Киркман Роберт

Бонансинга Джей

Ходячие мертвецы: падение Губернатора

Шери Стирн, моему постоянному читателю и второй матери, и Диего, специалисту в механизме смерти и разрушений.

Джей Бонансинга

Выражаю особую благодарность Роберту Киркману, который не раз творил магию; Энди Коэну, направляющему меня в моей карьере; Брендану Денину, моему редактору и лучшему корешу; Кристине Макдональд — самому лучшему редактору; и Дэвиду Альперту, который связывает все это воедино. Также огромная благодарность Кемперу Доновану, Николь Сохль, Стефани Харгэдон, Дениз Дормен, Тому Ливенсу, Джеффу Сигелю, и моим мальчикам, Джоуи и Биллу Бонансинге. И последняя, но не менее важная: моя бессмертная любовь и благодарность женщине, изменившей мою жизнь и сделавшей меня лучшим писателем и человеком, Джилл Нортон Брэзел.

Джей Бонансинга

Ч а с т ь 1.

СОБРАНИЕ.

Когда в последний страшный час

Их жуткий мир проглотит нас,

Утробный гул их небо вознесёт,

Всё мёртвое воскреснет, живое всё умрёт,

И та мелодия отравит небосвод.

Джон Драйден

Глава 1.

Корчась на земле от боли, Брюс Аллан Купер с трудом ловит воздух, жмурится и старается восстановить дыхание. Он слышит дикое рычание полудюжины кусачих, надвигающихся на него с целью съесть. Голос в его голове кричит: «Двигайся, грёбаный ты идиот! Слабак! Что ты творишь?!»

По шероховатой земле, едва избегая хватающих серых пальцев и щелкающих челюстей женщины с половиной лица, катится крупный бритоголовый афроамериканец с телосложением форварда NBA и седой эспаньолкой.

Он преодолевает около пяти-шести футов прежде чем боль кинжалом пронзает его бок, отдаваясь огнём в рёбрах и парализуя. Он падает на спину, продолжая сжимать ржавый пожарный топор. На кирочном конце топора запёкшаяся кровь и волосы, а также чёрная липкая желчь, которую выжившие называют пометом ходячих.

На мгновение он оглушен, в ушах звенит, глаз уже начинает закрываться из-за припухлости переломанного носа. Одетый в изодранное армейское пальто и сапоги, покрытые выше колен затвердевшей грязью — одежду неофициального ополчения Вудбери — Брюс смотрит на нависающее над ним небо Джорджии. Низкие грязно-серые облака, ненастные и неприветливые для апреля, будто насмехаются над ним: Ты здесь никто и ничто, букашечка, личинка на теле умирающей земли, паразит, кормящий на убой отходы и руины исчезающего человеческого рода.

Внезапно панораму неба затмевают три незнакомых лица. Они, словно тёмные планеты, медленно заволакивают небеса. Они глуповато рычат, как пьяные, каждая пара молочно-белесых глаз придурковато распахнута. Один из них, тучный мужчина в грязной больничной одежде, капает чёрной слизью прямо на щеку Брюса.

— ТВОЮ МАТЬ!

Брюс выходит из своего оцепенения, находя неожиданный запас сил и бросается вперед. Конец топора взмывает по дуге вверх и пронзает толстого кусачего в мягкую ткань под челюстью. Нижняя часть лица существа отделяется и хрящеватый сустав мёртвой плоти взлетает на двадцать футов в воздух и со шлепком падает.

Он снова откатывается, вскакивает на ноги и делает разворот на сто восемьдесят градусов — довольно изящно для крупного мужчины, испытывающего мучительную боль — и рассекает гнилые шейные мышцы надвигающейся на него женщины. Поболтавшись мгновение на нитях изрубленного мяса, голова падает в сторону и скатывается на землю.

Она откатывается на несколько футов, оставляя чёрный след из слизи, а тело еще какое-то время остаётся в вертикальном положении, дёргая неодушевлёнными руками, вытянутыми в слепом ужасном инстинкте. Существо наконец падает, нечто металлическое свернуто у его ног..

Следом за этим побоищем, приглушаемую его травмированными ушами, Брюс слышит самую странную вещь, которую только можно услышать: звон цимбал. По крайней мере, именно такой звук слышится Брюсу сквозь звон в ушах — пульсирующий, металлический шум в мозге, — доносящийся откуда-то неподалеку. Отступая с оружием в сторону, подстрекаемый звуком, Брюс моргает и пытается сосредоточиться на других кусачих, волочащих к нему ноги. Их слишком много чтобы справиться лишь киркой.

Брюс поворачивается чтобы бежать и без предупреждения натыкается на блокирующую ему путь фигуру.

— ВОУ!

Фигура принадлежит белому мужчине с толстой шеей и строением пожарного насоса, его песочные волосы подстрижены старомодным «ёжиком». Он издаёт боевой клич и замахивается на Брюса булавой размером с лошадиную ногу. Шипастая дубина просвистывает рядом с лицом Брюса, в сантиметрах от его сломанного носа. Он инстинктивно отстраняется и спотыкается о собственные ноги.

Он неловко падает на землю, поднимая облако пыли и вызывая очередную серию грохота цимбал где-то в туманном отдалении. Взлетает топор. Русый мужчина пользуется замешательством и грохотом вокруг Брюса и булава зависает наготове. В последнюю секунду Брюс с хрипом откатывается от удара.

Булава тяжело опускается, пробивая землю всего в нескольких дюймах от головы Брюса.

Брюс перекатывается к упавшему оружию, которое лежит в красной грязи в десяти футах от него. Только он обхватывает деревянную рукоять, как внезапно из тумана на него слева бросается фигура. Брюс отбрыкивается от вялого кусачего, ползущего к нему словно гигантская ящерица. Черный ил течёт из открытого рта женщины, сквозь острые небольшие зубы, ее челюсть по-рептильи щелкает.

Затем происходит нечто, от чего Брюс возвращается обратно к реальности.

Раздаётся лязг цепи, удерживающей женщину, и она достигает предела своих оков. Брюс инстинктивно облегчённо выдыхает, а мёртвое существо в дюймах от него бессильно бьётся и тянется к нему. Кусачая рычит в первобытном отчаянии, а Брюс испытывает желание выдавить голыми руками глазные яблоки существа, перегрызть шею этой бесполезной гниющей плоти дерьма.

Снова Брюс слышит странный звук цимбал и голос второго мужчины, едва различимый сквозь шум:

— Давай, чувак, вставай... вставай.

Брюс начинает двигаться. Он хватает топор и вскакивает на ноги. Снова звук цимбал... Брюс разворачивается и замахивается топором на противника.

Лезвие едва не касается горла Ёжика, разрезает воротник его водолазки, оставляя за собой шестидюймовую прореху.

— Как тебе так? — шепчет Брюс, кружа вокруг мужчины. — Веселее?

— Другое дело, — произносит коренастый человек по имени Гейбриэль Харрис, или Гейб для близких друзей, и снова замахивается дубиной. Покрытая гвоздями голова дубины проносится рядом с опухшим лицом Брюса.

— Это всё на что ты способен? — бормочет Брюс, вовремя уворачиваясь, а затем начиная кружить в обратную сторону. Он бьет топором, Гейб парирует дубиной. Вокруг двух противников, натягивая удерживающие их цепи, остервенело рычат и завывают терзаемые голодом по человеческой плоти монстры.

Когда пыль по периметру поля битвы оседает, становится видно останки арены гоночного трека.

* * *

Размером с футбольное поле, обнесенный металлической сеткой гоночный трек Вудбери окружен площадками для пит-стопов и тёмными пещеристыми проходами. За сеткой-рабицей многоместные скамьи постепенно поднимаются в огромные проржавевшие фонарные опоры. Зрительские трибуны переполнены жителями Вудбери. А звуки цимбал — это на самом деле дикие аплодисменты и насмешливые голоса толпы.

В поднимающихся вокруг арены клубах пыли, гладиатор известный под именем Гейб, шепотом доступным лишь слуху его противника, бормочет:

— Ты сегодня дерешься как девчонка, Брюси, — за подколом следует удар дубиной по ногам чернокожего.

