закрывать книгу. Что-то такое в их лицах, что-то в припоминании самых будничных моментов той жизни приводило к тому, что прошлое в прямом смысле шквалом обрушивалось на нее. Едва ли нам дано до конца понять, что вызывало такую реакцию у этой женщины, такую потребность защитить себя, ибо нам не дано было пережить то, что выпало на ее долю. Для нее же, впрочем, как и для всех нас, Тень истории создала заряженный теневой момент на личном уровне.

Итак, мы имеем наши изощренные системы тревожного менеджмента. Многие из них столь неотделимы от матрицы повседневной жизни, что мы ни за что не сможем различить их как таковые. Одна из наиболее повсеместных, причем невидимая, – это рутина. Жизнь, по определению, хаотична и непредсказуема, о чем напоминают нам катастрофы и трагедии, о которых время от времени нам сообщают в выпусках новостей. С помощью рутинизации мы привносим в нашу жизнь собственную форму упорядоченности и предсказуемости или хотя бы ее видимость. Мы по обыкновению встаем в одно и то же время, завтракаем, читаем газеты, пьем кофе, едем привычным маршрутом на работу и т. д. Спросите, что в этом не так? Ничего, и все же это теневой момент в той степени, в какой рутина может также быть врагом жизни, неповторимой реакции на неожиданно всплывающую возможность. Шелли еще в XIX веке отмечал в своем эссе о поэзии, что наш наивысший дар – воображение, а крепчайшая узда – привычка. Припомните, как мы начинаем нервничать, когда рутина оказывается нарушенной. Нас «начинают злить», на самом деле «тревожить», такие вот сбои в выстроенной нами «нормальности». Эти «конструкции», которые подпирают и даже несут на себе наш день и являются системами тревожного менеджмента, представляют собой потенциальную теневую задачу в случае, когда жизнь неожиданно потребует спонтанности, риска и творческих альтернатив.

Еще одна распространенная система тревожного менеджмента – зависимость. Все мы зависимы в чем-то и как-то. Зависимость – это рефлексивное, обусловленное и часто прогрессирующе-подчиняющее поведение, осуществление которого моментально понижает уровень стресса. Было время, когда я позволял людям курить в ходе психотерапевтического сеанса, учитывая весь эмоциональный заряд обстановки, да и не желая, в конце концов, ограничивать чью-то свободу. Практике этой положила конец одна парочка. Оба были заядлыми курильщиками с привычкой прикуривать следующую сигарету от еще не погасшей первой. За один час в пепельнице уже лежало двенадцать окурков – я специально пересчитал их – по шесть от каждого. Спроси их об этом, они не стали бы отрицать, что не прочь выкурить сигаретку, притом совершенно не отдавали себе отчета в своей рефлективной привычке «цепного курения». В моем офисе еще долго потом пахло табаком даже после того, как я решил быть с курильщиками построже.

Но точно так же, как рутина может быть рефлективной системой тревожного менеджмента (что отмечалось выше), немало других рефлективных реакций проникает в нашу повседневность, осознаем мы это или нет. Переедание в наше время стало настоящим бедствием, а все потому, что пища предлагает архаическую оральную гратификацию и непосредственный сигнал эмоциональной подпитки. Трудоголизм не менее распространен, поскольку мы проецируем наше благополучие на такие абстракции, как успех, продвижение по службе, уровень жизни и массу других способов избежать экзистенциальной пропасти, над которой мы все время висим. Многие ли из нас охотно откликнутся на приглашение Уолта Уитмена послоняться без дела, разглядывая летнюю травинку?

Наши аддиктивные паттерны проявляются куда тоньше и неприметнее, чем в простом желании выпить, покурить травку, временно приглушить житейскую тоску, потому что психопатология повседневной жизни вездесуща. Наряду с тревожным менеджментом наши зависимости – это усилия, направленные на то, чтобы не чувствовать того, что мы уже чувствуем. Мы хотим «оторваться», потому что застряли в житейском болоте. Мы «набираемся» из страха ощутить, насколько пуста наша жизнь. Все эти вполне человеческие уловки как-то управиться с нашими автономными ощущениями вполне объяснимы и повсеместны. Теневой момент вступает в игру, когда мы задаемся вопросом, какой части жизни мы избегаем. При всем том, что для чувственного существа вполне естественно избегать боли, порой пройти через боль – это единственный способ снять ее, расти и развиваться или попросту не дать силам боли править нашей жизнью безраздельно. Единственный путь разорвать хватку зависимости – прочувствовать ту боль, от которой она является защитой, ту самую боль, которую мы уже чувствуем.

Задача психотерапии так или иначе неизбежно включает прохождение через некое страдание, если речь идет о росте человека, поэтому-то столь многие уклоняются от углубляющегося диалога со своим путешествием по жизни. Но процесс этот не столь уж страшен или мучителен, как может показаться на первый взгляд, тем более что награда – обновление и расширение горизонтов, если мы того захотим. Уистан Хью Оден подметил ту двойственность, которую мы привносим в эту задачу.

Согласны мы на разрушенье,

На перемены не пойдем.

Скорей от ужаса умрем,

Но не допустим обновленья.

Не вздумай, новой жизни рать,

У нас иллюзии отнять[39].

Более того, я даже утверждаю, что задача серьезной психотерапии – не «избавить» от страдания, а найти задачу, которую оно ставит перед нами, и напрямую обратиться к ней, отказавшись от того, чтобы быть связанными, блокированными, ограниченными возникающей адаптивной стратагемой. Обращение к теневому моменту уклонения – единственный способ вести углубленную беседу со смыслом жизни. Скажем, вот так одна моя знакомая, не осознававшая прежде своих сил, не имевшая права голоса в родительской семье или в браке, стала членом дискуссионного клуба. Представляете, какая нужна смелость, чтобы бросить вызов своему страху, выйти и выступить перед взыскательной аудиторией? Так она учится, делая один трудный шаг за другим, обращаться к Тени непрожитой жизни, к стесненной душе, прежде бывшей ее защитной адаптацией. Более тревожный мир, который она открывает для себя, – он же и более просторный. Ее пример – парадигма для нас всех. Наши удушающие адаптации, пусть даже необходимые в прошлом, удерживают нас от нас самих, от более полного бытия, которое мы призваны привнести в этот мир. Так как же мы смеем не пускать себя в этот мир, вязать по рукам и ногам того, кем нам уготовано быть из одной лишь покорности страху! Как сказал об этом Никос Казандзакис:

Человек – грязь, комок грязи, каждый из нас – комок грязи. Каков наш долг? Бороться, чтобы из навозной кучи нашей плоти и ума вырос и распустился хоть бы малый цветок[40].

За нашими зависимостями – зов к большей, более рискованной жизни. Очень емко сказал об этом Джералд Г. Мэй: «Зависимость существует там, где люди чувствуют внутреннее побуждение вкладывать энергию в то, чего им совсем не хочется»[41]. Но почему же тогда так трудно найти, принять то, чего нам хочется по-настоящему, и следовать ему?

Принятие большего уровня тревоги – вот цена роста. Неспособность расти порождает либо депрессию, либо же такую фиксированную адаптацию, которая обнаруживается в наших повседневных неврозах. Но, даже увязнув в каждодневной рутине, мы (или нечто в нас) все же жаждем большей экспрессии. Отсюда и наши симптомы, наши компенсаторные сны и безотчетные неуправляемые порывы, которые не удалось распознать как зов души. Это желание, оставаясь бессознательным, часто преобразуется в романтическую страсть, в поиски «магического другого», который проделает за нас жизненную работу, или в проекцию нашей непрожитой жизни на других людей. Иначе откуда бы взяться культу знаменитостей, что заполонил наши медиа, или нарочито-чувственной, нетребовательной духовности, царящей во многих домах.

Магическое мышление

Еще один теневой аспект обнаруживается в так называемом «магическом мышлении», которому мы отдаем дань ежедневно. Магическое мышление – удел детства, первобытной чувствительности, а также всех нас в стрессовом состоянии. Это неспособность задействовать различие между внутренним и внешним, субъективным и объективным. Ребенок верит, что его мысли управляют миром, при всем том что, как раз напротив, он сам управляется своей «трактовкой» мира. Раз уж я лежу больной, так мне казалось в детские годы, то это потому, что я совершил какой-то проступок, за который теперь несу наказание (тогда я не очень-то был сведущ в теории микробов). Я интернализировал свое болезненное состояние (и делал это часто в те годы) как форму стыда, вины и своей виноватости. Эти и подобные им архаические мысли, погребенные под приобретенной взрослой чувственностью, продолжают сохраняться в каждом из нас. А значит, мы обвиняем других или чувствуем себя виноватыми – и все многообразие проявлений жизни вместе с естественным страданием, неизбежным для нашего вида, снова попадает под влияние корневых комплексов.

Молитва в том виде, в каком к ней прибегают люди, может быть формой магического мышления. (Кое-кто даже скажет, что всякая молитва – это магическое мышление, но я думаю, что такое мнение совершенно неоправданно[42]. По меньшей мере, она представляет собой также форму серьезной интенциональности.) В худшем случае молитва может быть объяснимым, но инфантилизированным выражением магии – проекцией детских страхов и поиска их прекращения, направленной на космический экран, как считал Фрейд. Куда более зрелая молитва о силе, о прозрении, о мудрости, помогающая сделать сознательный выбор или нести взвешенную, мужественно меру того бремени, что возложено на нас.

Из магического мышления, конечно же, происходит и наивная наука древних культур. Древние со всей неизбежностью опирались не на упорядоченное наблюдение и доказанные гипотезы (что от Бэкона, XVII века и по сей день мы привычно считаем основным условием логического умозаключения), а на проекции, менеджмент страха и подтвержденную правоту комплексов. По иронии судьбы, современный фундаментализм возвращается именно к этой научной наивности из-за непроанализированного, компенсаторного превозношения Эго и защиты от комплексов. Возможно, в трехэтажной Вселенной, где мы являлись бы средоточием самовластного Эго, жить было бы куда приятнее. Возможно, приятнее быть венцом творения, чтобы можно было возносить до небес непомерно возвеличенное Эго. Наверное, приятно и по-прежнему воображать, что мы – или если не мы, то уж точно приглаженный и напомаженный телепроповедник – можем угадывать, что на уме у Бога, который, как ни странно, обладает теми же вкусами, ценностями, убеждениями и неврозами, что и мы! Конечно, это уже совсем другая тема, переоценка нашего хрупкого путешествия на борту крупицы пыли, подхваченной великим ветром, дующим сквозь века. Один индеец-чиппева как-то решил определить свое место с помощью образов великой загадки:

Порой я не могу не жалеть себя,

И все время

Меня уносит могучим ветром,

что мчится по небу[43].

Парафилии: извращенность желания

Исследуя теневую природу близости в личных отношениях, мы вторгаемся в одну из сокровенных наших тайн, очень глубокую, архаическую часть нас самих, которая пытается отринуть суровость жизни, одиночество, потрясения разлук и утрат и забыться в объятиях возлюбленного. Фрейд полагал, что большинство наших неврозов основывается на сексе, хотя его позиция здесь куда шире, чем принято считать. Для него эрос, жизненная сила, находится в вечном поиске наслаждения, избегает боли, постоянно стремится к прекращению напряжения мышечной ткани, даже к самоуничтожению. Когда этот «призыв к слиянию» становится всепоглощающим, мы отступаем перед лицом своих эволюционных программ, извращая эрос вокруг суррогатных целей (порой называемых «перверсиями», в буквальном значении «повернутыми или направленными к цели»). Или же нам доводится страдать от невыносимой боли неудовлетворенности – в том случае и до тех пор, пока не сможем сублимировать неотложность желания в работу, искусство или какую-либо другую творческую форму деятельности. Необходимость подобной трансформации эроса – неизбежная данность цивилизации. К несчастью, извращения желания могут также вести к великому разрушению. Юнг почтительно относился к силе эроса, напоминая, что Эрос был богом у древних, и считал его многочисленные проявления иллюстрациями тех творческих путей, которыми психе, или душа, проявляет себя в мире в поисках смысла.

В наши дни в психиатрической среде расстройствам желания принято давать определении «парафилии», от слова «филос», или любовь во всех ее искаженных формах. Возможно, слово «желание» здесь будет более уместно, чем «любовь», учитывая, что любовь и желание не обязаны совпадать. Однако давать определение парафилии — значит принимать некую культурную перспективу, чтобы выносить подобное суждение. Измените культуру – и изменится перспектива. Скажем, кому-то из нас едва ли придется по душе мысль убивать и есть собак, хотя в некоторых частях света мясо собаки – вполне приемлемая строка ресторанного меню. В мире Платона отношения взрослый – ребенок были не только естественными, но даже возвышенными, были более высокой формой отношений, чем между противоположными полами, так как считались чище, не столь перегруженными добавочными программами. Сегодня мы называем их педофилией и отправляем за решетку тех, кого поймали за этим занятием. В данном случае осуждение – необходимость, поскольку психика ребенка достаточно хрупка и нуждается в защите. Но кто может сказать, что такое желание противоестественно, ведь оно происходит от человеческого естества и бытовало на протяжении столетий?

Многие привыкли считать патологией и ту любовь, «что вслух не смеет называть себя любовью»[44], то есть гомосексуализм. Однако же он встречается во всех цивилизациях и в равной степени представлен по всему земному шару – еще одно из множества свидетельств его скорее биологической, чем культурной или личностной подоплеки. Прошли уже десятилетия, как он был депатологизирован, выведен за пределы анормального в психологических кругах, и ненормальностью может теперь показаться разве что невежде или тому, кому не дает спокойно спать любая двусмысленность в своей собственной природе. То, что присутствовало в любой культуре, считалось нормальным во многих и превозносилось в некоторых (как, скажем, в античных Греции и Риме, а также почитание «духа двоих» в культурах американских индейцев), по-прежнему остается теневой угрозой для озабоченных.

Или возьмем, к примеру, фроттеризм – желание потереться о кого-то, возвращающее нас к ребенку в каждом из нас. Оно сохраняется и у взрослого, иначе зачем тогда было бы целоваться, обниматься или вообще касаться друг друга? Фетишизм выбирает объект, метонимию, чтобы суммировать, имитировать больший спектр ассоциаций. Не решаясь приблизиться к любимому человеку, кто-то может дорожить его фотографией или же какой-то деталью туалета – своего рода синекдоха, где часть представляет целое. Патологическим или же теневым моментом здесь является не желание, а скорей страх индивида обратиться к подлинному объекту желания вместо его символического суррогата.

Эти строки написаны не для того, чтобы оценивать те или иные формы поведения, но предположить, что желание глубоко человечно. Мы сами в силу очевидности – плод желания, в противном случае у нас не было бы небоскребов, симфоний, космических полетов, не было бы сыновей и дочерей. Те, кто может пострадать от нашего желания, действительно нуждаются в эффективной защите со стороны общества, но и нам не помешает уяснить для себя субъективное качество нашей реакции на желания других, когда у нас самих желание, что называется, в крови. В настоящее время в Соединенных Штатах зарегистрировано пятьсот тысяч случаев сексуального насилия, и значительно большее их количество не установлено. Тот факт, что их жертвы, прошлые и будущие, должны быть защищены, не подлежит сомнению, однако преступным здесь является преступление границ взаимности людей, а не внезапно вспыхнувшее желание. Это нарушение границ происходит, в частности, от неспособности к самоограничению, требуемому от нас любовью, которое принимает и объемлет желание, не отвергая его.

Пермутации желания всегда были и остаются великой теневой темой. Никто из нас в этом моменте не свободен от невроза, поскольку никто из нас не свободен и от планов желания, и от многочисленных противоречивых сигналов, которые продолжают сталкиваться в нашем теле и в нашем поведении. Безусловно, неконтролируемые проявления желания, жертвами которых становятся другие люди, наносят огромный вред. Но, возможно, еще больший вред человеческому духу был нанесен брутальным подавлением желания. (Помните выразительную гиперболу Блейка о том, что лучше убить младенца в колыбели, чем лелеять неосуществленные желания? Должно быть, он обладал сильным дофрейдовским пониманием цены вытеснения и последующего искажения души.) Эта Тень всегда неотступно с нами, даже в темноте наших опочивален. Долг каждого из нас – разглядеть различие между вытеснением, которое рано или поздно взрастит чудищ, и ограничением, которое происходит от уважения к себе и другому.

Большинству из нас суждено оставаться просто невротиками, иначе говоря, испытывать расщепление между адаптацией и индивидуацией как личное страдание. Но, как это ни парадоксально, надежда мира – именно в этих простых невротиках. В 1939 году, в тот год, когда сгущавшиеся тучи Второй мировой войны предвещали разгул величайшей разрушительной стихии в истории человечества, Юнг выступил с речью перед лондонской Гильдией пастырской психологии. Наш вид, отметил он, плохо переносит смысловой вакуум и мало-помалу будет соблазняться мощными идеологиями современности, или же они перетянут его на свою сторону[45]. По его словам, справа мы видим истерические сборища фашистов, слева – гнетуще-безликие массы коммунизма. И ни в одной из сторон нет надежды на обновление духа, ибо каждая требует отречения от личной ответственности и беспрекословной передачи власти своим вождям. По убеждению Юнга, только в «невротике», сделавшем духовную борьбу частью своей внутренней жизни, сохраняется надежда на взращивание человеческого духа. Готовность человека сделать усилие к выходу из своего индивидуального страдания лечит и исправляет тенденции культуры в более широком аспекте. К сегодняшнему дню, как мы видим, фашизм и коммунизм давно дискредитированы. Их место теперь заняли извращенная потребительская культура и культура фундаменталистская. Первая, мотивируемая фантазиями, находится в отчаянном поиске развлечений и все более острых ощущений, а у второй трудности индивидуального путешествия оказались приглушены в пользу идеологии, предпочитающей взамен парадоксов и сложностей истины однобокие решения, черно-белые оценки и выпячивание комплексов одного человека как нормы для всех остальных.

Проблема всякой парафилии заключается в том, что она не объединяет нас по-настоящему прочной и удовлетворительной связью, не служит в подлинном смысле этого слова душе. Наша культура полна фальшивок, которые наперебой предлагают себя, однако просят взамен частичку нашей души. Как наставлял в свое время Хафиз:

Учись, дружок, поддельные монеты отличай,

Ведь купишь ты на них, увы, минутный рай,

Он за тобой вослед тащиться будет,

Как нищий раб за вьючным верблюдом[46].

Расстройства личности

Определенный спектр человеческих страданий выходит за рамки просто невротических – это так называемые «личностные нарушения». Невротическая личность отдает себе отчет в своих страданиях, нередко винит себя в неспособности освободиться от душевной сумятицы, но все же имеет возможность проработки страдания для выхода к большему смыслу. Личностное нарушение бывает у индивидуума, получившего действительно значительную травму. Такой человек не просто страдает из-за своей раны, он являет собой эту рану. Слившись с ней, он постоянно живет в ее суженном воображаемом кругозоре. Говоря что-то или делая, он словно бы глядит на жизнь через окошко этой раны, не осознавая совсем или осознавая в очень незначительной степени параллельные возможности.

Теневая проблема проявляется в личностных расстройствах через исключение альтернатив. Такому человеку уже не страшны альтернативы – вполне обычное переживание для невроза, поскольку для его внутреннего устройства характерно исключение этих альтернатив. Словно Прометей, навечно прикованный к кавказским скалам, антиобщественное личностное расстройство приковано к восприятию Другого, который здесь для того только, чтобы причинять боль. Это корневое восприятие становится преобладающим во всех взаимоотношениях, а доминирующим мотивом – комплекс власти. А там, по выражению Юнга, где верх берет власть, любовь отступает. Тогда уделом такого человека становится жизнь без любви. Он может иметь семью или занимать высокое общественное положение, но при этом жить в стерильной, самовоспроизводящейся среде, откуда любовь и взаимность изгнаны раз и навсегда. Жизнь в ее полноте преломляется через линзу власти – жизнь, урезанная до сизифовой повторяемости, причиняющая боль другим и при этом не допускающая размышления над этой болью, сдавливающая совесть, которая могла бы разделить страдания другого.

Человек с параноидальным расстройством личности одержим первобытными страхами, теми, что не дают покоя ребенку. Они переполняют его ресурсы, создавая восприимчивость, управляемую страхом. Очень скоро этот страх заглушает собой весь окружающий мир, пробирается в каждую щелку, и именно в нем нужно искать причину мании преследования или компенсаторного величия. Противоречащие факты перекручиваются таким образом, чтобы их можно было бы подогнать под корневую идею (совсем как в старой шутке про «исключение, лишь подтверждающее правило»). А поскольку все расстройства личности – это также и расстройства воображения, индивид не может себе представить, что существуют еще какие-то другие возможности, кроме откровенно угрожающих. Поэтому страхи прошлого расползаются по всем углам жизни, а старые кошмары воспроизводят сами себя. Таким образом, для такого человека Тень – уже не страх, это неизменное состояние Эго. Тень – это альтернативный мир сострадания и поддержки, себя и других, который кажется теперь слишком рискованным и пугающим.

Нарциссической личности больше всего на свете не хочется, чтобы открылась ее тайна, а именно: когда она смотрится в зеркало жизни, она не встречает там ответного взгляда. Отсюда и постоянная потребность использовать других людей для того, чтобы получить это положительное отражение, столь плачевно отсутствующее тогда, когда формировалось собственное чувство Я. Нарциссическая личность сверхкомпенсируется обостренным чувством собственной значимости, которое существует независимо от отношений, регулируемых нравственными мотивами. Она не способна сочувствовать другим, например своим детям, и вместо того использует их, чтобы укрепить свое неустойчивое чувство Я. Обрушивая на детей свое непомерное самолюбование, родитель-нарцисс коверкает им судьбы или заставляет бежать из родительского дома, чтобы сохранить свою жизнь. Супруг-нарцисс контролирует, унижает и во всем подавляет супруга – носителя архаической неоформившейся потребности в уважении. Теневой момент для нарцисса не только в манипуляции и плохом отношении к другим, но и в неспособности обратиться к своей внутренней неполноте и проработать ее более личностно ответственным способом, как это бывает в психотерапии. К прискорбию, внутренняя неполнота крадет у Эго силу, столь необходимую, чтобы взяться за решение этой задачи – и человек продолжает порабощать других, обслуживая фантом пустоты, обитающий в его сердцевине.

Сходным образом вокруг страха оставления формируется пограничное расстройство личности. Такие люди, неспособные удержать воедино конфликтующие стороны своей личности, выплескивают свой внутренний конфликт на группы, сеют вокруг себя раздор, а затем обвиняют других в своих дисфункциях. Они доводят друзей и близких до крайней черты, требуя от них слишком многого, а затем уходят с готовым доказательством, что другой плохо относился к ним. Боясь одиночества, они отталкивают людей, тем самым только снова и снова воссоздавая свое одиночество. Теневая задача здесь, конечно же, – принять одиночество таким образом, чтобы можно было выстроить более продуктивные отношения с Я, от которых происходит наш здоровый выбор. Как сформулировал сам Юнг, «пациент должен оставаться в одиночестве, если хочет узнать, что поддерживает его тогда, когда он сам уже не способен поддерживать себя»[47]. Такая задача может испугать кого угодно и уж тем более кажется непосильной для пограничной личности. В ее душе продолжает бушевать ярость, направленная на бесконечно отвергающего Другого, порожденная ослаблением отношений со своим Я, единственным надежным выразителем постоянства, направления и поддержки.

Компульсивное расстройство личности порождается архаичной тревогой, которая проявляется в виде чрезмерной поглощенности работой и/или в перфекционизме, а еще в едва сдерживаемом гневе из-за замкнутости в этой программе. Нередко такая личность излишне требовательна, настаивает на том, чтобы все было только по ее, в противном случае оставшиеся невыясненные моменты причиняют ей еще большее беспокойство. Пассивно-агрессивная личность в глубине души чувствует себя бессильной и управляется замаскированными стратегиями, обслуживающими сигнал из сферы личных отношений, сообщающий, что Другой всегда сильнее. Соответственно, такой человек провоцирует разногласие за сценой, необязателен в делах, неверен в обязательствах и постоянно находит пути исподволь управлять событиями или людьми, если не в силах делать это в открытую. Эти расстройства роднит с зависимостями их общая теневая задача – напрямую пережить все то, что человек чувствует без защитной позиции для того, чтобы задача взросления и программа перемен могли быть приняты сознательно. К сожалению, деструктивная сила ранних переживаний мира и себя в нем, как правило, управляет эго-состоянием, и это еще больше усложняет путаницу вокруг архаической раны и ее примитивной защиты, мешая человеку разобраться с ними.

* * *

Все мы проявляем «психопатологию обыденной жизни» своими организованными рефлексивными реакциями на психологические раны. Эти реакции в буквальном смысле узаконены в нас. Как результат, столько других возможностей оказываются исключенными, а мы – отгороженными от полноты жизни. Всякий исключенный материал увеличивает нашу Тень. Другими словами, в том, чего мы избегаем, будет находиться подавляющая часть нашего теневого материала! И он не уйдет сам по себе – то, чего мы избегаем, неким образом проявится в нашей жизни, или же эту проблему понесут дальше наши дети, чтобы подстроиться под нее или окончательно решить ее. И все потому, что отвергаемое внутри, как заметил Юнг, имеет тенденцию, хотим мы того или нет, приходить к нам в виде судьбы во внешнем мире.

И в качестве последнего примера мне вспоминается работа с одной из моих первых клиенток в те времена, когда я еще обучался в Цюрихе. Берте было уже за тридцать, она с трудом оправилась от тяжелой, едва не ставшей фатальной булимии, оставаясь по-прежнему ревностной сторонницей самоограничения во всем. Несмотря на свои незаурядные способности, она все откладывала с поступлением в университет, жила очень умеренно, периодически придерживаясь всевозможных диет, практикуя очистки, и зарабатывала себе на жизнь уроками иностранного языка, что давало ей возможность более или менее не зависеть от окружающих. Мать Берты наложила на себя руки, вероятно, вследствие психологической травмы военного времени. Отец ее воевал в «Африканском корпусе», вернулся в Германию духовно надломленным и погиб в автокатастрофе. Таким образом, в детские годы она оказалась дважды покинутой. На воспитание Берту с неохотой приняла тетка и постоянно принижала ее. Ребенком Берта начала красть игрушки и конфеты, тем самым по-детски надеясь хоть этим поддержать себя эмоционально. В молодости у нее постепенно сформировалась булимия, которая едва не стоила ей жизни. Хотя в материальном плане Берта была вполне самостоятельной, она продолжала жить в эмоционально суженном видении себя и мира. Саму себя она воспринимала как человека малозначимого и, в сущности, бессильного, а внешний мир в целом как равнодушный и жестокий – отношение, происходящее от детского прочтения тех травм, которые были нанесены ей судьбой.

Ее взрослое поведение целиком было «логическим» проявлением ее индивидуального мифа, когда мир видится сквозь призму утраты и оставленности. И все же ее душа пыталась обратить на себя ее внимание и продолжала искать пути к исцелению. Однажды Берта увидела сон: она в своей комнате, и в эту комнату входит ведьма, крадет ее куклу и выбегает на улицу. Даже во сне Берта понимает, что кукла – это ее «внутренний ребенок». Она догоняет ведьму, предлагая за куклу любой выкуп, какой только та захочет, лишь бы вернуть себе это дитя. Ведьма смеется и убегает.

Когда же она снова догоняет ведьму, та требует он нее исполнить три задания как выкуп за ребенка. Задания эти таковы: заняться любовью с толстяком, выступить с лекцией в университете и еще раз съездить в Германию и пообедать там с приемной матерью. Эти задачи на символическом уровне представляют собой высший уровень теневой работы, который требуется проделать Берте, чтобы выкупить свою индивидуальную историю и вернуть себе более жизнеутверждающее настоящее.

Злодейка, персонификация архетипической раны, в данном случае – это, конечно же, ведьма. Ее драматическое ночное появление воплощает отношение Берты к ее телу – вместилищу всего природного, ближе всего находящегося к дому и к другим людям, если принять во внимание тот факт, что основные люди ее детства «покинули» или унизили ее. Таким образом, заняться любовью с толстяком – это означает подружиться со своим телом, риск согласиться на взрослые двусторонние отношения и проявить свою сексуальность (у нее не было по-взрослому близких интимных отношений). Чтобы прочитать лекцию в университете, потребовалось бы преодолеть защитную социофобию, представив свои таланты и свою индивидуальность на всеобщее обозрение. Вернуться в Германию, да еще и ради обеда, иначе говоря, источника живительных сил, со злой мачехой – это означало мобилизовать всю свою взрослость на задачу противостояния мачехе и на исцеление архаической раны. Как это ни печально, и во сне, и в сознательном размышлении о нем Берта приходит к выводу, что ведьма, архетипический образ украденного материнства, просит от нее слишком многого. Ей суждено быть вечно прикованной, казалось Берте, к своему застойному настоящему, своими же защитами от травматической, полной одиночества истории.

Все мы по ходу жизни попадаем в застойные места, которые не дают нам двигаться дальше. Некоторые из них очевидны настолько, что в канун Нового года мы обещаем себе оставить их в прошедшем году и начать новую жизнь, правда, не всегда с успешным результатом. Другие не столь заметны и раскрываются только в наших ежедневных рефлективных реакциях на повседневность. В этих застойных местах, если внимательно их исследовать, прослеживается некая невидимая нить, которая тянется обратно к какому-то архаическому страху, всепоглощающему для ребенка и по-прежнему наделенному остаточной энергией, чтобы пугать и даже полностью «выключить» взрослого. Проработать этот страх, каким бы он ни оказался, реальным или нереальным, – это теневая задача, которую психопатология повседневной жизни выводит на поверхность и ставит перед каждым из нас. Пример этой архаической дилеммы можно увидеть во всеобщей одержимости диетами, на которые приходится большая часть наших решений начать новую жизнь. На первый взгляд, кажется, что нужно лишь поменьше есть, но мы постоянно соскальзываем к старым паттернам поведения, и наши килограммы возвращаются. Откуда берется этот архаический страх, что еда – это тайный «подкуп»? Подобный парализующий страх, если попытаться осознать его, приводит к вопросу: «Если я этого не съем, то что же тогда подкрепит меня?» И, не желая оставаться без эмоциональной подпитки, мы будем переносить наши психологические потребности на материальные, и наши килограммы как были, так и останутся на прежнем месте.

Вот в чем парадокс исцеления наших многообразных патологий – освободиться от них можно, лишь постоянно оказывая внимание и уважение тому, о чем они говорят нам. Ведь в конечном итоге нам так не хочется верить в то, что жизнь наша управляется программами других людей, или страхом, или нашей защитной реакцией на то и другое. Мы хотим быть такими, как мы есть, и теми, кто мы действительно есть. В «психопатологии повседневной жизни» мы приглашены открыто противостоять значительной части индивидуального теневого материала. Даже если для этого потребуется снова посетить травмирующие места, более дифференцированные отношения с нашей психологической сложностью шаг за шагом будут открывать для нас более широкую жизнь. Когда мы не вглядываемся внутрь себя, что-то внутри нас тем не менее продолжает смотреть на нас, неприметно принимая за нас решения. Мы хотим уважать наш «патос» – наше страдание, но при этом не впадать в пассивность или патетику.

Глава 5

Скрытые программы

Тень в близких отношениях

Когда порой совсем я забываю,

Что значат близость, и любовь, и дружба,

В безумии рассудок я теряю,

Тоску безмерную беря к себе на службу.

Руми

Том и Салли ежедневно грызутся между собой, оскорбляют друг друга и семьи своих родителей и уже давно отчаялись получить то, к чему так стремились когда-то. И разве мало других семей, в которых проигрывается эта или подобная динамика? Все мы говорим, что высоко ценим личные отношения, но почему же столь многие из них оказываются разбитыми?

Кажется, куда ни пойди – Тень повсюду следует за нами. Семейная жизнь – словно минное поле: невозможно перейти его, не напоровшись на растяжку. Да и кто из нас вообще полностью свободен от смешанного мотива? Кто из нас вообще может быть в неманипулятивных отношениях с другим человеком? Кто из нас достаточно сознателен для того, чтобы сдерживать врожденный нарциссизм и его теневые программы, достаточно силен, чтобы признавать неприятные истины о себе, чтобы раз за разом не подавлять их, и настроен на то, чтобы проработать их ради необременительных отношений с другим человеком?

В каждом напуганном, жаждущем внимания ребенке мы видим нашу глубокую человеческую сердцевину – жадную, голодную, эмоционально нуждающуюся, настойчивую, неизбежно нарциссическую. С этим ребенком мы никогда не расстаемся на протяжении всей жизни. Единственный вопрос только в том, насколько значима его роль в ежедневном танце Я и другого человека? И удалось ли кому из нас избежать глубокой жажды заботы, насыщения и безопасности? Тони Хогланд в стихотворении «Что нарциссизм значит для меня» признает, что даже в наши взрослые годы «глубоко внутри несчастья / повседневной жизни / продолжает кровоточить любовь»[48]. В самом деле, насколько мы вообще удаляемся от этого глубоко ранимого Я с его нарциссической программой? Как можно по-настоящему полагать, что оно исчезнет просто потому, что теперь наше подросшее тело играет большую роль на большей сцене? Поэт Делмор Шварц иллюстрирует этот парадокс, называя свое тело с его настойчивыми требованиями «грузным медведем», повсюду следующим за ним, теневым зверем, который настойчиво сует свой нос в отношения с любимым человеком: «Без этого медведя и шагу не ступить»[49]. Этот неуклюжий медведь повсюду преследует его и нас вместе с ним, «во сне скуля, когда приснится мир из сахара».

Программирование имаго межличностных взаимоотношений

Взрослея, мы постепенно учимся сдерживать многие положения этой своекорыстной программы – соглашаемся на самоограничение ради взаимности, избегаем наказания, получаем обусловленные вознаграждения, приспосабливаемся. Как говорится, не подмажешь – не поедешь. С течением времени большинство из нас также приучаются выходить из своего ограниченного круга, чтобы соучаствовать в реальности другого человека, обретая способность к сочувствию, сопереживанию, состраданию – каким словом ни назови, этимология этого слова предполагает способность неподдельно разделять боль другого[50].

Рассудок и сознательное намерение могут предложить свой поведенческий кодекс, и все же они так легко ниспровергаются силой нерационального внутреннего мира. Воображение, однако, дает такую возможность – видеть дальше собственного носа, дальше пределов нашей личной или племенной истории и войти в мир другого. Мы проделываем это всякий раз, когда читаем роман, следим за ходом пьесы на сцене или рассматриваем живописное полотно. Мы позволяем нашей сенсибельности быть проницаемой, пластичной, внушаемой, переставая быть сторонними наблюдателями в мире другого человека, по крайней мере, на какое-то время. И тогда, в такие мгновения, мы поднимаемся над своим привычным опытом и становимся сопричастны миру большему, чем наш собственный, и открываем в себе способность разделять опыт другого человека. Примером тому может служить Национальный музей Холокоста в Вашингтоне. Каждый посетитель получает билет, на котором напечатано имя какого-то одного человека. Под конец экскурсии посетитель узнает, какая судьба постигла эту одну неповторимую индивидуальную душу. И то, что в противном случае могло быть «историческим экскурсом», перегруженным обезличенными цифрами и фактами, становится живым напоминанием о том, что в этих шести – девяти миллионах убитых каждый был личностью с неповторимой историей и жизнью, оборванной преступно и несправедливо.

Те, кто в своем опыте скованы рамками своей истории, воспитания, племенными табу, комплексами родительской семьи, живут в эмоционально ограниченных отношениях. Более того, они оказываются скованы обширным, травматическим ранением детского периода, часто наделены безнадежно избыточными имаго, в результате чего им недостает элементарной способности сопереживать другому. Именно поэтому они могут претворять в жизнь ужасающе-агрессивные программы без всякого раскаяния и без угрызений совести. Таковы «опустошенные души», как образно и метафорично назвал их в свое время Адольф Гуггенбюль-Крейг. Их величайший пафос при всем том, что их отношения неизменно конфликтны и травматичны, в том, что они остаются замкнуты в таком стерильном, одноцветном, повторяющемся внутреннем мире, который может воспроизводить разве что одну и ту же унылую тему и ее финал. Будет справедливым признать, что многие из наших трудностей во взаимоотношениях происходят от ограниченного, эмоционально несостоятельного воображения и что мы во многом прикованы к образам, заряженным давным-давно и не в наших краях.

Так как же программируется динамика отношений, энергетически заряженное имаго в каждом из нас и насколько поддается переменам? Откуда столько беспокойства и неблагополучия в наших отношениях?

Наши первые сигналы взаимоотношений открываются в первичных формирующих опытах. Действительно ли он здесь, этот Другой[51]? Неопределенный, отсутствующий, наказующий? Или, может, Другой – заботливый, надежный, охотно идущий нам навстречу? Может быть, Другой сдержан, непредсказуем или же безудержно навязчив? Эти ранние пробы исключительно сильны в формировании будущих взаимоотношений, особенно в детские годы, когда мы податливей всего, наиболее склонны к субъективному прочтению мира, говорящего нам: это ты, а это мир, таков он есть, и так будет впредь!

Конечно же, мы получаем много разных сигналов, каждый из которых в силах видоизменить программирование этого имаго отношений. Однако нам придется признать, что самые ранние, самые мощные и наиболее устойчивые сигналы, как правило, происходят от этих первых опытов взаимодействия «родитель – ребенок». Они, следовательно, составляют те архаические послания, что продолжают едва слышно пульсировать под поверхностью наших теперешних взаимодействий с другими людьми. И чем больше интимности в этих отношениях, тем больше в них присутствует архаическая драма с ее директивами, осознается она или нет. И хотя мы вовсе не автоматы, не узники этой истории, все равно достаточно наивны, чтобы игнорировать ее навязчивое присутствие.

И, поскольку образы межличностных отношений порождаются этими архаическими программами, так же порождается и жизненный стиль, стратегии личности и тип поведения, склонного к повторяющимся паттернам. К примеру, двумя неизбежными категориями нашего общего травматического экзистенциального опыта являются: 1) ощущение того, что Другой нас подавляет, вторгается в наше личное пространство или причиняет вред и/или 2) ощущение оставленности Другим. У каждого из этих переживаний достаточно сил, чтобы подавлять, даже замещать собственные способности уязвимого ребенка к свободе выбора. Все мы имеем опыт переживания этих двух категорий, но с различной степенью интенсивности, притом они могут самыми разными путями быть опосредствованы или смягчены Другим. Даже при том, что ни один родитель не может быть постоянно рядом с ребенком, в целом ободрение, последовательность и доброе намерение со стороны родителя могут сделать многое для смягчения силы сигнала всеобъемлющего смятения или оставленности или, конечно, загнать страх ребенка еще глубже.

С учетом воспринятого опыта подавления Другим общее послание, которое получает ребенок, – это представление о своем бессилии перед лицом Другого. От этого подчиняющего послания исходят три стратегии. Первая – научиться паттернам уклонения, чтобы как можно реже подставлять себя под удар. Мы все наделены этими паттернами в наших житейских отношениях и дома, и на работе. Мы уклоняемся, откладываем в долгий ящик, забываем, пытаемся увильнуть, выдумываем всякие уловки, мы диссоциируем, подавляем и вытесняем. Пожалуй, чаще всего мы избегаем эмоционально заряженных моментов, конфликтов и своего неподдельного отличия от других. Все это потом отзовется в нас ноющей болью как сожаление, депрессия или непрожитая жизнь. Подобное уклонение ведет к потере личной целостности. И не представить себе, сколько сожаления или депрессии в отношениях происходит от этого отречения от нашей собственной неповторимой индивидуальности!

Во-вторых, чувствуя себя бессильными, мы прибегаем к комплексу власти в попытках обрести независимость от окружающей среды, стать сильнее Другого и, в свою очередь, контролировать его. Кто из нас время от времени не попадал под власть подобного комплекса силы? (В груди того, кто пишет эти строки, бьется сердце диктатора, и у каждого из нас внутри есть маленький диктатор.) Какая из семейных пар свободна от мотива власти в каждый отдельный момент? Власть – это не зло, скорей, это проявление энергии между двумя людьми. Вопрос тогда будет выглядеть следующим образом: что представляет собой скрытая программа в определенных отношениях? Согласно уже упоминавшемуся высказыванию Юнга, где верх берет власть, там нет любви, иначе говоря, если власть заменяет взаимную связь, тогда взаимоотношения становятся невольниками теневой программы.

В-третьих, мы учимся уступать, заискивать, ублажать Другого в надежде смягчить его, получить его необходимое одобрение и умерить его власть над нами. Снова же, рефлективно уступая воле других людей, без подлинной рефлективности мы движемся к потере цельности в отношениях с ними. Если я все время буду хорошим и уступчивым, то перестану быть личностью со своими ценностями, перестану быть самим собой (крайняя форма этого уступчивого поведения в наше время получила название «созависимость»). Тогда в случае возможной коллизии, куда деваться непроявленному гневу? Возможно, он примет соматическое выражение, как болезнь, возможно, превратится в депрессию или будет понемногу вытекать наружу в виде внезапных вспышек язвительности или резких возражений. Каждый из нас формирует все три эти стратегии в ходе своего раннего развития, и с течением времени они периодически проявляются во взрослых отношениях.

В соответствии с этим переживание оставленности часто интернализируется как имплицитное заявление о нашей значимости, ценности для Другого или о его отсутствии, что совершенно не зависит от того, делает ли подобное заявление отсутствующий Другой или нет. Тем самым мы снова формируем три базовых паттерна с тысячей различных вариаций. Во-первых, мы отождествляем себя с этим кажущимся отвержением и повторяем послание имаго, уклоняясь от своих талантов и желаний, сводя на нет свои усилия и прячась от тех насущных требований, которые жизнь выдвигает перед каждым из нас. Или же оказываемся на крючке у сверхкомпенсации и из кожи лезем вон, чтобы доказать миру, какие мы хорошие, какие достойные и значимые. Такие люди нередко достигают своих внешних целей, но не получают от них удовлетворения, поскольку переживание того, что внутри чего-то не хватает, – это вечно голодная пустота, требующая корма снова и снова, без малейшей передышки.

Во-вторых, мы снова склоняемся к комплексу власти и стремимся насильно вырвать благосклонность других, их уважение или одобрение любыми возможными способами, вплоть до того что стараемся сделаться незаменимыми для них. (Немало родителей вот так превратили своих детей в иждивенцев, делая для них слишком много. Веря, что помогают своим детям, они вместо этого посылают им сигнал: «Ты нуждаешься во мне и всегда будешь нуждаться, чтобы ладить со своей жизнью, хотя в действительности это я нуждаюсь в тебе».) Или же мы подпитываем нашу нарциссическую рану, контролируя других, постоянно ища в них признания нашей значимости. Мы подводим их к тому, чтобы они эмоционально подкармливали нас. Соглашаясь, они со временем начинают досадовать, что их используют подобным образом. Если же не соглашаются или оказываются не способны подкармливать наше чувство собственной значимости, мы злимся и жаждем наказать их за это. Когда родитель живет в ребенке или супруг зависим от супруга в самоуважении, тогда теневой момент – власть, а не любовь.

В-третьих, мы открываем для себя суррогатные источники – аддиктивные привычки, чтобы соединиться с Другим, будь то тепло другого тела, пища, табак или алкоголь, власть, идеология, вера, телевидение, Интернет, рутина, блестящие побрякушки и многое другое, способное незамедлительно смягчить гнев и тоску оставления. Разве мало кто из нас в материалистическом обществе проецирует свои эмоциональные потребности на вещи и при этом хронически неудовлетворен тем, чем уже обладает, или постепенно начинает понимать, что наш позыв владеть вещами приходит именно с той целью, чтобы завладеть нами? Эти три паттерна программирования отношений, способные на тысячи едва приметных вариантов, также продолжают работать в жизни каждого из нас, неважно, признаем мы их теневое присутствие в наших отношениях или нет.

Не стоит удивляться поэтому, что эти шесть стратегий, возникающих от двойных категорий всеобщего экзистенциального ранения, создают паттерны отношений. Считая себя свободными в каждый отдельно взятый момент, как часто мы обслуживаем эти архаические первичные сигналы, бываем ли мы когда-либо вообще свободны от них?[52] Словно призрачные тени, они присутствуют в нашей общественной и личной жизни, составляя непрерывное теневое измерение, в результате чего мы не те, кто мы есть здесь и сейчас, но те, кем были всегда: рефлективные, исторически заданные. Как можно ожидать, что наши отношения будут процветать в окружении подобных призраков? Да и есть ли вообще отношения, свободные от таких теневых программ?

Кроме того, в наших отношениях мы вступаем в противостояние с Тенью всякий раз, когда мы оказываемся в ловушке комплекса, что чаще всего бывает с нами в интимном окружении или когда мы сознательно или бессознательно подключаем другого к нашей личной программе. Соответственно, в присутствии Другого активируются первичные имаго Себя и Другого, программируемые изнутри от самых ранних моментов, несущие всегда сильный импринт матери и отца и других сигналов, полученных в те архаические годы формирования. Ни в какой другой обстановке эти динамики не задействуются с большей готовностью, чем в близких отношениях двух людей, которые, скорее всего, способны пробудить матрицу первоначального имаго родитель – ребенок.

Рассмотрим такой пример: супруги Том и Салли вполне благожелательны по отношению друг к другу, однако, когда Салли вторгается в жизнь Тома, предлагая ему разные дельные советы, он закрывается и отдаляется от нее. Если она продолжает настаивать, он сначала раздражается, потом начинает злиться. Когда он отстраняется от нее, она начинает беспокоиться, потом, в свою очередь, сердиться, и теперь уже она замыкается в себе. Какое-то время между ними царит отчуждение, пока кто-то из них осторожно не возвращается в опустевший центр поля и отношения не возобновляются с прежним взаимопониманием. Так в чем же тут дело?