Брюс подпрыгивает и уворачивается так, что любая звезда реслинга позавидует. Гейб бьет снова, и булава попадает по голове молодого кусачего в рваных грязных рабочих брюках, видимо, бывшего механика.

Гвозди вколачиваются в череп трупа, разбрызгивая в воздухе тёмную жидкость, и, прежде чем высвободить булаву, Гейб шепчет:

— Губернатор разозлится из-за твоего дерьмового выступления.

— Ох неужели? — Брюс наносит контрудар рукоятью топора, направляя его в солнечное сплетение Гейба и роняет коренастого мужчина на землю. Топор по дуге рассекает воздух и опускается в нескольких сантиметрах от щеки Гейба.

Гейб откатывается и вскакивает на ноги, продолжая едва слышно:

— Не надо было тебе вчера на ночь добавку хлеба жрать.

Брюс замахивается для очередного удара, и лезвие проносится рядом с шеей Гейба.

— Чья бы корова мычала, толстячок.

Гейб вращает булавой снова и снова, заставляя Брюса пятиться в сторону кусачих на цепи.

— Сколько раз я тебе говорил? Губернатор хочет, чтобы всё выглядело реалистично.

Брюс блокирует удар булавы рукояткой топора.

— Да ты же мне чертов нос сломал, ублюдок ты этакий!

— Прекрати скулить, мудило. — Гейб бьет булавой снова и снова, пока гвозди не вонзаются в рукоять топора. Гейб тянет булаву и вырывает топор из рук Брюса. Топор отлетает в сторону. Раздаются ликующие вопли толпы. Брюс ныряет в сторону. Гейб следует за ним. Брюс резко меняет траекторию и бежит в другую сторону, в тот же момент Гейб бьет по его ногам булавой.

Гвозди цепляются за штаны Брюса, разрывают их и раздирают плоть. Брюс спотыкается и тяжело падает. Всплески крови сквозь бледный пыльный дневной свет.

Гейб утопает в бешеных, граничащих с истерикой аплодисментах, и поворачивается к трибунам, заполненным большей частью выжившего населения Вудбери. Он поднимает булаву а-ля «Храброе сердце». Ликование возрастает. Гейб наслаждается им. Он медленно поворачивается с булавой над головой, на его лице почти комическое выражение мачо-победителя.

Трибуны разражаются шумом и гамом… а на верхнем ряду, среди машущих рук, гиканья и воплей, только один зритель не увлечён происходящим спектаклем.

* * *

Сидящая в пятом ряду на северном конце открытой трибуны, Лилли Коул с отвращением отворачивается. Вокруг её лебединой шеи обернут выцветший льняной шарф, защищающий ее от апрельского холода. Она одета в обычные рваные джинсы и свитер из комиссионки. Лилли качает головой и раздраженно вздыхает. Ветер треплет завитки каштановых волос вокруг её некогда юного, а нынче несущего следы перенесённой трагедии лица: морщинки вокруг зеленовато-голубых глаз, по краям губ. Сама того не замечая, она бормочет себе под нос: «Хреновы римские развлечения…»

— Что-что? — Женщина рядом с ней смотрит поверх термокружки с зелёным чаем. — Ты что-то сказала?

Лилли качает головой.

— Нет.

— Ты в порядке?

— Все прекрасно... просто чудесно. — Лилли отводит взгляд, в то время как остальная часть толпы визжит и кричит как стая гиен. Хоть Лилли Коул ещё лишь слегка за тридцать, но она выглядит старше лет на десять, ее лоб постоянно сморщен в ужасе. — По правде говоря, я не знаю, сколько еще смогу терпеть это дерьмо.

Вторая женщина глубокомысленно потягивает свой чай. Меховая куртка поверх матово-белого халата, волосы собраны в конский хвост — городская медсестра, серьёзная, тихая девушка по имени Элис, проявившая пристальный интерес к незначительному положению Лилли в иерархии города.

— Это, конечно, не моё дело, — наконец говорит Элис, достаточно тихо, чтобы остаться неуслышанной сидящими по соседству, — но на твоём месте я бы держала свои чувства при себе.

Лилли смотрит на неё.

— О чём ты?

— По крайней мере, пока.

— Не понимаю о чём ты.

Элис явно неудобно вести подобный разговор среди белого дня у всех на виду.

— Он наблюдает за нами, ты же знаешь.

— Что?

— Прямо сейчас, он следит.

— Ты наверное...

Лилли резко замолкает. Она вдруг понимает, что Элис говорит о темной фигуре, стоящей под нерабочим табло у каменного прохода в тридцати ярдах к северу. Он скрыт в тени, но бьющий свет сзади обрисовывает его силуэт. Уперев руки в бока, мужчина с довольным блеском в глазах любуется происходящим на арене.

Среднего роста и телосложения, одетый в чёрное, с крупнокалиберным пистолетом в кобуре на поясе. На первый взгляд, вид у него весьма безобидный и кроткий — словно у гордого барона или средневекового дворянина, осматривающего своё поместье. Но даже на этом расстоянии, Лилли ощущает его змеиный взгляд, хитрый как у кобры, просматривающий каждый уголок трибун. И каждые несколько секунд этот электрический пристальный взгляд падает на место где ежатся на весеннем ветру Лилли и Элис.

— Будет лучше, если он будет думать, что всё хорошо, — бормочет Элис в свой чай.

— Господи Иисусе, — шепчет Лилли, опуская взгляд на бетонный пол под сиденьем. Очередные овации и аплодисменты взрываются вокруг неё — гладиаторы начинают двигаться на арене: впавший в ярость Брюс с топором и Гейб, окруженный группой кусачих на цепи. Лилли не обращает на это никакого внимания.

— Улыбайся, Лилли.

— Сама улыбайся... У меня больше сил нет. — Лилли секунду смотрит на ужасное представление на арене, булава опускается на гнилые черепа мертвецов. — Не понимаю всего этого. — Она качает головой и отводит взгляд.

— Не понимаешь чего?

Лилли глубоко вздыхает и смотрит на Элис.

— Что там со Стивенсом?

Элис пожимает плечами. Почти год доктор Стивенс был спасательным кругом Элис. Он помогал ей сохранить рассудок, обучал её профессии медсестры, показывал, как латать избитых гладиаторов стремительно уменьшающимся запасом медикаментов, хранящихся в сети катакомб под ареной.

— А что с ним?

— Не могу представить, чтобы он подыгрывал этому отвратительному дерьмищу. — Лилли трет лицо. — Что в нем такого особенного, что позволяет ему не лебезить перед Губернатором? Особенно после случившегося в январе.

— Лилли...

— Да брось, Элис. — Лилли смотрит на неё. — Признай. Добрый доктор никогда здесь не появляется и жалуется об этих кровожадных паноптикумах Губернатора каждому, кто его слушает.

Элис облизывает губы, поворачивается и предупреждающе кладёт руку на плечо Лилли.

— Послушай. Не обманывайся. Единственная причина толерантности к доктору Стивенсу — его медицинские навыки.

— И что?

— И то, он не желанный гость в маленьком царстве Губернатора.

— На что ты намекаешь, Элис?

Девушка делает ещё один глубокий вдох, а затем говорит ещё тише:

— Я просто говорю, что никто не защищён. Никто здесь не защищён своей работой. — Она сжимает руку Лилли. — А что если они найдут другого доктора, настроенного более воинственно? Стивенс очень легко может закончить здесь.

Лилли отстраняется от медсестры, встает и смотрит на ужасное действо на арене.

— Я так устала от этого, не могу больше терпеть. — Она бросает взгляд на силуэт в тени северного прохода. — Мне плевать, наблюдает ли он.

Лилли направляется к выходу.

Элис хватает её.

— Лилли, пообещай мне... что будешь осторожна. Хорошо? Будешь держать себя в руках? Ради меня?

Лилли улыбается ей холодной таинственной улыбкой.

— Я знаю, что я делаю, Элис.

Лилли поворачивается, спускается по лестнице и исчезает за выходом.

* * *

Прошло более двух лет с тех пор как ожил первый умерший. Все это время население сельскохозяйственной глубинки Джорджии постепенно вымирало с медленной предрешенностью метастазирующих клеток. Остатки выживших рыскали в поисках провизии по заброшенным офисным парковкам, брошенным магазинчикам и опустевшим жилым районам. Из-за увеличивающейся популяции ходячих и возрастающей опасности, племенные объединения людей создавались с новой силой.

Городок Вудбери в графстве Меритвер, расположенный в западной части штата Джорджия, приблизительно в семидесяти милях к югу от Атланты, стал поистине аномалией в мире выживших. Первоначально это была небольшая фермерская деревня численностью около тысячи человек, охватывающая шесть кварталов улиц и пересечённая железной дорогой. Затем городок был полностью усилен и оснащен самодельными военными укреплениями.

По внешним углам периметра размещены грузовики с установленными на них пятидесятикалибровыми пулеметами. Старые железнодорожные вагоны обернуты в проволочную спираль и блокируют точки выхода. Крепостные валы окружают центральную часть города. Внутри свежевыстроенных баррикад влачат свое существование люди, цепляющиеся за воспоминания о церковных службах и барбекю во дворе дома.

Проходя через центр окружённой стеной площади, Лилли Коул целеустремлённо шагает по булыжникам Мейн-Стрит, старательно игнорируя чувство, возникающее у неё всякий раз при виде бандитов Губернатора, прогуливающихся вдоль магазинов с винтовками наперевес. Они не просто не впускают ходячих... они не выпускают нас.

В течение многих месяцев, Лилли Коул была в Вудбери персоной нон-грата после того злополучного переворота в январе месяце. Уже тогда Лилли было ясно, что Губернатор вышел из-под контроля, а его жестокий режим превращает Вудбери в смертельный карнавал. Лилли удалось привлечь на свою сторону несколько вменяемых жителей, включая Стивенса, Элис и Мартинеса — одного из приближённых Губернатора — чтобы однажды ночью схватить его, увести на прогулочку и совершить небольшую жестокость из милосердия. План состоял в том, чтобы Губернатор был случайно-неслучайно съеден. Но у ходячих есть способность нарушать самые лучшие планы, и в середине миссии, откуда ни возьмись, появилось стадо ходячих. Всё предприятие превратилось в борьбу за выживание... и Губернатор выжил, чтобы править дальше.

Удивительно, но подобным дарвинистским поворотом, эта попытка убийства только укрепила и усилила политическую поддержку Губернатора. Для уже очарованных им жителей, он стал Александром Великим, вернувшимся в Македонию... окровавленный, но непокорённый, агрессивный питбуль, рождённый быть лидером. Никого, казалось, абсолютно не заботило, что их предводитель совершенно очевидно — по крайней для Лилли, — чистой воды социопат. Настали жестокие времена, а жестокие времена требуют жестокого лидера. А для заговорщиков Губернатор стал этаким жестоким опекуном — преподавал им «уроки» и постоянно самозабвенно наказывал.

Лилли приближается к ряду небольших двухэтажных зданий красного кирпича, выстроенных по краю торгового района. Милые озелененные многоквартирные домики теперь носят отметины чумных приютов. Частоколы обмотаны колючей проволокой, красновато-желтые каменистые клумбы усыпаны гильзами, а ветви виноградной лозы, как изношенные кабели — коричневы и мертвы.

Пристально глядя на заколоченные окна, Лилли в миллионный раз задается вопросом, почему она остается в этой ужасной, пустынной, неблагополучной семье, известной как Вудбери. Правда в том, что ей больше некуда идти. Никому из них больше некуда идти. Земля вне этих стен изобилует ходячими мертвецами, на опустевших дорогах смерть и разруха. Лилли остается, потому что она боится. Страх — один большой общий знаменатель в этом новом мире. Страх загоняет людей в самих себя, он вызывает самые примитивные и худшие из первобытных инстинктов, прежде бездействующих в человеческой душе.

Но для Лилли Коул, ощущение сидящего в клетке животного выявило кое-что еще, что было глубоко скрыто в ней большую часть жизни, что-то, что преследовало её в снах и скрывалось в сущности как рецессивный ген: одиночество.

Единственный ребенок, растущий в семье среднего класса в Мариетте, она обычно всегда оставалась одна: играла в одиночестве, одна сидела в кафетерии или в школьном автобусе… всегда одна. В старших классах ее сдержанный интеллект, упрямство и остроумие резко отделяли ее от общества девочек с помпонами. Она выросла одинокой, и скрытая тяжесть этого одиночества гнетет её в мире пост-эпидемии. Она потеряла все значимое для неё — отца, ее парня Джоша, подругу Меган.

Она потеряла всё.

Её квартира расположена в восточном конце Мейн-Стрит, в одном из наиболее ветхих кирпичных домов в комплексе. Мертвый сорняк цепляется за западную стену как грибок, окна покрыты черной, высохшей виноградной лозой. Крыша захламлена прогнувшимися антеннами, которые, скорее всего, больше никогда не примут сигнал. Когда Лилли приближается, низкие облака исчезают и полуденное солнце, бледное и холодное как люминесцентная лампа, начинает жарить, шея Лилли покрывается капельками пота.

Она подходит к внешней двери, выуживает ключи, но внезапно замирает, уловив что-то краем глаза. Она поворачивается и видит на другой стороне улицы потрепанную фигуру на земле, тяжелой грудой осевший возле магазинной витрины человек. Его вид отдаётся печалью в её груди.

Она убирает ключи и пересекает улицу. Чем ближе она подходит к нему, тем явственнее слышит его неровное дыхание, забитое мокротой и страданием, и низкий, хрипящий голос, невнятно бормочущий в пьяном оцепенении.

Боб Стуки, один из последних настоящих друзей Лилли, бесчувственно лежит, трясясь в позе эмбриона, одетый в изношенный вонючий бушлат, прямо напротив хозяйственного магазина. А прямо над ним на окне нарисована выцветшая под солнцем ироничная реклама: ВЕСЕННЯЯ РАСПРОДАЖА ЧИСТЯЩИХ СРЕДСТВ. На морщинистом лице военного медика, прижатом к асфальту как мокрый мусор, запечатлены следы боли — и это разбивает сердце Лилли.

Начиная с событий прошлой зимы, мужчина всё больше опускался, и сейчас он, возможно, был единственным жителем Вудбери, который был более потерян, чем Лилли Коул.

— Бедный милый мой человек, — мягко произносит Лилли и тянется к неопрятному шерстяному одеялу у его ног. До нее доносится зловоние тела, затхлого дыма и дешёвого виски. Она натягивает на него одеяло, и пустая бутылка выкатывается из ткани и разбивается о ступеньку у двери.

— ...Должен сказать ей... — бормочет Боб.

Лилли опускается рядом с ним на колени, гладит его плечи, размышляя, стоит ли ей привести его в порядок и увести с улицы. Также она гадает, «ей» — это Меган? Ему нравилась эта девушка, бедолага, и ее самоубийство его просто уничтожило. Лилли укрывает его плечи одеялом и мягко похлопывает.

— Всё хорошо, Боб... она... она в лучшем...

— ... надо сказать...

На миг Лилли отшатывается от него, увидев моргающие глаза — налитые кровью и белые внутри. Он превратился? Её сердце начинает бешено колотиться.

— Боб? Это Лилли. Тебе снится кошмар.

Лилли проглатывает страх, понимая, что он всё ещё жив, если, конечно, это вообще можно называть жизнью. Он просто корчится в пьяном бреду, вероятно вновь переживая на бесконечном повторе момент когда обнаружил висящую на балке Меган Лэфферти.

— Боб...?

Его осоловелые глаза открываются на мгновение, но взгляд ни на чем не задерживается, остекленевший, наполненный мучением и болью.

— Должен... передать ей... его слова, — хрипит он.

— Это Лилли, Боб, — говорит она, мягко сжимая его руку. — Всё в порядке. Это я.