Детство Тома прошло с беспокойным, бесцеремонным родителем. И, когда Салли начинает «наезжать» на него, пусть с самыми благими намерениями, его личная история активируется, и Салли теперь начинает восприниматься через бессознательный фильтр личной истории Тома не как друг, а как неприятель. Его отстранение и последующий гнев – это реакции на его тревогу. Это место уже не ново для него, он уже был здесь прежде, по крайней мере, так ему кажется. И ее внимание, более напоминающее безудержный натиск, может разве что напугать Тома. Салли же, выросшая в эмоционально отчужденной приемной семье, воспринимает его защитное отступление как акт враждебности. Когда она была здесь прежде? Она испытывает тревогу оставления и захлопывается в защитной раковине. И так оба будут упорствовать в этом танце личной истории, пока один из них не разобьет паттерн.

Как может так быть, что люди, которые небезразличны друг другу, сознательно проявляют свое участие, могут с такой легкостью отступать на защитные позиции, ранить своих партнеров и, словно сговорившись, отказывать себе в настоящем моменте ради архаических драм прошлого?

В любом контексте близости вероятность подобной первичной активации материала комплексов почти однозначно гарантирована. Наша психика, будучи исторически программируемым органом, словно бы задает нам вопрос: «Когда мне уже случилось побывать здесь раньше и что об этом мой опыт говорит мне?» По этой причине наши взрослые отношения обладают сильной тенденцией к повторению ранней динамки семьи, происхождения. Тот, кто уступает перед требовательным Другим, тот, кто становится опекуном недееспособного Другого, тот, кто испытывает потребность доминировать над Другим, обслуживая потребность в нарциссическом исправлении, и т. д. – все они живут в исторически заряженном поле образов «Я и Другой». Возможно, в каком-то смысле даже извращенно один ищет другого, чтобы привязаться к нему, обслуживая его имаго. Насколько в таком случае вообще может быть свободным такой важный выбор, как создание семьи, когда в браке кто-то обслуживает архаический образ и сопровождающие его стратегии?

Нам, конечно же, не хотелось бы двигаться по кругу в своей жизни, по крайней мере, на сознательном уровне, однако у нас есть сильная тенденция бессознательно поступать так из-за силы этой архаической истории. Чем глубже она остается погребена в нашей психологической формации Себя и Другого, тем более автономной остается в нашей жизни. И даже пытаясь разжать эту хватку, делая выбор в пользу противоположного, мы все так же определяемся ее требованиями. Всякий раз, оглядываясь на динамику отношений, заданную родительскими комплексами и делая выбор «от противного», оказываешься все больше прикованным к ним. Эвелин, дочь алкоголика, вполне естественно, поспешила выскочить замуж за человека с той же проблемой. Разведясь, она поклялась себе найти полного трезвенника и выйти за него замуж. Ей это удалось, и в целом это оказался неплохой парень, только неспособный удержаться на одной работе. Каково же было ее разочарование, когда она, наконец-то разобравшись в себе, поняла, что проблемой в ее случае был не алкоголь, а попытки найти и окружить заботой «недееспособного Другого». Кто бы мог подумать, что дочь была запрограммирована родительским комплексом таким образом, что стремилась повторить заданную в детстве роль на протяжении своих взрослых отношений?

Однако еще опаснее для настоящего – уклоняться от риска близости в отношениях. Защищая от угрозы болезненного повторения, уклонение отнимает такие дары, как дружба и диалектика близости «двух других», которые обогащают именно потому, что оба остаются глубоко Другими. Как ни парадоксально, терпимость к «инаковости другого» – это наибольший наш вызов, ибо выбор только привычного Другого приковывает нас к разграничивающим ценностям нашего архаического имаго и привязывает к унылому повторению все тех же посланий, отправленных нам судьбою давным-давно.

С другой стороны, нарциссическая программа любой индивидуальной психики будет обладать сильным стремлением накладываться на взаимоотношения ради того, чтобы добиться осуществления своих потребностей даже ценой благополучия другого человека. (Один мой коллега, Олден Джойси, называет это теневым желанием «колонизировать другого».) И чем более повреждена индивидуальная история или слабее индивидуальное чувство Я, тем заметнее эта нарциссическая тенденция, а динамика отношений – более жесткая и контролирующая. Когда мы видим, что отношения зашли непоправимо далеко – скажем, когда парень стреляет в любимую девушку, – мы видим очень слабое Эго, ставшее жертвой архаического сигнала: «Я погибну, если Другой не будет принадлежать мне»[53]. Независимость другого переживается как отступление от бессознательного, нарциссически программируемого «контракта» и, следовательно, запускающего все возможные сигналы тревоги.

В каком из более или менее крупных городов нет социального центра – приюта для женщин, пострадавших от семейного насилия? Данные, говорящие о насилии в семейных отношениях, – это мрачное свидетельство сил архаических образов с их повторяющимися, своекорыстными программами. Муж одной из моих бывших клиенток к своим тридцати пяти годам был женат четыре раза, он не давал ей шагу ступить без своего разрешения и, что совсем не удивительно в таком случае, списывал все свои неконтролируемые эмоциональные срывы на ее провокации. Термин любовь ни в коем случае неприменим для описания подобного рода отношений; скорее, слово страх больше соответствует их тональности. Опорой очень слабому Эго мужа служила как высокая должность, так и возможность срывать злость на запуганной жене. Его способность управляться со своим атавистическим страхом была минимальной, что тем самым не могло не причинять боли другим.

Также нам достается и от воинствующих фундаменталистов, которых довольно много в любом уголке планеты. Неспособные выдержать даже малую толику неопределенности в своей вере, они стремятся утвердиться ценой отказа от открытости и уважительного отношения к убеждениям других людей, отличающимся от их собственных. И это касается не только террористов-смертников. Это относится и к тем, кто упорно лезет во всевозможные школьные советы и комитеты, рекомендующие школьные учебники для своего штата. Архаический страх неоднозначности заставляет их отвергать открытия ученых и исследователей, которые были накоплены за последнюю тысячу лет, предпочитая им упрощенную, архаическую картину мира своей племенной истории. Как ни печально, этих уважаемых граждан фактически невозможно склонить к подлинному диалогу, не говоря уже о проработке теневого вопроса страха, ибо кому захочется всерьез изучать то, что его пугает? Здесь просто нужно отдавать себе отчет в том, что их страх ущемляет всех нас от имени «религии», а затем переизбрать их, чтобы такие люди никогда не оказывались на руководящих постах.

Во всех подобных неспокойных отношениях, будь то брак или сумятица политического противостояния, неисследованный ребенок внутри нас испуган, истощен и рефлективно направляет свои взрослые силы на обслуживание инфантильной программы. Такой ребенок есть в каждом нас, и мы в своем большинстве без особого, впрочем, успеха пытаемся сдержать настойчивую программу этого ребенка из уважения и привязанности к другому человеку. Но не бывает отношений, целиком свободных от таких спорадических всплесков нарциссического личного интереса. Никто из нас не достиг такой стадии индивидуации, в буквальном смысле слова «буддовости», чтобы превзойти свои архаические потребности. Следовательно, Тень нарциссизма вкрадывается во все отношения, даже в самые совершенные, и составляет этическую задачу отношений, а именно «до какой степени я могу подлинно любить Другого, чтобы не позволять моим запросам доминировать в наших отношениях?». Мы раз за разом требуем от наших партнеров того, чего сами не научились давать или находить для себя. Становясь взрослей, мы все более и более понимаем, что задача обеспечивать свои потребности находится под нашей ответственностью, а не Другого, как бы ни хотелось переложить эту задачу на его плечи. И чем мы способнее взяться за это предприятие, тем легче получается жить с неоднозначностью – и как индивидуумам, и как обществу, – тем свободнее и более достойными называться любовью становятся наши отношения.

Любовь как теневая задача

Но много ли их, таких отношений, что управляются принципом любви, заботы об инаковости другого? Как много отношений подрывается реактивацией архаического имаго Себя и Другого? Как много истощается, притом не из-за постоянного расширения и взаимной поддержки партнеров, но на ухабах привычки, страха перемен, отсутствия позволения идти своим собственным путем и отказа соглашаться с требованиями собственной ответственности? Как психотерапевту мне не раз приходилось стоять перед одной болезненной дилеммой. Получив приглашение помочь людям разобраться с взаимоотношениями и имея нравственную необходимость поддержать их, я в то же время порой сознаю, что отношения эти зиждутся на незрелости обоих сторон. Если эта незрелость может быть открыта сознанию, принята ответственность за нее, тогда есть отчетливая надежда для эволюции отношений в сторону более удовлетворяющей и развивающей программы. К сожалению, тот из двоих, кто менее развит или менее зрел, часто не желает принимать участие в таком проекте или не способен на это. Он будет настойчиво возвращать отношения обратно к их менее зрелой стадии и упорствовать в этом застойном состоянии, которое служит безопасности, но никак не росту, и уж тем более не может претендовать на то, чтобы называться любовью. Ирония в том, что любовь становится, как это ни смешно, теневой задачей для нас всех, когда она: 1) просит от нас большего, чем то, что мы считаем привычным; 2) просит нас пересмотреть собственные комплексы и регрессивные имаго; 3) просит большей щедрости духовной, чем мы привыкли проявлять.

Думаю, ясно, к чему я здесь клоню: отношения должны служить росту каждой стороны, приближая нас к тому, чем мы можем стать. В моем представлении те отношения, в которых люди «заботятся друг о друге», не заслуживают называться взаимностью, по крайней мере, зрелыми отношениями любви. Любовь сама по себе включает поддержку и заботу, и, следовательно, мы свободно предлагаем дары друг другу… дары, порой требующие от нас значительных жертв. Доброта, внимание и снисходительность – часть любых здоровых отношений, и сделать что-то ради другого – это дар нам обоим до тех пор, пока не обслуживается прежняя созависимость или угнетающая уступчивость.

Любовь требует независимости обеих сторон, свободы, отсутствия контроля и вины, принуждения, манипуляции. Зависимость – не любовь, аннулирование изначальной ответственности каждого из нас за свой рост, отказ от принятия полноты ответственности за свою жизнь. Отвергнуть этот вызов – значит избегать взросления, неважно, насколько зрелым может проявить себя индивидуум в других сферах жизни. Этот теневой момент скрывается в большинстве отношений и представляет собой основной источник несчастья, обвинения и застоя. Мы все куда с большей легкостью перекладываем вину на своих партнеров, чем соглашаемся расти сами, признавать, что мы – единственные действующие лица в каждой сцене этой многосерийной драмы, которую зовем своей жизнью. Поэтому вполне разумным будет полагать, что это мы сами отвечаем за ее итоги и выводы, а не наши партнеры. Признание этой ответственности не так сложно, как абстрактный факт, но страшно непростая вещь в контексте повседневной жизни, когда наша воля дробится, когда мы уязвимы и когда мы попадаем под действие своих архаических комплексов.

Том и Салли, наша семья-прототип, разменяли четвертый десяток, имеют двоих детей, обзавелись, как и планировали, домом в пригороде и с трудом сдерживают раздражительность и желание ответить упреком на упрек в общении друг с другом. Кто-то из них скажет: «Сделай то-то» или «Не делай того-то», и немедленной реакцией будет вспышка эмоций, град обвинений и дальнейшее ухудшение семейной кармы. Подспудно в каждом из них пульсирует навязчивый страх, хотя и бессознательный в своей сущности, что, достигнув своих внешних целей, отыграв экономические и домашние роли, они могут оказаться лицом к лицу с бессмыслицей всего происходящего в их жизни. Они пришли ко второй половине жизни, активно участвуют в своих религиозных и общественных организациях и при этом ни он, ни она не чувствуют глубокой внутренней связи с чем-либо. Эта нераспознанная скука, чувство, что ты не на своем месте и просто плывешь по течению, нисколько не вылечивается и не рассасывается солидностью положения среднего класса и тем более семейными узами. Что тут удивляться в таком случае, что вспышки гнева, «просачивающиеся» как результат «непризнаваемой депрессии», выходят на поверхность во взаимных упреках, обмене колкостями и всевозрастающем чувстве безысходности.

Брак Тома и Салли так типичен потому, что он изнывает под бременем нашей главной фантазии, а именно что некий магический Другой все устроит для нас, сделает жизнь осмысленной, исцелит наши раны и поможет избежать задачи взросления и встречи с тем обширным экзистенциальным вакуумом, который должна признать каждая сознательная душа[54]. И потому, что жизнь со всеми ее возможностями, всеми ее решениями столь необъятна, мы цепляемся за малое и надеемся, что Другой избавит нас от этой задачи – взросления. Но поскольку наши партнеры не делают этого, не могут и не должны этого делать, мы сердимся на них. Это теневой материал, потому что он подкармливает все то, что лежит внутри нас, все то, что нас пугает и заставляет испытывать неловкость от самих себя.

Том винит Салли в том, что она его не хочет понять, а Салли упрекает Тома в том, что ей от него никакой помощи в хозяйстве. И хотя, по правде говоря, оба они могли быть чуточку внимательней к заботам другого, каждый из них пойман теневыми нарциссическими заботами, которые являются нашим общим наследством. Честно признаться самому себе в своем смятении, даже в отчаянии, признаться в страхе перед будущим, во всевозрастающем чувстве неадекватности – именно это могло бы послужить приглашением им обоим к перестройке своего восприятия другого. Иногда в курсе семейной терапии мне удавалось подвести людей к озвучиванию этих глубочайших тайн, но для начала нужно пробиться через нашу самую первичную из защит – перекладывание вины на другого. Супружеская пара перестает посещать сеансы семейной терапии, как правило, по той причине, что один из них или оба делают вывод, что один партнер не собирается сделать другого «счастливым», что бы это ни означало, – или, наоборот, не хотят соглашаться, что им предстоит такая немыслимая задача. Приняв эту элементарную ответственность, каждый из них может стать свободным настолько, чтобы поддерживать своего партнера, непрерывно проявляя заботу и внимание и не ожидая, чтобы этот другой решил запутанную головоломку его собственной жизни. Но зачастую для многих это оказывается сверх всяких сил – принять этот теневой момент как часть себя, а не как недостаток своего разобиженного партнера. Наша самая первичная защита – искать вне себя причину своих проблем. Признание, что мы сами — единственная константа всех возможных отношений, потребует и того, чтобы мы всерьез взялись за решение проблемы своей Тени.

Так можем ли мы вообще освободиться от наших нарциссических, самодовольных программ? По здравом размышлении ответом будет «Нет»; думать иначе – значит мечтать о немыслимом уровне индивидуации. Хотя справедливо то, что мы порой можем достичь столь заоблачных высот, но оставаться там у нас не хватит сил. К примеру, кто из нас достаточно последовательно обращается к своим эмоциональным нуждам, притом зрелым образом? Кто из нас может всецело возложить на себя задачу самоуважения и не ждать от наших партнеров, что они станут некритичной, всегда подбадривающей нас группой поддержки? Кто способен сдержать острое словцо, когда Другому захочется покритиковать нас? Кто может действительно сам отвечать за свое эмоциональное благополучие и полностью снять это бремя со своих партнеров? А ведь все это задачи зрелости, от которой происходит качество всех наших взаимоотношений.

Как ни парадоксально, если мы постоянно «живем для других», мы рискуем созависимостью и размыванием вполне законного личного интереса. Автономный рефлекс оставления личной заинтересованности с течением времени обязательно проявит свою нездоровую природу. Мы действительно вправе ожидать, что к нам будут относиться с уважением, ожидать заботы, внимания и поддержки от каждого в нашей жизни. Наша природа не желает никакого рода насилия над собой. Подавлять все природное внутри себя – значит рано или поздно взрастить там чудовищ. Из них наиболее распространенный – это депрессия, тот тип депрессии, который происходит от протеста нашей психики, когда урезаются ее законные права. Следом за ним идет чудовище гнева, вторичная реакция на тревогу, начинающаяся с отказа в законном личном интересе. И даже при самом тщательнейшем отслеживании этот тип гнева все равно просачивается в тело, вызывая раздражительность, в поступки, имеющие в себе больше напора и скрытой агрессии, чем мы сознательно согласились бы их наделить. Вот Тень за работой, она захватывает исподтишка то, что мы отказались проработать сознательно.

Зрелые отношения

Итак, отношения – это постоянный парадокс, та область, в которой порой соперничают законный личный интерес и интерес другого. Эти отдельные программы не обязательно враждебны и даже не антагонистичны, ибо в здоровые отношения каждая из сторон вступает для того, чтобы всегда с готовностью протягивать руку помощи другой. Зрелые отношения – те, в которых каждая сторона принимает ответственность за индивидуацию партнера. Когда подобный настрой присущ обеим сторонам, тогда даже случайный крен к разбалансированным отношениям, обусловленный комплексами, оказывается тут же выправлен или забыт. Когда же такой интенциональностью наделена только одна сторона, тогда отношения будут неуравновешенными и будут склоняться к конфликтам и вероятному разрыву. Такое определение зрелых отношений выглядит делом разумным и даже легким, но только на словах. На деле же все намного сложней, поскольку такой высокий уровень зрелости потребует немало от каждого из нас. Если я могу вполне оправданно допустить, что Другой здесь не для того, чтобы сделать за меня мою работу по жизни, однако намерен поддерживать мои усилия в этом, тогда я сделаю гигантский скачок к расчистке завалов, захламляющих и ослабляющих отношения. К сожалению, немало людей незаметно впадают в контролирующие формы поведения, напуганные перспективой того, что их внутренний ребенок окажется без заботы со стороны Другого. Или же боятся того, что Другой повзрослеет и, заслышав призывный зов трубы, отправится в свое собственное путешествие, оставив их в одиночестве. Вот так и получается, что мы, так сильно ценящие отношения, часто оказываемся не способны подняться до азбучной истины, характеризующей настоящую близость, а именно, что прочность отношений не может быть выше уровня зрелости каждой из участвующих сторон.

Когда ко мне на сеансы психотерапии приходят семейные пары, самый первый вопрос, который я задаю себе в уме: каков уровень их эмоциональной зрелости. Совершенно очевидно, что эта зрелость – не обязательно функция возраста и житейского опыта. Это скорее функция личностной силы и, если воспользоваться несколько старомодным выражением, силы характера. Как ни печально, на тот момент, когда большинство супругов обращаются за помощью к психотерапевту, ячейка общества оказывается порядком потрепанной, накоплены взаимные обиды, добрая воля исчерпана, уступив место азартному обмену упреками. Психотерапия в случае некоторых пар может даже повлечь за собой ухудшение отношений, потому что такие вооруженные вылазки причиняют новые, порой непоправимые раны. Помнится, в старой песенке Карли Саймон превозносятся доверие и открытость: как это хорошо, когда двое во всем доверяют друг другу. Правда, в последнем куплете певица с грустью признается: «Хотела бы я не знать кое-каких твоих секретов». Так что не стоит переоценивать даже такую вещь, как «открытость в отношениях». Впрочем, не хочу, чтобы меня обвиняли в том, будто я потворствую скрытности, можно со всем основанием полагать, что материал, даже оставленный под спудом, все равно даст протечку в ходе повседневной жизни и отравит воздух, которым дышит семья.

Оценивая силу взаимоотношений, на самом деле, в первую очередь, смотришь, силен ли сам человек как личность, достаточно ли он зрел, чтобы принять на себя ответственность за свою жизнь. Все с готовностью кивают головой утвердительно и указывают на те сферы в своем внешнем мире, за которые они действительно отвечают, притом вполне успешно. Но часто ли они снимают мерку с несоразмерной величины своих эдемских ожиданий, переносимых на партнера? Никто из нас не свободен от глубинной, архаической фантазии, будто другой способен сделать так, что наша жизнь заработает на нас, наделит смыслом, принесет облегчение былым ранам и, если повезет, избавит от тягот взросления и последующей взрослой жизни. Теневая задача здесь поистине способна обескуражить кого угодно, поскольку придется сделать шаг в край сомнений и тревоги, принять более широкую дефиницию самого себя и окончательно признать тот факт, что мы были и продолжаем быть одинокими, радикально одинокими в этом мире, особенно в отношениях с другим человеком.

Если верить старой поговорке, лучше быть одному, чем хотеть быть одному. Но когда общая тональность масскульта сводится к тому, как найти «магического другого» или как развлечься, чтобы поменьше оставаться одному, мы понимаем, что за суетой нашей переполненной событиями и встречами жизни кроется Тень одиночества. (Один мой коллега-психотерапевт как-то сказал мне следующие слова: «Я занимаюсь психотерапией с другими, чтобы легче сносить собственное одиночество».) Есть и еще одна поговорка на ту же тему: «Лучшее лекарство от одиночества – это уединение». Уединение – образ жизни, при котором мы вполне представлены сами себе, той разношерстной, но приятной компании внутри нас и, следовательно, совсем не одиноки. Как это ни парадоксально, возможность уединиться – единственный верный признак благополучных взаимоотношений. Мое умение быть терпимым в отношении к себе, когда я действительно предоставлен самому себе, – это предвестник моей способности находиться в неагрессивных, ненарциссических отношениях с другим человеком. И правда, очень странный парадокс: теневое требование терпимости к самому себе напрямую связано с теневым вызовом терпимо относиться к инакости Другого. Кто бы мог подумать?

Таким образом, прогноз для любых взаимоотношений основывается на этой теневой дилемме, а именно: могу ли я ужиться с собой как я есть? Если нет, то как можно ожидать, что сможет или должен кто-то другой? Когда одна или другая сторона отстранилась от самости, от подлинного признания и принятия страхов и надежд своего экзистенциального одиночества, тогда все это немыслимое месиво будет вываливаться на Другого. Не удивительно, что мы так ценим близость в отношениях, притом что на поверку она оказывается очень хрупкой. И что удивляться, что мы с вами, шагая в шумной толпе, становимся все более и более одиноки.

Говорят, что интровертам легче удается выстроить свой внутренний мир, может быть, это так, может, и нет, однако экстраверты, от природы склонные дорожить взаимными связями и заряжаться от них, куда более рискуют переложить бегство от себя на других. В любом случае без внутренней жизни, то есть без связи с личностной непреходящей реальностью, без чувства внутреннего водительства мы будем раскручивать все более и более обструктивную динамику, переносимую на партнеров, на словах горячо любимых. Все это мы прекрасно знаем, но только не желаем слышать. Куда проще переложить вину на кого-то еще или поискать Другого получше.

Сам себе психолог

Для развития внутренней жизни понадобится обзавестись психологическим складом ума. Что это означает? Значит ли это, что я смогу эффективнее анализировать Другого и, возможно, манипулировать этим знанием в своекорыстных целях? Вот это уж точно теневое искушение! К слову, как раз поэтому люди, наверное, и берутся изучать психологию, впрочем, не всегда отдавая себе отчет в таком мотиве. Скорее, психологический склад ума требует, чтобы я задавался вопросом о каждом своем порыве, каждом поступке, каждой подмеченной закономерности: «Откуда, из какого места внутри меня пришло это?», «Когда мне уже приходилось быть здесь раньше?», «На что похожи эти ощущения?» Несмотря на то, что жизнь вечно меняется и каждое мгновение неповторимо, наша интрапсихическая история накладывает все те же старые отпечатки на новые мгновения. Быть самому себе психологом – для этого потребуется такая непрерывность внимания, что мы скорей готовы махнуть на все рукой, чем прикладывать столько усилий.

Вернемся снова к нашим приятелям Тому и Салли. Когда Салли начинает наезжать, он замыкается в себе. Когда Том закрывается, она сразу паникует и тогда уже не подбирает выражений. Откуда взялось это па-де-де, что раз за разом проигрывается в их отношениях? Эти два человека, искренне убежденные, что любят друг друга и что их любовь взаимна, не могут выйти на арену интимности, чтобы не активировать то самое исторически сложившееся энергетическое поле, которое составляет наше чувство Я и чувство Другого. Том, сам того не желая, проецирует на партнера по супружеству некую часть своей личной истории, связанной с женщинами, в первую очередь – с бесцеремонной, навязчивой матерью. Когда Салли начинает действовать ему на нервы, эта архаическая история перекидывается в настоящее. Для ребенка первая линия обороны – спасаться бегством от грозящей опасности. Вот почему этот во всем остальном сильный взрослый человек рефлективно соскальзывает к архаической защите и отступает. Для Салли такое поведение активирует ее проекцию отсутствующего, отвергающего родителя. Фактически же это комплекс заряжает ее на ожидание, что ее вот-вот отвергнут. В этот момент она переносит на Тома всю прошлую тревогу, муку и гнев, которые ребенок просто не в силах выразить, и они снова пускаются вскачь по замкнутому кругу.

Психологический склад ума требует, чтобы мы регулярно размышляли по поводу двойственной динамики, постоянно действующей под поверхностью всех взаимоотношений, а именно проекции и переноса. Любое содержание бессознательного может быть спроецировано на Другого в любой момент. Больше того, динамика, которая ассоциируется с этим содержанием и его архаической историей, тоже будет перенесена на Другого. Вот откуда берутся повторяющиеся мотивы в наших отношениях. (Задумаемся о том, как Эвелин выбирает спутника жизни. Почему далеко не глупая женщина снова и снова останавливается на том же самом паттерне?) Снова же на сознательном уровне все выглядит достаточно очевидно, но когда мы несознательны или не желаем такими быть, тогда приписываем происхождение возникающих конфликтов Другому. Психологический склад ума требует постоянного размышления о своей собственной истории и своей программе.

Много ли из нас найдется желающих сделать над собой такое усилие? Но альтернатива оставаться бессознательным, как мы все знаем, радует еще меньше. Меня порой даже коробит, когда некая парочка заявляет: «Мы хотим поработать над нашими отношениями». Известно ли им, что это означает – что подобная работа потребует героического усилия с их стороны. Возможно, они ожидают, что эта работа в конечном итоге заставит партнера прогнуться под тот шаблон, который они несут внутри себя? От Тома, к примеру, она потребует не отступать перед лицом внезапных наскоков Салли, но приблизиться к ней, что, в свою очередь, успокоит ее. А от Салли – не бичевать Другого за то, что его нет рядом, но понемногу принимать на себя ответственность за свою эмоциональную подпитку. Чтобы разорвать этот порочный круг проекции и переноса, каждому придется заглянуть внутрь себя и набраться смелости, чтобы обуздать рефлективные реакции, выручавшие прежде, но теперь только порабощающие каждого из них. Только тогда путы окажутся порванными, а отношения – возможными.

Все то, чего я не хочу замечать в себе, за что не желаю нести ответственность – это моя Тень, не твоя. И самое большее, о чем я могу тебя просить, – это постараться воспринимать свою теневую работу всерьез, как я пытаюсь относиться к моей. Но не слишком ли многого я прошу? Учитывая печальное состояние столь многих отношений, ответом, похоже, будет «да», поскольку такая устремленность к зрелости потребует изрядных усилий от большинства из нас. Строго говоря, только взрослые могут иметь плодотворные отношения, и, хотя вокруг полно людей с большими телами и большими ролями в этой жизни, взрослых среди них не так уж много[55].

Неохотно, против воли, но нам приходится признать три принципа динамики отношений – те принципы, которые присутствуют во всех отношениях во все времена:

1 Мы от природы склонны проецировать на Другого то, чего не знаем о себе (бессознательное) или чего не хотим знать о себе (Тень), или наше нежелание взрослеть и принимать на себя полноту ответственности за свою жизнь (наша упорствующая незрелость).

2 Поскольку Другой не станет, не может и не должен принимать ответственность за то, что мы сами отложили: за наше бессознательное, нашу Тень, нашу незрелость, или если наша скрытая программа окажется нереализованной, – отношения имеют тенденцию перерождаться в проблему власти с ее приглашением контролировать или манипулировать другим или в вину с ее привычной парой жертвы и палача.

3 В таком случае у отношений остается выбор – распад, обвинение, сдерживание гнева и депрессия или же взросление. Единственный способ повзрослеть и создать реалистичные отношения, достойные потраченных сил и времени, – это отозвать проекции и перенос по времени, признать их своим теневым содержимым и принять на себя ответственность за свое эмоциональное благополучие и духовный рост, даже если мы сделали выбор поддержать усилия нашего партнера поступить аналогичным образом.

Повторю еще раз: эти три стадии взаимной вовлеченности партнеров присутствуют всегда, в любых близких отношениях. Отличие может быть не в динамике, хотя отношения могут значительно разниться в интенсивности или форме выражения, но в том, в какой степени каждый из партнеров созрел или желает созреть. Подобный процесс зрелости потребует обращения к некоторым непростым вопросам, имеющим теневую подоплеку. В их числе следующие:

• В чем именно мои зависимости проявляются в этих отношениях и на что мне следует обратить внимание, чтобы перестать быть зависимым?

• О чем я прошу моего партнера, что следует уметь делать самому, если я собираюсь быть уважающим себя взрослым, полностью отвечающим за то, как обстоят дела в моей жизни?

• Каким образом я постоянно ограничиваю себя, раз за разом реимпортируя мою историю со всеми ее заряженными рефлективными реакциями в нынешние отношения?

• Действительно ли я поддерживаю своего партнера, при этом не перекладывая на себя его ответственность расти и стать свободным взрослым?

Эти вопросы требуют исследования нашей Тени и желания разобраться со всем, что появляется на экране нашего сознания. Порой для начала не помешает выслушать мнение о себе другого человека в контексте этих специфических вопросов, если, конечно, мы на такое способны. Другому больше всего достается от нас за все нелады в отношениях, – он же и знает нас лучше всего, по крайней мере, видит под тем углом, под каким мы нередко не способны увидеть себя.

Мы говорим, что ценим, как ничто другое, близость в отношениях, при этом ежедневно подрывая их. Привидения, что кроются здесь, происходят из двух источников: 1) силы истории к самовоспроизведению через механизмы комплекса, проекции и переноса и 2) непомерной экзистенциальной тревоги, порождаемой требованием взрослеть. Повзрослеть – значит признать и принять нашу уязвимость и научиться жить дальше, невзирая на нее. В поэме, озаглавленной «Гнев галош», Энн Секстон вспоминает, каково это – быть маленьким человечком: волей-неволей соглашаешься, чтобы тебя вели за руку большие люди, пытаешься подстроиться и приспособиться к тому, что жизнь потребует от тебя. И даже спустя годы продолжаешь искать руководства и поучений извне и задаешься вопросом: а когда же, наконец, и я окажусь среди этих самых взрослых:

…эй, большие люди, где вы там

и когда я буду с вами рядом?[56]

Где они, эти большие люди, от которых требуется различать, что действительно важно, а что нет; где эти большие люди, готовые принимать на себя ответственность, и когда же мы окажемся среди них?

Глава 6

Один умножить на…

Коллективная Тень

Порок, что отдает почет добродетели, несносен, – мы зовем это ханжеством. Но должно быть найдено слово и для почтения, что добродетель нередко оказывает пороку, – или, если на то пошло, было бы разумно с ее стороны так поступать.

Сэмюель Батлер. «Путь всякой плоти»

Все человечество – одна семья, неделимая и неделящаяся, и каждый из нас ответствен за проступки всех остальных. Я не могу отделить себя от греховнейшей из душ.

М. К. Ганди

Куда бы мы ни шли, всюду несем с собой и свою Тень. В действительности, чем сильнее свет, тем неотвратимо длиннее будет и Тень. Чем более «просветленными» считаем мы себя, тем необъятней оказывается все то, что остается в бессознательном или от чего приходится защищаться. (Как сказал мне кто-то сегодня: «Чем больше я читаю, тем больше понимаю, что ничего не читал. Интересно, долго ли я проживу?»[57]) Пожалуй, самые сумасшедшие люди из всех, кого я знаю, – дипломированные психоаналитики. Сумасшествие некоторых очаровательно, и это, как правило, только на руку их пациентам. Другие не могут не травмировать своим сумасшествием тех, кто обращается к ним за помощью. И никакой объем анализа, целенаправленного усилия к сознательности или стремления к добродетели не станет гарантией против теневых вторжений.

Куда бы мы ни шли, наша Тень идет за нами след в след со своими теневыми программами, вытесненными мотивами, со своей историей, непрожитой жизнью и стратагемами, обусловленными страхом. В моей личной жизни, на рабочем месте, в тех снах, что снились мне сегодня ночью, – всюду теневые элементы активны и подвижны. И если так обстоят дела со всеми и каждым из нас, с одной особой, то что происходит тогда, когда собираются вместе больше чем один? Не пойдет ли Тень за каждым из них, вызывая противоположные или взаимные проекции, смешиваясь и в сумме давая еще большую тьму? Не является ли Тень группы чем-то большим, чем сумма индивидуальных Теней, и не создается ли так совершенное новое измерение бессознательного? Подобно тому как двое могут сплетаться своими Тенями, образуя знаменитое folie а deux, так же и группы могут страдать от совместного заражения, коллективного безумия, всеобщего энтузиазма. Достаточно взглянуть на печальную летопись истории человечества, чтобы увидеть массовое заражение, общее безумие, войны и охоту на ведьм, насилие, которое может возникать на почве массовой одержимости[58].

Моя мать как-то обмолвилась, что самый дорогой из всех рождественских подарков она получила где-то в 1920 году от своей матери. Был это апельсин, один-единственный апельсин. Было это еще до авторефрижераторов и вагонов-холодильников, так что апельсин, переживший путешествие на север, стал для нее маленьким чудом. До этого она вообще не видела апельсинов, но знала, что такой волшебный подарок стоил немалых жертв ее матери, стиравшей и штопавшей белье, чтобы прокормить семью. Мне вспоминается эта история каждый год, когда вижу, как на Страстную пятницу народ в ажиотаже стекается к «Уол-Марту» или «Костко», чтобы с шести утра, в самый канун праздника в честь того, кого считают Спасителем Мира, с упоением отдаться материалистическому неистовству, глумлению над его жизнью и учением.

Подобно тому как Эго индивидуума предрасположено защищать себя, отдавать предпочтение своему ограниченному видению реальности, отвергать все те элементы, что диссонируют ему, подрывают и угрожают, так же и в группе всегда обнаруживается текучее, аморфное, но крайне уязвимое Эго. Из любой области нашей психики, которая исключена из постоянного самоанализа, может высвобождаться значительная энергия на добро или на зло, безразлично, насколько возвышенными могут быть заявленные цели группы. Более того, это текучее аморфное Эго всегда крайне восприимчиво к манипуляции со стороны харизматического лидера. Каждый индивидуум в группе привносит комплексы, нужды и скрытые программы, ожидающие активации. Диктаторы, политики и телепроповедники со знанием дела ставят себе на службу эту текучесть группы – слагаемое как коллективной озабоченности, так и неисследованной жизни каждого индивидуума.

Тень добра

Порой мы становимся свидетелями поистине драматических примеров того, как люди могут использовать свою Тень самым благотворным для окружающих образом. Масштабные катастрофы, которые порой охватывают всю страну или ее регион, часто побуждают людей творить великие дела милосердия и щедрости духа, рисковать своей жизнью и благополучием. Меня всегда трогает до слез готовность людей прийти на выручку соседу, оказавшемуся в беде. Бригады электромонтеров переезжают из штата в штат, восстанавливая подачу электричества, распределяются медикаменты, активно проводится сбор денег и продуктов питания для пострадавших от стихийных бедствий, многие мои коллеги с готовностью вылетают на место происшествия, чтобы работать как с измученными и израненными жертвами природных катаклизмов, так и с самими спасателями. Самые обычные, на первый взгляд, люди, которые еще несколько часов назад не интересовались жизнью своих соседей или даже враждовали с ними, удивительным, непостижимым образом преобразуются, становясь для них поддержкой и опорой[59]. Вот так даже наша «доброта» – скрытая, благотворная сторона нашей природы – может тоже проистекать из Тени.

И пусть доказывают циники, что подобный альтруизм – лишь глубинная форма самолюбования, что мы таким образом неосознанно защищаемся от собственной травмы и изоляции, выручая других из беды. Но я скорей готов поверить, что подобные мгновения трансцендентного призыва поднимают многих над своей привычной изоляцией к высшей сопричастности с другими людьми. Даже те слова, что описывают это явление, удивительно откровенны. Сострадание, означающее, что мы действенно разделяем страдание другого человека, синонимично пассионарности (пассио = страдание на латыни) или симпатии и эмпатии (патос = страдание по-гречески), или немецкому Mitleid («сострадание»). Такие минуты словно взламывают нарциссическую изоляцию, возвышая человека до деятельного участия или мысленного отождествления с нашим всеобъемлющим единством бытия. Каждый в такие минуты постигает, скорей экзистенциально, чем сознательно, что обособленность людей лишь кажущаяся и что мы связаны воедино общей для всех людей природой. В такие моменты мы можем подняться над программой личной выгоды, чтобы соучаствовать в нашей общей судьбе, общем предназначении и приобщиться к чему-то большему, чем привычные поиски личной выгоды.

Это преображение от самоизоляции к соучастию, эта «проективная идентификация», представляющая собой мощную форму отождествления с другим человеком, время от времени «переигрывает» рефлективные защиты индивидуального Эго. Но, смею предположить, даже этот гуманитарный импульс является теневым проявлением. То, что мы отрицали внутри себя, неожиданно приходит в движение во внешнем мире и достигает трансцендентной власти над нашим Эго. Программа импульсивного своекорыстного интереса моментально замещается теми энергиями, что обычно остаются в вытесненном состоянии, расщеплены или действуют только на бессознательном уровне. Где так много расщепления и враждебности в наших душах, может обитать и милосердие как действенное выражение любви.

Не существует, наверное, более безотрадного занятия, чем психотерапевтическая работа с серийными педофилами или насильниками-рецидивистами с самыми неблагоприятными прогнозами. Критический рубеж может быть перейден в лечении таких индивидов лишь в том случае, если они оказываются способны пережить ту боль, которую причинили другому. В такую минуту боль, ставшая взаимной, словно перебрасывает связующий мостик к другому, и перемены становятся возможны через самоотождествление с другим. В любом случае теневое измерение, прежде вытеснявшееся состраданием, чувствительностью к нуждам других, выходит на поверхность и предлагает возможность обоюдного исцеления. Нет такого насильника, который сам бы не пережил насилие, и по этой причине способность сочувствовать своей жертве, как бы редко она ни встречалась, остается единственной надеждой на исцеление. По иронии судьбы, подобная эмпатия может переживаться как сокрушительно болезненная, поскольку прежде их выживание в значительной степени зависело от притупления боли, переноса боли на другого и наработки психологических настроек, помогающих скрывать, десенсибилизировать или диссоциировать страдание[60].

С другой стороны, там, где есть природные катаклизмы, всегда будут и мародеры, и желающие подзаработать на поддельных страховках, и мошенники, всегда готовые оставить ближнего в беде. Не нужно далеко ходить, чтобы увидеть примеры того, как эти отвратительные типы наживаются на чьем-то несчастье. При всем том, что их грабительское, хищническое поведение легко и просто назвать проявлением теневого материала, куда сложнее, пожалуй, будет пояснить поведение тех, кто поднимается выше возможности наживы и добровольно жертвует своим временем и силами во имя сострадательной поддержки другого. Как ни парадоксально, оба этих случая – пример того, что столь явно способно проявиться в каждом из нас, пусть даже мы прежде никогда не осознавали этих дуальных возможностей.

Теневые экстазы

Разве можно забыть старую поговорку In vino veritas? Сколько их, застенчивых, зажатых юнцов, которые, хватив лишку, вдруг надевают на голову абажур и начинают потешать свою компанию или внезапно поддаются любовному порыву и высказывают запретные желания? Тех, кто внезапно начинает петь, шутить, громогласно смеяться или заливаться слезами? Или, будучи «под градусом», давать волю своей Тени, чтобы уже на следующее утро раскаиваться в этом? Не зря ведь Т. С. Элиот в своей пьесе «Вечеринка» предложил сделать бар или дионисийское пиршество новой исповедальней! И все же немало народу смогло за «возлияниями» действительно излить душу, выразить неподдельные аспекты своей индивидуальности в подобные моменты свободного самовыражения. Такой дух свободы живет в каждом из нас, но мы рано узнаем, что его проявление – слишком дорогое удовольствие в нашем племени или семье, и только воздействие «снадобья из колбы» или одобрение группы позволит выразить этот расщепленный аспект души. Когда мы задаемся вопросом «Почему приходится столь многое в себе скрывать от других и даже от себя?» – ответ следует искать в той плате, которая с нас однажды была востребована. И вот так мы становимся чужими сами себе, как и другим, а теневой материал растет, словно снежный ком.

И все же, как мы все знаем, подавляющее большинство случаев домашнего насилия, автокатастроф, сексуального домогательства и уголовно наказуемого поведения тоже замечено за людьми, находящимися в состоянии опьянения, когда они переживают то, что Пьер Жане, французский психолог XIX века, называл l’abaissement du niveau mental, снижением внимательности сознания, или эффективности эго-фильтрации. В чем психологическое различие между толпой, которая курит травку на рок-концерте, утопая в какофонии звуков, притупляющей бдительность Эго, и сотней тысяч добрых бюргеров на нацистском сборище в Мюнхене, неистово вскидывающих руку в приветствии фюреру? Разве не выходят представители обеих этих групп за рамки их индивидуального сознания, их этических рамок, даже их привычных страхов, переносясь в некое трансцендентное царство, наполняющее силами, энергией, дарующее экстаз[61]? Что заставляет обычных парней, всего год назад состязавшихся на футбольном поле, а теперь движимых страхом, изоляцией, ностальгией и групповым притуплением, участвовать в массовых убийствах, разряжать магазины своих «М-16» в пленных или пытать и мучить их, что мы совсем недавно могли видеть в телерепортажах? Если бы эти возможности не были скрыты в нас, тогда совсем непросто было бы решиться на подобное варварство, будь оно даже выражением национальной политики. Военное руководство времен Второй мировой и войны в Корее было потрясено, когда узнало из сообщений о поведении солдат в бою, что в своем большинстве солдаты, даже попав под огонь противника, не спешили в ярости палить в ответ.

Было сделано предположение, что большинство из них несли в себе глубоко укорененное запрещение убийства другого человека, даже на войне. Это поразительное сопротивление убийству было в значительной степени преодолено при подготовке солдат для войны во Вьетнаме и у последующих поколений молодых рекрутов тем, что инстинкт сопротивления был подавлен усиленной выработкой навыка не размышляя, по приказу открывать огонь.

Кто из нас не желал бы такого «экстазиса», экстатического превращения обыденности в нечто сногсшибательное? Каких только злодеяний, погромов, холокостов не увидел свет от обычных людей, как мы с вами, кого мощные, соблазнительные идеологии, групповое мышление и безысходность своего времени вынуждали к тому, на что бы они при других условиях ни за что бы не согласились? Как отмечал Эдмунд Бёрк в XVIII веке, для торжества зла довольно лишь молчания добрых людей. Но что произойдет, когда «добрые люди» – они же орудия зла – открыто примут его сторону, отведя свой взгляд или же потворствуя злу напускным нейтралитетом?[62] Нам известно, к примеру, что число людей, активно содействовавших злодеяниям Холокоста, было невелико. Мы также знаем, что ничтожно малым было число тех, кто открыто выступил против. Подавляющим большинством оказались безразличные, пассивные наблюдатели, испуганные и приспособившиеся, обычные люди, не выказывавшие особого интереса к тому, что выходило за рамки их понимания или ответственности – совсем как мы с вами.

Мы знаем, что работа Холокоста, как и других подобных ужасающих явлений в нашей истории, стала возможной при содействии этих простых людей. Безумных личностей наберется не так уж много в любом веке, но вот приступы массового психоза действительно случаются, потому как харизматическое безумие во всем остальном вменяемых людей соприкасается с «безумными наклонностями» и приводит их в движение. Психологическая инфекция, теневая чума действительно имеют место, и мало кто из нас наделен устойчивым иммунитетом от них. К примеру, Адольф Эйхманн был личностью ничем не примечательной и уж тем более не чудовищем – уж слишком для этого он был зауряден: чиновник, типичное «должностное лицо». Помимо прочего, в круг его обязанностей входило решение «вопросов транспортировки». Какое имело значение, куда и какой груз растоптанной гуманности везли эти поезда, если сам он пребывал в полной уверенности, что служит «высшему порядку», ценим за свою службу и, как следствие, вся его мишурная жизнь есть служение трансцендентной миссии! Благородный девиз может вдохновить на что угодно, даже на самые ужасные вещи.

Исследования, посвященные теме полицейских подразделений, задействованных как мобильные карательные отряды в Восточной Европе и на российских просторах, открывают следующий факт: те, кто в свое время присягал соблюдать закон, потом со спокойной совестью творил и злодеяния. Представ перед судом, они выдвигали в свою защиту потрясающе простой довод: ведь закон поменялся, а они всего лишь продолжали придерживаться закона! Нацисты-врачи могли и дальше соблюдать клятву Гиппократа с ее основным принципом «Не навреди», навещая свои семьи, а затем принимать участие в ужасающих экспериментах во имя псевдонауки. У них получалось жить такой теневой жизнью или притупляя чувства шнапсом, или же через расщепление: «Это моя жизнь, а это моя работа, и они существуют по отдельности одно от другого», или придумав рациональное объяснение: «Это все ради службы Новому Порядку», или считая себя участниками чего-то настолько великого, что они не могли его постичь или что-либо изменить. В противоположность распространенному мнению оказавшие сопротивление подобному насилию над собой и другими чрезвычайно редко подвергали себя смертельной опасности, в большей степени рискуя потерять службу или место в обществе. Остается только задаться вопросом: случился бы вообще Холокост и подобные ужасы, если бы простые граждане воспротивились насилию над своими душами и насилию над другими людьми.