Затем старый врач встречает её пристальный взгляд и он говорит что-то ещё тем же слизистым хрипом, от чего по позвоночнику Лилли пробегает мороз. На этот раз она отчетливо слышит, что он говорит, и она понимает, что он говорит не о Меган.

«Ей» — это Лилли.

И то, что Боб Стуки должен рассказать ей, будет преследовать её до конца жизни.

Глава 2

В этот же день чуть позже трёх часов дня по местному времени, на арене Гейб наносит заключительный удар и заканчивает поединок, длившийся целый час. Шипованная булава тяжело опускается на защищённые бронежилетом рёбра Брюса, и тот в изнеможении падает. Устав от грубой борьбы без правил, чернокожий мужчина оседает на землю, поднимая облако пыли и тяжело дыша.

— И У НАС ЕСТЬ ПОБЕДИТЕЛЬ!

Люди на трибунах вздрагивают от усиленного акустической системой голоса, со скрежетом раздающегося из стоящих вокруг арены рупоров, питающихся от ревущих генераторов. Гейб принимает стойку и замахивается булавой, сильно напоминая сэра Уильяма Уоллеса. Насмешки и аплодисменты заглушают низкое рычание живых мертвецов, прикованных к столбам вокруг Гейба. Многие из них до сих пор тянутся за куском человеческой плоти, их гнилые рты клацают, подёргиваются и пускают слюни в механическом бездушном голоде.

— НЕ РАСХОДИТЕСЬ, ДРУЗЬЯ! СРАЗУ ПОСЛЕ БИТВЫ БУДЕТ ОБРАЩЕНИЕ ГУБЕРНАТОРА!

На последней реплике динамики трещат и громыхают нотами тяжёлого металла, скрежетом циркулярной пилы электрогитара наполняет воздух, и на площадку высыпает целый батальон рабочих сцены. Большинство из них — молодые люди в толстовках и кожаных куртках — несут большие железные пики с крюками на концах.

Они выстраиваются вокруг ходячих, отстёгивают цепи, подцепляют крюками воротники мертвецов, и по команде бригадира ведут монстров, одного за другим, через арену к ближайшему выходу, поднимая за собой облака пыли. Некоторые существа, скрываясь в тени тоннеля под ареной клацают зубами в воздухе, другие рычат и извергают сгустки чёрных слюней, словно несговорчивые актеры, которых прогоняют со сцены.

Элис наблюдает за всем этим с трибуны в молчаливом отвращении. Остальные же зрители вскакивают на ноги и аплодируют в такт тяжёлой музыке, окрикивая толпу удаляющейся нежити. Элис тянется вниз и достаёт из-под лавки свой чёрный чемоданчик. Она хватает его, выбирается с трибуны и спешит вниз на площадку гоночного трека.

Когда Элис добирается до арены, оба гладиатора — Гейб и Брюс — уже покидают площадку, направляясь к южному выходу. Она спешит вслед за ними. Краем глаза она замечает призрачный силуэт, появляющийся из тени северного входа позади неё. Его блистательный выход мог бы конкурировать с появлением Короля Лира в Стратфорд-на-Эйвоне.

Он пересекает площадку в своих кожаных штанах, его высокие чёрные сапоги вздымают пыль, длинное пальто развивается на ветру. Он похож на бывалого охотника за головами из девятнадцатого века, при каждом его размашистом шаге пистолет бьется о бедро. Увидев его, толпа взволнованно вскакивает, по трибунам проходит волна аплодисментов и возгласов. Один из рабочих, пожилой человек в футболке с логотипом «Харли» и длинной бородой как у солиста ZZ Top, с микрофоном торопится к нему.

Элис отворачивается и догоняет двух измученных воинов.

— Брюс, подожди!

Прихрамывая, крупный чернокожий мужчина подходит к южному выходу, останавливается и оборачивается. Его левый глаз полностью заплыл, зубы окрашены кровью.

— Чего тебе?

— Мне нужно осмотреть твой глаз, — говорит она подходя к мужчине, присаживается и открывает аптечку.

— Я в порядке.

Гейб подходит к ним с ухмылкой на лице.

— Что случилось, Брюси, тебе бо-бо?

Элис осматривает его лицо и марлей протирает переносицу.

— Боже, Брюс... давай-ка пойдем покажемся доктору Стивенсу?

— Это всего лишь сломанный нос, — говорит Брюс, отталкивая её. — Сказал же, я в порядке!

Он пинает аптечку, инструменты и лекарства разлетаются и падают в грязь. Элис испускает раздражённый стон и наклоняется их собрать, когда музыка замолкает и слышится низкий, бархатистый, громкий голос, заглушающий ветер и шум толпы.

— ДАМЫ И ГОСПОДА… ДРУЗЬЯ И ОДНОСЕЛЬЧАНЕ… Я ХОЧУ ПОБЛАГОДАРИТЬ ВСЕХ ВАС ЗА ПРИСУТСТВИЕ НА СЕГОДНЯШНЕМ ШОУ. ЭТО БЫЛО ПРОСТО НЕВЕРОЯТНО!

Элис оборачивается и видит Губернатора, стоящего в центре арены.

Этот человек точно знает, как работать с аудиторией. Оценивая толпу пламенным взглядом, держа микрофон с напыщенной искренностью церковного богослужителя, его окружает странная, харизматичная аура. Он не велик, не особенно хорош собой, а при ближайшем рассмотрении его даже можно назвать слегка потрёпанным и худощавым — тем не менее, Филипп Блейк источает чрезвычайную уверенность. У него тёмные глаза, подобно холодным кристаллам отражающие свет. Его худое лицо украшают усы, как у бандита из какой-нибудь страны третьего мира.

Он поворачивается и кивает в сторону южного выхода. Элис съёживается под его холодным взглядом. Усиленный рупорами голос потрескивает и отзывается эхом:

— ПОДДЕРЖИМ НАШИХ БЕССТРАШНЫХ ГЛАДИАТОРОВ, БРЮСА И ГЕЙБА! ПОКАЖЕМ ИМ НЕМНОГО ЛЮБВИ! ПОАПЛОДИРУЕМ В ИХ ЧЕСТЬ!

Приветственные возгласы и вопли разносятся над ареной, как голодный лай собачьей своры эхом отражаясь от металлических подпорок и навесов вдалеке. Губернатор, словно терпеливый дирижёр, позволяет им доиграть до конца их симфонию. Элис закрывает свой медицинский чемоданчик и встает.

Брюс героически машет толпе, следует за Гейбом в тень крытой аркады и исчезает за пандусом с важным видом таинства религиозного ритуала.

В центре арены Филипп Блейк опускает голову, ожидая, когда утихнет буря криков.

В нарастающей тишине он слегка понижает голос, произнося свою речь спокойным приятным голосом:

— ТЕПЕРЬ... Я ПРОШУ ВАС ВНИМАТЕЛЬНО ВСЛУШАТЬСЯ В МОИ СЛОВА... Я ЗНАЮ, ЧТО НАШИ ЗАПАСЫ НА ИСХОДЕ. МНОГИМ ИЗ ВАС ПРИХОДИЛОСЬ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ ЭКОНОМИТЬ И ОГРАНИЧИВАТЬ СЕБЯ. ПРИХОДИЛОСЬ ИДТИ НА ЖЕРТВЫ.

Он смотрит на свою паству, встречаясь с людьми взглядом, и продолжает:

— Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО ПРОБЛЕМА РАСТЁТ. НО Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ ЗНАЛИ... СКОРО ВЫ СМОЖЕТЕ ВЗДОХНУТЬ С ОБЛЕГЧЕНИЕМ. МЫ СОВЕРШИМ НЕСКОЛЬКО ВЫЛАЗОК... ПЕРВАЯ СОСТОИТСЯ УЖЕ ЗАВТРА... И ЭТИ ВЫЛАЗКИ ОБЕСПЕЧАТ НАМ ДОСТАТОЧНО ПРОДОВОЛЬСТВИЯ, ЧТОБЫ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ. И ЭТО КЛЮЧ К РЕШЕНИЮ НАШИХ БЕД, ДАМЫ И ГОСПОДА. ЭТО САМОЕ ГЛАВНОЕ. МЫ БУДЕМ БОРОТЬСЯ! МЫ НИКОГДА НЕ СДАДИМСЯ! НИКОГДА!