Но чтобы не зазнаваться, не помешает вспомнить об экспериментах Стенли Милграма в Йеле, проведенных в 1960-е годы. В планах у него было побывать в Германии и попробовать определить составляющие так называемого «немецкого характера», возможную причину, приведшую эту цивилизованную нацию к коллективному варварству. С учетом того, что немало простых людей склоняется к варварству в стрессовых условиях, он разработал определенную тестовую программу. Прежде чем отправляться в Германию, он решил поставить серию экспериментов с участием обычных граждан-добровольцев, которых для этой цели приглашали прямо с улиц Нью-Хейвена. Этим обычным людям, ничем не отличающимся от нас с вами, сообщали, что они приглашены принять участие в «научных исследованиях» высшего порядка. От участников эксперимента требовалось не спеша задавать вопросы испытуемым с условием, что после каждой ошибки отвечающий получал удар тока. По мере того как испытуемые с каждым разом давали все менее верные ответы, а удары становились все чаще и сильнее, они начинали протестовать, а затем кричать при увеличении напряжения. Когда же «испытатели» не решались причинять боль испытуемым, они подвергались словесному нажиму: продолжать, делать ток сильнее и тем самым послужить науке, а кроме того, выполнить условия договора, который с ними обсудили заранее. Даже наблюдая причиняемую ими боль, значительное большинство, более 60 %, – и этот факт не может не вызывать тревоги – продолжали эксперимент и увеличивали уровень боли, как потом оказалось, воображаемой, до ужасающих уровней.

Это были вполне нормальные люди, и все же в своем большинстве они последовательно продолжали делать все больнее своему ближнему, потому что им недоставало цельности характера, смелости или нравственности или чего-то другого, чтобы отказаться и принять последствия нарушенного договора. Они не знали, что эксперимент был подстроен, разряды были ненастоящие, а «испытуемые» – приглашенные актеры – лишь притворялись, что получают удары током. Итог эксперимента был таков: д-ру Милграму оказалось незачем ехать в Германию, чтобы выяснять нюансы «немецкого характера»[63].

Тень, по всей видимости, не знает национальных границ. По правде говоря, меня всегда страшила возможность стать участником такого теста – и сейчас, и в тех далеких 1960-х, поскольку я и сам не знаю, как поступил бы с учетом обстоятельств. Легко судить других, но мы сами – как бы мы поступили в той ситуации? И как мы поступаем сейчас?[64]

Мне вспоминается один знакомый врач, который никак не мог примириться с нетрадиционной сексуальной ориентацией своего сына и постоянно рассказывал язвительные анекдоты про «гомиков», но при этом не терпел в своем присутствии антисемитских шуток. Сколько таких анекдотов о геях, обобщений на этнической почве или открыто расистских выпадов осталось на нашей совести и на совести тех, кого мы не решились одернуть? Как можно говорить, что Тень – нечто внешнее, когда она до такой степени является частью нашей коллективной культуры? Опять же, подобно тому как у нас с вами есть хрупкое Эго, имеет его и группа. Группу легко склонить в нужную сторону, в противном случае число безработных быстро пополнили бы изобретательные рекламщики-манипуляторы, циничные политиканы и приторные телепрововедники. Но их стараниями и через наши психологические бреши в наше сознание успешно протягивают то, что мы в любом другом случае с негодованием отвергли бы.

В недавние годы одна крупная христианская деноминация приняла решение признавать нормативным стандартом своей веры не жизнь Иисуса Христа, а Библию. На первый взгляд, подобный сдвиг может показаться минимальным. Фактически же таким образом ее августейшие лидеры сделали попытку уйти от беспокоящей парадигмы, воплощенной в образе жизни и связях неженатого Иисуса с мытарями и блудницами, от его недвусмысленного призыва любить «другого», бросающего вызов раннему и куда более жесткому набору племенных ценностей. (Как подметил Шекспир в «Венецианском купце», даже дьявол может найти для своих проделок оправдание в библейских наставлениях, охватывающих множество веков и племен.) Эти чиновники от веры нашли способ развязать себе руки. Такой Иисус совершенно не устраивал их, и они решились на агрессивный шаг, чтобы обрести прочную защиту для своих индивидуальных комплексов путем избирательного использования библейских цитат. Люди, которые ни за что не доверили бы свои тела врачам античной эпохи, охотно и без тени сомнения принимают ограниченные этноцентрические ценности доисторической, изолированной племенной культуры. Вскоре после этого они очистили свои семинарии и университеты от несогласных профессоров. Вот она, разбушевавшаяся Тень под маской благочестия, защиты традиции и собственных неврозов – и все именем странствующего рабби, проповедовавшего всеобщее братство, на котором некогда зиждилась их вера!

Когда мы с семьей жили в Швейцарии, мне захотелось, чтобы дети своими глазами увидели концлагеря, и поэтому мы совершили своеобразное паломничество в Дахау, Берген Бельсен в Германии и Маутхаузен в Австрии. С тех пор ни у кого из моих детей не возникало желания шутить на этнические темы или давать волю дискриминирующему поведению. Обоим стало ясно, что пункт прибытия у поезда расизма один – в таких вот жутких местах. Вместе мы сосчитали ступеньки, вырубленные в каменоломне Маутхаузена, по которой заключенных заставляли бегать, таща на себе двадцать кило камней, заглянули за край «Утеса парашютистов», названного так потому, что тела узников сбрасывали отсюда вниз на дно карьера. Мы спрашивали себя: как такие места вообще могут существовать в наш просвещенный век? На такие вопросы не сможет дать ответа ни один геополитический, экономический или культурный анализ. Нечто темное таится в наших жизнях, внутри каждого из нас! В конце концов я сделал для себя вывод, что подобные трудные вопросы так и останутся без ответов, по крайней мере, пока не наберется достаточного количества тех, кто сможет признать: «Подобные ужасы совершались моими соотечественниками или моими единоверцами или такими же, как и я, обычными людьми, и на мне, хотя я и не был здесь лично, тоже лежит ответственность за все это». Только тогда может начаться подлинное исцеление.

Мы стояли на краю каменоломни около концлагеря Маутхаузен, а прямо за колючей проволокой виднелись поля картофеля и свеклы, и мы то и дело посматривали на краснощеких фермеров, занятых своим вечным трудом. Порой даже не верилось, что все это произошло здесь, в эти краях. Что рассказывали им родители? И что они сказали своим детям? То, какой ужасающий запах стоял над карьером от разлагающихся тел? Или о том, что ожидало человеческий груз, который выгружался на железнодорожной станции в поселке?

Но забыть – значит переместить подобные энергии, эти ужасающие психические способности в преисподнюю и гарантировать тем самым их рецидив в следующем поколении. Между двумя великими войнами Юнг отмечал, что Вотан, «Берсеркер», древнегерманский бог грома, все чаще появляется во снах его пациентов-немцев. Вотан, восседающий на восьминогом боевом коне Слейпнире[65], не прекращает своей вечной скачки и предстает перед нами всякий раз, лишь только мы успеваем забыть о нем. Стук копыт Слейпнира эхом отдается в наших снах, возникающих на самой границе цивилизации. Такое забвение порождает холокосты.

Тень на рабочем месте

Вот еще одно направление, где вполне проявляет себя коллективная Тень – в нашем рабочем окружении. Ведь неужели кто-то поверит, что, уходя из дому, мы оставляем свою Тень в платяном шкафу? И кто поверит, что группа – это не сумма всех нас, и не несет на себе бремени наших общих и личных проблем? Почему так выходит, что группы, которые создаются для того, чтобы служить общему делу или производить продукцию, так часто работают неслаженно, конфликтно, перегружены взаимной неприязнью, а среди персонала оказывается так много «трудных» людей?

Существует значительная разница между коллективом и сообществом. Коллектив формируется сознательно, целенаправленно, ради служения общей для всех цели. Пример подобного коллектива с нечеткими границами – пассажиры самолета. Объединяет их лишь то, что всем нужно добраться самолетом из Хьюстона в Денвер или Чикаго. Но случись на борту самолета какая-нибудь неожиданность или мы заподозрим, что с самолетом что-то неладно, сразу же возникает сообщество, поскольку каждый человек в эти моменты поднимается от своего индивидуального опыта до трансцендентного аффективного взаимодействия, на мгновение делающего людей одним целым – индивидуальностей, как и прежде, и одновременно участники общего дела. Коллективы непрочны, потому что обладают незначительной связующей силой, и, как только намеченные цели снимаются или меркнут в своей неоспоримости, такая группа распадается. Сообщества же наделены устойчивостью, пока аффективный заряд, порожденный их первичным переживанием, по-прежнему продолжает пульсировать в них. Коллектив апеллирует к уму, сообщество взывает к душе. Как-то один мой приятель оставил теплое местечко в крупнейшей кондитерской фирме, объяснив это тем, что и в свободное время они с коллегами говорят только о печенье. В глубине же души он понимал, что печенье это ему глубоко безразлично, и он сменил надежное материальное положение на полную тревог жизнь художника, вызвав удивление всех и насмешки некоторых. Прежнее место для него было коллективом, но не сообществом. Свое сообщество ему еще предстояло открыть через парадокс изгнанничества – удел каждого творческого человека.

Вспомним, что «психе» в переводе с греческого языка означает «душа». Как психика всегда с нами по жизни, так и душа никогда не отделена от нее. Наш ум направлен на достижение конкретных целей: выпускать больше продукции, разрешать конфликты, достигать экономического успеха, но душа постигается в контексте смысла, в том, ради чего все задумывалось, как и в чем была задействована духовная сторона дела. Принимая на работу новых сотрудников, бывший директор по кадрам одной многонациональной компании рассказывал мне, что он всегда в свою речь вставлял замечание: компания не обязана их любить. Она пользуется их услугами, пока они приносят прибыль, но тут же откажется от них, лишь только продуктивность пойдет на спад. К этой вынужденно крутой ремарке он незамедлительно прибавлял совет открыть для себя в новой должности то, что может подпитывать эмоционально, поскольку зарплата – это далеко не все в жизни, а также не забывать об отношениях с близкими и коллегами по работе, поскольку лишь так можно восполнить душевные нужды. Мудрый человек, он болел душой за каждого работника, а не за коллективную абстракцию, которую представляет собой любая корпорация.

Этот директор по персоналу знал, что стоит лишь утратить контакт с душой – и неприятности не замедлят дать знать о себе перебоями со здоровьем, в личных отношениях или эмоциональными срывами. Организации, не желающие признавать потребностей души, будут продуктивными лишь до поры до времени. В какой-то момент они начнут терять своих лучших сотрудников и расходовать слишком много энергии на решение внутренних проблем. Модная ныне тенденция «разукрупнения» или «управляемой помощи» (эвфемизм, звучащий скорей как ругательство) или неприкрытая «работа на результат» – все эти факторы корпоративной жизни неизбежно ведут к потере души. А значит, Тень и дальше незримо будет делать свое дело во всякой корпоративной структуре.

Либидо, или психическую энергию, на другие цели можно перенаправлять только до поры до времени. Подобно тому как индивидуумы страдают от невроза, то есть расщепления сознательной жизни и программы души, так же могут страдать от невроза и корпорации. На этом основании возникла даже целая новая профессия, получившая название «совершенствование организационной структуры», со своими степенями, программами сертификации и комитетами профессиональных стандартов, поставившая своей целью исцеление души корпоративной жизни. Специалистов СОС нередко привлекают для того, чтобы помочь соединить концы с концами в итоговых показателях предприятия, а вместо этого им приходится разбираться с аффективными расстройствами компании и людей, которые в ней работают. В этой серой зоне между консалтингом и индивидуальной психотерапией они пытаются прокладывать свой, такой двусмысленный путь. Работающие с группами или корпоративными структурами обнаруживают следующий факт: подобно тому как индивидуум страдает от вторжения комплексов, которые заряжаются энергией от захороненных «идей» и – осознается это или нет – направляют поведение человека, так же проявляет себя и динамика группы. Она на поверку оказывается суммой индивидуальных комплексов, привнесенных каждой стороной в общее дело; к тому же все наемные работники попадают в зависимость от прихотей доминантных комплексов своего лидера. Не случайно же древние верили, что благоденствие народа определяется здоровьем правителя. Как узнаем из сказок, когда царю нездоровится или у него нет царицы, тогда колос не родит, скот не плодится, дети превращаются в камень в материнской утробе и люди начинают болеть на работе.

Один из наиболее распространенных комплексов, которые представляют собой выражение теневой энергии, – родительские имаго. Люди стремятся в коллектив в надежде, что там будут встречены их эмоциональные нужды. Обнаружив, что желаемое не всегда совпадает с действительным, начинают чувствовать себя на рабочем месте подавленно, раздраженно или несчастливо и начинают изобретать самые разнообразные способы отхода. Те же, у которых сложилось восприятие родителей как бесцеремонно контролирующих фигур, будут вступать в глубокие противоречия со своими работодателями вплоть до саботирования поставленных перед ними заданий. В природной реакции «дерись или беги» фаза «дерись» проявляется как агрессия, воровство, саботаж; фаза «беги» – нерадивость, уклонение и пассивное/агрессивное поведение.

Кроме того, психологические механизмы проекции и перенесения, встречающиеся в личных взаимоотношениях, не редкость и для корпоративной жизни. Соперничество между сестрами и братьями в семье проецируется на коллег по работе; соперничают ради внимания и признания, испытывают зависимость или гнев к вышестоящим и т. д. Перенос способствует тому, что сила динамик прошлого сохраняется и в настоящем. Таким образом, корпоративная жизнь часто дублирует драмы и разочарования семейной жизни, события архаичной динамики отношений родитель – ребенок и создает привычный паттерн в эмоциональной жизни работника. И, подобно тому, как задачи личностного развития, стоящие перед ребенком, вынуждают его адаптироваться к условиям своего окружения, так же и у работника формируется ложное Я[66], глянцевая персона, отыгрывающая все те же архаические адаптации. При встрече с несокрушимой корпоративной структурой работник где только возможно будет уклоняться или отступать, часто таким образом, который дорого обойдется психологической цельности его личности. Работник, столкнувшись с недостатком заботы со стороны корпорации, будет склонен постоянно заискивать, искать одобрения или же поддастся соблазну комплекса силы, выбивая для себя или офис с лучшим видом из окна, или более завидное звание, или особые привилегии. Если бы с помощью денег можно было решить все эмоциональные нужды! Даже получая приличные деньги, люди по-прежнему не находят себе места, а корпоративную жизнь продолжает лихорадить.

То, что индивид оставил без внимания в своей личной психологии, неизбежно проявится в корпоративной жизни со своим привычным клубком последствий. Любая организация, каким бы благородным или возвышенным ни был ее первоначальный замысел, неизбежно пробуждает первичные имаго, которые ее работники носят в себе, те самые заряженные кластеры, которые возникли в динамике семьи происхождения и реплицируют ее. Когда современный коллектив вызывает рефлективное, основанное на ложном Я поведение и отношения, любая группа окажется ятрогенной, инфантильной и регрессивной.

Когда же мы добавим к этой смеси теневую программу всех групп за определенный период времени, а именно то, что их изначальная высокая цель вырождается в сохранение организации любой ценой и защиту тех, кто получает привилегии от группы, психологические последствия для индивидуума могут оказаться огромными. Среди этих последствий – дальнейшее снижение личностного авторитета, пробуждение инфантилизирующих реактивных паттернов и репликация личностных неврозов. И поскольку психика постоянно спрашивает: «Когда я мог быть здесь раньше?», в наших личных и корпоративных отношениях значительнее всего прочего скажется программирование, полученное от самых первых уроков Я и другого, то есть от семьи происхождения. Таким образом, церкви, больницы и университеты[67] – все они могут внести свой вклад в подавление роста и развития личности, которую они вроде бы призваны поддерживать.

В «Государстве» Платон задается вопросом: «Кто достоин управлять другим человеком?» Его ответ – царь-философ, иначе говоря, не только получающий верховную власть, но и обретший меру мудрости. В организациях же, как мы часто видим, на высокую должность человека приводит движущий комплекс, энергетически заряженный сценарий, почти не признающий самокритики, непробиваемый для критики остальных и столь часто обслуживающий сам себя, что группы поневоле наследуют замашки своего лидера. Психотерапевты и специалисты в вопросах совершенствования организационной структуры постоянно сталкиваются с этим феноменом на рабочих местах. Лидер может пригласить их разобраться с какой-то корпоративной проблемой, и тот же лидер будет яростно противиться переменам, неподдельному диалогу и критике со стороны тех, кто больше всего страдает от общего невроза.

Таким образом, Тень любой организации состоит из того, что угрожает начальственному Эго, – из неисследованного, бессознательного в лидерстве. Поэтому любая группа, даже с самым благожелательным внутренним климатом, может неявно контролироваться жадностью, незрелостью или нарциссическими нуждами своего босса. И неважно, будет это осознаваться или нет, все внутри группы будет страдать и выражать этот конфликт симптомами, травмирующими как группу в целом, так и ее членов по отдельности.

Большинство корпоративных структур за редким исключением мотивируется достижением результата, показателями производительности и квартальными отчетами правлению и акционерам. Как следствие, моменты, связанные с качеством жизни, остаются вне сферы внимания. В этом лидеры корпораций близки с политиками, которые скорей проигнорируют существование в их городе фабрики, загрязняющей окружающую среду, чем потеряют прибыльную статью в местном бюджете. Они забывают, что дышат одним с нами воздухом, что этим же воздухом дышат их дети и что невидимые токсины уже делают свое дело в генетических программах будущих поколений. С другой стороны, в ряду наиболее стабильных и прибыльных в долгосрочной перспективе окажутся те компании, где способы поощрения работников включают не только денежную форму, но и поддержку атмосферы взаимовыручки, которая становится повседневной нормой организации, где серьезное внимание уделяется психологическому воздействию эстетики рабочего места. Но там, где видят перед собой только быструю прибыль, эти моменты качества жизни выпроваживаются в царство Тени, и это рано или поздно доставит неприятности всем. Как это ни печально, но лидерами корпораций зачастую становятся именно те, у кого индивидуальная психология максимально противится диалектике, переменам и расхождению во взглядах[68].

Экологические катастрофы, высветившие непробиваемое самомнение лидеров Энрона, Тайко и им подобных, самым негативным образом сказались как на их сотрудниках, так на обществе в целом. Это очередное напоминание о том, что даже так называемые «светила» тоже отбрасывают длинную Тень. Но следует отметить также, что немало биржевых аналитиков, аудиторских фирм, юридических компаний, даже почуяв душок скандала, не спешат оставить выгодную кормушку и бить в набат. Снова встает все тот же непростой вопрос: как бы я поступил на месте среднего менеджерского звена, получая прибыли от роста нашего портфеля акций, зная, что квартальные прибыли компании зависят от безукоризненных балансовых отчетов, и при этом понимая, что с этической стороны в нашей компании не все чисто? Протестовать, ставя тем самым под удар свое положение в компании? Или молча уйти? Сообщить обо всем в прессе? Или постараться снять сливки – а там хоть потоп? И снова не дает покоя тревожная параллель с Холокостом. Кто мы – палач, свидетель, безразличный наблюдатель, спасатель или жертва? Знаменитый вопрос Уотергейта звучал так: «Что нам было известно, когда мы узнали об этом?» К этому нужно добавить еще: «И как мы поступили с этим?»

Чего хочет душа?

Исцеление личности требует восстановления связи с душой – в этом плане исцеление группы выглядит аналогичным образом. Это означает, что менеджеры должны идти на риск перемен, не бояться конфронтации и уметь направлять энергию в нужное русло. Как утверждает основной закон психологии, все те задачи развития, которые не поставил перед собой родитель, непременно достанутся ребенку. Не менее справедливо, что все проигнорированное корпоративным или коллективным лидером станет проблемой, которая ляжет бременем на плечи работников или членов группы. Все, что мы не можем или не хотим замечать в себе, рано или поздно достанется тем, кто нас окружает. А значит, даже малая толика нравственного отношения к другому человеку заставит каждого из нас проделать свою личную работу, чтобы не обременять тех, о ком мы заботимся, или тех, за кого несем корпоративную ответственность. Современной психологии в значительной ее части просто недостает духу, чтобы задать такой весомый вопрос: «Чего же хочет душа?» – вместо того, чтобы спрашивать: «Чего хочет мое Эго?». Точно так же и каждая группа, чтобы восстановить свою первоначальную энергию и чувство смысла, должна спрашивать, как возрастает или уменьшается душа в результате существующих практик и положений. Но чтобы задать эти важные вопросы, нужна или немалая смелость со стороны лидера, или совсем отчаянное положение. И личностям, и членам корпоративных организаций – всем нам нужно набраться смелости и потребовать большего смысла, противостоять обезличиванию и практикам инфантилизации и еще раз задать этот же вопрос: «Чего хочет душа?» Как нации, нам тоже не обойтись без вопроса о душе. Не потеряли ли мы свою душу в безумной погоне за прибылью, отводя взгляд от неприятных истин, стремясь окружить себя максимумом возможных удобств? Скажем, в свете последних неоспоримых научных фактов глобальное потепление выглядит достаточно однозначно: мы знаем, что уже это поколение должно предпринять серьезные шаги, чтобы, по крайней мере, замедлить, если уж не обратить вспять его воздействие. Но многие ли из нас согласятся пересесть на менее престижные автомобили, сократить выброс углерода и предпринять тысячи других вполне выполнимых шагов, если это хоть в чем-то стеснит нас? Мы бездумно расхищаем и без того не безграничные ресурсы нашей маленькой планеты, и это – тоже всем известный факт. Но где же голос лидеров наций, почему они замалчивают этот вопрос? И где всеобщее возмущение подобным коллективным самоубийством? Эта Тень – на нас и на наших детях, а мы принимаем на себя коллективную вину за свою пассивность.

Нас так легко соблазняют наши творения, завораживают наши институции, научные выводы, способность отвлечься от мировых страданий, а Тень продолжает расти, как снежный ком. Мы, убаюканные иллюзиями прогресса и быстротой перемен, похоже, утратили способность спрашивать с себя. Если бы некий пришелец издалека посетил нас, что бы он подумал о доме, который мы построили, о том духовном доме, где нам суждено провести недолгое время нашего пребывания на этой планете?

Мы приготовились и показали, как мы живем.

Пришелец подумал: что ж, везде у вас

полный порядок.

Ваши трущобы, должно быть,

где-то у вас внутри[69].

Глава 7

Наименьший общий знаменатель

Институциональная Тень

Всякий, кто может заставить вас поверить в нелепицу, может и убедить совершать злодеяния.

Вольтер

Видите ли, в этом мире есть одна ужасная вещь, а именно что каждый имеет на все свое объяснение.

Жан Ренуар

Самые непримиримые противоречия кипят вокруг таких материй, для которых нет веских доказательств ни у одной из сторон.

Бертран Рассел

Раз уж существует индивидуальная Тень, значит, Тень распределена между нами, просачивается в коллективное выражение через наши общественные взаимодействия друг с другом. Это просачивание Тени тем более получает одобрительную санкцию всякий раз, когда она институционализируется.

Однажды в ходе беседы с одной моей обеспокоенной пациенткой она призналась мне, что больше не понимает, что творится в ее мире – в том мире, где она выросла, которому верила, чьи ценности в ее понимании были благородны и достойны зависти. Разделение внутри ее церкви и те едкие нападки, которыми обменивались обе стороны, словно бы служили отражением взаимной враждебности и жгучей непримиримости культурных войн ее нации. Не было больше той Америки, достойной в ее представлении самого почетного места в мире, которую она прежде знала и в которую верила. Тогда я упомянул о не столь привлекательных аспектах нашей истории, что подобные разделения не новость, что мы однажды уничтожили шестьсот тысяч сограждан, а миллион других сделали калеками. Мы истребляли коренные цивилизации и насильно загоняли их в концлагеря, именуемые резервациями[70], и узаконили самую позорную из всех человеческих практик, «специфичный институт» рабства. Даже сейчас, невзирая на все наше изобилие, 20 % населения страны ложатся спать голодными каждый вечер, а собственно штат, в котором она живет, – лидер по количеству смертных казней, но на последнем месте по здравоохранению, образованию и перспективам для населения. Ей пришлось признать, что по-настоящему она никогда не знала своей страны. Ее и моя тоже Америка – с облагораживающей личностью Великого Освободителя, планом Маршалла, страна равных возможностей для всех, – эта же страна неоднократно развязывала агрессивные войны, вторгалась в Мексику (1846–1848), на Гавайи (1893), Кубу (1898), Филиппины (1898), в Иран (1953), Гватемалу (1954), Ирак (2003), навязывала войны многочисленным коренным племенам, свергала законные правительства в Иране, Аргентине, Никарагуа, Вьетнаме и многих других странах. Не кто иной, как наша страна, борец за права человека и верховенство закона, создала де-факто концлагеря для собственных граждан – нисеев – и открыто попирает права человека в Абу-Граибе и Гуантанамо[71]. Она не стала отрицать и того, что администрация, за которую она голосовала, грубо подделала разведданные, чтобы дать волю старой вражде и новому империализму; что она же скрывает научные данные о репродукции, глобальном потеплении, токсичных выбросах и сексуальном образовании, цинично отстранилась от защиты природных ресурсов, сняла разделительный барьер между церковью и государством; потворствовала богатым за счет бедных и среднего класса через изменения в законодательстве, восстановила навязывание нравственных догм меньшинства, прежде упраздненное широким консенсусом; намеренно разделила своих граждан так называемой политикой вбивания клиньев, урезала субсидии на здравоохранение наименее социально защищенным, придумала внезаконные обоснования для снятия запрета на проникновение в личную жизнь, политизировала утечку данных, классифицированных как секретные, использовала красную тряпку войны с терроризмом для превышения своих полномочий и избирательного использования закона (таково было заключение Верховного Суда и Американской ассоциации адвокатов), предала наших союзников и создала новых врагов, осмелилась навесить ярлык на каждого несогласного или пытавшегося призвать ее к отчету за отсутствие патриотизма или потворство терроризму своей мягкотелостью – и это все та самая администрация, которая объявляла о своей приверженности семейным ценностям и строгим нравственным нормам[72].

Разве эти примеры – не корпоративная Тень, мрачный шлейф, сопровождающий самодовольных людей, с готовностью расхваливающих свои достоинства и добрые намерения? Как тут не вспомнить замечание Эмерсона, что наши поступки говорят громче наших слов? И разве не верным будет сказать, что корпоративная жизнь, какими бы благородными ни были ее намерения, вечно будет возвращаться снова к своему наименьшему общему знаменателю? Эдлай Стивенсон, бывший губернатор от штата Иллинойс и посол США в ООН, как-то сказал, что нравственным мерилом нации может служить то, как она относится к тем своим гражданам, которым меньше других повезло в этой жизни. На эту целительную программу возлагала все свои надежды и моя клиентка, однако правительство, которому она отдала свой голос, скатилось до авантюр во внешней политике и затягиванию поясов во внутренней из-за своей ограниченной идеологии. Когда кто-то посылает на войну сына или дочь другого человека, насколько во всем этом замешана Тень? Ведь в армию на самом деле чаще всего попадают дети из бедных слоев и национальных меньшинств. Какую внешнюю политику проводил бы в жизнь средний и верхний класс, если бы призывную повестку во время следующей иностранной авантюры получили их дети?[73] Вот это была бы настоящая проверка национальной безопасности и семейным ценностям.

Никто не спорит с тем, что факел в руке статуи в нью-йоркской гавани продолжает маяком светить всему миру, однако он также отбрасывает очень длинную и мрачную Тень. И это относится и ко всем остальным нациям! Коллективная, совокупная, институциональная Тень всегда содержит в себе неисследованную Тень каждого из нас. То, в отношении чего мы бессознательны, чего не желаем замечать, привнесет свою долю тьмы в нашу коллективную институциональную Тень. На протяжении многих лет мальчиком для битья, излюбленным объектом нападок моралистов и общественных критиков оставалась нацистская Германия, ставшая как бы испытательным полигоном прочности западных человеческих ценностей и цивилизационных институтов. Но и там, что совершенно очевидно, нравственные, образовательные, религиозные, научные институты оказались не способны предотвратить диктатуру Тени. У нас есть полное основание спросить – как могло получиться так, что культура, которая дала миру Гете и Бетховена, произвела на свет таких свиней, как Геббельс и Гиммлер? Как на свободных выборах могла она отдать предпочтение австрийскому капралу, этому ничтожному социопату, и вручить ему свою душу? Как могла она обрушиться на свои этнические меньшинства и своих недееспособных граждан, посвятив свои инженерные способности решению проблемы массовых перевозок и эффективного уничтожения людей в лагерях? Как вышло, что древнее дерево, дуб Гёте, под которым некогда любил бывать мудрец из Веймара, оказалось буквально в центре Бухенвальда? Как могла возвышенная культура, породившая Фауста, – и это невольно отозвалось эхом в местоположении фабрики смерти под названием «Книжный лес»[74] – стать сценой такого скатывания к мрачной деградации человеческого духа? Почему культура Дихтера и Денкера стала также и культурой Рихтера и Хенкера?[75]

В то же самое время большинство американцев остаются в пугающем неведении относительно того, что касается Тени их собственной истории. С нации, которая с гордостью называет себя оплотом свободы, но прежде узаконила рабство, целенаправленное уничтожение коренных цивилизаций, лишь в последние десятилетия поставила вне закона расовую сегрегацию и дискриминацию по половому признаку и по-прежнему сохраняет законы, дискриминирующие сексуальные идентичности и предпочтения, – с такой нации тоже есть что спросить. В особенности же с тех наших школьных учителей, которые не способны представить темные грани нашей истории, чтобы в противном случае нам не увековечить эту зачищенную, самодовольную историю. Но спрос вдвойне с наших проводников нации, разменивающих наивысшие принципы американского эксперимента ради собственного переизбрания на повторный срок. И еще с тех, кто своими голосами отправил их на этот высокий пост.

Под спудом каждой цивилизационной фантазии любой институции лежат архаические моменты тревожного менеджмента и своекорыстного интереса. Когда активируются обе эти опасности, институции, подобно индивидуумам, склоняются к регрессии и отказу от своего первоначального видения. Подобная регрессия ведет к многообразию проявлений фундаментализма, потому что всякая форма фундаментализма мотивируется страхом и каждая из них остается заложницей некоей идеологии, безусловного объекта поклонения, ибо идеология эта сулит избавление от того, что кажется таким пугающим. Нет, ни одна разновидность фундаментализма не служит злу сознательно, но своей неспособностью к самокритике фундаменталисты создают чудищ истории – погромы, инквизиции, преследования и насилие, молчаливых спутников верноподданнического рвения. Пройдясь по концентрационному лагерю Дахау, Грегори Кэртис пришел к такому заключению:

Ничто так не угнетает душу в Дахау, как знание, что эту огромную машину зла невозможно было выстроить и управлять ею во имя зла. Столько энергии могло породить только служение какому-то идеалу. Невольно возникает вопрос: как это могло случиться? Ответом будет – они верили[76].

Мы можем надеяться, что нам, возможно, удастся обойтись без фанатизма «истинно верующих» и позволено будет признать, что все мы, как есть, в действительности находимся в бессознательном – члены племени честных сомневающихся. Но институции, как и индивидуумы, составляющие их, подвержены регрессии и, как следствие, скатываются к ментальности осажденных. Да, на рынке идей побеждают лучшие, те, что действительно работают. Однако любое смещение в нашей нравственной или интеллектуальной убежденности запускает компенсаторный крен к жесткому, непоколебимому убеждению. Любая эрозия предположений и допущений возбуждает рвение к реакционному возрождению. Это защитное движение есть в каждом из нас, потому что в каждом из нас есть фундаменталист. Как результат, открытость в поисках истины и желание признать неуловимую сложность всех великих загадок низводится до некой истерической бравады и стремления заглушить голоса несогласных. Когда эта неопределенность преобладает, люди готовы проглотить что угодно. Юнг говорил об этом:

Только лишь метафизические идеи утратят свою способность пробуждать в памяти первоначальное переживание, они не только становятся бесполезными, но на деле оказываются существенными препятствиями на пути к более широкому развитию. Цепляясь за собственность, некогда означавшую богатство, перестаешь замечать, какой недееспособной, несуразной и безжизненной она становится, и тем упрямее держишься за нее… В результате мы видим… ложный дух самомнения, истерии, ограниченности, преступной безнравственности и схоластичного фанатизма, поставщика мишурных духовных товаров, псевдоискусства, философской невнятицы и утопического надувательства, пригодных разве что на то, чтобы их оптом скормили современному человеку толпы[77].

Естественно, и у каждой страны есть своя Тень, своя темная история нетерпимости, расизма, подавления коренных народностей или этнических меньшинств. За одним из множества примеров, которые можно было бы здесь привести, обратимся к смелой и содержательной книге «Индейское зеркало: Рождение бразильской души», которую написал о своей национальной истории мой бразильский коллега Роберто Гамбини. Миссионеры-иезуиты принесли свое христианство цивилизации индейцев и уничтожили эту цивилизацию именем Спасителя Мира. Вооружившись набожностью «реальной политики», они спроецировали свою Тень на более простую культуру, прежде жившую в полной гармонии с окружающей средой. Как отмечает Гамбини, «европейцы превратили духов леса в Дьявола христианской религии, индейцам же отвели исключительное место – своих жертв»[78]. Гамбини цитирует не только светские исторические анналы, но и письма миссионеров-иезуитов, отправленные в Португалию: «В восприятии иезуитов XVI века, – пишет он, – как и белого человека в Бразилии, с той поры свет никогда не касался индейцев. Их природа, их культура, их тела и души неизменно считались принадлежащими темной окраине человеческого бытия»[79]. Еще одну иллюстрацию бессознательной жизни и ее разрушительных проекций можно усмотреть в той нерешительности, с которой иезуиты входили в среду порабощенных ими туземных племен: «Проблема также существует с посещением их деревень, поскольку невозможно отправляться туда в одиночку. Деревенские улицы полны женщин, и все мы, вступая в их поселения, испытываем священный страх»[80]. (Подумать только, какими страшными, должно быть, казались им эти женщины! И в чем состоит проблема – в туземных женщинах или в монахах, подавленных материнским комплексом, боящихся собственной природы?)

Откуда же тогда происходит эта пугающая темнота – от души туземца или от Тени высокомерия, империализма, гордыни, женоненавистничества европейца, его бессознательного? Как могут «цивилизованные нации» раз за разом придумывать рациональное объяснение захвату чужих земель и культур, принося им свое неизученное сердце тьмы? Ответ очень прост: нужно лишь найти «обоснование», потому что «обоснование», мнимая «справедливая причина» может оправдать что угодно. Эта печальная хроника низменных мотивов и надменных комплексов, одурманивающих сознание, обнаруживается повсюду и представляет собой тайный, теневой позор нашей западной фантазии прогресса. Рабочая метафора у Гамбини: индейцы как зеркало европейской души, ее мрачное отражение в этом зеркале, ибо мрачный образ, который апостолы веры, спасения и прогресса не захотели признать своим отражением, они спроецировали на коренные народы. (Лишь в 1537 г. Римский папа Павел III объявил, что индейцы имеют человеческую душу. До тех пор вполне законным было убивать их, как хищник убивает свою жертву.) Каждая нация, каждая корпоративная структура постоянно обращалась к образу Другого, будь то соперничающая вера, национальное меньшинство или этническая группа, чтобы не замечать «своего мрачного отражения в стекле», не видеть зверя, прячущегося во внутренних джунглях.

И разве не это противоречие между исповедуемыми просветленными институциональными ценностями и нашим реальным поведением на протяжении истории представляет собой приглашение к работе с Тенью? Где ярче свет, там и Тень длинней всего. Созидающий разум может быть обращен к разрушению, если он окажется захвачен комплексом, особым интересом или будет движим страхом. Не задумываться об этой непреходящей дилемме – не только абдикация сознания, это верная гарантия ее повторения. Юнг написал цикл эссе, посвященных феномену Германии, которые можно читать бесконечно. Он обращал внимание на то, что исторические и социально-экономические условия в Веймарской республике привели как к экономическому коллапсу, так и к упадку культуры. Перед лицом этой депрессии выросло сверхкомпенсаторное превосходство. (Когда я вполне осознаю свое незавидное положение, можно попробовать ощутить хотя бы свое превосходство над тобой. Этот упадок духа поможет мне оправдать почти все, что угодно.) Кроме того, продолжает Юнг, под институциональными ценностями иудео-христианской традиции по-прежнему протекают языческие энергии. За инструментами научного достижения упорно сохраняются теневые программы страха, контроля и доминирования. Все, что отрицается внутри, не замедлит прорваться во внешний мир. Как пророчески заметил поэт XIX века Генрих Гейне, нация, сжигающая свои книги, однажды отправит на костер свой народ[81].

И вот еще один пример в том же ряду, на этот раз из Франции послевоенной эпохи. Дуг Сандерс в «Торонто глоб энд мейл» передает историю более чем двухсот тысяч детей, родившихся от немцев-солдат у матерей-француженок за время войны. Быстрая капитуляция Франции, поражение и оккупация наложили на всю нацию болезненный отпечаток унижения, кроме того, к движению Сопротивления примкнула лишь незначительная часть французов. Все вместе взятое вылилось в стремление обелить себя, в защитное отрицание, а также в преследование детей, родившихся в это бедственное время. И только теперь голос этих детей был услышан. Лишь на склоне лет многие из них смогли рассказать, каким отчуждением, деградацией, физическим и психологическим унижением оказалась наполнена их жизнь – и только потому, что они были «не теми» детьми. Преступление их состояло не в том, что они родились «внебрачными» – они стали живым напоминанием голлистской Франции, как много французов стало коллаборантами и сотрудничали с врагом. С пожизненным прозвищем enfants maudits, «проклятые выродки», их существование обернулось сплошным проклятием и в то же время живым доказательством того, сколь болезненной может оказаться встреча лицом к лицу с национальной Тенью.

Сёрен Кьеркегор заметил как-то, что «толпа истины не слышит». Наша глубочайшая надежда в отношении демократии заключается в том, что хотя бы время от времени толпа все понимает как следует. И все же всякий раз, стоит лишь выйти за пределы совести и сознательности индивида, как в игру вступают другие силы. Взаимодействие комплексов, коллективная инфекция психологических токсинов, проективная идентификация – все это может привести к психиатрическому состоянию, известному как folie deux, или «парная мания».

Нам нужно создавать институты всякий раз, когда мы испытываем нужду в том, чтобы провозглашать, сохранять, передавать ценности, представления, программы, причины и откровения. Институция – это формальная структура, созданная с целью сохранения и передачи ценностей. Однако, как не раз уже было подмечено на протяжении истории, институты со временем приобретают свою собственную идентичность, свою движущую силу и по иронии судьбы нередко переживают видение и ценности своих основателей, по мере того как они продолжают расти и усложняться от поколения к поколению. Всем нам доводилось быть жертвами бюрократов, все мы чувствовали себя обезличенными, столкнувшись с институтами. Институты имеют склонность к непомерному разрастанию и к перегрузке администрацией в верхах, к тому же в конечном счете они обзаводятся собственными структурными, своекорыстными ценностями, которые могут противоречить первоначальному предназначению учреждения. В частности, с течением времени институты переходят к обслуживанию двух абстрактных принципов более, чем основополагающих ценностей:

1 Сохранение самого института даже после того, как он утратил смысл существования, противореча ценностям, заложенным в его основание[82].

2 Поддержка, выживание и наделение привилегиями своей жреческой касты, будь то профессора, священнослужители, политики или президенты корпораций.

Как видим, институты могут отбрасывать очень обширную Тень. Те, кто работает в их стенах, часто оказываются в ловушке собственных тавтологических оправданий: «Мы делаем это, потому что мы это делаем» – вместо того, чтобы задаваться вопросом об обоснованности самих устоев института. Институты могут обезличивать, ломать несогласных и реформаторов и отходить от принципов, которым были призваны служить от момента основания. Каким бы ни был институт, будь то корпорация, религиозное, академическое или благотворительное учреждение или же правительство, он обладает своим ограниченным видением и всегда порождает свою теневую программу и теневую стоимость. Много ли найдется институтов, настолько свободных от предрассудков, возглавляемых личностями столь прозорливыми, чтобы самостоятельно принять решение и завершить свою работу, как только цель достигнута или перестала быть значимой?

Никто не описал этот повторяющийся институциональный кошмар лучше, чем Франц Кафка в своих романах «Суд» и «Процесс». Днем он работал клерком в страховой корпорации, а по ночам, возвращаясь домой с работы, писал свои грустные притчи о бездушности своего современника. В рассказе «Исправительная колония» Кафка дает описание одной из ее жертв, на теле которой красуется жуткая надпись «Уважай своего начальника». Может ли быть лучший портрет фашистской ментальности, так часто составляющей основу общественных организаций? При жизни Кафка казался человеком, наделенным фантастическим, даже болезненным воображением. Кто мог предположить, что пройдет всего несколько лет, и его три сестры и возлюбленная Милена Есенская будут отправлены на верную гибель в Аушвиц волей государства, того самого института, смысл существования которого изначально заключался в защите своих граждан? В «Превращении» он показывает человека, превратившегося в гигантское насекомое, как метафору радикальной деперсонализации. Нелепица, казалось бы! Но уже очень скоро его соплеменников государственные институциональные власти назовут Ungeziefer, паразит, именно с целью их деперсонализации. Теперь тех, кто стал «лишь насекомым», со спокойной совестью можно будет убивать тем, кто воспитан в христианских институтах. Какими напуганными, неуверенными в себе должны быть люди, чтобы пытаться уничтожать других людей?

Именно это размывание старых «незыблемых истин» послужило толчком к росту фундаментализма во всем мире. Исламский, иудейский или христианский фундаментализм будет процветать среди страха и неуверенности?[83] Из стана фундаменталистов хорошо видно, каким неимоверным соблазном обладает наркотик изобилия и светских развлечений, и это придает искренности вере в то, что «эта дорога ведет к пропасти». С эрозией племенных мифологий искажения и искривления быстро заполняют этот зияющий провал. Но подобное размывание незыблемых прежде истин не дает права одному человеку навязывать свои убеждения другому, особенно если такие убеждения мотивированы страхом, даже нетерпимостью. Сердцевиной их страха будет Тень насилия: то ли открытого терроризма, то ли стремления доминировать над другими и избавляться от несогласных. И неважно, прибегают ли они к помощи «полиции мысли» или к полицейским дубинкам, именно это теневое насилие больше всего вредит людям[84].

Одно из базовых психологических наблюдений звучит довольно резко: «То, что ты видишь, является компенсацией того, чего ты не видишь». Другими словами, воинствующая убежденность, религиозное рвение, с трудом скрываемая враждебность – все это верные признаки тайного сомнения и уныния. То, что я не способен признать в себе, по определению представляющее собой теневой момент, я буду воинственно отвергать в окружающем мире. Вот почему я становлюсь фанатиком и просто обязан заставить тебя согласиться со мной, даже вырвать согласие силой, если понадобится. Если же ты во всем согласен со мной, значит, я несомненно прав и, следовательно, моей безопасности ничто не угрожает. Много ли найдется тех, кто способен признать историческую случайность своей веры, случайное совпадение времени и места, приведшее к ее появлению, или свое нервное желание принадлежать к консенсусу? Тень принуждения редко, если вообще когда-нибудь, открывается уму истинно верующего, который ищет оправдания своим действиям со стороны других людей, стремится к тому, чтобы укрыться от пугающей неоднозначности и поменьше думать самому.

Как однажды заметил Артур Мизенер, «сомнение – вот твой истинный учитель». Но, беспокоясь о своей безопасности, мы меньше всего настроены сомневаться и с легкостью отбрасываем копившиеся веками достижения учености и научных выводов. Будь то Ближний Восток или Соединенные Штаты, меньшинство узколобых фанатиков, подняв шумиху и сея распри, захватывают контроль над национальными правительствами с целью навязать свои ценности большинству. Мой внук Николас, которому всего семь лет, как-то пришел домой весь в слезах: какой-то уличный проповедник расписал ему адские мучение, узнав, что он не верит в Иисуса Христа. Другая такая самозваная благодетельница появилась на пороге у моей дочери и поставила ее в известность, что она, соседка, и учительница из их общеобразовательной школы теперь будут заниматься религиозным воспитанием детей. Какое высокомерие и какая Тень! Чего ради ребенком, да и кем угодно, должна управлять чья-то эмоциональная незрелость, чья-то неспособность терпимо относиться к неоднозначности жизненных явлений? Назойливые церковники в этом напоминают домашних тиранов, число которых пополняется за счет слабых и озабоченных личностей. Своей психопатологической взбудораженностью и потребностью управлять остальными они сами же опровергают корневые заповеди и парадигму жизни своих пророков-основателей.

Еще один современный пример институциональной Тени на рабочем месте: когда в учебные аудитории вполне компетентных учителей, преподающих научные дисциплины, вторгаются некие предвзято настроенные «группы влияния», пропагандисты псевдонауки. Захватывая местные школьные комитеты, оказывая давление на руководство школ и на тех, кто пишет школьные учебники, эти неучи, не сведущие в столетиями накопленных знаниях или озабоченные их возможными теологическими импликациями, навязывают свои ценности квалифицированным профессионалам. И это не вопрос выбора между так называемым «разумным замыслом» (какая удачная игра слов, ибо кто может быть против «разума» или «замысла») и «эволюцией».

Первое звучит современно, даже стильно, а второе – навевает уныние, бесчисленными веками своего разворачивания. Скорей, теневым здесь будет движимое комплексом невежество, подменяющее метафоры теологии метафорами науки. И дело не только в том, что можно «верить» в обе метафоры, отвергать любую или обе из них, совершенно необходимо, чтобы осведомленная общественность понимала, что речь идет о метафоре, и видела разницу между теологическим умозаключением и терпеливым созиданием теории, ее тщательной проверкой и видоизменениями, когда начнут поступать противоречивые данные. Трудно поверить, что XXI век по-прежнему тащится в хвосте знания века XIX или намерен воспроизвести фиаско антидарвинистов в Дейтоне, штат Теннесси, в ХХ веке. (Не может не возмущать и тот факт, что даже президент Соединенных Штатов, призванный вести свободный мир в XXI век, бросает свое безграмотное слово на чашу весов в эти дебатах[85].) Невольно вспоминаются высокомерный епископ Уилберфорс, который в противоборстве мнений XIX века отстаивал дословное прочтение древних текстов и отвергал более умеренный подход ученого Томаса Гексли. После того как невежественный епископ попытался высмеять представление об обезьяне как нашем предке, Гексли дал свой знаменитый ответ:

…человеку нет причины стыдиться того, чтобы обезьяна считалась его дедом. Если бы был такой предок, воспоминаний о котором я устыдился, то им был бы человек… который, не довольствуясь сомнительным успехом в своей сфере деятельности, погружается в научные вопросы, не обладая подлинной осведомленностью в них. И все для того, чтобы своей бесцельной риторикой внести еще большую путаницу и отвлекать внимание слушателей от подлинного предмета обсуждения многословными отступлениями от темы и искусным обращением к религиозным предрассудкам[86].

Посыл философии и в большинстве случаев научной практики – истина до конца не выяснена, любая истина, которую мы открываем, вскоре устаревает, когда открывается более изощренный вопрос. Жить с сомнением, готовность сдать в утиль свои прежние гипотезы, открытость к противоречию – все это лежит в сердце и науки, и зрелой религиозной веры. Неспособность фундаментализма к самокритике, к исследованию зияющего провала между намерением и результатом основывается по большей части на неисследованном высокомерии и на защите, в значительной степени бессознательной, от сомнения. Однако Юнг указывал:

Люди, которые просто верят и не думают, постоянно забывают о том, что они тем самым постоянно открываются перед своим худшим врагом – сомнением. Там, где правит убеждение, на задворках прячется и сомнение. Но думающие люди приветствуют сомнение – оно служит им важной ступенькой к лучшему знанию… Верующему не следует проецировать сомнение, своего привычного врага, на мыслителя, тем самым подозревая того в разрушительных замыслах[87].

Три с половиной века назад амстердамский шлифовщик линз Барух Спиноза был навсегда отлучен от своей синагоги. В чем заключалось его преступление? Он заметил, что его единоверцы, сами беженцы от преследований фанатиков-испанцев, с фанатическим упорством придерживались своей версии истины. С грустью, но пророчески он делает вывод, что «никакая группа или религия не может с правом притязать на непогрешимость знания того, насколько Творец благосклонен к их верованиям и традициям… Он понимает, сколь сильна в каждом из нас склонность отдавать предпочтение тому, что почиталось истиной в той среде, где нам довелось родиться. Самовосхваление вполне может оказаться невидимыми подмостками религии, политики или идеологии»[88]. Наградой Спинозе за то, что он указал нам на Тень, которая и доныне скрывается в нашем обществе, стало изгнание.

Большинству психотерапевтов приходится немало времени отдавать исправлению того вреда, который причиняется даже самыми благожелательными институтами. Один из них – это, конечно же, тот незаменимый институт, который мы называем «семья», необходимый для воспитания и охраны ребенка, но часто становящийся ятрогенным дистиллятором, в котором постоянно калечится детская душа. Иногда институт называется «институтом брака», где двое клянутся в вечной любви, а затем портят друг другу жизнь. (Как тут не вспомнить старую шутку: «Семья – это ячейка общества, но кто может высидеть весь век в ячейке?») Да, институты состоят из обычных людей вроде нас с вами, следовательно, благодать, понимание и прощение – необходимые предусловия исцеления. Лично меня больше всего огорчает то, сколько вреда причинили религиозные институции. На словах служа Богу и человеческой душе, они нередко инфантилизируют и запугивают тех, за кого несут ответственность. Вот и сегодня я получил письмо, запись серии снов, от одного семидесятилетнего человека, который, к его огромному смущению, во сне должен был в присутствии других людей испражняться и при этом скрывать этот факт. Когда мы начали исследовать, что из своего прошлого, теперь бесполезного, ему следовало отбросить, но в его ощущении делало его объектом критики и насмешек, он тут же указал на свое религиозное воспитание, управлявшее всей его жизнью посредством вины и страха. Такова эта долгая мрачная Тень, ранившая как минимум стольких же убежденных верующих, скольким она принесла облегчение.

С другой стороны, не вызывает никаких сомнений, что институты необходимы для поддержания ценностей и для того, чтобы обслуживать непрерывность их воплощения в жизнь – в противном случае без институтов мы бы деградировали до положения обособленных, недееспособных групп. История видела слишком много моментов, когда цивилизация приходила в упадок и начинала править Тень. Св. Августину даже пришлось написать трактат, направленный против самоубийств среди верующих: слишком многие стремились подобным образом убежать от тягот этого мира ради предполагаемого покоя в будущей жизни. Его знаменитое сочинение «О Граде Божьем»[89] представляет собой попытку перестройки общественной перспективы перед лицом коллапса прежнего института, то есть Pax Romana[90].

Когда все «разваливается на части» и «никак не хочет держаться центра», тогда Тень очень быстро выходит на поверхность. Еще одно приметное свидетельство относится к периоду, последовавшему за 1348–1349 годами, когда Европу и Ближний Восток опустошала Черная Смерть. Институциональные силы жезла и митры, считавшиеся божественно санкционированными, оказались столь неэффективны, что силы секуляризма обрели размах, который с тех пор так и не удалось обратить вспять. Джон Келли цитирует свидетеля той эпохи Маттео Виллани: «Считалось, что люди, которых Бог сберег своей жизнетворной благодатью… будут становиться лучше, смиренней, более набожными и благодетельными, бежать греха и осуждения и с избытком переполняться любовью и милосердием друг к другу. Но… случилось обратное. Люди… предались самому разнузданному и беспутному поведению… И поскольку уже успели погрязнуть в праздности, такое разложение привело их к греху обжорства, в пиршественные залы, таверны, к изысканным яствам и азартным играм. Сломя голову они бросились грешить». Сиенец Аньоло ди Тура прибавляет: «Не было таких, кто мог себя хоть от чего-то удержать»[91]. Когда институты утрачивают свой авторитет и свою силу санкционировать поведение, Тень стремительно заполняет вакуум.

Институты – такая же необходимость для нашей культуры, как Эго для индивидуальной психики. Однако, как мы видели, Эго с легкостью подменяется отколотыми частями психики, что может повлечь за собой огромный вред для отдельного человека и группы людей. Следовательно, как программы, так и стоимость институтов должны быть тщательно взвешены, причем здесь не обойтись без некоторой доли бдительности. Томас Джефферсон, написавший проект «Декларации Независимости», утверждал, что Древо Свободы приблизительно каждые 20 лет должно поливаться кровью патриотов, а заодно и тиранов. Зажигательные слова, нет сомнения, но он отчетливо осознавал и то, на какие притеснения гражданских прав готовы пойти институции и их приверженцы. Когда мы соглашаемся с необходимостью таких задач, как международные отношения, защита национальной безопасности, экономическое сотрудничество, сохранение верховенства закона над личным интересом, мы видим, что институты необходимы. И все же в каждом корпоративном образовании Тень никуда не исчезает. Те, кто решается на разоблачение нравов, царящих в корпорациях, столь часто подвергают себя риску, что в последнее время даже пришлось принять законы в их защиту. Сократ стал мучеником потому, что был оводом Афин, своего корпоративного города-государства. Институты, как и индивиды, не любят, чтобы их тыкали носом в собственные недостатки.

Вопрос лишь в том, какую долю мудрости реально может содержать и нести в себе, обновлять и передавать институция? Безусловно, институциональная мудрость, как думается, никогда не окажется больше мудрости своих предводителей. И это при том, что поступки и убеждения их последователей вполне могут поставить под сомнение основополагающее видение самих творцов институтов. То, как институты интерпретируют замысел своих основателей, будь то религиозный, политический или благотворительный, – тема, вполне обоснованно открытая для серьезного обсуждения. Многие нации доверили своим верховным судам труд разбираться с этими вопросами, у религиозных организаций есть на то курии, а у неприбыльных – совет директоров. Кто и как принимает решения в институции, ведет ли его в будущее мудрость и дальновидность – в лучшем случае проблематично, а в худшем – маловероятно. Как предсказывал Йейтс в 1917 году, когда все начинает рушиться, тогда лучшим недостает убежденности, в то время как худшие полны страстной решимости.

Одно ясно: институты редко бывают терпимы или благосклонны к диалектике критицизма изнутри или снаружи, если их лидеры не уверены в себе и своем положении. Специалисты в вопросах совершенствования организационной структуры часто обнаруживают, что руководящая верхушка не желает слышать о реальном положении дел, что практика «говорить правду власти предержащей» не приветствуется. Что же касается коллективной мудрости, то, похоже, еще нескоро найдется тот царь-философ, на которого возлагал надежды Платон еще в незапамятные времена. Если же, как высказался еще в XIX веке лорд Актон, власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно, тогда есть все основания ожидать, что наши лидеры будут пытаться управлять новостями, преследовать несогласных, очернять их мотивы и использовать властный ресурс для манипулирования публичной политикой ради обслуживания особых интересов. Народным волеизъявлением можно манипулировать даже в условиях демократии, и им будут манипулировать, перекручивать и подменять его своими интересами, как посредством невроза наших лидеров, так и бесконечной силой бессознательного в каждом из нас.

Только постоянная бдительность, недремлющая совесть и пробужденное сознание вкупе с гражданским долгом и здоровым скептицизмом могут служить противовесом Тени институциональной жизни. «Скептицизм» не означает «цинизм», не означает «неуправляемость». Скептицизм исходит из вполне оправданной предпосылки, что даже у самых благонамеренных есть своя Тень, активная и подвижная. Скептицизм жизненно важен для здоровья всех институтов, особенно же тех, что предусмотрены с целью демократического управления. И не имеет значения, правительство это, большой бизнес или благотворительная организация каких угодно размеров, теневая программа будет присутствовать всегда и всегда в работе. Здоровье любого институционального образования зависит, подобно состоянию личной жизни индивида, от его желания стать сознательным. Но институты не имеют индивидуального сознания, они не думают, не имеют совести, не способны к нравственному выбору, ибо они как институции – абстракция. Они зависят от нас. Наша способность видеть Тень и противостоять ей в институциональной жизни, очевидно, начинается с нашей способности различить ее непосредственно в своей собственной жизни и всегда будет зависеть от этой способности.

Глава 8

Темная сторона прогресса

Тень модернизма

Наши сердца переполнены новыми агониями, новым сиянием и тишиной. Тайна одичала, а Бог возвеличился еще более. Темные силы подняли голову, ибо они тоже возвеличились и заставили содрогнуться весь человеческий остров.

Никос Казандзакис

Вероятно, последний период, когда западный мир был наделен коллективным «смыслом», приходится примерно на XIV век, на время так называемого Высокого Средневековья, когда формировалось столь многое в современном мире. И дело здесь не в том, что мир тогда казался таким уж простым и осмысленным. По замечанию философа Томаса Гоббса, жизнь многих наших предшественников была «грязной, скотской и недолгой». Как уже говорилось, в 1348–1349 годы «черная смерть» унесла 40 % населения Европы. Исчезали с лица земли целые города. Самые «лучшие» из людей, те, кто пытался ухаживать за больными, часто погибали первыми, «худшие», бежавшие от чумы, получали шанс прожить еще несколько мимолетных лет. Сотериологические притязания церкви и божественный статус королей не имели никакого веса для тех, кого охватило всеобщее помешательство, и уж тем более – для крошечных блох на спинах крыс – переносчиков чумной бациллы. Все институты, в особенности церковные и государственные, испытали потрясение и, что касается западного мира, прошли через необратимые изменения. По мере того как подтачивается священный порядок, вызывая всеобщее духовное и психологическое смятение, его понемногу начинают подменять пока нечеткие притязания секулярные. На один из таких переломных моментов указывает Гарриет Рубин: «Смерть Бонифация 11 октября 1303 года знаменует начало победы национализма над супернатурализмом. Политическое начинает опережать духовное в своей власти над людьми и общественными институтами»[92]. Другими словами, старому миру пришел конец, «средние века» между классической эпохой и современностью утратили свое мифическое обоснование, и появились зачатки того, что мы теперь называем «модернизмом».

И все же в начале 1300-х Данте публикует свою Il Comedia («Комедия»), названную так потому, что у нее имеется счастливый конец, то есть спасение. (Название «Божественная» ей позднее присвоили восторженные читатели ввиду ее непревзойденных эстетических достоинств.) Дантово видение Вселенной, космического порядка, данного свыше, нравственного закона, санкционированного сакральным институтом, трехэтажная Вселенная представляет собой последнюю согласованную картину мира, приемлемую равно и для царя, и для простолюдина. Высокоструктурированное видение Данте запечатлело обширную сеть причины и результата, выбора и последствия, божественного/человеческого взаимодействия в пределах постижимой модели. И царь, и простолюдин должны смотреть в одном направлении, видя перед собой средневековый кафедральный собор как зримое воплощение секулярного/сакрального порядка, поскольку священство пользовалось куда большей властью над общественными институтами и всем ходом повседневной жизни, чем это мог вообразить себе Спаситель не от мира сего[93]. Эти два института вместе воплощали долготу и широту средневековой души. Когда умеешь вычислять долготу и широту, эти «осязаемо невидимые» полезно-фиктивные линии, можешь точно знать, где находишься, в любую бурю и шторм. Однако со смертью Данте в 1321 году этот неустойчивый, лишь незначительно интегрированный синтез сакрального/секулярного и привычное представление о космическом порядке оказались бесповоротно разрушенными. Мы по-прежнему воспринимаем мысленным взором образы той эпохи, но их убедительная сила утрачена навсегда. В «Троиле и Крессиде» Шекспира читаем: «Забыв почтенье, мы ослабим струны – И сразу дисгармония возникнет»[94].

Наш современный опыт происходит от этих моментов духовного и психологического смещения и малоприметного, на первый взгляд, сдвига от институтов, опирающихся на божественное, к тем, что основываются на общественном согласии. Наш современный мир – первый, вполне познавший психологическое мучение того обывателя, которого Шекспир назвал «Гамлет». Этот замечательный датчанин отлично знает, чего хочет, чего от него требует традиция, и при этом испытывает странную внутреннюю нерешительность. Его решимость «Хиреет под налетом мысли бледным, И начинанья, взнесшиеся мощно, Сворачивая в сторону свой ход, Теряют имя действия»[95]. Он – первый полностью воплощенный психологический портрет, образ глубокого внутреннего конфликта, зажатого между двух мифов. Он – тот, кем впоследствии станем все мы. Утративший божественную определенность, беспокойный внутренне, он наш с вами брат-невротик.

Современные тенденции и позиции уже явственно прослеживаются в XVII веке не только в шекспировском описании невроза и экзистенциальной тревоги, но и в том, как Бэкон дает формулировку основ научной теории и методологии, столь успешно восторжествовавших над миром древнего авторитета[96]. Разделение наблюдателя и наблюдаемого, непредвзятое исследование теорий, которые полагалось проверить методом наглядности, переносит нас из царства субъективной фантазии к предположительно объективной верификации. И кто бы мог подумать, что это отделение человеческого от внешних феноменов способно зажечь чудесный свет лампы накаливания или свет тысячи солнц над Хиросимой? И уж тем более предположить, что это ослепительное сияние может отбрасывать очень глубокую Тень?

Мы, живущие в современную западную эпоху, в свою очередь тоже сделали немалый вклад в фантазию «прогресса». Еще с детских лет мне памятен девиз Дженерал Электрик, звучавший постоянно, словно мантра: «Прогресс – самый важный из наших товаров». Мы убеждены, что добились прогресса, потому что обрели невиданный доселе контроль над природой. Мы живем в контейнерах с регулируемым климатом, преодолеваем значительные расстояния в воздухонепроницаемых цилиндрах из стали и участвуем в одновременном глобальном сообществе, подключившись системой проводов к событиям, происходящим во всем мире. Однако, покончив с рабством на большей части земного шара, мы и далее продолжаем держать миллиарды людей в рабстве экономических стратегий и структур. Мы добились чудес в области здравоохранения, но заполучили новые болезни, не говоря уже о всевозможных издержках и побочных продуктах нашей культурной экспансии. А еще мы умеем разрушать, по меньшей мере, так же быстро, если не быстрее, чем созидать. Так что же в таком случае можно считать мерилом прогресса?

В начальных абзацах главы я высказал мнение, что упадок прежней картины мира отмечается с XIV века, хотя пережитки ее успешно дожили до наших дней. И, хотя первое дуновение модернистской неудовлетворенности и отчуждения проникает на театральную сцену уже к началу XVII века, более явственно модернистская чувственность, знамение все расширяющегося рва между светлой фантазией прогресса и нашим нисхождением во тьму, отчетливо дает знать о себе в начале XIX века. Именно тогда «мудрец из Веймара», как называли Гёте, пересказал на новый лад средневековую легенду о Фаусте. Давайте и мы с вами последуем тропою, ведущей к разделенной душе «модернизма», и к Тени, тайному спутнику нашего времени.

Фауст как имя нарицательное

История Фауста не нова. Впервые появляется она в Средние века, затем занимает театральные подмостки уже Елизаветинской эпохи, став основой, к примеру, пьесы «Трагическая история доктора Фауста» Кристофера Марло. Бродячие театры, колесившие по всей Европе с назидательными кукольными представлениями, тоже инсценируют эту историю, всякий раз со все тем же зловещим предостережением, что любая сделка с дьяволом так или иначе неминуемо влечет за собой проклятие. В пьесе Марло финальная декламация хора звучит следующим образом:

Пал в бездну ада сей ученый муж!

На гибель Фауста взирайте все!

Его судьба да отвратит разумных

От области познанья заповедной,

Чья глубина отважные умы

Введет в соблазн – творить деянья тьмы[97].

Иоганн Вольфганг фон Гёте воспользовался этой нравоучительной притчей, но придумал ей, однако, другой конец. Хотя Гёте по-прежнему делает местом действия Средневековье, он представляет Фауста ученым, переживающим, так сказать, кризис среднего возраста. Фауст – и в этом он подозрительно похож на многих из нас – достиг всех своих целей, но ощущает внутреннюю пустоту. Нет горизонта, не к чему больше стремиться. Он страдает классической депрессией среднего возраста, которая случается, когда наши проекции то ли не срабатывают, то ли уже осуществились, и мы остаемся наедине сами с собой. Но хотя Фауст, переживающий глубокий внутренний конфликт, столь же близок нам, как и Гамлет, он тем не менее несет в себе тот героический импульс, который, возможно, лучше всего выразил Теннисон в своем «Улиссе»: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Фауст наделен неуемным желанием все познать, выйти за пределы пространства, оставшегося после ушедших богов, чтобы прочно там обосноваться. Хотя гетевская переработка средневековой притчи представляет нам Бога и Дьявола в их привычных образах, невозможно не почувствовать их старомодную несообразность желанию Фауста жить своими представлениями и правилами. Если Данте провозглашал спасение надеждой, то самореализация – это тайная надежда Фауста. И в этом снова он наш «современник», нацеленный более на самореализацию в этой жизни, чем на мечтания о другом, небесном царстве[98].

Вторгаясь в эту пеструю смесь уныния и желания, перед Фаустом предстает Мефистофель. Он уже далеко не тот знакомый типаж в красном трико, с хвостом и рогами. Теперь он странствующий школяр. (Если Дьявол, так сказать, объявится когда-нибудь и перед нами, он тоже облачится во что-то такое, что не будет смущать нас – нечто знакомое, успокаивающее, усыпляющее, политкорректное, обращенное ко всему, во что верится охотнее всего.) Представляясь, Мефистофель довольно уклончиво сообщает Фаусту, что:

Часть вечной силы я,

Всегда желавший зла, творившей лишь благое[99].

Более того, он:

…лишь части часть, которая была

В начале все той тьмы, что свет произвела.

Несомненно, Мефистофель – носитель Тени, тот необходимый Другой, которого мы всегда носим в себе. Наша склонность по привычке не сомневаться в чистоте своих мотивов, однозначности результата и возвышенности программы часто сводится на нет более поздним признанием скрытых мотивов и неожиданностью последствий. Таким образом, Гёте представляет Фауста как благородную в основе своей душу, вполне благонамеренную личность, которая тем не менее умудряется и обрушить крышу на свою голову, и погубить чужую жизнь. Но кто мог бы предположить, что намерения, достойные всяческих похвал, дадут такой результат? Кто из нас не брался за дело с наилучшими побуждениями, будь то правильное воспитание ребенка, вклад в благородное дело, чтобы потом, к своему удивлению, смиренно признавать, что результат оказался далек от первоначальных замыслов? Своей головоломкой Мефистофель дает понять, что всякий раз, когда нам не удается проследить присутствие теневой программы, мы игнорируем жизненную динамику в целом и в дальнейшем станем свидетелями самых тревожных проявлений тех энергий, которые мы оставили без внимания. К примеру, моя посылка, что я всегда поступаю с благородными намерениями, полностью видоизменяется тем фактом, что каждый сделанный мною выбор имеет свою скрытую цену. В некоторых случаях цена выбора окажется слишком высокой для меня и для тех, кого я люблю, а о некоторых своих поступках я постараюсь вообще не вспоминать. Или другой пример: мы, живущие в комфортном западном мире, нередко забываем, что этот комфорт достается нам нелегким трудом других людей[100].

Отчетливое проявление сдвига к модернистскому восприятию, которое мы видим в той версии истории, что предлагает нам Гете, мы находим в эпизоде, когда Мефистофель берет Фауста с собой в кухню ведьм. Старшая ведьма, закосневшая в древнем восприятии, не сомневается, что встречается с тем прежним персонажем в красном. «Голубчик сатана, вы снова здесь со мною!» – такими словами приветствует она его. Но Мефистофель поспешно поправляет ее: «Тсс! Не зови меня, старуха, сатаною!»

Давно попало в басни это слово!

Что толку, впрочем, от таких затей?

Не меньше стало злых людей,

Хоть и отвергли духа злого.

Вот оно: четкая демаркация современного мироощущения, наше невольное признание Тени. Парня в красном трико больше нет, а с ним ушла в прошлое старая метафизическая машинерия, которая несла наши проекции зла на Другого и облегчала удобную диссоциацию зла от себя. Хотя злой дух исчез, но мы по-прежнему остаемся со множеством проявлений зла. Иначе говоря, зло свергнуто с престола, но пользуется всеми правами демократии. Зло не «где-то там», на некоем метафизическом плане, оно в нас, в наших повседневных поступках, в истории, которую мы творим.

Примечательный пример демократизации зла можно найти в книге Ханны Арендт, написанной вскоре после состоявшегося в Иерусалиме судебного процесса по делу бывшего подполковника СС Адольфа Эйхмана. Того самого человека, который шутил, что с радостью прыгнет в собственную могилу, зная, что пропустил вперед миллионы евреев. Она отправилась в Иерусалим, ожидая увидеть на скамье подсудимых чудовище – пусть не типаж в красном и с рогами, но по меньшей мере живое воплощение зла. Увидела же ничем не примечательного человечка, лысеющего и в очках, – типичного государственного служащего, ходившего себе незамеченным десятки лет улицами Буэнос-Айреса. Иначе говоря, того, кто был настолько похож на нас, что спокойно мог слиться с нами в толпе, не боясь быть узнанным.

Эйхман представил всю ту же заезженную линию защиты, что он только выполнял приказ, не забыв при этом добавить, что был лишь старательным чиновником, на которого возложили решение безотлагательных проблем грузоперевозок. Тот факт, что его умелое распределение подвижного состава уносило миллионы человеческих душ в крематории, не играло никакой роли для его плебейского восприятия. Дэвид Чезарани пишет: «Он руководил геноцидом совсем так же, как генеральный директор какой-нибудь корпорации управляет своей многонациональной компанией»[101]. Невыразительность его внешности и манеры держаться, столь потрясшие Арендт, определена в ее чеканной фразе о «банальности зла». Эти слова разозлили некоторых, посчитавших, что тем самым преуменьшается список чудовищных злодеяний, к которым приложил руку и сам Эйхман. Однако она стремилась указать на более глубокий момент: подчеркнуть заурядность этого человека, ничем не отличающегося от других людей, совершавшего незаурядное зло, – и при этом назвать его не злодеем, а посредственностью.

Ее словосочетание «банальность зла» не отпускает нас. Что и говорить, конечно же, мне не захочется иметь ничего общего с этим убийцей. Такой рациональный, гуманный и отзывчивый, я не вижу себя даже пассивным участником систем, философий и институтов, приносящих вред другим людям. И все же Эйхман, наряду с Гамлетом и Фаустом, – это тоже наш обыватель. Он – зловещий «сухой остаток» фаустовской ведьминой кухни, напоминание о том, что злой дух ушел, но зло сохраняется во всем том, что мы делаем, чего не делаем и чего не хотим привносить в сознание и признавать своим.

Насколько проще представлять своего ближнего исчадием ада, чем видеть тьму в самом себе. Мы уже научены примерами тех злодеяний, что периодически случаются в нашей истории, что преступным режимам вовсе не обязательно собирать психопатов, чтобы утвердиться в обществе. Достаточно мобилизовать обычных граждан, запугать их, сплотить и соблазнить их или же усыпить их бдительность. Только и всего! Все как один трезвомыслящие граждане, мы, к своему разочарованию, узнаем, что наши заявленные намерения, наши почтенные институты не служат нам защитой от себя и от тысяч маленьких сделок с нашими ценностями. Ведь какое разочарование узнать, что наши великие религии не спасают нас от самих себя! Наши достижения в науке, искусстве и гуманитарной сфере не делают нас особенными. Наш «прогресс» не придет нам на выручку. Как напоминает Джордж Стейнер, в испытательной лаборатории модернизма мы провалили опыт: «Мы знаем, что некоторых, кто придумал Аушвиц и руководил им, в свое время учили читать Шекспира и Гёте, и они продолжали читать их и дальше»[102].

Не будем также забывать и того, что неслучайно за именем Фауст появилось и прилагательное «фаустовский». Таков наш век – век фаустовский. Что это означает? Гёте взял старое нравоучительное сказание и превратил его в современную притчу. Его Фауст не связывает себя убийственным контрактом – нет, они с Мефистофелем заключают пари! Мефистофель на спор предлагает Фаусту устроить такие удовольствия и развлечения, что Фауст в какое-то мгновение сам попросит остановиться и по доброй воле вручит ему душу. Ставка Фауста такова, что душа его никогда не сможет пресытиться, так как по природе своей бесконечно устремлена к животворящей тайне, ко всему абсолютному.

Но Мефистофель слишком хорошо нас знает. Он, словно тот импресарио с телевикторины, вкрадчивый ведущий реалити-шоу, который обращается к нам: «Разве здесь кто-нибудь откажется работать на мистера Трампа, затащить в постель принца или принцессу, положить миллион долларов на банковский счет? А всего только и нужно для этого, что спрятать в дальний ящик угрызения совести, или попридержать свою гордость, или отказаться от своих ценностей – не навсегда, только на время…» И тут же выстроятся миллионы добровольцев или переуступят свою духовную жизнь как компенсаторное свидетельство этого соблазнительного «моралити-шоу». Мефистофель хорошо нас знает. Он вышел триумфатором в битве за нашу душу, ибо наш современник живет главным образом в праздности и тусовках, стараясь заработать денег, переспать с кем-то или совместить то и другое. Еще в 1920-е годы Т. С. Элиот задавался вопросом, не станут ли самым подходящим памятником нашей эпохе бетонные шоссе и тысячи потерянных мячиков для гольфа?

И все же Фауст не чужд благородства в своих устремлениях. Он желает познать все, он чурается соблазнения ведьм и соблазнов власти. Он также и лучший среди нас, наш комплекс героя. Он с теми, кто разгадывает загадки квантовой физики, генома человека, субатомной Вселенной, стремится расширить творческие горизонты искусств и окончательно победить бедность. Но, сам того не ведая, уничтожив насекомое-вредителя, он загрязняет окружающую среду, открывая век реактивной авиации, распространяет СПИД во все регионы мира, расщепляя атом, несет ядерный кошмар слепым людям Хиросимы, Нагасаки и Чернобыля и по воздуху, через все границы, рассеивает стронций, навсегда оседающий в костном мозге. Там, где свет, всегда есть и Тень. Фауст – лучшее, самое представительное наше Я. Он героический, бессознательный, благонамеренный и опасный. Он – воплощение света, устремления, успеха, героического вызова ограниченности, и он же – источник столь многих наших страданий. Как и его брат Гамлет, нерешительный и раздираемый внутренними сомнениями, Фауст, хотя и не знает сомнений и преисполнен желания, оказывается предвестником того мира, в котором мы сейчас обитаем, со всем, что в нем есть благого и тлетворного. Никогда в своей истории человечество не имело стольких возможностей и никогда не знало так много невротического несчастья. Никогда прежде не было столько света – и не было никогда такой Тени.

Человек подполья и рождение психологического

В 1851 году королева Виктория и ее супруг принц Альберт открыли первую «Всемирную выставку изделий промышленности всех наций», которая проходила в просторном строении из стекла и металла, прозванного Хрустальным дворцом. Преподносимый одновременно как торжество прогресса в технологии и как общественное достижение, Хрустальный дворец также служил символом «нравственного» улучшения человечества. От этого высокомерия произошло две фантазии: культ прогресса с его соединением возросшей материальной изощренности, нравственного прогресса и мелиоризм, учение о том, что целенаправленное общественное усилие способно навсегда положить конец древним бичам человечества – войне, бедности, болезни, неграмотности. Но кто из этих уважаемых и почтенных особ мог даже предположить, что всего лишь несколько десятилетий спустя эти же нации, эти же апостолы прогресса вопьются в горло друг другу теми же технологиями? О чем говорят хотя бы следующие примеры расхождения между наивной фантазией и теневыми проявлениями (и таких примеров множество). Мог бы кто-нибудь подумать, что британцы потеряют шестьдесят тысяч человек в один день, что немцы потеряют один миллион человек в первые пять месяцев 1914 года, что французы потеряют триста тысяч за две недели, что потери одной только бригады составят девять тысяч человек за восемнадцать дней?[103] Кто мог себе представить, что уже поколение внуков тех, кто открывал Хрустальный дворец, увидит своими глазами, что его разрушенной громадой[104] воспользуется Люфтваффе как навигационным ориентиром в маневре снижения, чтобы засыпать бомбами Лондон во время битвы за Британию? Представлял ли кто, что и столетия не минёт с того момента, как двери Хрустального дворца открылись для самовосхваления, что широко распахнутые следом ворота Дахау, Берген-Бельсена, Маутхаузена, Аушвица, Собибора, Треблинки, Майданека, Заксенхаузена, Терезиенштадта и Равенсбрюка откроют всему миру царящий там ужас? Кто мог представить себе такое?

И все же прогресс и мелиоризм – благородные фантазии. В былые годы и я немало отдал душевных сил и энергии им обоим, а ко многим они продолжают апеллировать и по сей день, несмотря на свидетельства недавней истории[105]. Я посвятил свою жизнь практике преподавания, образования, общения и психотерапии – все ради служения нуждам человека и ради идеи улучшения. Но подобная фантазия слишком часто игнорирует человеческую Тень, способность заполнять любое вновь образовавшееся пространство многообразными формами тьмы. Вспоминаю то время, когда Интернет впервые стал доступен для массового пользователя. Кто-то сказал мне тогда, что это настоящий прорыв, который принесет с собой мир во всем мире и распространение демократии, ведь теперь люди могут действовать вне рамок своих правительств, в братской дружбе и согласии. Я же предсказывал, что за появлением каждого нового инструмента последует и новая тьма. Не сомневаюсь, что за спиной меня честили неисправимым циником, хотя я был всего лишь трезвым реалистом. Ну, а сегодня мы уже знаем, что Интернет используется террористами для передачи сообщений, что виртуальное пространство полно порнографии, совращения несовершеннолетних, политических разборок и той флегмы в теле капитализма, которая называется «спам». Вот вам и просвещенный прогресс.

Проще всего быть сильным задним умом. Но в эпоху королевы Виктории видел ли кто, что за пышной вывеской прогресса накапливаются многочисленные темные Я? По крайней мере, один такой человек был. В 1863 году великий русский писатель Федор Достоевский написал странное произведение, своего рода извращенную новеллу, озаглавленную «Записки из подполья». Этим своим произведением он представляет нашему вниманию самый нелестный литературный портрет, когда-либо выходивший из-под пера писателя, давший жизнь понятию «антигерой», набравшему впоследствии такую силу в модернистской литературе. Этот «антигерой» вполне может сойти за героя, если мы определим героя как того, кто раздвигает рамки нашего воображения, расширяет наше понимание того, что значит быть человеком. Мы с готовностью благодарим художника, создающего для нас утонченные произведения, композитора, услаждающего душу необычными созвучиями, или же химика, который изобретает новую вакцину для исцеления исстрадавшегося тела. Но стоит ли воспевать героя-извращенца?

Дар, сделанный нам Достоевским «Записками из подполья», двояк: «изобретение психологического» за десятилетия до Жане, Шарко, Фрейда, Брейера и Юнга и убедительный портрет Тени, простирающейся там, куда не дотянулась еще рука героя эпохи материализма. Его «антигерой» убог, желчен, циничен и, самое главное, он нарцисс – просто-таки наш с вами портрет, если честно признаться, кто мы есть. Он вслух рассуждает о своих эгоистических программах, о своих страхах, неудачах, о том, что смешон себе и другим, – обо всем том, что и мы должны сказать себе, наберись мы сил честно себе в этом признаться. Видение Достоевского нельзя назвать трагическим, ибо оно не несет в себе искупительного и целительного знания, способного преобразить или облагородить. Скорей уж это знание поджаривает человека эпохи модернизма на вертеле своего Эго. Видение Достоевского, глубокое и испытующее, в то же время иронично и как таковое не может предложить выхода, но несет в себе жгучее признание разделения нашего сознания и разделения наших душ. Ведь да же сегодня мы гордимся своим модернизмом, веря, что превзошли идиотизм прошлого и находимся на передовой поступательного движения вперед в деле просвещенного прогресса. Об этой распространенной фантазии Достоевский говорит так:

Но до того человек пристрастен к системе и к отвлеченному выводу, что готов умышленно исказить правду, готов видом не видать и слыхом не слыхать, только чтоб оправдать свою логику… И что такое смягчает в нас цивилизация? Цивилизация вырабатывает в человеке только многосторонность ощущений и… решительно ничего больше. А через развитие этой многосторонности человек еще, пожалуй, дойдет до того, что отыщет в крови наслаждение[106].

На первый взгляд, циничные строки, но Достоевский, когда писал их, словно неким немыслимо чутким слухом расслышал в далеком Петербурге бряцание ружей и пушечную канонаду из пенсильванской глубинки с названием Геттисберг, где пятьдесят с лишним тысяч конфедератов полегло за три дня[107]. Глядя на десятилетия, что прошли с той поры с шумными, но безрезультатными протестами против крови, что продолжает литься от Сараево до Ирака, и сомнительными обоснованиями имперской политики, хочется спросить: кто был циничен, а кто честен? И на чем еще процветает наша массовая культура, как не на бесконечной барабанной дроби сенсаций вкупе с таким изобретением, как компенсаторное реалити-шоу, извращение подлинной реальности при всем том, что наши дни проходят среди таких абстракций, как экономика, информационные технологии, пенсионные накопительные программы и развлечения ощущающей культуры.

«Человек из подполья» – это, несомненно, иносказательная характеристика нашего внутреннего мира, напрочь забытого в эру модернизма, притом что это мир ятрогенный, бурлящий, рвущийся наружу и формирующий нашу внешнюю жизнь. Картина этого внутреннего мира, с его побудительными мотивами, программами, с его самообманом, беспощадна: «А впрочем: о чем может говорить порядочный человек с наибольшим удовольствием? Ответ: о себе. Ну так и я буду говорить о себе». Человек из подполья, как нередко и все мы, безнадежно поглощен самим собой. Теперь дело оставалось только за Фрейдом, чтобы описать на рубеже XIX–XX веков те нарциссические, инфантильные программы, до сих пор снабжающие информацией наши общественные институты и нашу личную жизнь. Фрейда чернили, потому что он сказал нам то, чего самим нам не хочется знать о себе. Он описал ту ежедневную мыльную оперу, где пульсирующее Оно, проклинаемое и подавляемое Супер-Эго, оставляет раздерганное Эго изобретать приспособленческие компромиссы, в пожарном порядке вытеснять, рационализировать, проецировать на других и прибегать к бесконечным отвлекающим замещениям для того, чтобы продолжалась безмятежная жизнь в этом непрочном домике сознательной жизни.

Извращенная, тревожная исповедь героя Достоевского бросает вызов всем нам: «Разве мыслящий человек может сколько-нибудь себя уважать?» Так зачем же уже в эпоху постмодернизма продолжать лгать себе, не замечая богатой смеси мотивов и программ внутри, когда и культурная, и личная наша история ежедневно приносят свои кровавые свидетельства? Кто из нас не кивал головой, соглашаясь с шутливым замечанием Марка Твена, что человек – единственное животное, которое краснеет и имеет на то основания? Как ни странно, в этом человеке из подполья, живущем в каждом из нас, воплощен призыв к другому типу героизма. Вполне может быть, что наша способность узнать этого Другого станет для нас и новым начинанием – задачей интегрирования этой энергии и этого знания в сознательную жизнь. В противном случае оно и дальше будет реализовывать себя через бессознательные каналы, причиняя вред нам и нашим ближним.

Сходную с Достоевским территорию исследует и Роберт Льюис Стивенсон[108], показывая ту цену, которую приходится платить за игнорирование бессознательного, когда обходительный доктор Джекил помимо своей воли превращается в отвратительного мистера Хайда. Должно быть, один взгляд на это чудище бросал в дрожь наших викторианских предков, столь глубоко преданных корректности и этикету! Да и в наши дни это пугает, наверное, не меньше – узнать, что мы продолжаем бессознательно возвеличивать Тень. Обратив внимание на то, как офицер гремит своей саблей, человек из подполья размышляет: «…вы думаете, что я пишу все это из форсу, чтоб поострить насчет деятелей, да еще из форсу дурного тона гремлю саблей, как мой офицер. Но, господа, кто же может своими же болезнями тщеславиться, да еще ими форсить? Впрочем, что ж я? – все это делают; болезнями-то и тщеславятся, а я, пожалуй, и больше всех».

А как бесстыдно наша культура афиширует свою Тень на игровых шоу, в местных новостях и ежедневных газетах! Как же в таком случае нам удается с такой легкостью выводить на поверхность такие вот темные Я? Человек подполья имеет по этому поводу свое мнение: «…человек может нарочно, сознательно пожелать себе даже вредного, глупого, даже глупейшего, а именно: чтоб иметь право пожелать себе даже и глупейшего и не быть связанным обязанностью желать себе одного только умного». И вот, к своему удивлению, мы начинаем видеть, где этот антигерой действительно становится героем. Определяя героя как того, кто раздвигает и расширяет наше восприятие человеческих возможностей, мы далее начинаем понимать, что это странное извращенное существо – вовсе не такой уж чужак. Он со всей убедительностью воплощает и наше личное стремление к неподдельной индивидуальности. В подобной извращенности мы даже более человечны: нет больше несостоявшейся гуманности, есть только более полный спектр возможностей. В конечном итоге мы, архитекторы современности, не так строители конструкций из стекла и металла, как обычных извращенных Я, ими были и всегда остаемся. В нашей теневой жизни мы открываем для себя и большую полноту человечности, иначе говоря, воплощаем в себе больше из того, что вложили боги в наши разнообразные возможности. Только заурядное Эго может считать, что все должно быть рационально, предсказуемо и управляемо.

Темные личности с сердцами тьмы

В 1898 году увидела свет повесть Джозефа Конрада «Сердце тьмы». Те, кто заподозрил существование темных сторон прогресса еще том в блистающем веке, что последовал за открытием Хрустального дворца, окончательно утвердился в своих сомнениях уже на Сомме в 1916 году, во время великой «войны за окончание всех войн». Но заупокойный звон по мелиоризму любой проницательный читатель мог расслышать уже в этой новелле польского эмигранта, написавшего по-английски о европейском интересе к подчинению Африки, так называемого «черного континента». В 1876 году бельгийский король Леопольд созвал конференцию европейских наций, чтобы найти предлог для раздела чужих земель, чужих религий, чужой самобытности, чужого богатства. В своей неприкрытой брутальности подобный «проект» едва ли мог рассчитывать на моральную поддержку представителей просвещенных держав. Значит, нужно было во всеуслышание заявить, что цель всей этой затеи – «открыть перед цивилизацией ту часть земного шара, куда не проникло христианство, и рассеять беспросветную тьму, окутывающую все местное население без исключения»[109]. Вот так-то будет куда лучше, куда благороднее. Похоже, этим господам в усыпанных орденами мундирах, архитекторам погромов, художникам аутодафе и в скором будущем творцам концлагерей[110], не терпелось поскорей принести свет цивилизации своим младшим братьям, в особенности же тем, кто жил рядом с крупными залежами минеральных ресурсов, например благородных металлов.

Марлоу, главный герой повести Конрада, отправляется в африканские колонии, к слову, те же, в которых работал в свое время и сам Конрад. Он движется вглубь экваториальной Африки на удаленную станцию, чтобы встретиться с торговым агентом компании, неким Куртцем, таинственным образом исчезнувшим. По ходу своих поисков Марлоу делает для себя выводы о сути этого нового порядка:

Покорение новых земель, означающее по большей части, что их просто отбирают у тех, у кого немного другое телосложение или нос чуть более приплюснутый, чем у нас, если уж очень вникать в это, окажется делом не слишком-то привлекательным. Оправданием может служить разве только идея. Идея, лежащая в основании всего этого… нечто такое, что можно воздвигнуть, перед чем склоняться, чему приносить жертвы[111].

Заметьте, что идея, рационалистическая абстракция вроде прогресса, оправдание, вроде того же приобщения к христианству других народов, улучшения их участи, помогает человеку уживаться со своей Тенью. Японцы, развязав войну на Тихом океане, имели на руках благородно звучащий план Великой восточноазиатской сферы совместного процветания. Далее была резня в Нанкине и Маниле и последующая кровавая развязка военной драмы. Америка тоже начала свое вторжение на Средний Восток, чтобы принести демократию тем, кто ее об этом не просил. (По некоторым сообщениям, ЦРУ заранее подготовило в Ираке секретные склады, где было полно маленьких американских флажков. Их планировалось раздавать в момент непосредственного вступления американской армии в Багдад, чтобы местное население могло выразить свое ликование по поводу перехода к новому демократическому порядку.) Нет ничего мощнее соблазнительной идеи. Нет ничего, что могло бы сравниться по силе воздействия на умы с идеей, позволяющей оправдать комплексы, скрытые программы, своекорыстный интерес. Выделив особые интересы, спрятав их под сенью флага или благозвучного предлога, мы можем проглотить свою Тень, не подавившись ею.

Когда Марлоу находит Куртца, тот успел уже «превратиться в форменного туземца». Совсем утратив рассудок, он был способен разве что повторять темную мантру: «Ужас… ужас…» Куртц видел воочию, как безжалостно обошлись с коренными жителями служители самой распространенной из религий – религии наживы. Да и сам он служил этим громким лозунгам и рационалистическим объяснениям, пока не расслышал под ними соблазнительный обертон – слоновая кость. «Слоновая кость – это слово звенело в воздухе, оно слышалось в каждом шепоте, в каждом вздохе. Можно было подумать, что они произносят его как молитву»[112].

Куртца, как и других модернистов до него и многих последующих, соблазнили и совратили эти идеи и темные программы, которым они служили. Он, как и подобные ему, не имевшие сильной связи с душой, поверил, что мощный коллективный голос его культуры есть и голос души, и подчинился. Но такая бессознательная преданность идее завела Куртца в непроглядно-темную ночь души. Как в свое время заметил Ницше, заглядывая в бездну, нужно быть осторожным, чтобы бездна не заглянула в нас. Куртц вошел в бездну и не нашел пути назад.

Пустыня скоро нашла его и расквиталась с ним сполна… в ее шепоте он услышал то, чего прежде не знал о себе, о чем даже помыслить не мог, пока не спросил совета у великого одиночества… И этот голос громом отозвался у него внутри, потому что нутром его была пустота[113].

Как тут не вспомнить тот приговор, который Т. С. Элиот вынес «полым людям», – чучела, с трухою в головах. Чтобы эти добрые люди соблазнились и уступили, довольно будет лишь силы коллективной идеи, которая может обслуживать какие угодно бутафорские цели. И случается это с такой частотой, что нам волей-неволей придется остановиться и поразмыслить над тем, что нами движет, над нашей культурой и нашим временем. Марлоу, основной персонаж повести Конрада, борется с этой проблемой, гнушается пустой болтовни о «бремени белого человека» и приходит к выводу: «Самое большее, на что тут можно рассчитывать, – узнать самого себя немного получше»[114].

Возможно, такое смиренное, частное признание не слишком впечатляет после подобного изнурительного путешествия к сердцу тьмы. Но это, безусловно, лучшая альтернатива, чем та, что избрали восторженные националисты, всего 16 лет спустя послав цвет своей юности на заклание: «В полях Фландрии маки рдеют / Там, где белых крестов аллеи / На могилах»[115]. Имей они хоть малую толику понимания природы Тени, оставили бы своих дорогих детей дома, да и другим людям спокойней жилось бы на свете.