Несколько зрителей аплодируют, но большинство из них молчат, неуверенно и скептически взирая со своих жёстких, холодных мест. Они уже много недель живут на кислой колодезной воде с металлическим привкусом и гнилых фруктах, собранных в неухоженных заброшенных садах. Они отдали своим детям последние запасы консервированной тушёнки и заплесневелые остатки копчёной дичи.

Из центра арены, Губернатор охватывает взглядом толпу.

— ДАМЫ И ГОСПОДА, МЫ СОЗДАДИМ В ВУДБЕРИ НОВОЕ ОБЩЕСТВО... И МОЯ СВЯЩЕННАЯ МИССИЯ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬ ЭТО ОБЩЕСТВО. И Я СДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТО В МОИХ СИЛАХ. Я ПОЖЕРТВУЮ ВСЕМ, ЧЕМ БУДЕТ НУЖНО. ВОТ ЧТО Я НАЗЫВАЮ ОБЩЕСТВОМ! КОГДА ВЫ ЖЕРТВУЕТЕ СОБСТВЕННЫМИ НУЖДАМИ РАДИ ВСЕОБЩЕГО БЛАГА И ИДЁТЕ С ВЫСОКО ПОДНЯТОЙ ГОЛОВОЙ!

Его речь вызывает новый всплеск оваций, некоторые зрители обретают своего нового Иисуса и кричат. Губернатор изливает на них свою проповедь.

— ВЫ ТАК СТРАДАЛИ ИЗ-ЗА ЧУМЫ, ОХВАТИВШЕЙ НАШ МИР. У ВАС ОТНЯЛИ ВСЁ ЗАРАБОТАННОЕ ТЯЖЁЛЫМ ТРУДОМ. МНОГИЕ ИЗ ВАС ПОТЕРЯЛИ СВОИХ БЛИЗКИХ. НО ЗДЕСЬ... В ВУДБЕРИ... У ВАС ЕСТЬ НЕЧТО, ЧТО НЕ ОТНИМЕТ У ВАС НИ ЧЕЛОВЕК, НИ ЗВЕРЬ: ВЫ ЕСТЬ ДРУГ У ДРУГА!

Теперь некоторые жители вскакивают на ноги и берутся за руки, а другие одобрительно размахивают кулаками. Нарастает шум толпы.

— В ОБЩЕМ, ЧТО Я ХОЧУ СКАЗАТЬ: САМОЕ ДРАГОЦЕННОЕ, ЧТО ЕСТЬ У НАС В ЭТОМ МИРЕ — ЭТО НАШ НАРОД. И РАДИ НАШЕГО НАРОДА... МЫ НИКОГДА НЕ СДАДИМСЯ... НИКОГДА НЕ ДРОГНЕМ... НИКОГДА НЕ ПОТЕРЯЕМ САМООБЛАДАНИЕ... И НИКОГДА НЕ ПОТЕРЯЕМ ВЕРУ!

Всё больше зрителей встают со своих мест. Крики и аплодисменты поднимаются до небес.

— У ВАС ЕСТЬ ОБЩИНА! И ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ ДЕРЖАТЬСЯ ЗА ЭТО ОБЩЕСТВО, ТО НЕ НАЙДЁТСЯ В МИРЕ СИЛЫ, КОТОРАЯ СМОЖЕТ ОТНЯТЬ ЕГО У ВАС! МЫ ВЫЖИВЕМ. Я ВАМ ОБЕЩАЮ. ВУДБЕРИ ВЫЖИВЕТ! ДА БЛАГОСЛОВИТ ВАС БОГ… И ДА БЛАГОСЛОВИТ ОН ВУДБЕРИ!

На противоположной стороне арены, Элис не оглядываясь тащит свой медицинский чемоданчик к южному выходу.

Она уже видела этот спектакль.

* * *

Покончив со своей пламенной речью, Филипп Блейк заходит в мужской туалет в усыпанной мусором галерее за ареной. Узкое помещение смердит мочой, чёрной плесенью и крысиным помётом.

Филипп справляет нужду, умывается, и мгновение всматривается в своё угловатое отражение в треснувшем зеркале. Где-то в глубине души, на задворках его воспоминаний слабо слышится плач маленькой девочки.

Он заканчивает и ногой толкает дверь, его сапоги с металлическими вставками и цепь на поясе позвякивают. Он идёт вниз по длинному бетонному коридору, вниз по каменной лестнице, и снова вниз по коридору, снова через лестничный пролёт — и заходит в «обезьянник»: ряд раздвижных гаражных ворот, испещрённых вмятинами и исписанных старомодными граффити.

Гейб стоит перед последней дверью слева. Он выуживает из металлической бочки и бросает через разбитое окно что-то мокрое. Губернатор молча приближается и останавливается перед одним из окон.

— Хорошо поработали сегодня, парни.

— Спасибо, босс.

Гейб дотягивается до бочки и вытаскивает очередной поблёскивающий кровью кусок тела — человеческую ногу, рвано отрезанную в районе лодыжки. Он небрежно бросает её через зубчатый проём.

Филипп заглядывает через окровавленное стекло в отделанную плиткой камеру. Он видит кишащую толпу нежити — немногочисленную вакханалию мертвенно-бледных лиц и почерневших ртов. Два десятка выживших со дня нападения ходячих уплетают на кафельном полу человеческие останки, будто стадо диких свиней, борющихся за трюфели. Он долго наблюдает за процессом, увлечённый и зачарованный зрелищем.

Наконец, Филипп отрывает взгляд от творящейся за окном мерзости и кивает в сторону бочки, полной свежих останков.

— Кто на этот раз?

Гейб поднимает взгляд. Его потрёпанная чёрная водолазка порвана на груди и вытянута на животе из-за бронежилета, а подмышки окрасились от пота. На нём резиновые хирургические перчатки, запачканные свежей кровью.

— В смысле?

— Парень, которого ты туда швыряешь, кто он?

Гейб кивает.

— А... это один старик, жил рядом с почтовым отделением.

— Надеюсь, он умер естественной смертью?

— Ага, — Гейб кивает и бросает ещё один кусок через окно. — Вечером у бедняги случился приступ астмы. Кто-то сказал, что у него была эмфизема.

Губернатор вздыхает.

— Он теперь в лучшем мире. Дай-ка мне ту часть руки от локтя. И что-нибудь из небольших органов... почку или сердце.

Гейб останавливается. Жуткий влажный звук безумного пиршества эхом разносится по коридору. Гейб бросает на Губернатора странный взгляд — смесь сочувствия, привязанности, и может быть, даже долга. Сейчас он похож на бойскаута, помогающего своему лидеру.

— Вот что, — говорит Гейб, его хриплый голос смягчается. — Почему бы тебе не пойти домой, а я принесу их тебе.

Губернатор смотрит на него.

— Зачем?

Гейб пожимает плечами.

— Если люди заметят меня со свёртком, они даже не обратят внимания. Если заметят тебя, то непременно захотят помочь… возможно спросят, что там внутри, и зачем тебе это.

Филипп мгновение смотрит на своего собеседника.

— Верно подмечено.

— Вряд ли они хорошо воспримут это.

Филипп удовлетворенно кивает.

— Ну ладно. Сделаем по-твоему. Я буду у себя до завтрашнего утра. Заходи с чёрного хода.

— Понял.

Губернатор разворачивается, готовый уже уйти, но вдруг задерживается. Он поворачивается к Гейбу и улыбается.

— Гейб, спасибо. Ты хороший человек. Лучший из всех моих людей.

Толстошеий мужчина ухмыляется. Он получил свой бойскаутский значок.

— Спасибо, босс.

Филипп Блейк поворачивается и направляется к лестнице, его походка неуловимо меняется, шаг неявно, но очевидно становится легче.