Вдумчивое постижение произведений Гёте, Достоевского, Конрада, многих других пророческих голосов модернистской культуры приглашает, скорей даже требует, чтобы мы стали психологами для самих себя. Недостаточно смотреть на наше время только лишь через политическую или экономическую призму. Мы обязаны заглянуть в самые потаенные уголки души, отыскать скрипучие механизмы наших темных Я. В этом нашими опытными проводниками станут художник, привычный обитатель этих глубин, и психолог-аналитик, совершающий вылазки в те места, которые мы с вами обязаны навестить, если собираемся когда-нибудь исцелиться сами или исцелить свой век. Никогда прежде в истории не было столько свободы, и никогда прежде Тень не обладала столь многими инструментами для исцеления или для разрушения. История, социальная структура, общественные нравы и переменчивые желания народных масс – все это можно изменить. Неизменной остается только человеческая природа, ее склонность к самообману, самовосхвалению и готовность действовать бессознательно.

Глава 9

Темная божественность

Теневая сторона Бога

Если бы у лошадей были руки, говорил древний философ Ксенофан, то и богов своих они рисовали бы похожими на коней. На протяжении всей истории наши теологии и психологии, в общем притязающие на объективное прочтение племенного восприятия трансцендентного метафизического или личного переживания, на самом деле представляют собой субъективные вероисповедания. Наши боги выглядят уж очень похожими на нас, разве не так? Разве не самым распространенным будет образ Бога по аналогии с родителем: то мудрый и строгий, а то любящий и сострадательный, но справедливый, короче говоря, чем не человек во плоти и крови? И разве не ждем мы, что наши боги будут обладать теми же ценностями, возможно, разделять те же предрассудки, может, даже и вкусами не будут отличаться от нас? Как это характеризует «богов», по определению всецело являющихся обитателями трансцендентных сфер и, следовательно, находящихся вне досягаемости нашего фрактального сознания и ограниченного когнитивного аппарата? И разве меньше это говорит о нас с вами?

Если смотреть с божественной позиции или природной перспективы, нет ни зла, ни добра. Рак съедает нас, акула охотится за нами, даже печальный призрак нашего приближающегося исчезновения с лица планеты не есть «зло». Это просто факт бытия. Даже общественное зло оценивается относительно контекста. Приемлемое в одном культурном окружении – немыслимый позор в другом. Одна культура воспринимает материю как зло, другая почитает все земное. Одна культура ограничивает сексуальность, другая видит в ней путь к Богу. Где-то вводят нравственные ограничения, в то время как в другом месте находят религиозные оправдания для их нарушения. Но человеческое Эго, хрупкое и потому так часто расщепляющееся, отделяющее опасное от благоприятного для своего выживания, создает и проблему добра и зла. Трансцендентная директива великих религий Запада состоит в отказе от этой разделенной позиции Эго (бояться Бога, опустить руки – или впустить Бога, как сказано в уставе «Анонимных алкоголиков»). Им возражают великие восточные религии: проблема лишь в самом заблуждающемся Эго. Тем не менее именно человеческое Эго, не боги, создает «теологии». Различные богословские доктрины, таким образом, являются вторичными, или эпифеноменальными, реакциями на первичный феномен, и они больше говорят об ограниченном функционировании нашего Эго и тех комплексах, посредством которых обрабатывается опыт, чем сколько-нибудь приоткрывают завесу над той тайной, которую мы называем богами.

К достоинствам политеизма, преобладавшего на протяжении значительного отрезка документированной истории, следует отнести и терпимость к неоднозначности. В одном каком-то божестве из числа политеистического пантеона могли уживаться многочисленные противоречия, какими они виделись с ограниченной позиции человеческого Эго. А множество богов могло более адекватно выразить сложность Вселенной и тех противоположностей, которые в столь многом составляют наш опыт. Но западный мир – иудаизм, христианство, ислам – в отчаянном соперничестве с дуализмом и политеизмом сделал ставку на идею единого предсуществовавшего Бога. Хорошо это или нет, но большинство жителей Запада придерживаются «теизма», то есть представления о едином Боге, всемогущем, всеведущем, вездесущем и нравственном до мозга костей.

С другой стороны, теопсихологическая ставка на лошадку теизма ведет к значительному напряжению как в рамках imago Dei[116], так и психологии отдельной личности. Проще говоря, как может Бог, по своей сути благой, любящий, справедливый и заинтересованный в человеке – типичные атрибуты теистического понимания, – допускать существование природного и нравственного зла. Если Бог всесилен, тогда Он в силах вмешаться и предотвратить зло. Если всеведущ – тогда Он не остается в неведении относительно проявлений зла. Если же вездесущ, тогда Он и заинтересованный наблюдатель, а то и соучастник непрерывно разворачивающейся саги зла. Такой представляется мучительная дилемма подлинного теиста.

Это явное противоречие так долго смущало умы богословов и простых верующих, что в теистической теологии сложилось целое направление, получившее название теодицея. В этимологии самого этого слова заложен вопрос о том, как и каким образом Бог может именоваться справедливым, любящим, небезразличным к участи людей и нравственным с учетом того мира, каким мы его видим.

Некоторые народы искусно разрешили эту дилемму признанием и принятием противоречия, на что более робкое Эго никак не может решиться. В политеизме воплотился сложный диспаритет природных энергий в виде многоликих богов. Дуализм – зороастризм, к примеру – постулирует идею противоборства доброго бога духа со злым богом материи, допуская при этом, что добрый дух восторжествует в конце истории.

Но современное Эго в целом оказалось не удовлетворено этими многозначными, переменчивыми божествами. В течение столетий с развитием Эго посредством аккреции сознания не менее стремительно росло и наше экзистенциальное беспокойство с требованием единства, непрерывности и предсказуемого порядка. Мы даже говорим себе, что монотеизм – выше политеизма, что дуализм – не более чем констатация противоречий. Но в таком случае сами эти противоречия большинства теистических положений загоняются под спуд лишь для того, чтобы позднее выйти на поверхность беспокоящим парадоксом или неприемлемой двусмысленностью[117].

Послушный мальчик встречает Бога

Семена разногласия имеют глубокие корни в западной душе и ее imago Dei. Классическая история, иллюстрирующая это напряжение в наших сердцах, уходит в глубь веков на более чем две с половиной тысячи лет, открываясь в письменном свидетельстве неизвестного еврейского поэта, в свою очередь заимствовавшего еще более раннюю шумерскую версию истории о праведном человеке. Праведник этот неукоснительно соблюдал предписания своего племени и своего Бога, но, несмотря на это, пережил жесточайшее жизненное крушение, вслед за чем вынужден был радикально переосмыслить все, во что верил, что привычно считал истиной. Он, как и весь его народ, верил в то, что они нашли общий язык с Богом, что правильные убеждения, за которыми последует правильное поведение, будут встречены божественной взаимностью. История его некии[118], или темного нисхождения души, ставит большую теневую задачу для западной теологии, не разрешенную и по сей день. Человека этого звали Иов, а история Иова по-прежнему остается и нашей с вами историей.

Кто из нас не заключал подобных невидимых контрактов со Вселенной! В детстве, если мне случалось заболеть, я делал следующий вывод: раз мне сейчас так плохо, значит, я совершил что-то нехорошее, кого-то обидел, что простуда – это наказание, инфекционное отделение больницы – чистилище, а мне впредь следует быть осмотрительней. Подобный род магического мышления заставляет всех нас проецировать это quid pro quo[119] на всю Вселенную: «Если я поступлю так, Ты поступишь эдак; ну, а если я оплошаю, тогда будет мне от Тебя то-то и то-то!». Подобные «священные договоры» надуманны, самонадеянны и иллюзорны, но мы все так или иначе подписывались под ними в определенные моменты своей жизни. Это наши архаические родительские имаго, или комплексы безопасности, спроецированные на пустой экран загадочно-непостижимой Вселенной. Таким образом, история Иова – это иллюстрация нашего прототипического, осажденного сознания, наш основной наглядный урок, от которого потом переносишься обратно к столкновению с радикальной загадкой богов.

Иов узнает, что его богатства иссякли, семья погибла, а представления о жизни безжалостно попраны. Но ему доводится пережить не только боль утраты, его приводит в ярость нравственный аспект случившегося. Ведь он в конце концов был «послушным мальчиком», подчинялся правилам и имеет все основания ждать награды. Далее его навещают трое так называемых утешителей, каждый из которых продолжает держаться магического мышления своего племени. Как и следовало ожидать, они начинают с порицаний: якобы за Иовом числится немало прегрешений, это Иов отрицает; якобы он не соблюдал законов, Иов снова это отрицает; сам того не ведая, он потворствовал злому, – все это Иов отрицает. Наконец, если воспользоваться метафорой из области права (раз уж в повествовании подразумевается контракт между двумя сторонами), Иов приглашает Яхве в главные свидетели своей защиты, того, что он не нарушал нравственного кода и в силу этого сам предполагаемый контракт. Но, как давно известно из истории, большие шишки редко когда являются лично по повестке прокурора.

Когда же, наконец, Яхве является Иову в образе голоса из бури, он противостоит бессознательному высокомерию Иова, а именно надуманной фантазии, что человек в состоянии контролировать Вселенную, управлять богами и тем самым гарантировать своему Эго комфортные условия. У потрясенного Иова вырывается восклицание, что об этом Боге прежде он слышал ушами, но теперь он видит его глазами[120]. Иначе говоря, прожив всю жизнь в уютной обстановке своей почтенной традиции, он принимал ее как данность и прежде не испытывал и радикальных противоречий жизни, и погружения в бездонные глубины божественного. Иов — это история не о Тени Бога, но о нашей теневой проблеме вокруг той тайны, которую мы зовем «Бог».

Вслед за этим столь потрясающим явлением Бог сурово отчитывает трех утешителей, благочестивые речи которых, по сути, не шли дальше банальностей, и благословляет Иова. Так что же произошло здесь? Когда я впервые перевернул страницу книги Иова, еще в школе, а потом в колледже, меня глубоко оскорбил этот «наезд» небесного громилы, добивавшегося – незаслуженно, как казалось мне, – уважения к себе с кастетом в руках. По более зрелом размышлении мне стало понятнее, что Яхве хочет сообщить Иову: Вселенная в своей бесконечной сложности и многогранности никогда до конца не откроется человеческому Эго. Наше высокомерие – это не чувство страха или благоговения перед сокрушительным величием Вселенной, это настоящие, неподдельные чувства в присутствии непостижимого Другого. Наша глупость – в высокомерном допущении, в самонадеянных попытках контролировать эту великую загадку, заключать сделки, гарантировать сохранение нашего Эго перед лицом необъяснимых сил космоса. Древнейшее в списке преступлений, совершенных человеком, – преступление высокомерного самообмана. Иов, благочестивый, хороший мальчик, стремящийся заслужить благосклонность послушным поведением, сподобился встретить подлинного Бога. Те, кто на словах заявляют, что ищут религиозного переживания, не знают, о чем говорят. Лучше бы поостереглись высокомерия, чтобы не удосужиться религиозного переживания или чтоб оно не свалилось на них, как на Иова, со всем, что из этого вытекает.

В произведении неизвестного поэта, написавшего «Книгу Иова», нам открывается детальная критика племенного положения о контракте, соглашении; и хотя оно представляло собой лишь обещание праотцу Аврааму, его привычно считали с тех пор делом решенным. Теперь «Книга Иова» пересматривает это соглашение уже не как гарантию даровых благословений племени от их бога, но как призыв к более высокому мировоззрению, более ответственному «хождению» перед всемогущим Другим. Эго, склонное высокомерно выпячивать свою программу, оказалось окончательно накрыто Тенью Бога, иначе говоря, теневой стороной теологий, которые мы создаем для обслуживания своих потребностей.

Заметим, что проблема зла – это проблема человеческого Эго и образа Бога, который оно создает. Божественные существа, обитатели высших сфер, по-видимому, не слишком озабочены добром или злом. Они просто существуют, во всей своей непостижимой таинственности. Так называемое «природное зло» – это просто природная сущность. А так называемое «нравственное зло» оказывается очень нечетким в своих дефинициях, будучи зачастую функцией вариативных культурных контекстов. Проблема зла – это скорей проблема той части нас самих, которая расщепляет жизнь на противоположности вроде добра и зла, жизни и смерти, твоего и моего, в то время как совершенно очевидно, что природа или божественное не совершает такого расщепления вообще. Природа не дает никаких оснований предполагать, что она считает нашу нравственность злой или нас врагами, которым следует противостоять. Природа не «думает», она – это энергия, выражающая себя. Но мы думаем, размышляем, и наше мышление откалывает нас от природной сущности. К примеру, наш медицинский арсенал накапливается для борьбы со смертью – врагом, а совсем не с природным результатом природного же процесса. И, соответственно, те уловки, к которым мы прибегаем, чтобы оттянуть этот природный результат, характеризуются как «героические усилия». Видимо, чувствуя непрочность своего положения, Эго все сильнее цепляется за воображаемый контроль над окружением притом, что стрежневое послание всех великих религий заключается в доверии богам и принятии их воли. Как об этом сказано у Данте, In la Sua voluntade e nostra pace («В Твоей воле пребывает и наше спокойствие»). Легче сказать, чем сделать.

Обращение Яхве к Иову теперь выглядит иначе, чем кажется на первый взгляд. Это не жесткое требование признать над собой власть превосходящую. От пробужденного сознания Иова требуется, чтобы Эго открылось более дифференцированному образу Бога. Тот образ божественного, которого придерживается Иов, а вместе с ним и его племя, способен многое сказать о них, подобно тому как наши образы – о нас с вами, но очень мало – о бесконечности самой загадки. Осознанно или нет, но Эго хочет созвучности imago Dei со своими собственными программами – вот только боги никак не хотят умалиться, чтобы втиснуться в рамки наших ожиданий. Наш образ божественного – это образ нас, имеющий мало общего со сложностью, с трансцендентной реальностью того, что мы зовем божественным. Поэтому теневая проблема снова поднимает голову, Эго указывают место, а Иов обретает более широкую перспективу для себя и космоса. В своей расширившейся психологии и теологии он перевоплощается из разобиженного ребенка в благоговеющего взрослого. Теологический рост в большинстве случаев и всякий возможный психологический рост происходят тогда, когда большее побеждает меньшее, зачастую к немалому нашему разочарованию.

Исцеление Бога

Исцеление – а еще лучше, расширение западного imago Dei — это постоянная тема нашей истории. Задачей греческой трагедии было не погубить протагониста, но скорей восстановить его в должном отношении с богами. Высокомерие и ограниченное видение подталкивают героя греческой трагедии к неправильному выбору, что порождает печальные последствия, но это же страдание и смиряет его перед трансцендентными силами. Подобную трансформацию мы видим на примере Эдипа. От мудрого правителя, не знающего ни себя, ни своих подлинных родителей, ни последствий своего выбора, – к ослепленному Эдипу, опозоренному и изгнанному, к Эдипу, возвращающемуся в Колон спустя годы покаянного странствия и благословляемого исцеляющим апофеозисом с последующим исцелением своего imago Dei и восстановлением правильных отношений с загадкой, которую мы называем «Бог».

Августин, борясь с той же дилеммой, выдвигает заимствованную из платоновской метафизики теорию зла privatio boni[121]. Его вера, характерная для подавляющей части иудео-христианского теизма, исходит из следующего положения: поскольку Бог – добрый, любящий, мудрый, справедливый, всемогущий и вездесущий, недопустимо, чтобы злу было позволено загрязнять божественное. При всем том, что в нашей истории существует негласное признание зла – автономной энергии, представленной как Сатана («противник») или Дьявол («наносящий удары»), невозможно предоставить злу равноправное место с добром, как это обстояло в более древнем дуализме. Таким образом, теодицея privatio boni утверждает, что зло – это отсутствие добра, и не есть производное добра. Зло – это отдаление от добра. (Теория эта на какое-то мгновение может показаться уму соблазнительной, но редко овладевает сердцем. Впрочем, ей суждена была долгая история, и до ХХ века она оставалась главным пугалом, на которого Юнг и обрушил своей «Ответ Иову».)

В 1710 году Готфрид Лейбниц опубликовал свою «Теодицею». В этой книге он приводит следующий аргумент: истины рациональной философии и богословия не противоречат друг другу. Таким образом, зло существует, потому что каждая структура будет содержать изъян, и будет менее совершенна, чем ее Творец. Наличие зла помогает сделать возможным присутствие добра, сделать его более заметным, когда оно появляется. Этот мир, каким бы чудовищным временами он ни был, все же есть «лучший из всех возможных миров». По той причине, утверждает Лейбниц, что это сохраняет свободу Бога и не ограничивает Творца, мы также наделены свободой и тем самым несем ответственность за выбор и за те последствия, которые нам кажутся злыми. Создать мир без человеческой свободы означало бы отнять у нас способность к нравственности, поэтому мир, как он есть, наилучшим образом служит нам, со своим призывом к правильному знанию и правильному выбору. Такова теодицея философов и ученых, возлагающих особые надежды на образование и рациональный самоанализ, чтобы лучше понять сложности выбора и последствий, и на научное знание для более гармоничного взаимодействия с неотвратимыми законами природы.

Возвышенные воззрения Лейбница оспаривает Франсуа-Мари Аруэ, известный более как Вольтер. 1 ноября 1755 года, в День всех святых, когда в Лиссабоне верующие собрались на мессу, разразилось страшное землетрясение, которое сровняло с землей церкви и унесло с собой около 30 тысяч душ, погибших во время богослужения. Под впечатлением этой катастрофы Вольтер пишет своего «Кандида». Главный герой, давший имя произведению, – простак, которому хватает искренности говорить правду, столкнувшись с лицемерием и фарисейством. В кругосветном путешествии человеческого страдания его сопровождает некий д-р Панглосс, воплощение оптимизма Лейбница. Посреди бедствий, следующих одно за другим, д-р Панглосс не перестает глубокомысленно возвещать, что этот мир – «лучший из всех возможных миров». Кандид в конце повествования возвращается к простой жизни, к скромному признанию тайны нравственного и природного зла и решимости возделывать свой собственный сад и тем самым поменьше досаждать своим соседям.

Давайте взглянем и на три современных текста, посвященных предмету темной божественности: это пьеса «Джей Би (Иов)» Арчибальда Маклиша, книга «Ответ Иову» Юнга и статья «Градации зла» Рона Розенбаума.

Персонаж стихотворной драмы Маклиша в ответ на вопрос, есть ли кто в наши дни, выступающий в роли Иова, говорит:

Миллионы и миллионы людей,

Забитых, униженных, сломленных,

Сожженных, на плаху посланных.

За что? За бога иного, за мысли,

За то, что кожа ваша не та,

За то, что нос не тот, что глаз разрез не тот,

И ночь вы выбрали для отдыха не ту,

И спать легли вы в городе не том…

Лондон, Дрезден, Хиросима…[122]

Джей Би – современный бизнесмен, к которому жизнь всегда была повернута солнечной стороной: жена, машина, дети, дом в престижном пригороде, и вдруг… все пропало. Он тоже занимает свое место в длинной очереди ропщущего человечества, которая начинается далеко не с причитаний Иова: «Если Бог – Бог, тогда Он не добр, / если Бог добр, Он не Бог»[123].

Его жена Сара поддерживает воображаемый контракт:

Бог не дает просто так все это:

Хороший дом, хорошую еду,

Отца, мать, братьев и сестер.

И нам за все придется заплатить.

Если мы сделаем то, что причитается с нас,

Он сделает то, что причитается с Него[124].

Лучше и не скажешь! Вот оно – quid pro quo, «ты – мне, я – тебе», контракт заключен, и мы уже поймали Бога за бороду! Джей Би, который тоже попался на эту удочку, теперь должен и признавать свою вину, раз у него все пошло наперекосяк. «У нас нет другого выбора, только быть виновными. Бог немыслим, если мы невиновны».

Автор, наш современник, также выводит на сцену и современных «утешителей». Один за другим они предстают перед нами: фундаменталист, фрейдист и марксист. Первый видит решение проблемы в традиционном ключе: грешник, оказавшийся перед лицом непостижимого бога-тирана; спасение – исключительно в приниженном покаянии. Второй понимает зло как невроз, вполне излечимый многочасовым лежанием на кушетке в кабинете психоаналитика. Третий усматривает корень всех бед в общественной несправедливости, видя в революции единственную эсхатологическую надежду.

Но Маклиша-гуманиста не удовлетворяет ни одно из этих однобоких мнений. Выдержать ужасающую темную сторону Бога, заключает он, можно, лишь неся другим бальзам человеческого сострадания, человеческой любви. Как говорит Сара, «Ты хотел справедливости, но нет ее здесь / Одна только любовь». Когда Джей Би отвечает, что «Он не любит. Он существует», Сара возражает: «Но мы любим. И это чудо». Маклиш, возможно, подытоживает собственную теодицею: «У поэта, если верить Йейтсу, есть лишь его слепое, окоченевшее сердце».

Эта гуманистическая теодицея, несомненно, говорит об очень многом: служение людям в сострадании, участии и любви, даже, возможно, бессильное перед лицом темной божественности, оказывается тем не менее искупительным и облагораживающим.

Книга «Ответ Иову», увидевшая свет в 1952 году, знаменовала собой итог многолетних размышлений Юнга над этим вопросом. Для Юнга, сына приходского священника, человека глубоко религиозного, она стала поистине криком души. Юнг, так сказать, заставляет Яхве держать ответ перед судом и приходит к выводу, что Он несправедлив, эгоистичен и не способен к саморефлексии. Короче говоря, нравственно Ему далеко до Иова! Когда Иов просит Бога выступить в его пользу и засвидетельствовать его благочестие, Иов взывает к обеим сторонам Бога как защитника и гонителя. Христианская догма, трактующая Христа как agnus Dei, Агнца Божьего, выкупившего нас от тяжкого бремени, фактически тем самым подтверждает силу прежнего контракта. Далее Юнг уже забирается на рискованную территорию. Человечество, высказывает он предположение, глубоко осознающее антиномии, взаимодействие противоположностей, опередило в своем развитии сознание Яхве, каким оно представлено в Библии. Таким образом, основная миссия человечества с его пробужденным осознанием противоположностей – не только благой, но и теневой стороны Бога – быть свидетелем, совестью и способствовать большей отзывчивости Бога. Получается, это Богу нужно быть человечнее и просвещенней!

Как и Маклиш, Юнг вкладывает в эти слова свой гнев, при этом демонстрируя солидное знание библейского текста. Впрочем, кажущееся высокомерие Юнга, понимаемое буквально, покажется вызывающим, даже нелепым. Но то, что он имеет в виду, критикуя долгую историю теодицеи, выглядит вполне очевидным. Исцелять следует не Яхве, который, в конце концов, – всего лишь метафора узкоплеменного опыта запредельного, но скорее западное imago Dei. Образ Бога неотъемлемо присущ всему нашему виду, тот способ, которым этот образ видоизменяется от племени к племени, от индивидуальной сенсибельности к индивидуальному неврозу, остается неповторимым. Исцелять следует то, как Эго понимает Тень; и в этом Юнг принадлежит к одной традиции с неизвестным поэтом, написавшим «Книгу Иова» за двадцать шесть столетий до него. Это наша теология нуждается в исцелении. Наше магическое мышление, наша сентиментальность – все это требует исцеления. Эго со всеми своими софизмами, программой безопасности и пресыщения оказывается низвергнуто требованиями трансцендентной реальности и призыва к более вместительному сознанию.

Не Бог, а человеческое сознание получает призыв к расширению. Это наш с вами вызов – принять идею, согласно которой трансцендентные энергии Вселенной, кажущиеся нашему опыту противоречивыми, по-своему есть одно целое, с единой задачей, имеющее свой смысл, пусть даже закрытый для нас. Наш индивидуальный образ Божий представляет собой продукт не трансцендентных сил, непостижимых божеств, но формулируется Эго и всеми его ограничениями. В таком случае исцеляться следует не богам – следует исцелить, расширить взаимоотношение нашего Эго с непостижимым космосом, невыразимой тайной человеческой души, с непознаваемыми богами. В природе нет противоречия – природа попросту природна, нет противоречия в богах – боги божественны. Но с учетом того, столькими противоречиями теснимо наше Эго, история ничего не оставила нам, кроме как стремиться найти решение проблемы в расщеплении на противоположности, а не в безоговорочном принятии тайны.

Об относительно недавнем примере подобного расщепления Эго размышляет Рон Розенбаум в статье «Градации зла». Величайшее зло, отмечает он, многократно совершалось и продолжает совершаться людьми, убежденными в справедливости своих мотивов, в полной уверенности, что их Бог одобрил все их программы. Любой народ, выступая в поход на соседа, провозглашал Бога своим предводителем. Но есть также, считает Розенбаум, и некая особая категория зла, под которую подпадают те, кто творит свое зло «артистично». Другими словами, дело не только в масштабах причиненных ими страданий. Наполеон после стольких бедствий, которые он принес народам, покоится в парижском Пантеоне, в самом сердце французской столицы. Генерал Грант стал президентом Соединенных Штатов, и его усыпальница расположена в Нью-Йорке на Риверсайд Драйв. Кровавые мясники, и один, и другой – они оба служили национальным интересам и, как следствие, окружены почетом и по сей день. Пожалуй, эту особую категорию зла можно считать некоей формой самосознания – лукавым прищуром, знанием, что совершаешь зло, за которое не придется отвечать. Все это, предполагает Розенбаум, вполне способно выбросить человека в разреженную сферу злодейства.

Розенбаум приводит в качестве примера утонченный цинизм Гитлера и его приспешников, шутивших, что они не убивают людей, а просто высылают их в «болотистые области России». Подобный «артистизм» распространялся и на лозунги, украшавшие собою лагеря смерти, например такой: «Труд сделает тебя свободным». Когда Осама бен Ладен с усмешкой сообщает о тысячах, заживо сгоревших в пылающем топливе взорвавшихся самолетных баков, он превращает отвратительный факт убийства в свой приватный фарс. «Именно этот смех делает бен Ладена и Гитлера сообщниками. Разделяя общую тему для зубоскальства, они словно обмениваются рукопожатием»[125].

Эта форма безнаказанного зла переносит Гитлера и прочих душегубов всех времен и народов от простого расщепления Эго к тому месту, где такое разделение встречают с восторгом. Но, как нам известно, немало добрых людей, выросших на догматах своих сострадательной веры, тоже выживают с помощью расщепления. «По эту сторону моя семья и моя система ценностей – они как были, так и остаются со мной. А по другую – грязная работа, которую я должен выполнять, обслуживая национальные интересы». Подобное расщепление некоторых довело до безумия, многие пробуют выжечь его дурманящими средствами разного рода, но в своем большинстве люди с таким расщеплением совершенно нормально функционируют в ненормальной Вселенной эстетически градуированного убийства.

Остается ли еще какая-то Тень, когда и так охватываешь ее настолько полно, как это делают многие обычные люди? Какую еще Тень можно признавать, когда хорошо образованные, в целом приличные ребята, по выражению Джорджа Стайнера, читающие по вечерам Гёте и Рильке, утром идут делать свое дело в концентрационных лагерях? Какое эстетически градуированное зло движет современными политиками и радиокомментаторами, эксплуатирующими зло, используя политику вбивания клиньев, чтобы способствовать расколу в обществе, ради продвижения своей партии или как объяснение для размывания наших свобод?

Несомненно, всех нас должно заставить содрогнуться признание того, что вся наша институциональная религия, все наше гуманистическое и научное образование, наши просвещенные нравы не в состоянии удержать совершенно цивилизованные и высокообразованные души от убийственного обладания Тенью. Не было дня, чтобы я мысленно не возвращался к этому тревожному парадоксу, чтобы он не требовал от меня еще полнее отдаться моему учительскому призванию, ежедневно обновлять в себе наставление древних греков «Познай себя». Хотя, как это ни печально, приходится также признать, что основания нашей культуры – не самая надежная защита от натиска варварства. Гёте знал, что говорил, еще два столетия назад: «Не меньше стало злых людей, Хоть и отвергли духа злого».

Под конец хочется сказать еще об одном. Опять же, мы с вами помним, что проблема зла – это проблема Эго. Даже то, что составляет название этой главы, – «Темная божественность» – это проблема Эго. Разве боги считают себя проблемой, неразрешимым противоречием? Абсурден даже сам этот вопрос. Проблема теодицеи, проблема преимущественно западная, где коллективное Эго успело развиться в высокой степени, теперь досталась и таким культурами, как японская, китайская или индийская. Подражая нам, они также познакомились и с лихорадкой материализма, мотивированного Эго. Исторически западные религии – иудаизм, христианство, ислам – положили в свое основание факт отпадения от благодати, архетипическое отъединение, которое они приписывают изъяну Эго, необдуманному выбору, опрометчиво съеденному яблоку. Их надежда на примирение облечена в идею покорности (именно так и переводится слово «ислам») воле Бога. В восточной традиции проблема отделения, отчужденности – это тоже проблема Эго, проблема отношения. Восток видел, что расщепление Эго порождает только лишь отчуждение. Поэтому великие восточные религии, буддизм и индуизм, лечат наше разделенное состояние, устремляясь к трансцендентности Эго (буддизм) или его перемещению в великом колесе самсары (судьбы, создаваемой нашими делами), где карма, или последствия, облегчаются с каждым последующим поколением, благодаря метемпсихозу, или перерождению. Соответственно, спасение, или исцеление, в коллективной восточной традиции требует «изменить свой ум», освободить Эго от оков тревоги и желания. Немецкое слово Gelassenheit, безмятежность, также можно перевести дословно как «состояние, когда все отпущено». Отпустив все, переживаешь гармонию, примирение, безмятежность. Молитва о безмятежности в группах «Двенадцать шагов» просит от Эго самого что ни на есть сложного: чтобы оно признало свои ограниченные силы и этим признанием открылось для самого себя, другими словами, перестало быть мотивированным, компульсивным, движимым расщеплением.

Великий странник души, романист Никос Казандзакис поместил следующую надпись на свой могильный камень:

Ни на что не надеюсь. Ничего не боюсь.

Я свободен[126].

В этих его словах – окончательный экзистенциальный мятеж против нашего бессилия перед лицом неумолимой природы, той самой природы, где один поедает другого и в результате неизбежности поедаем другим[127]. В этих словах – выбор в пользу свободы доктора из романа Альбера Камю «Чума». Зная, что бессилен, что чума победит, он сам создает для себя свой смысл, с удвоенным упорством служа страждущим. Избавить их от страданий нет возможности; остается лишь дарить сострадание, и в этом – их общее искупление. Такова и работа одного адвоката, с которым я недавно познакомился. Он защищает тех, кто приговорен к смертной казни, сразу же ставя в известность, что спасти их не в его силах, что апелляционные законы против них, что богачи не попадают в камеры смертников, однако он будет драться за них до конца. Враг в этих случаях – не темные боги, но отчаяние, нигилизм. Как когда-то выразился Камю, мы свободны именно потому, что мир абсурден. Если бы он «имел смысл», это все равно был бы не наш смысл. Но поскольку он изначально скрыт от нас, мы открываем свою свободу в характере выбора, который совершаем, в ценностях, которые хотим отстаивать.

В конце концов темная сторона божественности – это наша проблема, не проблема богов. Проблему Тени решать нам, не богам. В конечном итоге эго-сознанию придется встретиться лицом к лицу со своим наибольшим кошмаром, то есть со своей глубокой ограниченностью. Но посреди величайшего поражения мы также приглашены признать и принять нашу наибольшую, парадоксальную свободу: этот мир, созданный не нами, оставляет за нами возможность жить в нем по-своему.

Глава 10

Сияющая темнота

Позитивная Тень

Тень – это свалка Я. Однако Тень – и своего рода хранилище. Она сберегает великие, но пока нереализованные возможности внутри вас.

Джозеф Кэмпбелл. «На путях к блаженству»

Но как Тень может быть позитивной, когда, по определению, и столь часто в непосредственном переживании она воспринимается как нарушитель порядка, как отвергаемый Другой, возмутитель нравственного спокойствия, враг, узурпатор, Дьявол, демон, антагонист, противник наших интересов, злой колдун, своими проделками вечно путающий наши планы, разрушитель сознательных намерений и, самое главное, неуловимый, вездесущий ниспровергатель того, какими бы мы хотели видеть себя. Но какими нам хотелось бы видеть себя? Праведными? Нравственными? Постоянными? Великодушными? Заботливыми? Так как же можно допустить Тень в эту благопристойную компанию? Разве мы успели забыть о «Молодом Брауне», герое одноименной повести Натаниэля Готорна, о молодом добродетельном пуританине, который однажды забрел в темный лес и обнаружил там, что его набожные соседи и даже Вера, его жена, такая щепетильная в вопросах нравственности, участвуют в черной мессе в честь Темного? Разве мы успели забыть, что он, потрясенный встречей с темнотой, да еще столь близко от своего дома, потерял свою Веру, удалился от людей и умер одиноким циником, горькой и неоплаканной смертью? Какое же добро в таком случае может происходить из этого теневого мира? Да и кому захочется пересечь этот темный лес от начала и до конца? Но только есть ли у нас другой выбор, ведь мы уже всегда и повсюду бредем этим темным лесом?

Поиски ответа на этот вопрос, пожалуй, лучше всего начать с вопроса, почему такой писатель, как Готорн, отдал столько сил исследованию темноты, что мы носим в себе. Возможно, эти теневые выбросы послужили почвой для многих его рассказов и романов по той причине, что и Готорна, и весь его род неотступно преследовала память об одном из предков, который вел допросы на заседаниях суда, где рассматривалось дело Салемских ведьм. Но, начиная читать Готорна, будь то «Алая буква», или «Итен Брэнд», или «Дочь Рапачини», или «Мой родственник, майор Молино», мы не можем не ощутить того, что пленяло самого писателя Готорна – невероятное могущество Тени.

Литературный критик Гарри Левин, автор книги «Сила Черноты» – исследования, посвященного Готорну, Мелвиллу и По, пытается разобраться, в чем причина странной увлеченности американских писателей XIX века темными силами. Прибавим к этому списку Твена, и нам, несомненно, откроется то, что объединяет этих авторов, – интуитивное ощущение однобокости коллективного сознания Америки XIX века, понимание того, что триумф самонадеянного высокомерия эпохи империалистической экспансии, рабства, истребления коренных цивилизаций уже начинает приносить свои мрачные плоды.

Так что же есть хорошего в Тени и как можно добраться до якобы заключенных в ней богатств? Для этого понадобится первым делом рассмотреть, как функционирует Эго. Человеческое Эго как таковое тоже представляет собой комплекс, то есть исторически заряженную энергетическую систему, служащую центром, точкой фокусировки, обеспечивая сознательность, интенциональность, непрерывность и продолжительность – все как один важные инструменты обучения, социального функционирования, даже выживания. Но то же самое Эго легко подавляется другими заряженными кластерами энергии, также известными как комплексы, которые подчиняют себе Эго, подталкивая нас к поступкам, в которых мы, хорошенько подумав спустя какое-то время, порой даже раскаиваемся. («Напиши письмо, но не отправляй его…» Энергия постепенно спадает, и вот мы уже чувствуем себя по-другому, не так напряженно, поскольку вернулись к центральному комплексу сознания, который мы и называем Эго.)

Эго как комплекс среди других комплексов отличается тем, что легко пугается, позволяет вытолкнуть себя из центра и с первых дней своего существования учится тому, что адаптация служит выживанию. Так мы привыкаем приспосабливаться к требованиям, предъявляемым нашим окружением, реальным или воображаемым. Со временем мы начинаем идентифицировать себя скорее со своими адаптациями, чем с истинной природой.

История первой половины жизни – это история адаптации к сигналам внешней среды, которая с годами становится все сложней и изощренней, нашей невольной самоидентификации с уже интернализированными посланиями и с тем усвоенным образом, который мы все больше начинаем считать своей личностью. Вот так, постепенно отклоняясь от курса, мы все более удаляемся от собственной природы, становимся все более отчужденными от своего Я. И тогда Я начинает выражать себя языком «мятежной» симптоматики либо соматически как хроническая боль или желудочно-кишечные расстройства, либо как недозволенное поведение, тем не менее находящее свой путь в мир, или компенсаторный сновидческий образ, или аффективное расстройство наподобие депрессии, возникающее от подавления нашей психической реальности. Именно это переживание противоречия между программой нашего Эго и программой нашей психики создает конфликт внутреннего и внешнего, принося с собой такие страдания, что мы зачастую начинаем сомневаться в самих жизненных устоях, казавшихся прежде незыблемыми. Таким образом, благодаря этому конфликту мы начинаем видеть, как рецидивы Тени могут иметь компенсаторное, даже целительное воздействие на нас. Если мы вспомним, что простейшее, наиболее функциональное определение характеризует Тень как состоящую из тех аспектов нашего существа, что заставляют нас ощущать дискомфорт от самих себя, то поймем, что подлинные, менее всего подвергшиеся адаптации, поистине аутентичные части нас самих могут не подчиняться и даже угрожать Эго. При этом они – это тоже мы, какие мы есть на самом деле, кто упорно стремится проявиться через нас в окружающем мире. Таким образом, мы видим, что Тень может играть положительную роль в процессе индивидуации. Она менее приспособлена и, следовательно, правдивее, она менее акклиматизирована и, следовательно, более первозданна, менее обусловлена и более уступчива и поэтому куда полнее передает целостность той личности, которой мы призваны быть, чтобы делиться собой с другими.

В главе 3 мы исследовали два общих места теневой чувствительности – гнев и сексуальность. Мы видели, как легко эти эмоции могут вторгаться в ход той хорошо налаженной жизни, которая нам кажется столь желанной. Но давайте еще раз вернемся к ним, чтобы отчетливее рассмотреть ту позитивную программу, которой может служить их теневое бунтарство.

Нет сомнения, что гнев нередко оказывается разрушительным для самой ткани семьи – общественного контракта, связывающего общество и не допускающего того, чтобы оно расползлось на куски. С другой стороны, у нас достаточно веских клинически подтвержденных свидетельств, что гнев, будучи вытесненным, может приводить к повышенному кровяному давлению вплоть до угрозы инсульта и сердечных приступов, а также депрессии. Возможно ли в таком случае, чтобы проявления гнева исцеляли нас и при этом переводились бы в творческое русло?

Вспомним еще раз, что в индоевропейских языках этимологический корень для слов anger, angst, anxiety и angina одинаков: angh, что означает «удушье». Таким образом, в ответ на сдавливание организм автоматически, инстинктивно начинает реагировать сначала тревогой, а затем гневом на любую угрозу своему благополучию или проявлять в соматической форме через повышенное сердечное давлении. Другими словами, гнев – один из ресурсов, которым обеспечила нас инстинктивная природа для того, чтобы защищать, ограждать нас. Так может ли гнев в таком случае быть плохим по определению? Да, он может быть разрушительным, как мы уже наблюдали, но гнев сам по себе – инстинктивная, защитная энергия. Из уважения к другим людям гнев следует переводить в какое-то конструктивное русло при проявлении недовольства, но ничего плохого в гневе нет, хотя этому нас не учили.

Лично мне потребовалось несколько десятилетий, прежде чем я смог усвоить элементарный урок, что гнев – часть нашей природной энергии, служащей самой жизни. С годами я постепенно научился выводить наружу энергию, которой снабжает нас гнев, в форме решимости и целенаправленности, в напряжении воли, мобилизованной на результативное решение проблем. Из-за комплексов семьи и культуры эта хорошая, даже необходимая жизненная энергия, оставшись без прямого обращения к порождающим ее причинам, слишком часто загоняется под спуд, где ей уже ничего не остается делать, как порождать чудовищ. Уже годы спустя, будучи психотерапевтом, я пытался на своих сеансах оказать помощь одному человеку, у которого религиозное воспитание приняло такую крайнюю форму доминирования, что с годами это вылилось в глубочайшую депрессию. Жил он со стервой-женой в немыслимой домашней обстановке, но при этом наложил жесточайший запрет на свои реактивные эмоции, а их бурную попытку вырваться на волю считал верным подтверждением своей крайней греховности. Я бы с радостью сообщил здесь, что мне удалось вывести его из замкнутого круга личного опыта и переформатировать природную роль гнева в его жизни. Но у меня не вышло справиться с этой задачей. Он поставил крест на терапии, а вскоре поставил крест и на своей жизни. Только через самоубийство он смог проявить эмоции во всей их полноте и неподдельности, но этот акт насилия оказался направлен на ту единственную особу, на которую ему позволено было выплескивать агрессию[128].

Еще одна основная область теневого материала – это, конечно же, сексуальность. Секс тоже может быть анархичным. Гормоны, или бог Эрос, запросто могут свести людей с ума. Поддавшись этой энергии, люди нарушают клятвы, прибегают к насилию и опрометчивым решениям с самыми далеко идущими последствиями, в чем потом будут раскаиваться всю оставшуюся жизнь. Но сексуальность – часть нашей природы и, хотим мы этого или нет, не что иное как трансцендентная форма проявления жизни. Знаменитые отчеты Кинси[129] в 1950-е годы взбудоражили всю Америку, открыв глаза на тот самообман, в который так хотелось верить – что мы люди спокойные, умеренные и не отличаемся значительной активностью, разнообразием или энтузиазмом в сексуальной жизни. Когда же Америка заговорила – впервые, правда, на условиях конфиденциальности, дамбу прорвало окончательно. Люди, прежде стыдившиеся своей сексуальной энергии и многообразия ее выражения, все больше стали узнавать, что они не одиноки, что они не только не представляют собой отклонения от нормы, они – часть природного существа. В те времена я учился в колледже и учебник по курсу «Брак и семья», в одной из глав которого описывался половой акт, да и то в достаточно завуалированной форме, продавали завернутым в плотную упаковочную бумагу, и только студентам, которые могли подтвердить, что проходят этот курс по учебной программе. Тот факт, что образовательное учреждение подчинялось не идее непредвзятого постижения истины и даже не честному духу исследования, много говорит о силе Тени. Если не получается полностью запретить – значит, надо жестко контролировать все то, что столь сильно в нас, в данном случае Эрос. Надо думать, что древние неспроста называли его богом.

И опять же, какие чудовища могут произойти от подобного отрицания природы?

Распространение информации о сексуальности вкупе с открытием противозачаточных таблеток породило так называемую сексуальную революцию 1960-х годов. С одной стороны, информационная открытость и расширившиеся горизонты дозволенного вели к большей свободе, но, с другой стороны, спровоцировали и огромный страх перед силами природы. Сексуальная свобода, большая степень открытости не только в области сексуальных нравов, но и в других системах ценностей послужили катализатором фундаменталистской атаки на достоверное сексуальное образование, которая продолжается и по сей день. Эти озабоченные души обрушились на жизненную реальность и научную информацию о ней, поддавшись страхам перед ее силой в своих теневых жизнях. Как результат, теперь они во многом влияют и на национальную правительственную политику в этой области, добившись сокращения ассигнований на сексуальное образование, исследования в области СПИДа, сворачивания открытой общественной дискуссии в вопросах выбора жизненных приоритетов. На деле же усилия подобных поборников религии, насаждающих вину, стыд и тревогу, лишь множат невежество и неврозы. Столь масштабное вытеснение, вне всяких сомнений, может служить косвенным признанием силы Эроса в их жизни. Но чем больше сила вытеснения, чем сильнее растет вытесняемое, и правда пробьется наружу – природным ли путем, спонтанно или патологически.

Другие взаимодействия с позитивной Тенью

Одна моя клиентка в свое время выучилась на акушера-гинеколога, так как знала, что это единственный способ добиться одобрения родителей-медиков. Врачом она стала знающим, внимательным и преданным своей работе. К психотерапии же ее заставила обратиться та тревога, которую она испытывала всякий раз, когда случалось противоречить своим пациентам или говорить им то, чего они не желали слышать. Диалог с пациентом начистоту – далеко не самая, надо сказать, приятная часть терапии, однако столь же необходимая, как и, к примеру, откровенный разговор между близкими людьми в семье. Она же настолько углубилась в эту проблему, что поначалу даже не увидела, что угодила в ловушку негативного контрпереноса на своих пациентов. Иначе говоря, бессознательное настраивало ее воспринимать требования своих пациентов, порой нарциссических, порой ищущих эмоциональной поддержки, как воспроизведение навязчивой, инвазивной силы родительских комплексов. Родитель – огромный авторитет на благо или во зло для любого ребенка. Что касается ее родителей, они не давали ей ни времени, ни возможности быть собой. И вот теперь даже в клинике, когда пациент просил ее высказать свое мнение, она ощущала приступ парализующей тревоги. Ее корневой комплекс – негативный родитель – воспроизводился снова и снова, как бы не замечая таблички на стене, прямо сообщающей, что в этом кабинете она – начальник. Впрочем, при всей сложности этого конфликта это было еще не худшее из того, что заставляло ее мучиться. Ее подлинным талантом и призванием была музыка. Она имела голос поистине оперного диапазона, у нее к тому же неплохо получалось сочинять музыку. Но стоило ей обмолвиться о своей настоящей любви, любви к музыке, она тут же осекалась, лишь спросив: «А что было бы, если б я что-то сочинила, а критики разнесли все в пух и прах?» Действительно, едва ли кого обрадует отрицательный отзыв критики, но достаточное ли это основание, чтобы удержать человека от желания творить? Двадцать лет она с унынием глядела, как пианино в ее комнате покрывалось пылью. В голове у нее не переставал звучать уничижительный голос матери: «Ты не Моцарт». Но, если так подумать, кто такой Моцарт?[130] Но дело даже не в этом. Этот назойливо-критикующий голос лишь присоединялся к отрицанию того личностного, которое было заложено в ней с самого раннего возраста. Так что при всей серьезности ее проблемы с контрпереносом на пациентов куда большими душевными муками обернулся для нее отказ от своей подлинной любви. Поэтому для теневого исцеления потребовалось, чтобы она признала своим тот немалый талант, который был ей дан.

Мне приятно сообщить, что моя клиентка в результате терапии, сохранив и свою процветающую медицинскую практику, в конечном итоге нашла в себе силы, чтобы противостоять и своим родителям, и родительским комплексам, начала сочинять музыку и в настоящий момент находится в финальной фазе работы над целой музыкальной комедией, которую вскоре планирует записать. Ее теневое восприятие проблемы выросло из постоянного критицизма родителей, но в то же время поставило перед ней задачу повзрослеть, психологически оставить дом и почтить талант, данный ей богами. А какой родитель может встать на пути богов? Однако такой родовой момент, как обретение личностного авторитета во второй половине жизни, является общим для всех нас. Обретение подобного авторитета крайне важно для успешного самоанализа, для того, чтобы вернуться к своей, только своей и ничьей больше, тропе в этом путешествии по жизни. Но это возможно лишь с возвращением всего, что было отдано во владение Тени.

Рассмотрим еще один пример: человек 70 с лишним лет, состоявшийся профессионально, но при этом живущий с постоянным ощущением того, что эта жизнь – не совсем та, что была ему уготована свыше. Он никак не мог избавиться от подозрения, что все время следует чьим-то указаниям. Было совершенно очевидно, что доминирующим присутствием в его психологической формации являлась контролирующая мать. Подобно большинству детей, он приучился предугадывать ее желания, когда не получал от нее прямых указаний – по тону голоса, по поднятой брови. Найти свою правду, свое весомое слово – вот та задача, взяться за которую никогда не поздно. В своем сне, одном из тех многих, что стали для него вехами в развитии новых отношений со взрослой мужской идентичностью, так долго подавлявшейся в его жизни, он увидел следующее:

Пространство вокруг моего небольшого коттеджа (в холмистой части Техаса – месте моего временного уединения) было затоплено в результате наводнения. Вся округа оказалась под водой. Вода подступила к самому моему жилищу, но внутри домика воды не было. И тут я замечаю нечто под водой на затопленном дворе. Поначалу я было подумал, что это большая рыба, плавающая у самой поверхности. Но затем я увидел свет, шедший от этого объекта, и понял, что тот, кого я принял за огромную рыбу, был на самом деле аквалангистом. Он вынырнул на поверхность, поднялся на крыльцо, и мы с ним заговорили.

Человеку, видевшему этот сон, никогда не доводилось читать рассказ Джозефа Конрада «Тайный сообщник», однако его сон воспроизводит психодинамический феномен, описанный и использованный Конрадом столетием раньше.

В «Тайном сообщнике» молодой капитан, вчера еще выпускник мореходки, отправляется в плавание по Южно-Китайскому морю. Его команда с нескрываемым пренебрежением относится к новичку-капитану, считая его неопытным юнцом, так что ситуация на корабле постепенно начинает накаляться. Однажды ночью, когда он находился на палубе, погруженный в свои невеселые раздумья, его внимание привлек какой-то силуэт, появившийся на фосфоресцирующей поверхности моря. Не задумываясь, он помогает, как оказалось, человеку за бортом подняться на корабль, безотчетно ощутив свое внутреннее родство с ним. Спрятав незнакомца в капитанской каюте, он узнает, что перед ним тоже моряк, который, пытаясь спасти свой корабль, убил своего товарища по команде, замешкавшегося в критический момент. Зная, что будет за это повешен, он выпрыгнул за борт и поплыл в сторону судна молодого капитана. На следующий день к ним приближается другой корабль, капитан которого спрашивает, не поднимали ли они на борт беглеца. Молодой капитан все отрицает, отказываясь выдать своего ночного гостя, хотя знает, что нарушает тем самым законы моря.

Двое моряков проводят время в беседах, в которых младший собеседник обретает более глубокое понимание того, в чем заключается тайна авторитета.

Власть, понимает он, – это не просто листок бумаги на стене. В итоге ему удается устроить все таким образом, чтобы спасенный моряк вышел из этой переделки целым и невредимым. Последний абзац рассказа буквально повторяет его первые строки с одной немаловажной оговоркой: теперь команда с обожанием взирает на своего капитана, одиноко стоящего на мостике, поскольку за время плавания он смог продемонстрировать свои умения, знание моря и – что самое главное – показал, что может руководить людьми. Он узнал от своего теневого гостя, что секрет заключается в том, чтобы быть самому авторитетом для себя, чего бы это ни стоило, нравится это кому-то или нет.

В то время, когда Фрейд только опубликовал первые свои работы, а Юнг еще учился в медицинской школе, Конрад-художник интуитивно почувствовал динамику углубленных бесед с Тенью. Другое дело – представить себе, что столь сходные образы, как в рассказе Конрада и у моего сновидца из XXI века, были созданы не соавторами. Что в таком случае могло объединять их? Дело в том, что эти образы выходят из глубин бессознательного, которое стремится направлять всех нас, если бы мы только согласились обратить внимание на эти подсказки. Однако мы не склонны этого делать. Тот факт, что многие современные направления психологии и психиатрии отметают силу бессознательного и одновременно отрицают диалог с тем, что подспудно продолжает течь в наших глубинах, нельзя считать не чем иным, как недостатком самообладания, недостатком воображения и низведением ситуации до уровня банальности.

Наша Тень (как подсказала интуиция Конраду, а мой клиент увидел это во сне) мощным потоком течет глубоко в нас и стремится соединиться с сознанием. В обоих случаях пловец предстает из световой ауры – свечения, которое невольно вызывает благоговение, и пытается привлечь протагониста к диалогу, способствующему его дальнейшему развитию. Может ли читатель представить, что внутри есть нечто, желающее «проговорить» что-то свое каждому из нас? Как результат такого общения, укрепляется сознание, становятся доступными новые энергии, а жизнь обогащается, все больше проявляя свою неповторимость. Человек, даже будучи на восьмом десятке, начав такое общение, стал сознательнее воспринимать свой жизненный путь и свой выбор, его расширившиеся возможности. Это общение, которое не прекращается в жизни каждого из нас, взывает к нашему вниманию и уважению.

В этих историях присутствия Тени в нашей жизни нет ничего необычного, хотя проявляются они в миллионе вариаций. Дочь становится носителем анимы своего отца. Она полна решимости сделать отца счастливым, видя, как угнетает его собственная жизнь. Или сын получает от матери импульс на то, чтобы стать инструментом непрожитой материнской жизни, при этом он даже не утруждает себя вопросом: каким ему самому видится будущее? Он получает от матери «путевку в жизнь» – радовать ее в тех сферах, которые будут утверждены ею как безопасные и удобные, чтобы отблеск славы отраженным светом упал и на нее тоже. Напоминание Юнга о том, что непрожитая жизнь родителя – наибольшее бремя, которое может выпасть на долю ребенка, должно служить предостережением для всех нас. Тень, которую родители оставляют безадресной, имеет тенденцию становиться теневым моментом и для их детей, поскольку они, не осознавая того, повторяют эти паттерны, или сверхкомпенсируют непрожитую жизнь, или же впадают в невроз, рожденный от великого противостояния жизненных моделей, соперничающих внутри них.

Бессилие детских лет и необходимость адаптироваться к сигналам и требованиям окружения, уготованного нам судьбой, делали личностный авторитет чем-то недостижимым. Теперь же от нас требуется, чтобы мы различали и отбирали то, что будет правильным для нас в этой жизни, а затем набрались смелости и далее жили в согласии с этим пониманием.

Обретение и выражение личностного авторитета, таким образом, – обширная теневая задача второй половины жизни, ибо мы уже успели вырасти в отчуждении от природных, лучших сторон нашего Я. Для моей клиентки-гинеколога обретение личностного авторитета означает согласие одновременно рискнуть говорить правду, как она ее видит, своим пациентам и ответить на призыв музы, как она его чувствует. Получается, что у нее двойное призвание, как это часто бывает с нами: личностный – к индивидуации – и общественный призыв – нести дар своего неповторимого Я другим людям. Если же оставить же призыв безответным – это не только станет теневым моментом для личности, но и аннулированием наших обязательств перед другими людьми.

Для 70-летнего мужчины личностный авторитет означает радикальный пересмотр отношений со своим Я, восстановление связи, раз за разом пресекавшейся требованиями контролирующей матери. Задумайтесь, сколько целительной силы несет в себе следующий сон и как даже спустя много-много лет душа стремится к воссоединению, к тому, чтобы пригласить сознание засвидетельствовать ее личностную истину:

Джо С. (его друг детства) и другие друзья со школьных лет расселись в кружок. Джо указывает на каминную трубу, выходящую в потолок коттеджа; вроде бы там – сова. Я смотрю, но не вижу совы, но вокруг дымохода – узкая железная лента, а на ней отражение наших лиц!.. Затем Джо говорит, что послание совы можно разобрать, потому что ее голос отпечатался в наших ушах и эти отпечатки можно извлечь и прочитать.

Его жизнь, продолжавшая развиваться в русле материнских требований, не прошла без пользы для общества, однако непризнаваемый до сих пор личностный авторитет все же дает о себе знать через сферу мужской энергии. То, что сновидцу нужно узнать от этой совы архетипической мудрости, он может различить через воссоединение с Я, в отражении в стекле, научившись «читать» мудрость, запечатленную внутри. Но кто же производит эти образы? Кто может быть столь изобретателен среди нас? Эти сны проистекают из Я, глубочайшего слоя существования, стремящегося привести нас не к правильности, идеалу его матери, но к целостности – программе души. Спустя все эти годы сновидец получает приглашение на свидание со своей позитивной Тенью и к восстановлению личностного авторитета, в прежние далекие годы похищенного бессознательным матери, наложившей свою непрожитую жизнь и ее тревоги на податливого ребенка.

То, что было правильным в детстве, остается правильным на всю оставшуюся жизнь. И печально, даже трагично, что человек может ополчиться на свою же природу. Однако большинство из нас несут в себе подобное расщепление себе же во вред. А все то, чем мы на самом деле являемся, что призваны воплотить в мире, служа богам, – все это сваливается в Тень. Следовательно, теневая работа требует заметить и распознать все то, что желает проявиться через нас, и мобилизовать энергию и смелость, чтобы держаться принятого решения, даже в обстоятельствах, далеких от благоприятных. Наша позитивная Тень, как и темная Тень, – тоже мы, то, кем мы являемся. Тень всегда остается проявлением воли богов, каким бы неприемлемым это ни казалось нашему нервному сознанию. Как и в случае с теодицеей, нам необходимо помнить, что даже расщепление Тени на позитивный и негативный аспекты – это проблема Эго, а не проблема нашей природы.

Принятие себя, принятие своей Тени

Еще один теневой момент, способный во второй половине жизни лишить покоя каждого, кто наделен хоть малой толикой сознания, кто не нарцисс и не социопат, – это проблема самопринятия и самопрощения. В «Записках из подполья» Достоевский спрашивает, как сознающий хоть сколько-нибудь человек может уважать себя. Он прав с одной точки зрения. Когда мы начинаем осознавать, что наши ценности и наш выбор с его непредвиденными последствиями весьма и весьма часто не согласуются между собой, мы оказываемся лицом к лицу с ненамеренным лицемерием. Понимание того, что наше поведение наносит вред другим людям, особенно тем, кого мы любим, способно подавлять под своей тяжестью. Понимая, что наши бессознательные решения порождают непреходящее зло в этом мире, что мы в своих «передовых» обществах живем за счет эксплуатации малоимущих и бесправных, как можно с чистой совестью исповедовать свои религиозные и этические ценности? Вот теневая дилемма, безусловно заставляющая страдать каждого, кто притязает хоть на какую-то нравственную чувствительность.

Тяжесть этого разделенного сознания ставит и непростую задачу самопринятия, самопрощения. Способность принимать ответственность за последствия своего выбора, даже признавать свою вину за них – это мера нравственного бытия, но при этом быть снедаемым этой виной – бесспорно, форма высокомерия, нравственного самопревознесения. Никто не просыпается по утрам со словами: «Сегодня я причиню вред себе и окружающим», однако день ото дня мы так и поступаем тем или иным образом.

Оставаться с нашим расщепленным Я в этом греховном, разделенном, скомпрометированном мире – значит всегда оставаться его соучастником. Ибо не признавать своей моральной сопричастности к мировому страданию – это уже само по себе теневой момент. Альбер Камю, агностик, тем не менее избрал богословский мотив «Падения» для заглавия к самому захватывающему из своих романов. Жан-Батист Клеманс, центральный персонаж «Падения», – глас вопиющего в пустыне, но в то же время душа в поисках снисхождения. Он отдает себе отчет в том, что до конца дней обречен жить со своим безразличием к страданию других и трусостью. Его история – это и наша история тоже. Т. С. Элиот с грустью вопрошает в своем стихотворении «Геронтион»: «После такого знания какое прощение?»

И все же не будет ли в данном случае теневой задачей именно самопрощение? Не отрицание, но самопринятие? Как можно мне принять тебя, если я не способен принимать себя? Как возможно мне когда-либо полюбить тебя, когда я презираю себя? Но если я и в самом деле презираю себя, не есть ли это также и надменность? Где написано, что мне следует быть совершенным, что от меня требуется больше, чем позволяет моя человеческая ограниченность? Иллюзия совершенства в чем-то сродни тому парадоксу – стоит мне на мгновение подумать, что я добродетелен, и я уже виновен в неподобающей гордыне. Поэтому, от противного, если я предельно неприкаян, я также виновен и в гордыне, поскольку ожидаю от себя большего, чем отведено человеку. Разве не все мы, по словам Ницше, «человечны, слишком человечны»?

Самопринятие в таком случае может быть одним из мощнейших теневых моментов. Принятие себя, своей неприкаянной души оказывается положительным выкупом из теневого мира самоотчуждения. От того самоотчуждения, от которого происходит раздражительность, нетерпимость к другим, самоуничижительные стереотипы поведения, депрессия и дальнейшее внутреннее разделение. Подобно тому как возвращение личностного авторитета – критическая задача во второй половине жизни, так же и взаимоотношение с позитивной Тенью требует от нас, чтобы мы приняли себя такими, какие мы есть. Мы – существа больше бессознательные, чем сознательные. Ответственные за каждый свой выбор, мы все так же пронизаны комплексами и скрытыми программами, нарциссическими моментами, движимы страхами и постоянно хрупки, непрочны и конечны. Tout comprendre, tout pardoner — все понять, все простить, совсем как в этой французской поговорке. Но при всем том кто из нас может излить сострадание на самую неприкаянную душу из всех нам известных – на себя самого? Кто способен подвигнуть себя на эту искупительную работу в мире позитивной Тени? (Программа «Двенадцать шагов» благоразумно выстроена на честной самоинвентаризации своей истории, не исключая и возмещения ущерба тем, кому он был нанесен, если это не влечет за собой дальнейшего разрыва.)

Доступ к позитивной Тени со всей необходимостью потребует от нас вступить на запретную территорию, по крайней мере, на территорию, прежде бывшую запретной для нас. Нам придется услышать нелицеприятное мнение других о себе, причем не только критику, но, что порой даже хуже, их комплименты. Ведь это может означать, что они видят в нас нечто такое, что мы были приучены отрицать ввиду адаптивного самовосприятия. Нам придется исследовать свои проекции, особенно те из них, что несут в себе оценки и мнения о других людях, и спросить себя, откуда, из какого места внутри нас исходят эти проекции, что такого мы можем отрицать в себе самих. Нам также придется удостоить вниманием свои сны и мир фантазий, чтобы увидеть, какая программа выдвигается бессознательным на передний план, и, более того, интерпретировать этот материал символически, чтобы не оказаться в ловушке его буквального истолкования, лишь тормозящей наш возможный рост. Как потрясена была недавно одна моя клиентка, когда я сказал ей, что ее негативное самовосприятие означает лишь упрямый отказ открыть людям тот дар, что в ней заложен. Ей с трудом удалось понять, что я имел в виду, уж слишком многое она вложила в свое затянувшееся фантазирование, что она – ничтожество и никому не интересна.

Мой любезный аналитик в Цюрихе однажды предложил мне поучиться в чужой стране: «Чтобы как-то выкрутиться в наших краях, вам волей-неволей придется найти подходы к своей Тени». Он имел в виду несколько проблем, при этом далеко не последней было экономическое выживание, поскольку я мало напоминал богатого наследника или везунчика, которому посчастливилось получить стипендию от благотворительного фонда. Поэтому мне пришлось научиться работать где придется: уборщиком в домах, уроками английского, выполняя другие подобные подработки в мире Schwarzarbeit, черной работы. Вращаться в мире теневой экономики было необходимо, чтобы заработать достаточное количество швейцарских франков на суп с хлебом и, что намного важнее, на сеансы психоанализа. В эти дни я куда лучше узнал себя, и это сослужило мне неплохую службу в последующие годы. Мы ведь ничего не знаем о себе, пока жизнь не заставит нас вглядеться в свои глубины, чтобы почерпнуть из ресурсов, заготовленных для нас самой природой. Рильке писал обеспокоенному молодому поэту: «Мы высажены в жизнь, как в стихию, которой наилучшим образом соответствуем, да в придачу к тому еще и прошли через тысячи лет приспособления, уподобившись этой жизни… У нас нет причин не доверять нашему миру, ибо он – не враг нам… И если вы только обустроите свою жизнь сообразно с принципом, советующим нам всегда держаться труднейшего, тогда то, что в настоящее время продолжает казаться вам чуждым, станет тем, чему мы больше всего доверяем, находим более всего заслуживающим доверия»[131]. В эти моменты узнавания и самопринятия мы интегрируем какой-то из аспектов Тени, делая очередное маленькое приращение к неизмеримым богатствам души.

Тень как «Чего изволите?»

Чтобы получить положительные ценности, которые можно найти на той «свалке», которую мы зовем Тенью, нам придется порядком потрудиться над тем, на что обращал внимание и Юнг в свое время: чтобы быть вполне взрослым, мы должны знать, чего мы хотим, и поступать соответственно. Конечно же, чтобы знать, чего мы хотим, нужно хорошенько поработать над самоинвентаризацией. А чтобы поступать согласно тому, что нам откроется, тут не обойтись без достаточной доли смелости и терпения. Размышляя над задачами психотерапии, Юнг как-то заметил, что только она может принести нам инсайт. Далее, сказал он, придут нравственные качества нашего характера – смелость, чтобы повернуться лицом к неотвратимому и затем совершить прыжок, и терпение, чтобы упорно идти избранным путем, пока не прибудем в пункт назначения, изначально уготованный для нас. Ведь так многое в нашей жизни было прожито через рефлексивные адаптации, поэтому узнать то, чего мы действительно хотим, трудно, а еще страшно, но когда начинаешь жить этим, все становится на свои места, словно так и задумывалось.

У Америки есть только одна истинная вера, причем целыми дюжинами.

Марк Твен

Мне кажется, здесь обязательно следует ввести небольшое отступление о позитивной Тени. Так получается, что настоящее время нас понемногу начинает засасывать трясина богословских доктрин и психологических практик под общим девизом «Жизнь прекрасна и удивительна». Проповедник одной из самых больших церквей Америки без устали возвещает своей пастве Божью волю на то, чтобы они постоянно радовались жизни, были счастливы и успешны. Жена проповедника вторит своему супругу: однажды ей захотелось жить в таком-то и таком-то доме, и божественным произволением она получила именно тот дом, какой ей хотелось. Вывод напрашивается сам собой: если и прихожане церкви будут жить столь же праведно, есть все основания предполагать, что от того же произволения им достанется не меньше. Поневоле удивляешься – вчитывался ли кто-нибудь из супругов в страницы Книги Иова, еще двадцать шесть столетий назад раскритиковавшей это ничем не обоснованное приравнивание благодати к правильному поведению и правильным намерениям? А чего можно ждать от всех этих добрых душ, если однажды лавина скорбей обрушится на их головы? Проклянут ли они Бога за то, что Он изменил условиям «контракта»? Или будут бичевать себя за то, что оказались недостойными? Первое будет магическим мышлением, а последнее – родительским комплексом подростка-четвероклашки. Что удивляться, что во всем этом не нашлось места скорбному кресту страдания! Ведь с такой вещью, как «успех», не очень-то поспоришь – а значит, зал для собраний и крýжка для пожертвований всегда оказываются переполнены. (По замечанию Марка Твена, глубиной веры особенно проникаешься, имея на руках каре тузов, так что это явление идеологической инфляции, вполне очевидно, не сводится лишь к нашему неглубокому времени.)

Эта теология радостного лепета обладает огромной Тенью, Тенью инфантильной жажды принимать желаемое за действительное, отрицания, упрощенческого взгляда на комплексы и, помимо прочего, отсутствия gravitas — той некой весомости, которая приходит к нам, когда мы оказываемся в присутствии неподдельной тайны. Но более всего подобные популярные теологии и психологии искушают преображением без страдания, чудом без возмужания, тем самым не только инфантилизируя верующего, но в конечном итоге предавая его. Чудес ведь, как известно каждому взрослому, не бывает, а есть только реальная жизнь со всей ее сложностью и чересполосицей, причем полосы эти далеко не всегда бывают светлыми.

Не так давно, прохаживаясь среди книжных секций в одном крупном книжном магазине, я обнаружил, что раздел «Психология» исчез совершенно, а на его месте появилось нечто под названием «Психологическая самопомощь». Я совсем не против того, чтобы читатели интересовались психологией в популярном изложении, разве что только книги эти обещают быстрое решение проблем, копившихся годы и годы. Подобную литературу я про себя называю «Экспресс-метод спасения души». Книги, пестреющие заголовками вроде «Узкие бедра за тридцать дней», «Счастливая любовь – это возможно!» и «Разом избавься от лишних килограммов и необоснованных налогов» поневоле напоминают сладкую вату на палочке: лакомое поначалу угощение оказывается пустышкой. И даже больше – нет в этих книгах ничего такого, что взывало бы к архетипу героя, заключенному в каждом из нас. Скорее наоборот, они обманывают своего читателя, которому потом придется бороться с ощущением еще большей своей неадекватности. Ведь если верить советам гуру, все должно получаться легко и просто. А проблемы почему-то упорно не хотят сдвигаться с места.

Карен Армстронг в своей замечательной биографии Будды не оставляет камня на камне от этих попыток обмишулить Тень. В современном обществе появилась некая ползучая новая ортодоксия, которую порой называют «позитивное мышление». В своем худшем проявлении этот патентованный оптимизм дает возможность прятать голову в песок, отрицать вездесущность страдания и прятаться под панцирем невосприимчивости к своей и чужой боли, чтобы обеспечить свое эмоциональное выживание. Будда был невысокого мнения о таких доктринах. В его глазах духовная жизнь не может начаться до тех пор, пока люди не согласятся настежь открыть дверь для реальности страдания, не осознают, насколько полно оно пропитывает целиком весь наш опыт, и ощутить боль всех живых существ, даже тех, что не воспринимаются нами как близкие духовно… Немалая доля из того, что выдается за религию, нередко задумывается ради утверждения и подтверждения Эго, от которого нам советовали избавляться основатели религий[132].

Эти идеологии, а заодно с ними и современный психологический ширпотреб, не только укрепляют Эго – они также санкционируют и легитимизируют наши комплексы[133]. В своей значительной части массовая теология и коммерческая психология мотивированы страхом, ведь сама их притягательность обусловлена скрытым обещанием рассеять страхи. По моему же глубокому убеждению, психологическая и духовная зрелость индивидуума, группы и даже нации обнаруживается именно в способности терпимо относиться к неоднозначности, противоречиям и к тревоге, которую порождают и то, и другое. Психологическая незрелость, духовное убожество – вот что жаждет определенности, даже ценой истины, скрупулезного исследования и рассмотрения альтернатив.

Ничто поистине стоящее не бывает делом простым. Отрицание и мелкотравчатость на поверку никогда не окажутся достойным того, что Сократ называл «исследованная жизнь». Такая исследованная жизнь потребует от нас всерьез поразмыслить над тем, что все события, все до единого события в этой жизни обращены к нам более чем одной гранью, что наша способность к самообману очень сильна. Что в проблемах, которые преподносит нам жизнь, как минимум часть проблемы – это мы сами и что в конечном итоге мы рано или поздно наткнемся на то, от чего пытались убежать. Да и так ли уж это плохо – сказать: «Я не знаю. Я не владею истиной в последней инстанции. Это путешествие по жизни, по-моему, увлекательная штука, и я готов открыть в нем что-то для себя новое»? Так почему же тогда так много смелости требуется для этого простого признания?

Глава 11

Теневая работа

Встреча с нашими темными Я

Жизнь можно сравнить с куском вышитой ткани, которую видишь в первой половине жизни с лицевой стороны, а во второй половине – с изнанки. Эта последняя не так радует глаз, но может многому научить, ибо на ней видно, как нити переплетаются между собой.

Артур Шопенгауэр

Сознание – последнее и самое позднее, что развилось в организме, и, следственно, его самая незавершенная и слабая часть.

Фридрих Ницше

Когда спускались сумерки и тьма сгущалась, Мы с тенью встретились.

Теодор Рётке. «В темную пору»

Теперь, когда наша беседа о Тени почти окончена, читатель с полным основанием может спросить: «Ну что ж, все это было очень интересно… и я немного лучше стал понимать мир вокруг себя. Но какова практическая ценность этой теневой работы? Как она применима, собственно, к моей ситуации? Что представляет собой моя Тень, и как я могу начать подключаться к ней?»

Мы начинаем узнавать больше о нашей индивидуальной Тени через множество каналов обратной связи, соединяющих нас с окружающим миром. Мы слышим осуждающий голос тех, кого считаем своими врагами, но отвергаем их упреки, полагаем, что это относится к ним, не к нам. (Так непросто бывает вспомнить мудрость тибетского буддизма, призывающую благословлять тех, кто нас поносит и проклинает, ведь они станут нашими величайшими учителями.) Тем, кого мы любим, тоже порой перепадает от нас, и услышать их горькие слова – далеко не самое приятное переживание. К своему огорчению, мы вынуждены признавать, что наша избыточная реакция на незначительные события обнаруживает не только комплекс, прячущийся внутри, но нередко и теневой момент.

Становясь более зрелыми, мы все отчетливее начинаем различать паттерны нашей личной истории: повторения, реактивацию прежних ран, застойные места, ставшие привычными – и признавать, что мы сами приняли эти решения и сделали этот выбор с известными уже последствиями. Нам снятся тревожные сны, и это тоже лишает нас покоя. Но так, в таком обличье предстают те наши черты, что не вписываются в наше приглаженное представление о самих себе. Как мы знаем, те драмы, что разыгрываются в мире сновидений, не создаются сознательно, и это тоже служит напоминанием, что что-то там внутри, некая независимая служба внимания наблюдает за нами, регулярно поставляя свои отчеты. Мало-помалу, если нам хватит смелости или если стечение обстоятельств приведет к признанию Тени, мы получим и приглашение к общению с ней. Любой более или менее сознательный человек ко второй половине жизни успевает скопить немалую личную историю, порой настолько засоренную теневыми моментами, что он поневоле может согнуться под ее тяжестью.

Понятно, почему так мало желающих взяться за теневую работу. Куда проще найти козла отпущения, винить в своих проблемах других людей, чувствуя при этом и превосходство над ними. Непременное условие теневой работы – взросление, стремление к зрелости, а кто на это решится? С предельной прямотой об этом говорит итальянский психоаналитик Альдо Каротенуто:

Основная цель психотерапии – не столько археологические раскопки детских переживаний, сколько способ научиться шаг за шагом и с немалым усилием делать акценты на своих ограничениях и нести на плечах всю тяжесть страдания до конца своих дней. Психологическая работа не сулит пациенту избавления от причин серьезного дискомфорта, наоборот, она усиливает этот дискомфорт, учит пациента становиться взрослым и впервые в своей жизни активно принимать, прочувствовать свою боль и свое полное одиночество перед лицом остального мира[134].

Обрадует ли кого тот неизбежный факт, что сложность мира, в котором мы живем, как внешнего, так и внутреннего, будет только возрастать с мерой нашей зрелости? Но в этом-то заключена нравственная задача – взрослеть, освобождая от ненужного бремени наших детей, супругов, наше племя. Да, совсем как надпись стикера для авто «Юнгианского общества» в Джексонвилле: «Теневой работы так много… а времени так мало».

Хотя я думал, что знаю добро, кажется, я не всегда совершал добро… нет, определенно не всегда. Порой приходится признавать – даже когда я намеренно выдерживал нравственную позицию, впоследствии это так или иначе выходило боком мне или другим людям. Как высказалась об этом парадоксе аналитик Лилиан Фрей-Рон, «„Избыток нравственности“ укрепляет зло во внутреннем мире, а „недостаток нравственности“ способствует размежеванию между добрым и злым»[135]. Вот почему непреклонный фундаменталист во мне, который нервно носится со своими идеалами, доставляет столько же неприятностей, как и менее благородный во мне. Урон, наносимый нашими внутренними фундаменталистами с их однобоким стремлением к нравственному постоянству за счет других жизненных ценностей, прискорбен вдвойне, потому что редко признается.

Исследуя свою индивидуальную Тень, не будем забывать, что ее содержимое образуется множеством элементарных энергий из многих различных областей нашей личности. И дело не просто в том, что мы вытеснили части нашей личности, не стыкующиеся с нашим эго-идеалом, но в том, что подчас не остается другого выбора, кроме как вытеснять эти жизненно важные аспекты в качестве необходимой реакции на требования окружающего нас мира. Получается так: если я наделен талантом или призванием, которое не воспринимается моей семьей, культурой, а я зависим от общественного окружения в своем эмоциональном благополучии, тогда с большой степенью вероятности я вынужденно прибегну к самоотчуждению, хотя буду испытывать гораздо большую потребность в принятии и поддержке. Детьми мы учимся «считывать» мир, окружающий нас, чтобы выяснить, что приемлемо, что опасно. Многие таким образом узнали, что вопросы сексуального характера непозволительны в их семье или религии, и, как следствие, отождествили свои природные импульсы и желания с чем-то порочным, в лучшем случае скрытно-болезненным. Также обстоит дело и с нашими неподдельными духовными устремлениями, нашими честными вопросами, любопытством и тонкими движениями души – они тоже попадают под подозрение. Побочные продукты нашего необходимого соглашения с «реальной политикой» детской уязвимости – вина, стыд, запреты и – самое главное – самоотчуждение. Все мы вплоть до сегодняшнего дня продолжаем воспроизводить в своей жизни эти соглашения, страдать от стыда и бежать от своей целостности.

В конечном итоге цена обязательного соглашения – невроз, переживание страдания, вызванного расщеплением между нашей природой и нашими культурными императивами. Эти соглашения, сознательные или неосознанные, стремятся к контролю над нашей природой, но в итоге еще больше отделяют нас от нашей природы. Вода под давлением не сжимается – она находит и ломает самое слабое место в емкости. Всякое насилие над нашей природой, спрятанное в подполье, в конечном итоге появится как симптом, соматический или интрапсихический, как расстройство в поведении или во взаимоотношениях с другими людьми. То, что отвергается сознательно, лишь скроется на какое-то время, но затем снова прорвется в наш мир.

Зачастую теневое в нашей психической жизни проецируется на других, кого мы обвиняем, унижаем, нещадно критикуем или подозреваем в мотивах, которые сами отвергаем. Но все, что мне кажется неправильным в Другом, может быть найдено во мне; возможно, я даже избрал этого Другого именно ради теневого па-де-де. Вот уж поистине шокирующее откровение! Но только часто ли мы задаемся нелицеприятным вопросом: «В отношении чего я бессознателен здесь, в данном случае?» Как мы знаем, проблема с бессознательным заключается в том, что оно бессознательно. Больше того, как мы видели, наше Эго с присущей ему самоуверенностью склонно диссоциировать содержимое, представляющее собой теневой материал. Вот почему самопознание дается нам так непросто. Куда как проще винить в свих бедах кого угодно. Юнг в своих лекциях в 1937 года в Йельском университете отмечал:

Мы все еще пребываем в уверенности, что знаем, о чем думают другие люди или что доподлинно представляет собой их характер. Мы убеждены, что некоторые люди наделены всеми теми дурными чертами, которых мы не знаем за собой. И, чтобы не проецировать бессовестно наши собственные теневые проекции, нужно быть исключительно осторожным. Если вы способны представить себе кого-то достаточно смелого, способного отозвать все эти проекции, тогда получите индивидуум, осознающий свою порядком густую тень… Но в таком случае он станет серьезной проблемой для себя самого, поскольку не может уже сказать, что это они сделали то-то или это, они ошибаются, с ними нужно бороться… Такая личность знает: все, что есть неправильного в этом мире, обретается и в нем тоже, и если он научится обращению с собственной тенью, то сделает тем самым что-то существенное для мира. Он преуспеет в устранении некоей неизмеримо малой части неразрешенной гигантской проблемы нашего времени[136].

Имея в виду эту возможную перспективу, перестать винить других и признать свою долю во всеобщей кутерьме, которую мы зовем нашей жизнью, я и хочу предложить читателю нижеследующие вопросы. Они подобраны таким образом, чтобы разворошить архаический материал в каждом из нас[137], пригласить к размышлению тех, кому достанет решимости отозвать проекции и привести сознание к расширению, способствующему подлинной свободе выбора.

Но прежде чем начать, уместно будет вспомнить одну старую присказку о человеке, который усердно искал что-то в кругу света под уличным фонарем. Случайный прохожий спросил его, что он ищет, и тот ответил: «Я ищу ключи от своего дома». Когда прохожий снова поинтересовался: «А ты уронил их на этом самом месте?», человек, в свою очередь, ответил: «Нет, я потерял их в темноте, но свет ведь только здесь!» Мы не найдем ключей от дома нашей психики, если будем искать только там, где есть свет, иначе говоря, где Эго может осматривать знакомую территорию. Мы можем найти наши личные ключи только в самых темных местах, именно там, где и потеряли их какое-то время назад.

Вопросы для размышления по ходу теневой работы

1. Поскольку все мы стремимся обладать достоинствами или, по меньшей мере, стремимся считать себя достойными людьми, какие ваши черты воспринимаются вами как достоинства? Что в вашем представлении будет противоположностью этих достоинств? Можете ли вы предположить, что они могут скрываться в вашем бессознательном? Можете ли вы указать на некое место в вашем настоящем или в вашей личной истории, где эти противоположности в действительности могли проявиться в вашей жизни? Допустим, некто стремится быть честным. Это достоинство – никто не станет спорить. Но возможна ли ситуация, когда наша честность способна повредить другому человеку? И может ли быть в нашей психике такое место, где скрывается нечестность, даже лживость? Или момент в жизни, когда обман, брошенный на чашу весов, решал исход дела в нашу пользу? Бесспорно, такой момент был, если мы хотя бы сейчас честно признаемся себе в этом.

Допустим, некто неизменно заботлив и внимателен к другим. Не скрываются ли в таком случае проигнорированные потребности в подполье? Не проявляются ли эти зачастую рефлексивно игнорируемые потребности во вспышках гнева, в депрессии или в несознаваемой нарциссической манипуляции? Если я столь добр и внимателен, смогу ли я хотя бы узнать эти симптомы вытесненного гнева, как они есть? Учитывая, до какой степени можно самоотождествиться с заботой о других людях, есть ли цена, которую приходится платить за игнорирование своей собственной программы? Если профессиональные сиделки и воспитатели столь преданы своей благой работе, перекладывая на свои плечи чужую боль, почему же тогда они сами так часто страдают от депрессии, злоупотребления алкоголем или наркотиками, от хронических болей в пояснице или плечах? Почему их собственная Тень предстает в облике неумолимого внутреннего тирана, который не дает ни минуты передышки, вечно требуя заботиться о ком-то еще?

Джоанна была третьим ребенком в проблемной семье. Еще в раннем детстве она уяснила, что дочь номер один – золотой ребенок, надежда родителей на то, что их собственная жизнь не прошла зря. Ребенку номер два – бунтарю, паршивой овце – следовало отвоевывать для себя место под солнцем подальше от территории, целиком и полностью отведенной для старшей сестры. Джоанне была же уготовлена роль прислужницы, буфера, посредника и парламентера при постоянно вздоривших родителях. Став взрослой, она «сделала свой выбор» в пользу профессии психотерапевта-консультанта в вопросах семьи и брака. Теперь все ее дни были отданы служению людям. Примиряя конфликтующие стороны, улаживая чужие противоположные интересы, Джоанна день ото дня возвращалась к месту своей архаической раны и страдала оттого, что собственным потребностям никак не находилось места в ее жизни. Куда же в таком случае можно было выплеснуться аффективному избытку ее безадресных потребностей? С течением времени Джоанна обзавелась хронической депрессией, неконтролируемыми приступами гнева и целым букетом соматических расстройств. То единственное, что всегда оставалось для нее под запретом – право усомниться в «достоинстве» пожиравших ее достоинств, – так и не дало ей возможности перевести дыхание. Окружив заботой столь многих, она отреклась от себя, накрыв тем самым обширной индивидуальной Тенью поле бесспорно светлых трудов.

Порой то, что мы считаем достоинством, не является таковым. Даже наши достоинства превращаются в чудищ, если они не уравновешены своими противоположностями. Добродетель становится грехом, когда измеряется не нашим Эго, не нашими комплексами, но мерою души, обнимающей куда больший спектр возможностей, чем тот, что кажется удобным неспокойному сознанию. Одному человеку снилось, что он крадет что-то со своего рабочего места. При свете дня он был безупречно честен, но, исследуя тему «кражи», признал, что вся его жизнь по-своему представляла собой кражу. Перед ним всегда простиралась широкая дорога, становившаяся только глаже благодаря жертвам других. В глубине души он презирал себя. На его взгляд, все достигнутое не было плодом его подлинных дарований. В ответ на вопрос: что дальше? – он сказал, что подумывает, не отказаться ли от своего богатства и не начать ли бродяжничать. Однако эта фантазия – не более чем способ переметнуться от одной противоположности к другой, не испытав вполне напряжения между ними. Со временем, однако, ему стало ясно: упиваясь своим самоуничижением, он продолжал и дальше обкрадывать себя. Он понял, что не такой уж он плохой человек, а скорее, несамореализованный. В последующие годы он научился жить с максимумом самоотдачи, все больше знакомясь со своим природным, спонтанным Я. Когда мы открываем свое богатство, вспоминаем, что природа или божественность привели нас сюда для того, чтобы мы были самими собой и никем иным, тогда уже нет необходимости озираться на другого человека. Мы самодостаточны – вот в чем заключалось открытие этого человека; помимо всей его внешней истории, связанной с богатством и выдающимися достижениями, он как личность был в высшей степени достоин более близкого знакомства. Можно сказать, что ему повезло открыть в себе этого человека и оценить его еще до своей кончины.

Дорога в ад вымощена добрыми намерениями – что могло породить это расхожее клише, как не общее признание, что наши достоинства часто порождают и последствия, не предвиденные нашим эго-сознанием? Можно ли считать добродетельными нас, живущих в так называемом «первом мире», когда где-то используют труд детей, чтобы шить нам кроссовки или свитера, делать всю ту дребедень, что развлекает и отвлекает нас? Комфортно ли нам живется с нашими добродетелями, когда другие в поте лица создают нам этот комфорт? Разве мало семей в нашем обществе, хвалящемся своими «семейными ценностями», страдает из-за непомерно взвинченных цен на жизненно необходимые лекарства, и все ради прибыли акционеров! Не поэтому ли мы приучили себя отворачиваться, отметать подобные неприятные мысли, переключаться на что-то другое? Кому из нас не доводилось отводить взгляд, когда бездомный предлагал помыть окна нашей машины, пока мы ждем на светофоре? Кто и в самом деле не подозревает о том, сколько наших с вами соотечественников живет в ужасающих условиях, страдает от физической и эмоциональной эксплуатации без всякой надежды, среди жизненных удобств, которые мы принимаем как само собой разумеющееся?[138] И кто согласится долго, действительно долго всматриваться в эти проблемы, рискуя потом всю ночь промучиться бессонницей? Вот так мы, добродетельные, наделенные всевозможными достоинствами, учимся переключаться, обезболивать и рационализировать. Добродетель как намерение без действия едва ли можно назвать деланием добра.

Я не исключаю возможности, что сама идея добродетели тотчас же создает теневое поле. По выражению Ницше, настаивая на соблюдении добродетелей – наших добродетелей, конечно же, – мы со всей неизбежностью порождаем к жизни и полицию мысли. Пусть она своими дубинками приучит к нашим добродетелям и других людей ради нашего психологического спокойствия. Это тоже добродетель? Больше того, однажды все притязающие быть на стороне добродетели – и скорее раньше, чем позже – сначала на словах, а потом силой присвоят дар Божьего благословения за свои труды. Вот вам и нелицеприятная, бескорыстная любовь к добру! И это тоже добродетель? Разве редко бывает так, что желание власти маскируется под показную добродетель? Вот почему современник Ницше, датчанин Сёрен Кьеркегор утверждал, что духовное развитие личности требует, чтобы человек порой «в страхе и с трепетом» превосходил просто этическое, совсем так, как однажды он уже превзошел просто нарциссическое, чтобы достигнуть нравственной отзывчивости. То, что делается из побуждений любви, может и не быть добродетельным и при этом служить духовным ценностям. То, что делается из верности наивысшему, может вполне выходить за границы «добра». Хорошее может оказаться врагом лучшего. От древа добродетели может произойти много добра, однако никакой добрый плод, поистине достойный плод, еще никогда не падал с дерева отрицания, неприязни, вины или самоуничижения. Это последнее дерево, целый лес их со множеством горьких плодов всегда вырастает из добродетели, не ведающей о своей противоположности. Противоположность же добродетели в таком случае – бессознательное, которое рано или поздно произведет на свет то, чего мы меньше всего ожидали.

2. Каковы ключевые паттерны ваших отношений? Другими словами, как теневые моменты проявляют себя в паттернах уклонения, агрессии или повторения?

Никто из нас намеренно не настраивает себя на повторение своей истории, однако день ото дня ее преизбыточные темы реплицируются в тонких, разнообразных паттернах. Эти возникающие повторения, как мы уже видели, являются выражением «корневых идей», или комплексов, которые мы имеем. Джордан, сорокалетний мужчина, компульсивно порывает с близостью в личных отношениях. Он сближается с партнершей, затем ощущает угрозу, якобы исходящую с ее стороны, и разрывает связь. Почему? В самом ли деле все женщины угрожают его благополучию и не страдает ли он от воспроизведения более ранней драмы? Его психологически инвазивный родитель заложил программу в первичное имаго «Себя и Другого». Всякий раз, когда Джордан подходит к точке доверия и близости, этот комплекс словно бы обращается к нему со следующими словами: «Что мы знаем о близких отношениях? Да-да, скорей бежать, пока не поздно!» Джордан, конечно же, не осознает этот сигнал, который тем не менее сохраняет достаточно силы, чтобы мотивировать Джордана искать изъян в отношениях, найти его и «сорваться с крючка». Теневая задача в данном случае не в том, что произошло однажды в отдаленном прошлом, но в согласии взрослого мужчины обслуживать свои архаические предостережения. Все то, что было для ребенка пугающим и разрушительным, с избытком выплескивается в его взрослые связи. И в данном случае никакой роли не играет его возросшая способность, как взрослого, поддерживать свои личностные границы, защищать себя в случае необходимости и свободно делать осознанный выбор, исходя из доброй воли, что было недоступно ребенку. Теневая работа здесь состоит в разграничении подлинной угрозы и мнимой – развести по разные стороны человека, с которым у него возможна близость и настойчивое послание его архаического имаго. Враг ему – не родитель, а сила личностной истории.

Не только история ранения заключена в каждом из нас, но и нарциссическая программа, притом вполне объяснимая. Всякий ребенок говорит: «Дай, дай, дай сейчас же!» Действительно, мы приучаемся управлять этим настойчивым требованием, порой даже принимать за него ответственность, но не бывает так, чтобы оно отсутствовало совершенно. Может ли вообще существовать на свете такая вещь, как чистая, бескорыстная любовь? Всем нам хотелось бы думать, что да. Нам хотелось бы думать, что мы можем проявлять «чистосердечную» заботу о другом человеке. Но может ли быть так, чтобы мы когда-нибудь были свободны от нашей нарциссической истории? «Бескорыстная забота» – возможно, в самом этом словосочетании уже заключено противоречие и даже оксюморон. Способны ли мы любить другого человека так, чтобы своекорыстный интерес при этом не преобладал, по меньшей мере, не просачивался в наши мотивы? Наверное, нет, однако в любом случае мы можем сделать усилие для проявления жертвенности, как минимум, способны сдерживать свои эгоистические нужды ради благополучия другого человека. Способен ли я подняться над эгоизмом, чтобы увидеть и поддержать раненого Другого? Определенно я могу сделать над собой такое усилие, а это и есть то наибольшее, что требуется от нас. Филон Александрийский советовал много столетий тому: «Будь добрым. У всякого встреченного тобой есть своя, очень большая беда». Если мы всякий раз будем помнить об этом, тогда сердце смягчит наши комплексы и отношения будут открыты для исцеления.

Да, временами мы поднимаемся над нашим нарциссизмом, но никогда не становимся свободны от него. Любой ничтожный повод, какое-нибудь резкое замечание, некий момент отстранения – и он уже тут как тут, показывает себя во всей красе. Когда мы просим слишком много от других, ведем себя агрессивно, пытаемся манипулировать ими или отвергаем их за то, что они в чем-то подвели нас, тогда мы оказываемся в тисках этой Тени. Проблема не в нарциссической потребности как таковой, ибо она является общей для всех, – проблема в нашей неспособности принять ответственность за нее, чтобы она не ложилась тяжелым бременем на наших партнеров.