* * *

За губернаторскую резиденцию в Вудберри трёхспальная квартира, расположенная на верхнем этаже большого жилого дома в конце главной улицы. Особняк основательно укреплён, входная дверь круглосуточно охраняется пулемётчиками на другом конце улицы, здание отделано красиво уложенным жёлтый кирпичом, чистым от граффити или грязи.

Этим же вечером счастливо насвистывая, Филипп Блейк заходит в фойе и проходит мимо большого металлического почтового ящика, в котором не оставляли почту вот уже двадцать четыре месяца. Он поднимается по лестнице, перескакивая через две ступеньки за раз, чувствуя себя неподдельно счастливым и полным любви к своим собратьям, к этому маленькому городку, к своей большой семье и своему месту в этом новом мире. В конце коридора второго этажа он останавливается перед дверью, достает ключ и проходит внутрь.

Это место никогда не попало бы на страницы архитектурного журнала. Комнаты по большей части скудно обустроены, на полах ковры, здесь и там в окружении коробок стоят несколько кресел. Но в доме чисто и все вещи лежат на своих местах — отражение организованного, упорядоченного образа мышления Филиппа Блейка.

— Папочка дома, — объявляет он бодро, когда входит в гостиную. — Прости, что так поздно, солнышко... день выдался напряжённым, — Он отстёгивает свой пистолет, скидывает жилетку, и кладёт ключи и оружие на буфет у двери.

Маленькая девочка в выцветшем передничке стоит к нему спиной на другом конце комнаты. Она тихонько бьётся о большое панорамное окно, напоминая золотую рыбку, навязчиво пытающуюся сбежать из своего аквариума.

— Как поживает моя маленькая принцесса? — говорит он, подходя к ребёнку. В мимолетном приливе блаженства нормальной жизни, Филипп становится на колени позади неё и протягивает руки, будто в ожидании объятий. — Да брось, куколка... это твой папа. Не бойся.

То, что когда-то было маленькой девочкой, вдруг поворачивается к нему, натягивая цепь своего железного ошейника. Она испускает гортанный рык, скрежеща на него своими гнилыми зубами. Её лицо — когда-то прекрасный голубоглазый херувим — теперь имеет мертвенно бледный цвет кожи. Её пустые глаза подобны молочно-белому мрамору.

Радость покидает Филиппа Блейка, он оседает на пол. Он сидит скрестив ноги на ковре перед ней, вне её досягаемости. «Она не узнаёт меня», — проносится в его голове. Его разум закипает, его мрачные мысли возвращаются все к одному и тому же привычному вопросу: «Какого хуя она меня не узнаёт?!»

Филипп Блейк верит, что нежить способна учиться, что они по-прежнему способны обращаться к закрытым уголкам своей памяти и прошлого. У него нет научных доказательств этой теории, но он должен верить. Должен.

— Всё в порядке, Пенни, это всего лишь твой папочка, — он протягивает ей руку, как будто она могла бы взяться за неё. — Дай мне руку, золотко. Ты помнишь? Помнишь, как мы, держась за руки, совершали долгие прогулки до озера Райс?

Она неуклюже хватается за его руку и пытается притянуть её ко рту, её крошечные заострённые зубки клацают в воздухе.

Он отдёргивает руку.

— Пенни, нет! — Он снова мягко берёт её за руку, но она опять пытается её укусить. — Пенни, прекрати! — Он изо всех сил пытается контролировать свой гнев. — Не делай этого. Это же я... твой папа... ты не узнаёшь меня?

Она хватает его за руку, её почерневший разлагающийся рот смыкается в воздухе, испуская зловонное дыхание в водянистом рыке.

Филипп отстраняется. Он встаёт, он расстроено пробегает руками по волосам, его желудок болезненно сжимается.

— Постарайся вспомнить, милая — он умоляет её сдавленным дрожащим голосом. — Ты можешь сделать это. Я знаю, ты можешь. Постарайся вспомнить меня.

То, что осталось от маленькой девочки натягивает свою цепь, её рот непроизвольно сжимается. Она поднимает свою гниющую головку на него — её безжизненные глаза не выражают ничего кроме голода, и, возможно, следов замешательства, подобного замешательству лунатика, увидевшего нечто не от мира сего.

— Чёрт возьми, девочка, ты же знаешь, кто я! — Филипп сжимает кулаки, возвышаясь над ней. — Посмотри на меня! Я — твой отец! Неужели ты не видишь?! Я твой папа, чёрт возьми! Посмотри на меня!

Мёртвый ребёнок рычит. Филипп издает гневный рёв, инстинктивно поднимая руку, чтобы дать ей пощёчину, когда неожиданно стук в дверь обрывает его помутнение. Филипп моргает, его правая рука всё ещё занесена для удара.

Кто-то стучится в заднюю дверь. Он смотрит через плечо. Звук доносится с кухни, где задняя застеклённая дверь выходит на обветшалую террасу с видом на узкий переулок.

Со вздохом Филипп сжимает и разжимает руки, подавляя в себе ярость. Он отворачивается от ребёнка, и медленно и глубоко дышит на пути к заднему ходу. Он дёргает за ручку и открывает дверь.

Гейб стоит в тени дверного проёма, держа в руках картонную коробку в масляных мокрых пятнах.

— Эй, босс. Вот то, о чём ты…

Филипп молча выхватывает коробку и идёт обратно в дом.

Гейб стоит там, в темноте, раздосадованный бесцеремонным приёмом и захлопнувшейся перед носом дверью.

* * *

В ту ночь Лилли долго не может уснуть. Одетая во влажную от испарины футболку технического университета Джорджии и трусики, она лежит на голом хлопчатобумажном матрасе, пытаясь найти удобное положение и пялясь на трещины в гипсокартонном потолке её убогой квартиры.

Напряжение в затылке, нижней части позвоночника и суставах электрическим разрядом схватывает ее. Должно быть, именно так люди ощущают последствия электросудорожной терапии. Однажды терапевт предложил ей попробовать ЭСТ в качестве лечения ее предполагаемого невроза. Она отказалась. Но ей всегда было интересно, помогло бы ей это.

Теперь уже не осталось ни психиатров с их кушетками, офисные здания уничтожены и обчищены, аптеки разграблены; целая область психотерапии разделила учесть спа-курортов и аквапарков. Теперь Лилли Коул сама по себе, наедине со своей надоедливой бессонницей и мыслями, бесконечно возвращающимися к погибшему Джошу Ли Гамильтонону.

Больше всего Лилли думает о том, что ей сказал Боб Стуки, когда она нашла его в состоянии пьяной кататонии ранее этим днем. Лилли пришлось наклониться ближе, чтобы услышать его настойчивый сдавленный хрип.

— Должен передать ей его слова, — пробормотал Боб ей на ухо, — Перед смертью... он сказал мне... Джош сказал мне... это Лилли... Лилли Коул... это она ...единственная, кого он когда-либо любил.

Лилли никогда не верила в это. Никогда. Ни тогда, когда Боб передал ей те слова, ни когда здоровяк Джош Гамильтон был жив, ни даже после того, как Джош был хладнокровно убит одним из головорезов Вудбери. Выросла ли вокруг ее сердца стена из чувства вины за то, что она ввела Джоша в заблуждение и использовала его в основном для защиты?

Или дело в том, что Лилли просто не достаточно любила себя, чтобы полюбить кого-то ещё?

Выслушав пьяный бред старика, Лилли застыла от ужаса. Она отстранилась от него так, словно он был заразным, и в безумном порыве бежала до самой квартиры, а когда добралась — немедленно заперла дверь.

Сейчас, в бесконечной тьме её одинокой квартиры, от беспокойства и тоски Лилли пробирает дрожь, она жаждет лекарств, которые в былые времена глотала словно конфеты. Она отдала бы свой левый яичник за таблетку Диазепама, Ксанакса, или может, немножечко Амбиена... чёрт, она бы даже на крепкий алкоголь согласилась. Она смотрит в потолок ещё какое-то время, и, наконец, ее озаряет идея.