Периоды в нашей личной истории, когда мы склонны видеть максимум несовершенства в других людях, максимум невнимательности к нам, случаются именно тогда, когда мы сами на поверку ведем себя крайне требовательно, пытаясь получить больше, чем нам могут дать, или манипулятивно в отношении тех, кого на словах любим. И подобные нужды не уйдут сами собой только лишь потому, что мы подросли, стали старше и получили ведущие роли в этой жизни. Как отмечал Юнг, «где правит любовь, там нет места власти, а где воля к власти преобладает, любви не находится места»[139]. Ключевое слово здесь – преобладает, потому что подтекст власти никогда не бывает отсутствующим полностью. Власть сама по себе нейтральна. Это обмен энергией между людьми. Когда же, однако, эта энергия направляется комплексом, а не просто потребностью выполнить задачу, тогда будет преобладать комплекс власти. Как говорит нам наше знание Тени, когда преобладает властный мотив, именно в такие минуты мы полнее всего ощущаем собственное бессилие, следовательно, нужду самоутвердиться компенсаторными способами.

Долгий перечень всевозможных любовных коллизий и любовных неудач всегда служил топливом для литературы, в частности, для нашей массовой культуры. Ведь для того, чтобы близкие отношения могли сохраниться, более того, обеспечить платформу роста для каждой из сторон, не обойтись без везения, немалой доли благодати и способности взрослеть. А кто из нас может похвастаться постоянным везением, полнотой благодати или зрелым поведением в любой момент времени? Нечего удивляться в таком случае, что мы буквально зациклены на близости и при этом постоянно требуем от своих партнеров слишком многого, чтобы потом, вконец разочаровавшись, подводить для себя неутешительные итоги.

Романтическая любовь – наибольшая из иллюзий, магический эликсир и палочка-выручалочка нашего масскульта. Она сама по себе является теневой фантазией, ведь, по общему убеждению, в таком блаженном состоянии исцеляются раны и исполняются любые желания. Но романтическая любовь – это великая притягательная сила, которая на деле только отвлекает сознание от ответственности за действия. Кому, в самом деле, захочется критическим глазом оценить динамику отношений? Или всматриваться внутрь себя, когда намного проще поискать спасения где-то во внешнем мире? Однако без знания нашей истории – программирующей судьбы, начертанной на интрапсихическом имаго Себя и Другого, и сопутствующей им динамики взаимоотношений – кто может с полным правом ожидать, чтобы в настоящем отношения складывались лучше, чем их архаическая парадигма? Даже обладая тем знанием, которое приносит с собой непростой житейский опыт и зрелое желание к исследованию, кто может рассчитывать на то, чтобы быть вполне свободным от этого древнего трафика? Вот поэтому мы бросаемся в противоположные крайности повторения или сверхкомпенсации, но, как ни поверни, все равно остаемся подвластны неисследованной жизни.

Только через смиренное размышление об этих паттернах, обусловленных теми посланиями, которые мы интернализировали, и нашими собственными областями незрелости, мы имеем шанс прийти к осознанности. Только обладая такой осознанностью и еще смелостью, без которой не обойтись при конфронтации с нашей теневой историей, мы можем претендовать на то, чтобы иметь какие-либо близкие отношения, достойные называться любовью. Романтика манит своей легкостью, но любовь требует только новых трудностей – трудностей, неизбежных при признании наших теневых моментов и отзыва их от Другого. Жизнь – штука непростая, а отношения всегда отличались хрупкостью, так что эта индивидуальная теневая работа может на самом деле оказаться нашим лучшим способом любить Другого. Тот факт, что отношения с другим человеком не могут быть более развитыми, чем наши с самими собой, свидетельствует в пользу теневой работы. Ведь все то, чего мы не знаем или не хотим признать, обязательно скажется самым негативным образом в отношениях с Другим.

Проделать теневую работу в контексте взаимоотношений особенно сложно, поскольку это может потребовать отказа от нашего главного, возможно, бессознательного желания, а именно от желания пользоваться заботой Другого. Мы действительно заботимся о Другом и испытываем заботу со стороны Другого, но отказ признавать это жгучее желание, этот мощно заряженный комплекс пользоваться чьей-то заботой означает, что отношения рано или поздно надломятся под грузом ожиданий. Никто не может, не должен и не станет перекладывать на себя заботу о нас самих. Давайте это предложение сформулируем немного иначе: мы все-таки встретили человека, настроенного бесконечно заботиться о нас, и это единственный человек, с которым мы жили и продолжаем жить с момента рождения, тот единственный и неповторимый, с кем мы совершаем наше путешествие к смерти.

3. Что больше всего раздражает вас в вашем спутнике жизни или других людях вообще?

Как говорит моя супруга, человек проницательный, прочные отношения – это когда тебе повезло «найти себе того, кого можешь раздражать очень и очень долго». Хочется верить, что это лишь шутка, хотя я не уверен в этом на все сто процентов. Идти по жизни бок о бок с кем-то означает, что рано или поздно человек этот будет выводить нас из себя – или мы его – независимо от того, насколько сознательными, осмысленными претендуют называться эти отношения. Возможно, есть смысл немного глубже вникнуть в сам этот вопрос «раздражения».

И не в том ли дело, что мы выбираем или что-то внутри нас выбрало этого самого человека именно ради возможности раздражаться? Сама эта мысль покажется нелепицей для Эго, которое, как мы помним, убеждено в том, что достаточно знает для того, чтобы знать достаточно. Не так давно я был в числе приглашенных на одной свадьбе, где любящие новобрачные клялись друг другу в вечной любви, нерушимой верности и обещали хранить свои чувства несмотря ни на что. И дело даже не в том, что клятвы эти замахивались на будущее, которое никому не ведомо. Молодожены явно пренебрегли тем простым фактом, известным каждому с детских лет, что чувства – вещь непостоянная и переменчивая, они не подчиняются ничьим желаниям. Не мы выбираем их, они выбирают нас и поступают согласно своей воле. Кто в трезвом уме способен предсказать, что он или она будут чувствовать спустя несколько лет? Впрочем, в трезвом уме – сказано не про влюбленные пары. И, наверное, так и должно быть, в противном случае кто бы решился давать подобные непомерные обещания.

Но как, скажите на милость, вообще можно подумать, не будучи при этом полным мазохистом, что выбираешь человека потому, что он способен раздражать тебя? В качестве ответа можно предположить несколько гипотетических мнений на этот счет. Фрейд обращал внимание на некий странный феномен, который он назвал «навязчивым повторением», – настоятельную потребность каждого из нас повторять одно и то же. Таким образом, мы повторяем наши паттерны, даже саморазрушительные, обслуживая силу исторической обусловленности. Привычная боль может даже доставлять некое странное удовлетворение, когда знаешь, кто ты, кто Другой, что означает это привычное па-де-де, что оно запрограммировано на все тот же давно знакомый финал. Фрейд отмечал, что этому «знакомому страданию» нередко отдают предпочтение перед незнакомым страданием незнакомой обстановки, рискованной бездне альтернативного выбора.

В подтверждение сказанному выше мне вспоминается выражение лица человека, который наконец-то уяснил для себя, что его «внутренний сценарий» происходил от «считывания» сигналов семьи происхождения. Подчиняясь требованию этих сигналов, он «остановил свой выбор» на жене-стерве, подозревавшей всех и вся в том, что все ее обманывают, постоянно жертвовал своими желаниями ради того, чтобы опекать ее, возиться с ней и смягчал ее припадки злости в адрес других людей, хотя от этого ее паранойя нисколько не ослабевала. Наследуя отцу, он уяснил для себя, что роль и основа идентичности его родителя – управляться с уровнем стресса своей жены. Можем ли мы теперь предположить, что нечто в нем было нацелено на успешный поиск вечно рассерженной особы? А далее – соскользнуть к знакомой роли, воспроизвести заново жизнь отца и при этом вечно быть начеку, чтобы не поддаться сильным чувствам. Когда он увидел, что паттерн его детства и паттерн его нынешней семейной жизни совпадают, он понял, что выбрал свои раздражители исключительно по той причине, что они уже были известны ему как нельзя лучше.

Есть и такое мнение, что мы выбираем раздражающего, даже причиняющего боль Другого в попытке разрешить проблему со второго захода. Наш выбор в таком случае будет способом самоисцеления психики, прорабатывающей старую рану более зрелым, более уверенным образом. Возможно, эта теория верна, но я повидал немало семейных драм, чтобы полагать, что большинство людей так и не понимают сути происходящего и, соответственно, ничего не прорабатывают. Они, к примеру, могут сохранять брак от распада, но в глубине души отдавать себе отчет в том, что как были, так и остаются прикованы к своей удушающей личной истории.

Наша психологическая история взаимоотношений, обусловленная интрапсихическим имаго, мощно запрограммирована на подобное повторение. Порой, интуитивно почувствовав, что свернули на знакомую тропку, мы поспешно бросаемся в объятия противоположности, чтобы оказаться в новой ловушке. Впрочем, есть люди, безотчетно выбирающие третий путь, который вроде бы обращен к проблеме, хотя сами они не осознают, с чем, в сущности, пытаются справиться. Я говорю о тех людях, которые анестезируют свою боль трудоголизмом, наркотиками или всевозможными способами, позволяющими отвлечься от проблемы. А если совсем уже невмоготу, они становятся семейными психотерапевтами и стараются разобраться со своими внутренними неполадками, помогая другим наладить отношения.

Принимая же во внимание тот факт, что один человек рано или поздно отыщет в другом повод для раздражительности и что у каждого есть нарциссическая программа, вполне способная психологически травмировать другого, можно ожидать, что проблема власти, искушение контролировать другого человека не замедлит дать о себе знать.

Кто из нас достаточно прозорлив или силен, чтобы замечать незримые энергии, протекающие от одного партнера к другому и обратно в каждой семейной паре? Кто может определить, какая именно энергия течет из сердца, какая – из интрапсихической фабрики истории, а какая – от комплексов, стремящихся любой ценой воспроизводить себя снова и снова? Поскольку мы не можем выявить такую энергию или видим крайне редко, большинство отношений – сплошная сумятица. Но только кто рискнет сказать это новобрачным у алтаря? Нужно ли, чтобы старый моряк объявился на брачном пиру с теневым альбатросом психологической мудрости на своем плече[140]?

Теневая работа – и это вполне очевидно – начинается дома, с нас самих. Но захочет ли кто нагружать себя, когда куда как легче и приятнее обвинять спутника жизни или друга? Те, кто пережил ранние отношения как инвазивные, будут страдать от шизоидного расщепления в психике и, боясь близости, будут находить способы отдаляться посредством отвлечений и эмоциональной сдержанности. Страдавшие в детстве от недостаточной опеки будут склонны требовать слишком многого от другого человека, будут прилипчивыми, навязчивыми, контролирующими, требовательными до крайности. И тот и другой получат то, чего ожидают и чего втайне так сильно жаждут. И тут не обойтись без теневой работы, чтобы вывести все это на поверхность и обнаружить, что раздражающий антагонист, в конечном итоге, прячется внутри нас самих.

Но много ли найдется популярных изданий, посвященных теме взаимоотношений между людьми, которые способны сообщить читателю что-то интересное о нашей Тени? Да и кто захочет вгрызаться в твердую породу наших историй ради золотоносной жилы проницательности, способности видеть житейские факты в их подлинном свете? Может, проще будет выткать из воздуха некоего «магического Другого», который избавит нас от всякого рода работы? Оказывается, это занятие на всю оставшуюся жизнь – заново отшлифовать ту линзу, через которую мы глядим на мир. Куда привычней и дальше постигать мир и Другого через линзу своей личностной истории. Но ведь в наших силах научиться тому, как увеличить силу и диапазон этой линзы и избавить себя и тех, кого мы называем своими близкими и любимыми, от тяжкой ноши своего бессознательного.

Снять с плеч Другого нашу историю и нашу нарциссическую программу – значит сделать шаг навстречу более нравственным отношениям, более развитой дружбе, что на поверку оказывается и лучшим способом проявить свою любовь к другому человеку. На словах мы хотим близости, а на деле? По силам ли нам эта близость? Можем ли мы развивать отношения, пока сами возрастаем индивидуально, или это только нарушит глубоко спрятанный договор, подписанный двумя партнерами многие годы назад? И что произойдет, если один из партнеров растет, а другой отказывается это делать? (Мне задают этот вопрос как минимум раз в неделю и уж точно всякий раз, когда я выступаю с публичной лекцией. Говорящий предположительно всегда тот, кто желает расти, а его партнер увяз в трясине отношений. Наверное, так надо понимать…)

Теневая работа потребует героических усилий: принять ответственность за себя, расти самим и, как следствие, требовать и ожидать меньшего от своих партнеров. Это даст им ту свободу, которой бы мы хотели и для себя, – свободу иметь отличные вкусы, свои отличные программы развития, своих друзей и так далее. Много ли отношений соответствуют этой задаче зрелой дифференциации? Но более всего теневая работа в контексте отношений требует от нас понимания, что все, что плохо в окружающем мире, плохо и в нас самих. Мы будем уже не так склонны ранить своего партнера, презирать соседа, ненавидеть врага, если признаем, что делим с ними общие условия, общий комплекс устремлений и общую склонность ошибаться. Целое литературное направление выросло на драматизации Doppelgänger, или Двойника, Другого, которого мы воспринимаем как постороннего, но мало-помалу начинаем видеть в нем себя самого[141]. То, что кажется нам ненавистным в Другом, – то же мы ненавидим и в себе.

Помню, как моя жена лежала в хирургии, а я ждал новостей из операционной в приемной больницы. Напротив меня сидел молодой человек, ожидая своей очереди к врачу; похоже на то, что у него был перелом кисти руки. Его нервная жена с подбитым глазом ерзала рядом, боясь подсесть к нему слишком близко. Лицо парня было багровым от напряжения, мышцы шеи напряглись, словно канаты. Не обращаясь ни к кому непосредственно, он произнес: «Как таких по телевизору показывают, не понимаю? Да их вообще убивать надо!» Очевидно, это было сказано про телевизионного комика, недавно выяснилось, что он был геем, а вот теперь его показывали в выпуске новостей на экране телевизора в приемной. Что могло послужить причиной его гнева, избиения, как можно было предположить, своей жены, если не то, чего он не мог принять в себе самом? Другой казался таким пугающим этому молодому человеку. Меня так и подмывало смерить юнца презрительным взглядом, но поступить так – значило провиниться в аналогичном теневом моменте. То, что я отвергаю в себе, я могу с легкостью презирать и в нем. Ненавистное в другом человеке мы ненавидим и в самих себе. Справившись с первоначальным приступом гнева, я просто пожалел его за эти страхи, решил не провоцировать новую вспышку гнева и вернулся к тревожным мыслям о своей жене, лежавшей на операционном столе.

4. В каких моментах вы постоянно ослабляете себя: создаете травмирующие повторения, воспроизводите одно и то же? В чем вы избегаете своего наилучшего Я, смелого и способного на риск?

Единственное послание, которое все мы получаем в детстве: мир большой, а мы нет; мир силен, а мы бессильны. Как следствие, последующие наши десятилетия проходят под диктатом необходимых адаптивных паттернов, прочно укоренившихся установок по отношению к Я и Другому и рефлективных стратегий, задача которых – регулировать стресс и добиться, по крайней мере, частичного исполнения наших нужд. Это ложное Я, адаптивное Я становится неизбежностью. Варьируется разве что величина наших адаптаций и степень, в которой они способствуют нашему отчуждению от Я. Куда соблазнительней и куда удобней винить во всем Другого, будь то родитель из прошлого или партнер в настоящем. Однако со всей неизбежностью нам приходится сделать смиренный вывод, что мы и только мы делаем выбор в своем настоящем, укрепляющий паттерны прошлого. Только так мы сможем осознать, почему столь многие решения и поступки пошли нам же во вред, потому что они продолжают приковывать нас к обессиливающему прошлому.

Мы встречались с Дэвидом, пятидесятилетним мужчиной, на протяжении нескольких лет. Фундаменталистская семья, в которой он родился и вырос, успешно привила ему чувство вины, самоуничижения и гиперответственности, потребность придерживаться неких неписаных правил. В результате он откровенно боялся сблизиться с другим человеком, тем более привязаться к нему. Ему очень хотелось найти спутника жизни и создать семью, но при этом всегда оказывалось, что умаление своего Я наделяло Другого агрессивно-требовательным присутствием, и он был обязан его обслуживать. Поистине он был связан по рукам и ногам! Чего удивляться, что Дэвид, получив в награду от личной истории такую разбалансированную индивидуальную организацию, старался больше не попадаться в ловушку Другого. Однако именно это отвращение отнимало у него шанс создать те обоюдные заботливые отношения с Другим, к которым он так горячо стремился.

На одной из наших сессий Дэвид сказал: «Когда я начинаю задумываться о том, выйдет ли у меня найти для себя кого-то, да еще и быть с ней все время рядом, у меня просто опускаются руки. Похоже, я по-настоящему увяз в своем материнском комплексе. Так продолжается уже двадцать восемь лет, да и теперь я живу под его диктовку. Я шагу не могу ступить самостоятельно, выхожу из себя, начинаю психовать, когда ломаю „ее“ законы, а затем бегу от „нее“. А приводит все к тому, что сбегаю от любой женщины, которая появляется в моей жизни, потому что их ожидания внушают мне самый настоящий страх. И кончается тем, что я оказываюсь в полном одиночестве, никому не нужный».

В действительности Дэвид – отзывчивый, заботливый человек, заслуживающих тех отношений, о которых мечтает. Вдобавок, оказавшись столь трагически узником своей личной истории, он лишает другого человека той близости, которая могла бы соединить его с доброй душой Дэвида. В нашей терапии я раз за разом старался пояснить ему, что этот мощный инвазивный комплекс – лишь психический фантом, обладающий только той мерой реальности, какой мы сами наделяем его. Женщины, с которыми он встречается, – обычные существа из плоти и крови, совсем не похожи на то чудище, что прежде владычествовало в его жизни. Вызов, который теперь стоит перед Дэвидом, человеком высоконравственным, искренне стремящимся к правоте во всех своих начинаниях, – изъять Тень своей истории из отношений с женщинами и позволить им быть такими, какие они есть. Он понемногу открывает для себя, что вовсе не обязан отвечать за их благополучие – это их личное дело, хотя он вполне может поддержать их в житейских затруднениях. Обременять же их духами своего прошлого, этим призрачным родительским присутствием, будет несправедливо и по отношению к нему самому, и к тому человеку, с которым он может завязать отношения. «Единственное твое обязательство перед ней – быть тем хорошим человеком, каким ты являешься на самом деле, – говорю ему я. – Тем мужчиной, которого она ищет, который примет ее такой, какая она есть, минус все возможные проекции. Так не разочаруй же ее».

Но для Дэвида, как это ни парадоксально, увязнуть в этом жалком родительском комплексе – значит держаться хорошо знакомого места, стоять на безопасной якорной стоянке в гавани своей истории. Все мы имеем подобные теневые задания освободить для себя смысл и стремление, прежде бессильные перед лицом интернализованых парадигм Себя и Другого, которыми мы обзавелись. И по той причине, что рецидивами нашей истории столь часто подрываются силы настоящего, нам необходимо признать тот факт, что враг, которого мы видим перед собой, – это способность нашей истории прочно удерживать свои позиции, и ежедневно бороться с этим фактом. В особенности это касается архаических посланий наших бессильных детских лет. Заявить права на свои взрослые способности, рискнуть послужить тому, что стремится войти в этот мир через нас, – вот первоочередное требование нашей индивидуации. Отправиться в плавание по морю неведомого – вот наше предназначение. Позволить нашей истории главенствовать – все равно что жаться к берегу в страхе перед этим открытым морем. Кьеркегор как-то заметил, что торговое судно жмется к береговой линии, а на военном корабле вскрывают пакет с боевым заданием, уже выйдя в открытое море. Только так, выйдя в открытое море, можно обрести духовную широту и проложить тот единственный курс, который выведет нас к новой земле, которую мы призваны сделать своей.

5. Что не дает вам двигаться дальше по жизни, держит в застойном месте, препятствует вашему развитию? Какие страхи, какие привычные моменты мешают вашему росту?

Подобные вопросы я неоднократно задавал на своих семинарах, а затем приглашал участников поразмышлять, насколько значимы для каждого из них эти вопросы. И вот интересный момент: где бы ни проходили семинары – в Швеции, Швейцарии, Бразилии, США или Канаде, еще никто не попросил объяснить смысл этих вопросов и не задумывался надолго, прежде чем начать писать в своей рабочей тетради. Не означает ли это, что все мы знаем, где и в чем увязли? Если же отдаем себе отчет, что успели увязнуть, то почему же не выберемся скорей из трясины? И достаточно ли для этого одного только знания, что мы увязли? Очевидно, ответом будет: когда как – когда да, когда нет.

Почему мы не можем сдвинуться с места? Почему, подобно Дэвиду, о котором говорилось выше, мы все время обнаруживаем, что в наших постоянно меняющихся отношениях старые паттерны то и дело всплывают на поверхность? Если коротко, мы застреваем потому, что застойные места «подключены» к нашим комплексам, кластерам энергии из нашей истории. Эти комплексы не только обладают мощным зарядом энергии и сопровождаются планом «Дерись или убегай», они также приводятся в движение множеством других стимулов. Нередко, плавая в этом внутреннем материале, мы даже не осознаем его как таковой, потому что внешняя ситуация преподносит себя в виде чего-то нового, как это и есть на самом деле. Но мы смотрим на нее через старые линзы, воспроизводим архаический процесс моделирования паттерна и в очередной раз накладываем его на ситуацию.

Критическое звено в этом механизме, который удерживает нас в прошлом, следует искать в том факте, что «включатели» комплекса активируют поле тревожности. Беспокойство не обязательно должно подмечаться сознанием, однако оно фиксируется телом, обладает аффективным зарядом, который может заметить внимательный наблюдатель, и наделено силой влиять на выбор, даже полностью «выключать» человека. Возьмем, к примеру, такой распространенный комплекс: подавляющему большинству людей всегда оказывается весьма непросто унять беспокойство перед публичным выступлением. У них нет недостатка в темах для выступления, их не надо дважды просить порассуждать о чем-то пространно, в одиночестве или с другом, но перед аудиторией они буквально теряют дар речи. Несложно проследить эту связь публичного выступления с первичной угрозой, с боязнью критического мнения со стороны других. Кто не страдал от осуждающих слов, от недовольного взгляда Другого в те времена, когда наше чувство Я было ранимей всего? Вот так и получается, что архаическая машинерия, гудящая где-то в глубине, приводится в движение всякий раз, когда мы снова получаем приглашение выйти на люди и старая тревога затопляет сознание взрослого. (Я, преподаватель, постоянно выступающий перед самыми разными аудиториями и при этом записной интроверт, приучился справляться с этим знакомым комплексом, всякий раз вспоминая, что слушатели собрались не для того, чтобы осуждать меня; мы здесь, говорю я себе, чтобы обсудить общую для нас тему, и именно это свело нас вместе.) Вдобавок стоит мне вспомнить слабый, заискивающий голос моих родителей, и я говорю себе, что обращаюсь к людям и от их имени тоже. Выглядит так, что я пользуюсь одним комплексом, чтобы совладать с другим.

У всех нас есть эти застойные места, потому что все мы – «выздоравливающие дети». Контакты нашей уязвимой психики выходят к глубинам архаики и порождают достаточно энергии, чтобы навязать нам паттерны уклонения и уступчивости. И, конечно же, если мы хотим освободиться, от нас потребуется, чтобы мы приняли эту тревогу, даже не зная, с чем в настоящий момент имеем дело. Сделать шаг в труднопроходимую местность, брести через нее в поисках выхода – никто и никогда не обещал, что это будет легко и просто. В жизни всегда игра идет не по правилам, так что с подобными охами и ахами нужно расстаться как можно быстрее. Нам есть на что заявить свои права, неважно, укажет нам кто-то другой путь или нет. На самом деле можно даже обратиться к себе с такими словами, какие однажды сказал мне мой аналитик в Цюрихе: «Вы должны сделать свои страхи своей программой». Я знал, что он говорил правду и что это было моим предназначением. Мы все знаем, что наши границы можно с легкостью очертить по нашим страхам. Потеснить эти страхи, отодвинуть границы – вот что означает расти и заявить свои права на ту жизнь, которой мы достойны жить.

Это отодвигание – теневая работа, потому что оставаться неподвижным намного проще. Но без расширения нам не удастся принести дар нашей неповторимой личности этому миру, как не удастся прожить жизнь, не утратив цельности. Мы, несомненно, – творения наших защитных рефлексов, и это вполне объяснимо. Но если этим все и исчерпывается и мы ничего больше собой не представляем, тогда нам незачем быть здесь. Помните высказывание Юнга о том, что мы все ходим в обуви, слишком тесной для нас? Какими бы удушающими ни были наши психологии, они привычны – они то, в кого мы превратились. Незаметно, исподволь мы предаем себя день ото дня, совершая тысячи предательств, тысячу уступок страху. Из-за великого множества мощных влияний мы получаем ту жизнь, которую выбираем, возможно, единственную из всех, которую только могли выбрать. Пусть наша психика протестует, пусть она удручена нашей нерешительностью, в привычном застое тоже можно чувствовать себя как дома. Но нам все-таки придется покинуть дом, если мы хотим однажды вырасти и зажить по-настоящему своей жизнью.

6. Мать и отец по-прежнему управляют вашей жизнью посредством повторения, сверхкомпенсации или вашего особого «плана лечения»?

Под «мамой» и «папой» я подразумеваю здесь совсем не тех людей, которых вы знали в свое время, но обширный набор интернализированных посланий: во-первых, матрицу того, чего хочет этот мир и как нужно себя в нем вести; во-вторых, набор порой явных, порой подразумеваемых сигналов о себе самих, своей значимости, своем жизненном сценарии и предназначении; в-третьих, обобщенный сигнал своего отношения к широте и необъятности самой жизни.

Первый уровень – тот, где открывается ощущение «сценария», той пьесы, в которой играешь. Прожитое родителем как модель и сопутствующая психология нередко формирует парадигму, нормативное предписание для ребенка, запрограммированное, как это бывает, на повторение. В какой мир нас закинула судьба: безопасный, привлекательный, в котором можно ждать оказания помощи, или жестокий, бесцеремонный и карающий? Каково его центральное экзистенциальное послание?

На втором уровне каждый из нас интернализирует послания о том, кто мы, что собой представляем, как нам следует поступать, ценят нас или принижают и что нам нужно делать, чтобы получить ободрение или эмоциональную поддержку. Эти сигналы, несомненно, всецело зависят от стечения обстоятельств: поменяйте семью, социально-экономическое окружение, культурный Zeitgeist[142] – и послание уже будет совершенно другим.

Еще раз задумаемся, в какой степени взаимоотношениям Дэвида препятствовали адресованные ему послания о его малозначимости и его имплицитное желание позаботиться обо всех страдающих женщинах в его окружении? Почему же он тогда не страдает от амбивалентности своей любви? Могут ли эти важные послания о происходящем с нами и с другими изменяться под воздействием альтернативных жизненных уроков, а также присущих человеку личностных ценностей и его возможностей осознать подобные влияния? Можно научиться доверять, рисковать, дарить и принимать, открываться эмоционально, что и делает большинство из нас, но даже наши самые лучшие естественные побуждения находятся в постоянной борьбе с мощью исторического разума.

На третий уровень поступают элементарные послания, возможно, неправильно воспринятые или истолкованные, которые несут информацию о наших взаимоотношениях с жизнью как таковой. Здесь можно вспомнить сон Берты, о которой мы говорили в главе 4, где «ведьма» крадет ее куклу, образ ранимого внутреннего ребенка. Значительная часть ее жизни стала защитой от архетипических потерь, которые выпали на ее долю. Потеря родителей, не восполненная заботливым воспитателем, привела к тому, что в ее корневом восприятии жизнь стала небезопасным, непредсказуемым местом, где о ней нисколько не заботятся. Неудивительно, что она выбрала для себя жесткий, контролирующий стиль жизни вкупе с расстройством пищевого поведения как символическое возвращение контроля, как попытку управиться с обширным морем беспокойства, в котором она всегда пребывала. Другая судьба принесла бы ей и другое «послание» о ненадежности всего того, что преподнесла ей жизнь, другой набор рефлективных «выборов» уже во взрослом возрасте.

Можно вполне обоснованно утверждать, что все мы страдаем от «ошибочного сверхобобщения», а именно что все, что мы воспринимаем как истинное о себе и мире в его наиболее элементарной, архаической форме, обобщается до уровня главного послания всей нашей жизни. Не удивительно, что это повторяется в каждой конкретной судьбе. Наша индивидуальная Тень всегда уходит в полумрак тени истории, по крайней мере, пока она не сознается и мы не начинаем принимать ее.

Когда мы исследуем паттерны своей жизни, нам нередко открывается та грустная истина, что снова и снова мы впадаем в повторение или сверхкомпенсацию или возвращаемся к нашему собственному плану лечения. Различить повторения достаточно несложно. Сверхкомпенсация – тоже явление, достаточно часто встречающееся. Под каждым комплексом власти прячется испуганный ребенок. («Я буду какой угодно, только не такой, как моя мать»; «Я буду лучше относиться к своим детям, чем мой отец ко мне». Однако при этом определяющими остаются все те же интернализированные точки отсчета.) Порой психологические раны ребенка подводят взрослого к тому, чтобы превратить свою историю в дар, в некую особую чувствительность или талант, обращенный к этому специфическому типу проблемы. Большинство великих произведений искусства выросло из тревожности того или иного рода. Профессиональные сиделки и воспитатели зачастую, возможно, даже в ущерб самим себе продолжают прорабатывать конфликтность своей семьи происхождения, что по ходу дела может оказаться небесполезным для других людей. Выбор плана «лечения» может варьироваться от полного вытеснения самого проблемного момента к зависимости, обезболивающей раны, к жизни поверхностных отвлечений, к компульсивным попыткам разобраться с проблемой во взрослые годы. Не случалось ли каждому из нас есть или пить слишком много, излишне о ком-то заботиться, слишком горячо протестовать или гнаться за бессмысленным забвением как манящим планом «лечения»?

Во всех трех паттернах – повторении, компенсации, бессознательном излечении – человек остается узником прошлого. И пока он не справится с ними, так и будет оставаться в путах того, от чего хочет освободиться. Порой к нам по мере нашего созревания приходит и определенная мудрость. Мы узнаем, что не ограничены одной лишь нашей историей, ни тем, что происходило с нами, со всем тем, что было интернализировано как Weltanschauung[143]. Мы – это наши устремления. Мы – то, что хочет войти в мир через нас, воля богов. Мы – более, чем уготованное судьбой стечение обстоятельств, но лишь в том случае, если привнесем их в сознание и сможем побороться за то, чтобы освободиться и вырваться за пределы этих бескрайних теневых просторов.

Наконец, дело вовсе не в «маме» и «папе» – это только метафоры наших первичных сигналов о себе и о мире. Тень пойдет по пятам даже самых чутких родителей, поскольку все наши поступки, весь наш образ жизни, какие-то обрывки энергии, нерешенные задачи жизни остаются ребенку для зачистки. Так что речь совсем не о них. Речь о нас, о тех посланиях, под которыми стоит наша подпись, знаем мы это или нет. Волей-неволей нам придется признаться себе, что прошлое упорно цепляется за нас. (По замечанию Уильяма Фолкнера, прошлое не мертво, оно даже не прошлое.) Наши предки были склонны верить в духов. Они не ошибались. Как известно всякому, кто проработал мощный родительский комплекс, даже смерть не бывает концом жизни. В разнообразных ликах и личинах повседневной жизни порой проскальзывают перед нами и снова исчезают разнообразные сущности, сумевшие зацепиться за наше прошлое. И если не удается разглядеть под поверхностью их призрачные саваны, значит, они и дальше сохраняют за собой решающий голос в нашем парламенте решений и поступков, потому-то мы и продолжаем жить в доме с привидениями. Однако… еще проблематичней, чем эти призраки прошлого, может оказаться то бремя, которого требует от нас подобная сознательность. Как однажды заметил Юнг, «люди боятся не столько духов, сколько сознательности в отношении самих себя»[144].

7. В каком направлении вы отказываетесь расти? Ждете, чтобы закоренелые жизненные проблемы моментально решились для вас по мановению волшебной палочки, ожидаете помощи извне или появления кого-то, кто «все возьмет на себя» в вашей жизни? Где тот гуру, который облегчит для вас выбор?

Одна моя коллега как-то заметила, что обычно в течение первого часа с клиентами может сказать, сложится ли у них работа, представляют ли они собой, по ее словам, «больших детей или маленьких детей». Как нам уже известно, все мы – выздоравливающие дети, которым порой случается путаться в больших телах, больших ролях, больших последствиях. Различны только наша сила, наша жизнестойкость, наше желание добиваться своего. Жизнь приводит нас в этот мир снаряженными в путешествие. Разумеется, наше изначальное социальное и семейное окружение может поддерживать или затруднять это путешествие, но в каждом из нас есть сила, стремящаяся двигаться через нас к своему воплощению в мире. В конце своих мемуаров «Воспоминания, сновидения, размышления» Юнг отказывается от всяких масштабных выводов о жизни и смерти и даже о психологии. Впрочем, он признает: «Несмотря на все неоднозначности, я чувствую некую прочную основу, на которой зиждется всякое существование и непрерывность в моем образе бытия»[145]. Помимо сдержанности, о которой свидетельствует такое утверждение, здесь проявилось глубокое осознание того, как наши жизни поддерживаются некоей трансперсональной силой, имя и образ которой меняется. Больше того, при трезвом, вдумчивом прочтении нашей истории все более начинает приоткрываться перед нами ее энтелехия, даже в моментах нашего противостояния судьбе. Даже наши симптомы, как мы уже видели, оказываются проявлениями этой жизненной силы, этой психе, которая своим беспокойством предупреждает нас всякий раз, когда нам случается сбиться с пути целостности на путь адаптации.

Наследие этого ограниченного состояния, нашей уязвимости перед миром ведет всех нас к ослабляющим психологиям. Порой, если не всегда, трудно представить, что мы как-то отличаемся от своих адаптивных ролей. Наше обязательное засвидетельствование и интернализация социальных парадигм словно бы обращаются к нам с такими словами: «Вот как обстоят дела с тем, кто ты есть, что тебе следует делать и чем дорожить». Вынужденное подчинение этим парадигмам ведет к самоотчуждению и стремится оборвать, возможно, даже навсегда ту связь, которая была у нас некогда с внутренней системой руководства, проявляющейся в нашей инстинктивной жизни. Наша Тень, таким образом, накапливается через имплицитные наставления, согласно которым:

1) мы не можем противостоять нашему умалению;

2) мы должны в своем бессильном состоянии искать помощи у других; 3) мы можем найти кого-то с готовыми ответами на все случаи жизни; 4) чудесные решения могут прийти к нам в группах психологической самопомощи, от странствующих гуру или же обманчивых соблазнов поп-культуры. Не удивительно, что кипучие массы, рукоплещущие диктаторам, или податливая аудитория телеевангелистов – все они покачиваются в такт чарам соблазнительной риторики. Эти сладкопевцы, обращаясь к ребенку в каждом из нас, говорят ему то, чего он больше всего хочет услышать: что взрослеть необязательно, что все в жизни может перемениться к лучшему; главное – довериться тому, кто лучше нас знает, что нужно делать[146].

Что можно сказать наверняка о наших корневых комплексах: они дают нам четкие приказы на марш и обладают таким достоинством, как привычность и однозначность. Не сумев принять их вызов, послужить воле богов, тому, ради чего нам и пришлось воплотиться в этом мире, мы можем и дальше обвинять бывших супругов, валить все на наших родителей или найти упрощенческую идеологию, которая даст ответы на все вопросы. Испуганный фундаменталист в нас с радостью ухватится за тоталитарные решения – и все ради того, чтобы справиться с экзистенциальной тревогой, порождаемой выбором. Сартр однажды заметил, что мы «приговорены быть свободными», и все же мы выискиваем всевозможные пути для бегства от этой свободы. Вспомним также и высказывание Камю, которое уже цитировалось выше, что мир имеет смысл именно потому, что он абсурден. Его слова нужно понимать так, что осмысленность мира, если он «наделен смыслом», будет означать, что это сделано кем-то, что миру придан чей-то еще смысл. Если же он абсурден, тогда смысл этот предстоит искать и найти или сконструировать, если возникнет необходимость, с течением времени разглядев, что лучше всего служит глубочайшей сути нашего существования.

Пятидесятипятилетняя Дениз, всю свою жизнь прожившая во власти демона неверия в собственные силы, однажды увидела во сне, как она отправилась в опасное путешествие со своим мужем Робертом, который десятилетиями продолжал принижать ее. Дениз привычно считала, что во всем угождать желаниям мужа – это наиболее удобный путь, более всего соответствующий ее представлениям о себе. В этот же раз в ее сне появляется некий внутренний проводник с явственным посланием. Он обращается к ней: «Ты можешь странствовать с Робертом, но это будет путь долгий и полный страдания. Или можешь пойти со мной, это священный путь». Я, в свою очередь, поинтересовался у Дениз, как часто делаю в подобных случаях, откуда пришел этот сон, не сочинила ли она его сама. С бурными протестами она подтвердила, что сон этот происходит из некоего места, которое находится внутри нее, но однозначно за пределами ее эго-произволения. Этот внутренний проводник, этот психопомп, представлял собой ее собственные, ни от кого не зависящие способности. Доверься она им, они приведут ее к истинной цели жизненного путешествия. Согласившись взять в спутники этот внутренний образ из сна, то, что Юнг называл анимус, Дениз больше незачем было бы подчиняться негативной истории в своем внутреннем мире или Роберту во внешнем.

Все то, что мы ищем, уже пребывает в нас, и наша непрерывная работа продолжает крутиться вокруг этого парадокса. (Как утверждал Блаженный Августин, искомое нами уже идет нам навстречу.) Это голос нашей психики, души, которая подталкивала и продолжает подталкивать нас к реализации. Научиться доверять, рисковать, углублять диалог с этим местом внутри нас всякий раз, когда нас навестит направляющий сон со своими энергиями, – таково задание для Дениз и для нас. Недавно она решилась на смелые шаги, выступив в свое собственное путешествие с твердой решимостью никогда больше не жить, прислуживая старым принижающим посланиям, от кого бы они ни исходили, от ее собственной истории или от Роберта.

Отыскать этот внутренний авторитет, лишь мельком открывающийся нам в детские годы, – это общая для нас всех задача. Без соединения с внутренней авторитетностью, без открытия того, что придаст нам смелости жить по-своему в этом мире, мы будем лишь блуждающими огоньками и никогда на этом пути не встретимся с нашим неподдельным Я. Так зачем же и дальше согласно кивать, когда об этом заговорят другие, что природа привела нас в эту жизнь не снаряженными для большого путешествия? Не будет ли это формой негативного самомнения, считать себя недостойными такой жизни или вечно ждать разрешения быть теми, кем мы призваны быть? Почему мы должны искать кого-то, кто сказал бы нам, как жить можно и как нельзя? Ведь сами-то они, по правде говоря, тоже не сильно ладят со своей жизнью. Тогда почему бы нам не восстановить руководство, которое поведет нас изнутри, а затем следовать его указаниям? Стоит ли ревновать, завидовать другим людям, когда в нас самих сокрыто такое внутреннее богатство? Зачем вмешиваться в чужую жизнь, когда перед нами непочатый край работы? Только приняв эти от рождения данные нам силы, можем мы начать исцелять наш теневой раскол и, как следствие, внести и свою лепту в исцеление мира.

Тень как приглашение

Рано или поздно мы вынуждены будем признать следующий парадокс: раз Тень состоит из того, чем я не желаю быть, то моя глубочайшая, самая недоступная Тень откроется тогда, когда мной станет то, что мне меньше всего нравится в себе. То, чего хочу избежать, есть я, хотя это предприятие кажется слишком рискованным, потребует задач, очень далеких от привычного комфорта. В таком случае мы открываем, что все наши сложности с Другим начинаются и ведут непосредственно к тому Другому, который был и остается внутри нас самих. Вспомним еще раз слова Юнга: «Процесс примирения с Другим в нас стоит потраченного времени и усилий, ибо таким образом нам удается познать те грани нашей природы, указать на которые мы не позволим никому другому и которые сами ни за что не признаем»[147].

На коллективном уровне то, что исторический персонаж Дьявол представляет символически (иначе говоря, психологически), будет не только живописной инсценировкой радикально отличного Другого, но и того Другого, что находится внутри нас. Вспомним: когда Дьявол появляется, чтобы искушать Фауста, он предстает в облачении странствующего школяра, ибо только такая личность может говорить на одном языке с эрудитом Фаустом. Лишь тот, кто убедительными и льстивыми словами обратится напрямую к его соблазнам, покажется убедительным Фаусту, да и нам, впрочем, тоже. Или, к примеру, искушения Гаутамы, ставшего Буддой. Сначала его искушает Кама, бог вожделения, и это искушение скорее напоминает приглашение открыться для нежных щупалец желания. Мы, существа из плоти и крови, подвластны желанию, чтобы затем оказаться во власти желаемого, как прекрасно видно на примере современного материализма. Затем Гаутаму искушает Мара, бог страха. Во многом наша жизнь и уж точно наши рефлективные защиты мотивируются страхом: страх задает тон, отдает приказы. Затем Гаутаме предстоит самое изощренное искушение из всех – обязанностями и ответственностью по отношению к другим людям. Гаутама становится Буддой, тем, кто видит[148] сквозь тенета чувств, лживых обещаний безопасности и стремления к власти. Он превзошел свою Тень, не вытесняя или проецируя ее на других, но познав ее вполне, и с этого момента больше не принадлежит ей.

Подобные искушения были у Иисуса в пустыне. В частности, это ужасающая борьба, которую Иисус вел со своей теневой проблемой незаконнорожденности и с искушением власти. Лоуренс Джефф вспоминает об искренних, не подготовленных заранее комментариях Юнга на приеме во время последнего посещения Нью-Йорка. Когда его спросили об Иисусе, он ответил, что Назарянин проделал исключительно трудное странствие, отправной точкой которого стало его положение, так сказать, незаконнорожденного ребенка, чтобы возвыситься до мантии Мессии, поднесенной ему последователями. Отвергнув как ничего не стоящие эти три искушения, он тем не менее на кресте воскликнул, что Отец оставил его. В этот момент вся его жизнь казалась ошибкой, огромной сокрушительной неудачей. Далее Юнг прибавляет:

Все мы должны сделать то, что сделал Христос. Мы должны проделать свой эксперимент. Мы можем и должны заблуждаться. Мы должны до остатка прожить своим видением жизни. И здесь будут и заблуждения. Если вы избегаете ошибок, вы не живете; в некотором смысле можно даже сказать, что жизнь и есть ошибка, поскольку никто еще не открыл истину. Когда мы живем подобным образом, мы знаем Христа как брата, и Бог воистину становится человеком… И последнее, что мне хотелось бы сказать вам, друзья: пронесите свою жизнь от начала до конца как можно лучше, пусть даже она зиждется на ошибке, потому что жизнь нужно размотать до конца, добраться до ее развязки, и нередко бывает так, что к истине приходишь через заблуждение. Тогда, подобно Христу, и вы завершите свой эксперимент[149].

Итак, жизнь, на которую мы глядим через искажающую линзу сознания, – это ошибка, необходимая ошибка. В своих адаптациях мы отклоняемся от пути, которого желала бы нам наша природа. Предательски соглашаясь на сотрудничество со страхом, мы довольствуемся малым. Но благодаря этим ошибкам мы развиваемся и преодолеваем свои ограничения, и наша глубочайшая человеческая борьба открывается в этой точке встречи, духовном сцеплении между нашим заданием индивидуации и человеческими слабостями. Мы здесь не для того, чтобы подражать Гаутаме или Иисусу. Эти жизни уже были прожиты и куда лучше, чем это может получиться у нас. Мы здесь, чтобы принять свой вызов, свой призыв вступить на дорогу личного излома, сомнения, отчаяния и поражения, малодушия и противоречий с редкими мгновениями просветленности. И когда время от времени на этом пути мы будем встречать самих себя, когда мы встретим свою Тень, тогда-то мы полностью включимся в игру, без остатка выложимся на арене, где выигрыш или проигрыш – смысл, а жизнь будет прожита в своей максимальной полноте.

Возможно, мы будем не в восторге от того, что найдем в этой теневой борьбе со всеми ее призрачными соблазнами, но зато мáксима Теренция («не чуждо ничто человеческое») откроется перед нами в своем истинном смысле. Теперь мы уже можем видеть, что работа с Тенью не означает работы со злом как таковым. Это процесс, направленный к обретению большей целостности. Целостность, по определению, не может быть частичной, поэтому наши теологии и наши психологии тоже не имеют права держаться за частности, даже если Эго изнывает под напряжением противоположностей, которого требует от нас целостность.

Личность, на первый взгляд не имеющая Тени, или наивная и поверхностная, или глубоко незрелая и бессознательная. В таком случае наша цель, как говорил Юнг, не добродетельность, но целостность. Подобная целостность – наилучшая услуга нашим детям, супругам, обществу и богам, которые привели нас сюда ради этой миссии. Следовательно, теневая работа – это мольба к нам, воззвание, уже несущее в себе зародыш возможной целостности. И искать Тень следует прежде всего там, где: 1) обнаруживаются наши страхи, 2) где мы кажемся себе уродливей всего, 3) во многих, многих сделках, что мы совершили: в адаптациях, отрицаниях, лишь увеличивающих тьму. Вот парадокс, что продолжает будоражить нас: мы никогда не испытаем исцеления, пока не сможем полюбить наши нелюбимые места, поскольку и они тоже взывают к нам с запросом любви. Наши больные места больны потому, что никто, в особенности же мы сами, не любит их.