Она поднимается с постели и заглядывает в ящик из-под персиков, в котором теперь запасов практически не осталось. Среди двух банок консервов фирмы «Спэм», куска мыла, и наполовину израсходованного рулона туалетной бумаги — а туалетная бумага в Вудбери сейчас ценится как золотой слиток на Нью-Йоркской фондовой бирже — Лилли находит почти пустой пузырёк противопростудного средства.

Она допивает остатки и ложится обратно в постель. Потирая глаза, девушка успокаивает дыхание и пытается очистить свой разум, прислушиваясь к монотонному жужжанию генераторов на противоположной стороне улицы, их раскатистый гул отдается в ее ушах биением сердца.

Спустя чуть меньше часа, она проваливается сквозь влажный матрас в лапы реалистичного, леденящего душу кошмара.

Возможно, отчасти дело в приёме лекарства натощак, или в неприятном осадке после ужасного гладиаторского побоища, вцепившегося в её мысленный взор. Или может это результат неразрешённых чувств к Джошу Гамильтону, но по какой-то причине, Лилли обнаруживает себя блуждающей в ночи по городскому кладбищу, отчаянно высматривая могилу Джоша.

Она заблудилась. Позади неё из тёмного леса и со всех сторон доносится дикое рычание. Она слышит хруст веток и гравия, неуклюжие шаги ходячих мертвецов, сотен мертвецов, приближающихся к ней.

В лунном свете она преодолевает надгробие за надгробием в поисках последнего пристанища Джоша.

Сначала ритмичный стук неуловимо закрадывается в её сон, будто издалека. Его слабый отголосок тонет в нарастающих стонах мертвецов. Лилли долго не замечает этого шума. Она слишком занята отчаянным поиском нужного надгробия, петляя среди леса серых, обветшалых надгробий. Кусачие приближаются.

Наконец, вдалеке, на крутом каменистом склоне, среди призрачных деревьев она замечает свежую могилу. В тени одиноко возвышается надгробие из белого мрамора, бледный отблеск лунного света отражается от его поверхности. Надгробие установлено в центре кургана в сырой красноватой земле, и по мере приближения, в лунных лучах Лилли может разглядеть выгравированное на его поверхности имя:

ДЖОШУА ЛИ ГАМИЛЬТОН

Д/Р: 15/1/69 — Д/С: 21/11/12

Лилли начинает идти к могиле, ей становится слышен чудовищный стук. Шумит ветер. Ходячие окружают её. Краем глаза она замечает надвигающуюся на нее толпу. Разлагающиеся трупы появляются из леса, волоча к ней свои ноги, их оборванная похоронная одежда развевается на ветру, десятки мёртвых глаз блестят в темноте, как старинные монеты.

Чем ближе она подходит к могильной плите, тем отчётливее становится шум.

Она поднимается по склону и подходит к могиле. Чудовищный грохот теперь скорее напоминает стук в дверь — или в крышку гроба — приглушаемый слоем сырой земли. Лилли не может дышать. Она становится на колени у надгробия. Стук исходит из могилы Джоша. Он уже настолько громкий, что рыхлая земля по всей поверхности могилы дрожит и осыпается крошечными лавинами.

Ужас мутирует внутри Лилли. Она касается дрожащей земли. Её сердце обливается кровью. Джош там, под землёй, бьёт по стенкам гроба в страшной мольбе, пытаясь освободиться от смерти, сбежать из своей тюрьмы.

Ходячие приближаются к Лилли, она чувствует их смрадное дыхание на своём затылке, их длинные тени скользят вверх по склону с обеих сторон. Она обречена. Джош пытается выбраться. Стук усиливается. Лилли смотрит на могилу, слёзы катятся по её щекам, капают с подбородка. Её слезы орошают землю. Сквозь грязь проступают необтёсанные доски гроба Джоша, за рейками видно движение.

Лилли плачет. Ходячие окружают её. Стук становится громоподобным. Лилли рыдает, она наклоняется и нежно касается гроба, как неожиданно…

... Джош вырывается из деревянного гроба, разламывая доски как, его голодный с нечеловеческим стоном хватает воздух. Лилли бесзвучно кричит. Большое квадратное лицо Джоша наполнено жаждой крови, он тянется к её шее. Его безжизненные глаза блестят как медяки.

Ощущение сомкнувшихся на её шее гнилых зубов будит её в приступе ужаса.

* * *

Лилли резко просыпается, её одежда пропиталась лихорадочным потом, утренний свет перед глазами пульсирует. Кто-то стучит в дверь её квартиры. Она судорожно глотает воздух. Она моргает, пытаясь подавить сцены из кошмара, её собственный крик всё ещё звенит в ушах. Стук продолжается.

— Лилли? Ты в порядке?

Знакомый голос, едва слышный из-за входной двери. Она трет лицо, глубоко дыша и стараясь взять себя в руки.

Наконец, Лилли удаётся сфокусировать свой взгляд, и её дыхание приходит в норму. Она встаёт с постели, её голова кружится. Она находит свои джинсы и майку. Стук в дверь становится невыносимо громким.

— Иду! — кое-как выдавливает она, натягивая одежду.

Девушка подходит к двери.

— Ох... привет, — открыв дверь, бормочет она Мартинесу, стоящему на пороге в бледном свете.

Высокий, стройный латиноамериканец с банданой на голове, его мускулистые руки обтягивают рукава рабочей рубашки. Автомат переброшен через его широкое плечо, а красивое лицо нахмурено.

— Что, чёрт возьми, происходит? — говорит он, бегло осматривая Лилли, его тёмные глаза горят беспокойством.

— Я в порядке, — говорит она несколько неубедительно.

— Ты забыла?

— Эм... нет.

— Собирайся, Лилли, — говорит он. — Мы готовимся к вылазке, о которой я тебе говорил. Нам понадобится любая помощь.

Глава 3

— Доброе утро, босс!

Гас, коренастый лысый мужчина средних лет, приветствует Мартинеса и Лилли у крайнего тягача с полуприцепом, блокирующего выход из северных ворот города. Из-за своей бычьей шеи и футболки без рукавов, пропитанной машинным маслом и туго натянутой на большом животе, Гас производит впечатление тупого инструмента. Однако недостаток ума он возмещает преданностью.

— Доброе утро, Гас! — говорит, приблизившись, Мартинес. — Захватишь парочку канистр для горючего, вдруг нам там улыбнется удача?

— Сию минуту, босс!

Сунув под мышку пистолет 12-го калибра словно еще не прочитанную газету, Гас начинает суетиться и семенит прочь. Мартинес и Лилли наблюдают, как приземистый колобок исчезает за углом.

Лилли глядит на восток и видит утреннее поравнявшееся с верхушками баррикад солнце. Ещё даже нет семи, а прохлада прошлой недели, такая непривычная для этого времени года, уже развеялась. В этой части Джорджии весна бывает по-детски непредсказуемой — может начаться с холода и дождей, а потом, без всякого предупреждения, превратиться в жаркую и влажную.

— Лилли, почему бы тебе не поехать сзади вместе с остальными? — Мартинес кивает в сторону большого военного грузовика, который стоит неподалёку. — Я бы взял старину Гаса на переднее сиденье, на случай если придётся что-то убирать с пути.

Тяжёлый грузовик стоит неподвижно под тенистыми дубами боком к тягачу. Он выделяется огромными шинами, заляпанными грязью, и бронированным заклёпанным наглухо корпусом, прочным, как танк — недавнее приобретение с соседней базы Национальной Гвардии. Люк в задней части обит брезентом.

Пока Мартинес и Лилли приближаются, из-за грузовика, вытирая руки о засаленную тряпку, появляется мужчина постарше. На нем бейсбольная кепка и безрукавка техперсонала. Закалённый, поджарый, с лукавым взглядом и бородкой с проседью, Дэвид Стерн, шестидесяти с лишним лет, держится с едва уловимой надменностью и жёсткостью школьного футбольного тренера.

— В ней было меньше литра, — говорит он, обращаясь к Мартинесу. — Я залил немного отработанного масла... пока должно хватить. Доброе утро, Лилли.