Теневая работа требует дисциплины, настроя, постоянного внимания со стороны каждого из нас. Никому из нас не удастся уклониться от дисциплины, требуемой для этой работы, в которой усердие понадобится больше, чем техника. Как полагал Юнг, «если говорить о технике вообще, она состоит исключительно в настрое. Прежде всего нужно признать и всерьез принять к сведению существование Тени. Во-вторых, нужно быть осведомленным о ее свойствах и намерениях. В-третьих, неизбежными могут оказаться длинные и трудные переговоры»[150].

Только наивный или наглухо закованный в броню психологических защит человек способен поверить, что можно избегнуть столкновения с Тенью, как, надеюсь, читателю это уже совершенно ясно. Иногда нам ничего не остается делать, как раскрыть объятия для этой беспокойной Тени, признать эти темные Я своей неотъемлемой частью и более полно жить в мире. Следуя совету св. Августина, если уж нам суждено грешить, то грешим мы сознательно! В гностическом Евангелии от Фомы мы читаем: Иисус, обращаясь к человеку, работающему в субботу, говорит: если ты знаешь, что делаешь, то ты спасен. Другими словами, спасен, служа закону высшему, чем закон субботы. А не зная, что делаешь, тем самым навлекаешь на себя проклятие. Скользкое это дело – договариваться с Тенью, а пытаться перемудрить Тень – и того более, но порой мы вынуждены так поступать ради нашей более полной человечности или служа ценностям, превосходящим привычные для нас. И горе тому, кто стремится выйти за рамки общепринятых ценностей без страдания, без искренних усилий найти правду и без готовности принять любое последствие, которое может свалиться ему на голову!

В конечном итоге работа, которую мы совершаем, напрямую связана не только с нашим благополучием, но и с благополучием тех, кого мы любим, и с миром вокруг нас. Благополучие других людей зависит от нашей работы, ибо тьма каждого в отдельности сливается в одну непроглядную тьму во всем мире. Уильям Стаффорд писал:

Пусть бодрствуют те, кто не спит,

Если порвется одно звено в цепи,

Тогда всем снова захочется спать.

И что с того, что работа эта кажется неподъемной, бесконечной – от этого жизнь будет интересней, в противном же случае она никогда не станет лучше! Как мы читаем у Рильке, нам помогает расти лишь поражение, намеренное поражение от тех, кто неизменно сильнее нас. Взаимное переплетение сознательной жизни и теневого мира сулит немалые богатства, поскольку вовлекает в эту игру более широкий спектр нашей человечности, без чего нам суждено быть поверхностными или попросту – в опасной простоте – бессознательными. Даже самая добросовестная теневая работа не оградит нас от периодов отчаяния, сомнения и унижения, но, как напоминает нам Юнг:

Причина, почему существует сознание и для чего этот порыв расширять и углублять его, очень проста: без сознания все будет получаться не так хорошо[151].

Теневая работа всегда спорит с Эго, низвергает его, принижает, порой даже разит наповал. И в этом, как ни парадоксально, заключен ее дар, если мы сможем вынести такой дар. Вот только захочет ли кто расти, воспользовавшись этим даром «эгоцида», пасть от руки вечно превосходящего, умереть для того, кем мы некогда видели себя или мир или по-прежнему хотели бы видеть? Кто действительно захочет такой трудной работы? Но задумаемся над тем, что произойдет с нами, с нашими отношениями, с миром, когда мы не сделаем нашу работу. Тут не выйдет сказать, что кто-то там еще тоже не спешит засучить рукава. Ведь мы можем воздействовать только на тот маленький фрагмент великой мозаики, в котором мы обитаем. Как говорится в эпиграфе, которым открывается эта книга, мы выполняем теневую работу, не представляя себе фигуры из света, но делая тьму сознательной.

Берясь за эту работу, мы выполняем ее не только для самих себя. В ее итоге нам предстоит узнать, что свет – в самой тьме. Мы откроем, что ни одно чувство, пусть даже самое непокорное, самое противоречивое, не бывает неправильным, хотя от нас всецело зависит, где и как мы проявим это чувство. Чувство исходит от души независимо от нас; нам лишь дан выбор признать и удостоить вниманием это чувство или отказать ему в этом, не буквализируя значения. Так стоит ли беспокоиться, что наше старое представление о себе должно измениться? Что нам придется принять более разносторонний, более многогранный взгляд на мир, чем тот, что казался привычным и не причинял неудобств? Вы говорите, что теневая работа может кого угодно лишить покоя?

Да, это так… но еще более беспокойна жизнь без теневой работы. По меткому замечанию Шекспира в «Двенадцатой ночи», нет тюрьмы надежнее, чем та, в которой мы заточены, сами того не зная. Смерть, жизнь и прочие беспокойства – наши постоянные спутники. Даже Просперо в «Буре» признается: «А это порожденье тьмы – мой раб».

Ну а Гёте напоминает нам:

Скрыть от всех! Подымут травлю!

Только мудрым тайну вверьте:

Все живое я прославлю,

Что стремится в пламень смерти.

И доколь ты не поймешь:

Смерть для жизни новой,

Хмурым гостем ты живешь

На земле суровой[152].

Литература

Armstrong Karen. Buddha. New York: Penguin Putnam, 2001.

Arendt Hannah. Eichmann in Jerusalem. New York: Penguin, 1994.

Auden W. H. Collected Poems. New York: Random House, 1976.

Bly Robert. The Soul Is Here for Its Own Joy: Sacred Poems from Many Cultures. Hopewell, NJ: Ecco Press, 1995.

Bly Robert. Selected Poems of Rainer Maria Rilke. New York: Harper and Row, 1981.

Bly Robert, Hillman, James and Meade Michael. The Rag and Bone Shop of the Heart: Poems for Men. New York: Harper Collins, 1992.

Campbell Joseph. Pathways to Bliss. Novato, CA: New World Library, 2004.

Caretenuto Aldo. The Difficult Art, p. 54.

Cesarani David. Becoming Eichmann: Rethinking the Life, Crimes and Trial of a “Desk Murderer”. New York: Da Capo Press, 2004.

Conrad Joseph. Heart of Darkness. Ed. Robert Kimbrough. New York: W. W. Norton & Co., 1963.

Curtis Gregory. “Why Evil Attracts Us”, Facing Evil: Light at the Core of Darkness, p. 96.

Dostoevsky Fyodor. Notes from Underground. New York: New American Library, 1961.

Ecksteins Modris. Rites of Spring: The Great War and the Birth of the Modern Age. New York: Anchor Books, 1989.

Ellmann Richard and O’Clair Robert (Eds). Modern Poems: an Introduction to Poetry. New York: W. W. Norton & Co., 1976.

Frey-Rohn Liliane. Evil from a Psychological Point of View. Spring, 1965.

Gambini Roberto. Indian Mirror: The Making of the Brazilian Soul. Säo Paulo, Brazil: Axis Mundi, 2000.

Göthe Johann Wolfgang von. Faust. Trans. Walter Kaufmann. New York: Anchor, 1962.

Goldhagen Daniel J. Hitler’s Willing Executioners: Ordinary Germans and the Holocaust. New York: Little, Brown, and Co, 1996.

Goldstein Rebecca Newberger. Betraying Spinoza: The Renegade Jew Who Gave Us Modernity. New York: Schocken, 2006.

Goldstein Rebecca Newberger. Reasonable Doubt. The New York Times, July 29, 2006.

Guggenbühl-Craig Adolf. From the Wrong Side: A Paradoxical Approach to Psychology. Woodstock, CT: Spring Publications, 1995.

Hoagland Tony. What Narcissism Means to Me. St Paul, MN: Gray-wolf Press, 2003.

Hollis James. The Archetypal Imagination. College Station, TX: Texas A & M University Press, 2000.

Hollis James. Creating a Life: Finding Tour Individual Path. Toronto: In ner City Books, 2001.

Hollis James. The Eden Project: In Search of the Magical Other. Toronto: Inner City Books, 1998.

Hollis James. Finding Meaning in the Second Half of Life: How to Finally, Really, Grow Up. New York: Gotham Books/Penguin, 2005.

Hollis James. The Middle Passage: From Misery to Meaning in Mid-Life. Toronto: Inner City Books, 1993.

Hollis James. Mythologems: Incarnations of the Invisible World. Toronto: Inner City Books, 2004.

Hollis James. On This Journey We Call Our Life: Living the Questions.Toronto: Inner City Books, 2003.

Hollis James. Under Saturn’s Shadow: the Wounding and Healing of Men.Toronto: Inner City Books, 1994.

Hollis James. Swamplands of the Soul: New Life in Dismal Places. Toronto: Inner City Books: 1996.

Hollis James. Tracking the Gods: the Place of Myth in Modern Life. Toronto: Inner City Books, 1995.

Hunter J. Paul (Ed.). The Norton Introduction to Poetry. New York: W. W. Norton & Co., 1991.

Jaffe Lawrence W. Liberating the Heart: Spirituality and Jungian Psychology. Toronto: Inner City Books, 1990.

Jung Carl Gustav. The Collected Works. 20 vols. Trans. R. F. C. Hull. Ed. H. Read, M. Fordham, G. Adler and W. McGuire. Prince ton: Princeton University Press, 1973. [В настоящей работе указаны как CW.]

Jung Carl Gustav. Letters. 2 vols. Eds. Gerhard Adler and Aniela Jaffe. Prince ton: Princeton University Press, 1973.

Jung Carl Gustav. Memories, Dreams, Reflections. Trans. Richard and Clara Winston. Ed. Aniela Jaffe. New York: Vintage Books, 1965.

Kazantzakis Nikos. The Saviors of God. Trans. Kimon Friar. New York: Simon and Schuster, 1960.

Kelly John. The Great Mortality: An Intimate History of the Black Death, the Most Devastating Plague of All Time. New York: Harper Collins, 2005.

Kinzer Stephen. Overthrow: America’s Century of Regime Change From Hawaii to Iraq. New York: Times Books, 2006.

MacLeish Archibald. J. B. A Play in Verse. Boston: Houghton-Mifflin, 1958.

May Gerald G. Addiction and Grace. San Francisco: Harper, 1988.

Mosley Nicholas. Inventing God. New York: Dalkey Archive Press, 2003.

Paulson Lola. The Shadow: This Thing of Darkness I Acknowledge Mine. London: The Guild for Pastoral Psychology, 122, 1963.

Rilke Rainer Maria. Letters to a Young Poet, Trans. M. D. Herter Norton. New York: W. W. Norton & Company, 1954.

Robertson Robin. Tour Shadow. Virginia Beach: A. RE. Press, 1997.

Rosenbaum Ron. Degrees of Evil: Some Thoughts on Hitler, bin Laden, and the Hierarchy of Wickedness. The Atlantic Monthly, February 2002.

Rubin Harriet. Dante in Love: the World’s Greatest Poem and How It Made History. New York: Simon and Schuster, 2004.

Sanford John. Evil: The Shadow Side of Reality. New York: Crossroad, 1981.

Sanford John. Jung and the Problem of Evil: the Strange Trial of Mr Hyde. Boston: Sigo Press, 1987.

Saunders Doug. Children of the War. The Globe and Mail (Toronto), May 21, 2005.

Shalit Erel. The Hero and His Shadow. Solna, Sweden: C. G. Jung Stiftelsen, 1997.

Shattuck Roger. Forbidden Knowledge: from Prometheus to Pornography. New York: St Martin’s Press, 1996.

Slattery Dennis Patrick. Casting the Shadows: Selected Poems. Kearney, NE: Morris Publishing, 2001.

Stafford William. The Darkness Around Us Is Deep: Selected Poems of William Stafford. Ed. Robert Bly. New York: Harper, 1993.

Steiner George. Language and Silence: Essays on Language, Litera ture and the Inhuman. New York: Atheneum, 1976.

“The Shadow”, Parabola: Myth, Tradition, and the Search for Mean ing. Summer 1997.

Waley Arthur. The Way and Its Power. New York: Grove Press, 1958.

Woodruff Paul and Wilmer Harry A. Facing Evil: Light at the Core of Darkness. LaSalle, IL: Open Court, 1988.

Zorn Fritz. Mars. New York: Alfred A. Knopf, 1982.

Zweig Connie and Abrams Jeremiah. Meeting the Shadow: the Hid den Power of the Dark Side of Human Nature. Los Angeles: Jeremy P. Tarcher, Inc., 1991.

Примечания

1

Его египетское имя было Тот. Считается, что он был изобретателем письма и, подобно Прометею в греческом мифе, посредником, доставляющим тайные знания, тайные силы от богов людям.

2

В этой книге я пишу слово Тень с большой буквы, для того чтобы подчеркнуть ее относительную автономность, ее глубинную инаковость при всем том, что она остается глубокой частью нас самих.

3

Любопытно, что этот аргумент на двадцать три столетия предвосхищает аргумент Иммануила Канта, стремившегося отыскать основу нравственного поведения, не опирающуюся на страх божественного воздаяния, чисто рациональную почву для «правильного поведения». Он ввел такое понятие, как «категорический императив», предполагающий, что мы должны поступать так, как если бы некое обобщенное наших поступков было прилагаемо ко всем, включая нас. То есть, я не краду у ближнего не потому, что мстительное божество того и ждет, как бы наказать меня, – для меня неприемлемо жить в мире, где никто не доверяет другому.

4

Slattery. Shooting Rats // Casting the Shadows: Selected Poems. P. 79.

5

Ф. Ницше однажды иронически заметил, что это удивительно, как легко «плохая музыка» и «плохие аргументы» перерастают в образ «врага».

6

В их числе: комплекс, архетип, личность, тип личности, синхрония, анима, анимус, индивидуация и мн. др.

7

Jung. Conclusion // CW. 9ii. Par. 423.

8

Злорадство (нем.).

9

Mosley. Inventing God. P. 3.

10

Пер. М. Лозинского.

11

Английское слово testify («свидетельствовать»), однокоренное со словом testicles («яички»), происходит от древнего правила произносить торжественную клятву, держа себя за детородный орган. Это должно было засвидетельствовать, что присягающий клянется самим корнем жизни, и, следовательно, искренность клятвы.

12

Waley. The Way and Its Power. P. 47.

13

Фраза, появившаяся во время войны во Вьетнаме и ставшая крылатой. Ее автор – генерал ВВС США Кертис Лимэй, выступавший за более жесткую позицию в отношении к Северному Вьетнаму. Впоследствии Лимэй утверждал, что эти слова были вставлены в текст его мемуаров «Миссия с Лимэем: Моя история» (Mission With LeMay: My Story) его соавтором Маккинли Кантором. – Прим. пер.

14

Здесь и далее Новый Завет цитируется в переводе на современный русский язык по изданию Всемирного Библейского переводческого центра. – Прим. пер.

15

Не лишним будет вспомнить, что этимология слова «грех» в древнееврейском языке восходит к терминологии стрельбы из лука и означает «промахиваться, не попадать в цель». В таком виде это звучит уже не столь осуждающе, ибо кто из нас наделен достаточной остротой глаза, твердостью руки и неослабным вниманием, чтобы раз за разом попадать только в яблочко?

16

Цит. по: Достоевский Ф. М. Собр. соч. В 10 т. М.: Худ. лит., 1957.

17

Губрис – от др. – гр. hubris – «спесь, высокомерие». Как категория древнегреческой драмы стоит в одном ряду с катарсисом и немезисом. Классический пример одержимого губрисом – царь Дарий из трагедии Эсхила «Персы». Во время шторма ураганный ветер разрушил понтонный мост, который персы пытались построить через пролив Геллеспонт. Чтобы наказать непокорный пролив, Дарий приказал «высечь его кнутами», что и было сделано. За губрисом неизменно следовал немезис — возмездие за попытку стать вровень с богами. – Прим. пер.

18

«Двенадцать шагов анонимных алкоголиков» – программа духовной работы, призванная избавить человека от алкогольной зависимости. Практикуется в группах общества Анонимных алкоголиков (АА). Программа опирается на признание своего бессилия перед алкоголем и принятие помощи Свыше. – Прим. пер.

19

Синдром множественной личности в настоящее время называется «синдром разобщенной идентичности». Расщепленные «идентичности» вне Эго называются «альтер эго». Кавычки мои, чтобы показать различные смыслы слова Я в борьбе Павла с Я, которое знаю, и Я, которого не знаю.

20

Фильм, основанный на подлинном событии в жизни Агаты Кристи. В 1926 году знаменитая писательница отправляется на курорт в сопровождении американского журналиста, но неожиданно исчезает. Авторы фильма предлагают свою версию того, чем были заполнены одиннадцать дней ее отсутствия. Главные роли в фильме сыграли Дастин Хоффман и Ванесса Редгрейв. – Прим. пер.

21

Natura naturans (лат.) – творящая, действующая природа. Термин, впервые употребленный Ибн Рушдом, обозначает божественную сторону Бога, вечную, неизменную и незримую. Для европейской философской мысли natura naturans — природа как активный творческий субъект, предмет изучения для натурфилософии. – Прим. пер.

22

Цитируется с личного разрешения автора.

23

Auseinandersetzung (нем.) – дословно «ставить одно лицом к лицу с другим». Диалог между психоаналитиком и пациентом. К. Г. Юнг использует этот термин в значении диалектического взаимодействия отдельных, но взаимосвязанных сторон реальности. – Прим. пер.

24

Итак, не был ли этот, казалось бы, свободный выбор профессии сам по себе вызван теневыми моментами? Каковы были подлинные мотивы священника, наставлявшего Эдварда, или матери с ее эмоционально не прожитой жизнью, или отца, который оказался не способен компенсировать ее бесцеремонные вторжения в жизнь их ребенка? Не сложилась ли его Тень не в последнюю очередь под влиянием их Тени?

25

По забавному совпадению, слово «семинария» происходит от латинского слова semen, «семя», как и однокоренные слова «семинар», «семенник», «осеменять», обозначая хранилище мужской творческой энергии.

26

Подробнее эта тема представлена в моей книге о психологии мужчин. – Рус. пер.: Холлис Дж. Под тенью Сатурна: Психологические травмы мужчин и их исцеление. М.: Когито-Центр, 2005.

27

В своем пристрастии к порнографии Эдвард не одинок. Ежедневный трафик коммерческой порнографии в Интернете отступил перед информационными каналами лишь в пик кризиса «9/11», когда люди жадно ловили последние новости. Как сообщается, на конец 2005 года во всем мире насчитывалось более 4,2 миллиона откровенно порнографических вебсайтов с более чем 372 миллионами страниц.

28

Анимус – термин Юнга, обозначающий женскую «внутреннюю маскулинную» энергию. Он относится к ее индивидуальному чувству полновластности, но не как власти над другими, а в смысле права жить в этом мире как природное существо. Негативный анимус ослабляет, критикует и принижает, а положительный анимус наделяет внутреннюю жизнь женщины разнообразием выбора во внешней жизни.

29

Образ Божий (лат.) – богословское учение, утверждающее, что человек создан по образу и подобию Божию, и, следовательно, богоподобие составляет неотъемлемое и неизгладимое свойство его природы. – Прим. пер.

30

Один проповедник из Цюриха как-то сказал, что христианство может восстановить свое влияние в современном мире лишь в том случае, если позаботится о введении некоего «таинства сексуальности», освящая тем самым все то, что является центральным для нас всех.

31

Мерой «любви» в то время было: «Лег бы ты на рельсы под поезд ради этого человека?» Она не раздумывая сделала бы это для меня, как и я – для нее…

32

Синестези́я (от др. – гр. synaisthesis – соощущение) в психологии – явление восприятия, когда при раздражении одного органа чувств, наряду со специфическими для него ощущениями, возникают и ощущения, соответствующие другому органу чувств. – Прим. пер.

33

Более подробное обсуждение темы гнева можно найти в моей книге. – Рус. пер.: Холлис Дж. Душевные омуты: Возвращение к жизни после тяжелых потрясений. М.: Когито-Центр, 2006.

34

Любопытно, что настоящее имя Фрица Цорна было Фриц Ангст (страх, тоска). Он умер в 1976 году в возрасте тридцати двух лет, а «Марс» был опубликован в 1977 году.

35

Патос (также «пафос», гр. pathos – страдание, страсть) – пришедшее из античности понятие, обозначающее страдание как итог деяний человека, охваченного сильной страстью. Для Аристотеля патос – смерть или другое трагическое событие, заставляющее зрителя сопереживать герою трагедии с последующим катарсическим разрешением. Корень «патос» образует слова с основой «пато-». – Прим. пер.

36

Коан – загадка-парадокс, которую получает каждый новичок, но не ради того, чтобы «дать ответ» на нее. Нужно прожить этим коаном, чтобы оказались низвергнуты фантазии Эго о том, что оно представляет собой истину в последней инстанции.

37

Можно не сомневаться, что основной аргумент против так называемого «разумного замысла» – та немыслимая неразбериха, в которую мы превратили наш мир.

38

Речь идет о книге фотографий «Люди двадцатого века», своеобразном групповом портрете немецкого народа, над которым немецкий фотограф Август Зандер работал с начала века и до середины 1950-х годов. В 1929 году вышла его книга «Лицо нашего времени», содержащая 60 фотопортретов, позже запрещенная нацистами. Для них эти фотопортреты недостаточно соответствовали «расовой эстетике». – Прим. пер.

39

Auden. The Age of Anxiety // Collected Poems. P. 407.

40

Kazantzakis. The Saviors of God. P. 109.

41

May. Addiction & Grace. P. 14.

42

В исследованиях приводятся самые разные данные, автор недавнего и наиболее обширного из них предполагает, что связь между молитвой и исцелением существует в очень незначительной степени или вообще отсутствует. Для верующего человека это может стать испытанием в вере или призывом к безусловному доверию, основанному не на управлении Вселенной, а на честном признании своей экзистенциальной ограниченности. История Иова, к которой мы обратимся позднее в этой книге, напоминает о том, что наши усилия заключать «сделки» с Вселенной – это тоже старая как мир история, возможно, старая как мир стратегия высокомерия побороться с богами за свое полновластие.

43

Bly et al. The Rag and Bone Shop of the Heart. P. 496.

44

Строка из стихотворения «Две любви», опубликованного в 1894 году. Его автор – Альфред Дуглас (1870–1945), английский поэт, также известен как близкий друг Оскара Уайльда. – Прим. пер.

45

Как заметил однажды английский богослов Уильям Темпл, не верующих ни во что несложно склонить к вере во что угодно.

46

Hafiz. Cast All Your Votes for Dancing. www.panhala.net/ Archive/Index/html.

47

Jung. Psychology and Alchemy // CW. 12. Par. 32.

48

Hoagland. What Narcissism Means to Me // What Narcissism Means to Me. P. 17.

49

Schwartz Delmore. The Heavy Bear Who Goes with Me // Modern Poems: An Introduction to Modern Poetry. P. 320.

50

Вспомним из предыдущей главы: «патос» по-гречески, «пассио» на латыни – страдание.

51

В данном случае я пишу Другой с большой буквы, чтобы подчеркнуть неограниченную силу наших первичных, базовых взаимодействий с другими людьми. Наш интернализированный импринт родового Другого, обычно родителя или опекуна, порождается из пластичности младенческого опыта, а затем переносится на последующие взаимоотношения. Другие силы, включая социополитические, экономические и влияние окружающей среды, могут также внести свой вклад в программирование имаго Другого с его «посланиями».

52

Более полное обсуждение этих шести стратегических паттернов житейского поведения можно найти в моей книге: Finding Meaning in the Second Half of Life: How to Finally, Really Grow Up. Р. 49–64.

53

Параллельный пример – это социальный феномен «сталкинга», когда слабое Эго воспринимает Другого, на которого пала его проекция, как необходимость для выживания. Следовательно, просто необходимо быть рядом с этим Другим, чего бы это ни стоило, иначе внутренний ребенок погибнет от одиночества. При всей своей общественной опасности понимание патологии подводит и к пониманию патоса покинутого ребенка.

54

Более полное обсуждение этой темы см. в моей книге. – Рус. пер.: Холлис Дж. Грезы об Эдеме: В поисках доброго волшебника. М.: Когито-Центр, 2009.

55

Как поется в песенке нашей неподражаемой Пирл Бейли: «Ты о себе большого мнения, а приглядеться – полный ноль».

56

Sexton Anne. The Fury of Overshoes // Hunter. The Norton Introduction to Poetry. Р. 16.

57

Ответ на этот риторический вопрос очевиден.

58

Один среди множества возможных примеров мы можем найти в «Дьяволах Лаудона» Олдоса Хаксли. Повествование, построенное на историческом материале, рассказывает о вспышке сексуальной истерии в группе монахинь, проецирующих свою Тень на священника. Его, ставшего козлом отпущения их бессознательной инфекции, в конечном итоге сжигают у столба. В 1600 году в самом сердце Рима церковь сожгла Джордано Бруно за поддержку новой астрономии, а Галилео был помещен под домашний арест инквизицией. Чего так боялись все эти священные организации? Какая Тень приводила в движение эти процессы?

59

Но можно также наблюдать и вспышки злобной, нарциссической Тени. В те дни, что последовали за разрушительным ураганом «Катрина», отдельные циники были более склонны интересоваться фактами мародерства, чем мерами правительства, пусть и неслаженными, по оказанию помощи пострадавшим. Были и те, кто отказывался принимать в своих городах представителей национальных меньшинств. Некоторые жаловались на незначительные неудобства своего положения, не желая замечать, какое сокрушительное бедствие обрушилось на их соседа. Одна бывшая «первая леди» даже высказала мнение, что беженцы, переселенные в ее город, должны быть благодарны судьбе за этот ураган – теперь они оказались устроены куда лучше, чем у себя в Новом Орлеане.

60

Убедительная иллюстрация этого «психического притупления» разворачивается перед нами в романе «Ростовщик», впоследствии экранизированном. Это история отвратительного торгаша, жертвой которого становится всякий, кто переступит порог его лавочки. По ходу сюжета мы узнаем, в серии ретроспективных сцен, что герою романа довелось стать свидетелем того, как его семья была отправлена на мучительную смерть в концентрационном лагере. И лишь оказавшись в ловушке своей боли, которую он так долго прятал от себя, прочувствовав страдание другого человека, он может вернуться в мир человеческих чувств, от которых посчитал необходимым бежать.

61

Экстаз (гр. экстазис) – выходить за пределы себя самого, «быть обок себя» от восторга или ужаса.

62

Этому тревожащему парадоксу уделено значительное внимание в книге Дэниэла Голдхагена «Добровольные палачи на службе Гитлера». Гитлеру не нужно было организовывать безумцев, ему нужно было организовать и мотивировать обычных людей. Поэтому он активно пользовался политикой «вбивания клиньев», направленной на раскол общества, и находил козлов отпущения – все что угодно, чтобы задействовать Тень, только и ждущую таких возможностей.

63

«Я обнаружил столько повиновения, что не вижу необходимости проводить этот эксперимент в Германии». Впоследствии эксперимент Милграма все-таки был повторен в Голландии, Германии, Испании, Италии, Австрии и Иордании, и результаты оказались такими же, как и в Америке. Отчет об этих экспериментах послужил материалом для его статьи «Подчинение: исследование поведения» (Behavioral Study of Obedience), а затем и книги «Подчинение авторитету: экспериментальное исследование» (Obedience to Authority: An Experimental View, 1974). – Прим. пер.

64

Вопрос далеко не из области теории – все мы были свидетелями того, как президент и вице-президент Соединенных Штатов выступили против поправки Маккейна, целью которой было поставить вне закона пытки как официальный инструмент политики США.

65

Слейпнир (Скользящий) – восьминогий конь Одина (Вотана), на котором он путешествует между мирами. В то же время Слейпнир – и огромный ясень, объединяющий небесный, земной и подземный миры. Так что в данном случае образ коня связан с мирозданием в целом. К. Г. Юнг в «Символах трансформации» подчеркивает, что в глубокой древности сам Один изображался в виде кентавра – получеловека-полулошади. – Прим. пер.

66

«Ложное Я» – термин, который популяризовал британский психоаналитик Дональд Вудс Винникотт. Здесь имеется в виду не лицемерная фальшь, но подмена естественности выражения адаптивной идентичностью и ролью.

67

Мы не напрасно зовем их альма-матер. Историк Артур Шлезингер однажды иронично заметил: «Академическая политика столь ужасающа, потому что ее ставки так малы».

68

Вспоминаю, как когда-то в одной организации, на которую я работал, член правления, приехавший на несколько дней из другого города, начал расхваливать нашего президента, говоря, что сильного лидера всегда можно узнать по тому, что он окружил себя сильными личностями. Все мы с кислой миной выслушивали его слова: ведь нам-то, постоянно вращавшимся внутри структуры, как никому другому, было известно, что второй эшелон администрации состоял из одних подхалимов, а президент – личность до крайности ограниченная и тщеславная. Нечего и говорить, что текучесть кадров там была постоянной.

69

Tranströmer Tomas. The Scattered Congregation // The Soul Is Here for Its Own Joy. Р. 12

70

Надпись на здании Департамента сельского хозяйства США когда-то гласила: «Древним народам Америки, для которых Новый Свет был Старым, их любви к свободе и природе, их самоотверженному мужеству, их памятниками, искусству, преданиям и удивительным песням – да не исчезнут они с лица земли». И кому дело до того, что свезли эти черепки и артефакты в Вашингтон те же люди, что уничтожили эти «древние народы» заразными болезнями, отстрелом и бесцеремонной насильственной ассимиляцией.

71

Не вызывают ли в памяти эти примеры из современности обличительные слова, сказанные сто лет назад Марком Твеном по поводу нашего обхождения с пленными филиппинскими националистами, которое «опозорило Америку и запятнало ее честь перед лицом всего мира»?

72

Великий Освободитель, т. е. Авраам Линкольн, 16-й президент США; нисеи – американцы японского происхождения. После нападения на Перл-Харбор было решено интернировать «враждебных иностранцев», т. е. нисеев, в специальные лагеря, несмотря на то что американские японцы шли добровольцами в армию, а подразделение, укомплектованное нисеями, отличилось в африканской кампании, в частности в битве при Монте-Кассино; «Специфический институт» (The Peculiar Institution) – книга о рабовладении в южных штатах, опубликованная в 1956 году ученым Кеннетом Стамппом из университета Беркли. – Прим. пер.

73

Или в момент первого крупного испытания мега-агентства под названием «Национальная безопасность», когда более зажиточные смогли эвакуироваться, в то время как бедные остались пропадать в зловонной чаше Нового Орлеана. Новый круг в Дантовом аду следует особо отвести для некомпетентных чиновников и политтехнологов, одни из которых допустили, а другие придумали логическое объяснение такому немыслимому страданию.

74

Бухенвальд, дословно «буковый лес». Немецкое слово Buche — «бук» – созвучно с Buch — «книга».

75

Культура поэтов и мыслителей стала культурой судей и палачей.

76

Curtis. Why Evil Attracts Us // Facing Evil. P. 96.

77

Jung. Aion // CW 9ii. Par. 65, 67.

78

Gambini. Indian Mirror: The Making of the Brazilian Soul. Р. 1 2 5.

79

Ibid. Р. 120.

80

Ibid. Р. 136.

81

Das war ein Vorspiel nur, dort, wo man Bücher verbrennt, verbrennt man auch am Ende Menschen («И это только прелюдия, ибо там, где в костер бросают книги, в конце концов однажды отправят туда и людей»).

82

К примеру, как могла церковь создать Инквизицию с этим внушающим ужас эвфемизмом аутодафе («акт веры»), ломать кости инакомыслящим или просто тем, кто казался подозрительным, и все во имя того человека, чья жизнь лучилась любовью и терпимостью?

83

Любопытный, не правда ли, факт, что подобные кричащие проявления фундаментализма – порождение западного монотеизма? Те восточные религии, что признают относительность и непостоянство сущего, видимо, способны предложить и более гибкую психологию. Возможно, приняв непостоянство, лежащее в сердцевине natura naturans, они становятся менее догматичными, не так шарахаются от перемен.

84

Джон Стюарт Милл заметил, что люди не навязывают своей воли другим людям единственно по той причине, что это не в их власти. Но некоторые все же стремятся к такой власти, бесконтрольное пользование которой приводит к тирании немногих над большинством.

85

В 1925 году в городе Дейтон, штат Теннесси, состоялся широко известный процесс по делу учителя Джона Скоупса, упоминавшего на своих уроках теорию Дарвина. Судебное разбирательство получило широкую огласку и вошло в историю как «обезьяний процесс». За введение в школьную программу «теории разумного замысла» наравне с теорией эволюции активно выступал бывший президент США Джордж Буш. Однако в декабре 2005 году Федеральный Суд отверг это предложение. Тем не менее «разумное начало» преподается как школьный предмет во многих штатах США. – Прим. пер.

86

Цит. по: Shattuck Roger. Forbidden Knowledge: from Prometheus to Pornography. Р. 36. Не будем забывать и о том, обычный человек того времени в порядке вещей принимал утверждение епископа Ашера, что мир был сотворен в воскресенье, 23 октября 4004 года до Р. Х., при всем том, что уже имелись значительные геологические данные и ископаемые находки, отодвигавшие этот срок на миллионы лет назад.

87

Jung. Psychology and Religion: West and East // CW. 11. Рar. 170.

88

Goldstein. Reasonable Doubt // The New York Times. 2006. July. 29.

89

Этот трактат стремится противопоставить Град Человека, недолговечный и преходящий, Граду Божьему, который вечен. Таким образом, следует прежде послужить этому временному граду, чтобы позже унаследовать вечный.

90

Римский мир (лат.) – эпоха расцвета Римской империи.

91

Kelly. The Great Mortality. Р. 276–277.

92

Rubin. Dante in Love. Р. 49.

93

Их Спаситель, научая отдавать кесарю кесарево, а Богу – Богово, похоже, куда более четко проводил разделение между часто соперничающими притязаниями секулярного и священного, чем его последователи.

94

Пер. Т. Гнедич

95

«Гамлет», пер. М. Лозинского.

96

Многие отказывались смотреть в телескоп Галилея, потому что и так, согласно авторитету классических источников, считали что у Юпитера нет спутников. Немногие рискнувшие были потрясены тем, что открылось их взгляду. Уяснив из увиденного, что старую гелиоцентрическую систему с ее хрустальными сферами, вращающимися в божественной гармонии, нельзя больше считать убедительной, они следом устремили сомневающийся взгляд на богословие, привязанное к этой упорядоченной, удобной картине космоса.

97

Пер. Е. Бируковой, цит. по изданию: Марло Кристофер. Трагическая история доктора Фауста. М.: ГИХЛ, 1961.

98

Фауст заявляет: Dasein ist Pflicht, und wars ein Augenblick, что можно перевести: «Самореализация, пусть даже на мгновение, – это долг».

99

Пер. Н. Холодковского здесь и далее цит. по изданию: Гёте И. В. Фауст. М.: Детская литература, 1969.

100

В «Кандиде» один из вольтеровских персонажей замечает, что ему теперь известно, «почем» кусочек сахара в парижской чашке чая, после того как он на личном опыте убедился в ужасающих условиях сахарных плантаций на Карибах.

101

Cesarani. Becoming Eichmann. P. 12. Чезарани, в отличие от Арендт, подает процесс несколько в иной перспективе, представляя Эйхмана-злодея, имевшего длинный послужной список расовой ненависти и прекрасно понимавшего, на какие страдания он отправляет своих жертв.

102

Steiner. Language and Silence. P. 5.

103

Ecksteins. Rites of Spring. Р. 100–101.

104

В 1936 году Хрустальный дворец был почти полностью разрушен в результате пожара. – Прим. пер.

105

Когда я пишу эти слова, народы Ближнего Востока продолжают осыпать друг друга бомбами, в госпитали на носилках закатывают детей с оторванными конечностями, а дороги переполнены сотнями тысяч беженцев. Уже в который раз мы видим это печальное действо на Святой Земле!

106

Здесь и далее цитируется по: Достоевский Ф. М. Собр. соч. В 10 т. М.: Худ. лит., 1957.

107

Битва при Геттисберге – самое кровопролитное сражение в ходе Гражданской войны в США. Армия южан (около 70 тыс. чел., 250 орудий), обойдя армию северян, вторглась в Пенсильванию, чтобы овладеть Вашингтоном. В течение трех дней северяне отразили все атаки конфедератов и вынудили их отступить. – Прим. пер.

108

Стивенсон также написал поэму под названием «Моя тень», которая открывается такими строками:

Тень бежит за мной вприпрыжку, чуть я только побегу.

Что мне делать с этой тенью, я придумать не могу.

Мы похожи друг на друга, тень проворна и смешна,

И в постель под одеяло первой прыгает она.

(Пер. И. Ивановского)

109

Conrad. Heart of Darkness. P. 87.

110

Первенство в изобретении ставшего одиозным эвфемизма «концентрационный лагерь» принадлежит англичанам периода Англо-Бурской войны в Южной Африке.

111

Conrad. Heart of Darkness. P. 7.

112

Ibid. Heart of Darkness. Р. 23.

113

Ibid. Р. 59.

114

Ibid. Heart of Darkness. Р. 71.

115

Строка из стихотворения, написанного военным врачом Джоном Маккреем после сражения при Ипре, когда солдаты хоронили своих погибших товарищей на поле среди цветущих маков. Напечатанное в конце 1915 года в журнале «Панч», стихотворение стало реквиемом всем, кто пал в этой войне. – Прим. пер.

116

Образ Божий (лат.).

117

Термин «агностик», что означает «не имеющий знания», ввел в обиход Гексли в XIX веке. Так он попытался создать промежуточную позицию, где бы признавался вопрос о Боге с сопутствующей проблемой добра и зла, однако человек имел бы возможность считать себя недостаточно информированным, чтобы прийти к убедительному заключению в этом вопросе.

118

Некия (др. – гр. nekyia) – мифологический мотив нисхождения в Аид, представленный в древнегреческой мифологии очень детально. – Прим. пер.

119

В прямом значении – удовлетворение по договору; то, что одна сторона по договору предоставляет другой стороне (лат.). Употребляется также и в переносном смысле, как неравноценный обмен, путаница, нередко с комическим оттенком. – Прим. пер.

120

Это предложение следует читать как иносказание, поскольку, как утверждает ближневосточная традиция, нельзя прямо произносить имя Бога, ни изображать его, чтобы не впасть в богохульство. Вот почему, к примеру, в исламском искусстве не редкость, когда в ковре или гобелене намеренно допускают недоработку, тем самым оставляя совершенство за одним только Аллахом.

121

Это учение также подробно разбирается в «Aion. Феноменология самости» К. Г. Юнга. – Прим. пер.

122

MacLeish. J. B. P. 12.

123

Ibid. P. 14.

124

Ibid. P. 30.

125

Rosenbaum. Degrees of Evil // Atlantic Monthly. Р. 68.

126

Никос Казандзакис похоронен у городской стены критской столицы Ираклиона, своего родного города. Греческая православная церковь отказала ему в погребении на кладбище. Его романы, исследовавшие темы христианства и современности, в частности «Христа распинают вновь» (1948), «Последнее искушение» (1951), были приняты читателями неоднозначно. Церковь встретила их резко – «Последнее искушение» было внесено в Index Librorum Prohibitorum (Индекс запрещенных книг) Римско-католической церкви, Русская православная церковь просила своих верующих воздержаться от просмотра фильма Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа», снятого по роману Казандзакиса. Тем не менее Никос Казандзакис остается самым переводимым греческим автором. – Прим. пер.

127

Рекомендую читателям роман Анни Диллард «Пилигрим в Тинкер Крик», еще раз напоминающий о повседневной драме жизни и смерти, жизни, пожирающей другую жизнь не где-то там, а на наших дворах, в наших телах.

128

Мой отец, добрейший из людей, каких я когда-либо встречал, большую часть своей жизни страдал от слепяще-мучительных головных болей. Я действительно видел, как порой он даже бился головой об стену, когда было невыносимо больно. В такие мгновения, когда он словно пытался выбить эту боль из головы, мне порой даже думалось, не бьет ли он заодно и того единственного человека, которого имел право бить?

129

«Отчеты Кинси» (Kinsey Reports) – это две книги американского биолога Альфреда Кинси: «Половое поведение мужской особи человека» (Sexual Behavior in the Human Male, 1948) и «Половое поведение женской особи человека» (Sexual Behavior in the Human Female, 1953). Они сразу же поднялись на вершину списка бестселлеров, до сих пор остаются в числе самых продаваемых книг в США. – Прим. пер.

130

Рассказывают, что Кэри Грант однажды высказался так, имея в виду свой сценический образ и всех тех незнакомых ему людей, что проецировали на него: «Даже я не Кэри Грант».

131

Rilke. Letters to a Young Poet. Р. 69.

132

Armstrong. Buddha. P. xxvii.

133

Если бы воля или самоуверенные притязания Эго действительно могли бы творить чудеса, почему же тогда у нас никак не выходит просто захотеть и получить в готовом виде ту жизнь, какая нам желательна? Даже Фрейд в свое время утверждал: «Где побывало Оно, будет и Эго» – высказывание, вполне достойное называться империалистической фантазией. Нравится нам это или нет, но все мы неизбежно узнаём, что сила бессознательного, правление Тени бесконечно упорней и изобретательнее, чем само по себе эго-сознание.

134

Carotenuto. The Difficult Art. Р. 54.

135

Frey-Rohn. Evil from a Psychological Point of View. Spring, 1965.

136

Jung. Psychology and Religion // CW. 11. Рar. 140.

137

Любопытно, что этимология слова «анализ» указывает на перемешивание снизу вверх, подобно тому как старатели перетряхивают и промывают донные отложения в поисках того ценного, что скрыто на дне реки.

138

Одним из последствий урагана «Катрина» оказалось о, что вывеска «Общества всеобщего благоденствия» была сорвана напрочь, обнажив всю неприглядность существования тех, кто не может выбиться из хронической нищеты, царящей за фасадом современного благополучия. Один наш недалекий политикан начал было рассуждать, что в будущем следует наказывать тех людей, которые проигнорировали распоряжение о всеобщей эвакуации. Затем немного подумал… и добавил: «Если у них есть машины».

139

Jung. Two Essays in Analytical Psychology // CW. 7. Рar. 78.

140

См. балладу Кольриджа «Сказание о старом мореходе». – Прим. пер.

141

Среди множества источников, которые можно было бы здесь привести, достаточно вспомнить: «Вильям Вильсон» Э. А. По, «Доктор Джекилл и мистер Хайд» Стивенсона и «Тайный сообщник» Конрада.

142

Дух времени (нем.).

143

Мировоззрение (нем.).

144

Jung. Memories, Dreams, Reflections. P. 190–191.

145

Jung. Memories, Dreams, Reflections. P. 358. (Курсив мой. – Дж. Х.)

146

Как поясняет Достоевский в «Братьях Карамазовых» своей притчей о Великом Инквизиторе, человечество по обыкновению старается избегнуть ужасающего бремени экзистенциального выбора, с готовностью принимая инфантилизирующие альтернативы чуда, тайны и авторитета – планы исцеления от ужасов личной ответственности.

147

Jung. Mysterium Coniunctionis // CW 14. Par. 706.

148

Слово «буддха» происходит от санскритского будх, означающего «зреть», видеть то, что источник всякого страдания происходит от привязанности ко всему преходящему. Поэтому Гаутама видел, и, делясь своим видением, как странствующий учитель он предлагал людям путь освобождения от скорбей Земли.

149

Jaffe. Liberating the Heart. P. 17.

150

Jung. Letters. V. 1. P. 234.

151

Jung. Analytical Psychology and ‘Weltanschauung’ // CW. 8. Par. 695.

152

Пер. Н. Вильмонта.

Content

Джеймс Холлис
Почему хорошие люди совершают плохие поступки. Понимание темных сторон нашей души

Предисловие

Вступление Лицом к лицу с Тенью

Глава 1 Многоликие тени души Четыре формы выражения Тени

Четыре формы выражения тени

1 Тень, остающаяся бессознательной

II Тень, отвергаемая через проекцию

III Обладание через отождествление

IV Интеграция в сознание

Глава 2 Смятение Павла «Ибо не творю я добро…»

Психика как скопление центров

Сближение религии и психологии

Глава 3 Столкновение с собой Индивидуальная Тень

Раны Эроса

Встреча с Марсом

Цена необходимых адаптаций

Глава 4 Патос Теневые вторжения в повседневную жизнь

Психопатология: Страдание души

Системы тревожного менеджмента

Магическое мышление

Парафилии: извращенность желания

Расстройства личности

Глава 5 Скрытые программы Тень в близких отношениях

Программирование имаго межличностных взаимоотношений

Любовь как теневая задача

Зрелые отношения

Сам себе психолог

Глава 6 Один умножить на… Коллективная Тень

Тень добра

Теневые экстазы

Тень на рабочем месте

Чего хочет душа?

Глава 7 Наименьший общий знаменатель Институциональная Тень

Глава 8 Темная сторона прогресса Тень модернизма

Фауст как имя нарицательное

Человек подполья и рождение психологического

Темные личности с сердцами тьмы

Глава 9 Темная божественность Теневая сторона Бога

Послушный мальчик встречает Бога

Исцеление Бога

Глава 10 Сияющая темнота Позитивная Тень

Другие взаимодействия с позитивной Тенью

Принятие себя, принятие своей Тени

Тень как «Чего изволите?»

Глава 11 Теневая работа Встреча с нашими темными Я

Вопросы для размышления по ходу теневой работы

Тень как приглашение

Литература

Примечания