Лилли слегка кивает мужчине и невнятно бормочет слова приветствия.

Возвращается Гас с парой потрёпанных пластиковых канистр.

— Положи их на заднее сиденье, Гас.

Мартинес кружит у задней части грузовика. Лилли и Дэвид следуют за ним.

— И где же маленькая леди, Дэвид?

— Здесь, внутри!

Брезентовый завес откидывается, и Барбара Стерн высовывает наружу седую голову с растрёпанными серебристыми кудрями стареющей матери земной. Ей тоже за шестьдесят; она одета в джинсовую куртку поверх выцветшего хлопчатобумажного гавайского платья. Её изборожденное морщинами, загорелое лицо оживлено острым умом, который, по-видимому, заставлял её мужа ходить по струнке все эти годы.

— Пытаюсь обучить здесь малыша кое-чему. Все равно что зубы дергать.

«Малыш», о котором идёт речь, в тот же миг выглядывает из крытого кузова рядом с ней.

— Бла, бла, бла, — говорит юноша, плутовато ухмыляясь.

У длинноволосого брюнета Остина Балларда, в его прекрасные двадцать два, кофейно-коричневые локоны и глубоко посаженные, озорно сверкающие глаза. В короткой кожаной куртке, со множеством побрякушек на шее, он излучает ауру второразрядной рок-звезды, неисправимого «плохого парня».

— Чёрт возьми, как ты её терпишь, Дейв? — интересуется он.

— Много пью и соглашаюсь со всем, что она говорит, — остроумничает Дэвид Стерн из-за спины Мартинеса. — Барбара, хватит хлопотать над мальчишкой.

— Во имя всего святого, он пытался здесь прикурить, — ворчит Барбара Стерн. — Хочешь, чтобы я разрешила ему закурить и отправить нас всех к праотцам?

— Ну ладно вам, хватит.

Мартинес проверяет магазин с боеприпасами. Он очень озабочен, возможно даже немного нервничает.

— У нас есть дело. Вы все в курсе, что делать. Давайте постараемся максимально безо всякого дерьма.

Мартинес отправляет Лилли, Дэвида и остальных в кузов, а сам ведёт Гаса к кабине.

Лилли залезает в душный крытый фургон. Непроветриваемое пространство пахнет застарелым потом, порохом и забродившим виноградом. От зарешёченных ламп исходит скудный свет, освещающий ящики на ребристом полу вдоль каждого борта. Лилли ищет взглядом куда бы присесть.

— Я занял тебе место, — говорит ей Остин с лёгкой похотливой усмешкой, похлопывая по свободной коробке рядом с ним. — Ну же, присядь... Я тебя не укушу.

Лилли закатывает глаза, вздыхает и садится рядом с парнем.

— Держи свои руки при себе, Ромео, — шутит Барбара Стерн с противоположной стороны их мрачного заточения. Она сидит на низком деревянном ящике рядом с ухмыляющимся этим двоим Дэвидом.

— А что — они и в самом деле хорошая пара, разве не так? — говорит Дэвид, и его глаза весело блестят.

— О боже, — шепчет Лилли с лёгким отвращением. Меньше всего ей хочется заигрывать с двадцатидвухлетним пацаном, тем более таким надоедливо флиртующим, как Остин Баллард. На протяжении последних трёх месяцев — с тех пор, как он, истощённый и обезвоженный, прибился к Вудбери с севера с группой из десяти человек всякого сброда — он не пропускает ни одной одинокой не достигшей менопаузы юбки.

Хотя, откровенно говоря, стоит признать, что Остин Баллард был из тех, про кого её давняя подруга Меган сказала бы «глаз радуется». Он, со своей кудрявой шевелюрой и длинными ресницами, легко бы сумел воспламенить одинокую душу Лилли. Кроме того, в этом парне, кажется, есть нечто большее, чем просто приятная внешность. Лилли видела его в действии. Под видом мальчика-красавчика и шармом проказника скрывается несгибаемый, ожесточённый бедой молодой мужчина, который и глазом не моргнет — пожертвует собой ради своих товарищей по выживанию.

— Лилли нравится играть в недотрогу, — подкалывает Остин, всё ещё криво ухмыляясь. — Но она передумает.

— Мечтай дальше, — бормочет Лилли. Тем временем грузовик вздрагивает и начинает реветь.

Двигатель набирает обороты, кузов содрогается и автомобиль медленно трогается с места.

Лилли слышит работающий снаружи второй мотор — большой дизель. Её желудок сжимается от этого звука, когда она осознаёт, что это открывается выход.

* * *

Мартинес наблюдает как тягач медленно сдаёт назад от прохода. Высокая громадина чихает и извергает выхлопные газы, открывая двадцатипятифутовый просвет в баррикаде.

В сотне ярдов отсюда в лучах бледного солнца показались примыкающие к Вудбери леса. Ходячих нигде не видно. ПОКА. Солнце, стоящее низко над горизонтом, просвечивает сквозь далёкие, окутанные дымкой деревья и рассеивает предрассветный туман.

Проехав ещё двадцать футов и поравнявшись с часовыми, Мартинес тормозит и опускает стекло. Двое стрелков взгромоздились на красную мусороуборочную машину в углу стены.

— Миллер! Окажи мне услугу, будь другом?

Один из мужчин — тощий афроамериканец в свитере Atlanta Falcons (профессиональная команда по американскому футболу из Атланты, штат Джорджия — прим. перев.) — перегибается через край.

— Говори, босс.

— Пока нас нет, не пускай ходячих на стену. Сможешь это для меня сделать?

— Будет сделано!

— Чтобы на обратном пути мы попали внутрь без проблем. Понимаешь меня?

— Сделаем в лучшем виде! Не переживай!

Мартинес вздыхает, снова поднимая стекло.

— Ага, конечно, — бормочет он еле слышно, резко включает мотор и давит на газ.

Автомобиль с грохотом уносится прочь в туманное утро.

Через водительское окно Мартинес бросает быстрый взгляд в боковое зеркало. Сквозь завесу пыли, поднятой огромными шинами, он наблюдает как Вудбери отдаляется от них.

— Не переживай... Конечно. Что может пойти не так?

* * *

Всего полчаса спустя они уже выезжают на трассу 85. Мартинес сворачивает на запад от Вудбери, пробираясь сквозь хаотичные лабиринты из пустых легковушек и грузовиков на шоссе. Он удерживает небольшую скорость на тот маловероятный случай, если какой-нибудь забредший кусака попробует выбраться из леса и увяжется за ними.

Время от времени грузовик объезжает обломки, и тряска заставляет людей хвататься за сиденья. Лилли укачивает, она изо всех сил старается не столкнуться случайно с Остином.

По пути на межштатную трассу они проезжают Гринвилль, ещё один небольшой фермерский посёлок у 18-го шоссе, практически точная копия Вудбери. Когда-то Гринвилль был центром графства — старомодный городок с правительственными зданиями из красного кирпича, превосходными белыми арками и величественными домами в викторианском стиле, многие из которых были занесены в реестр исторического наследия. Сейчас же это место лежит в лучах беспощадно-резкого утреннего солнца, разрушенное и безжизненное. Сквозь хлопающую брезент Лилли видна вся эта рухлядь — заколоченные окна, разбитые колоннады и перевёрнутые автомобили.

— Кажись, Гринвилль обглодали дочиста, — угрюмо комментирует Дэвид Стерн, неотрывно глядя вместе с остальными на разрушенный городок, остающийся позади.

На многих окнах пометка аэрозольной краской — большая заглавная М в круге, обозначающая «МЁРТВЫЕ», то есть «Не тревожить» — как и на множестве других строений в этой части штата.

— Какой план, Дэйв? — спрашивает Остин, чистя ногти на руках охотничьим ножом.

Его жеманство безмерно раздражает Лилли. Она никак не может взять в толк — это у него врождённое или он выпендривается?

Дэвид Стерн пожимает плечами.

— Кажется, в следующем городке — Хогансвилль что ли? — есть бакалейный магазин, и Мартинес считает, что он до сих пор пригоден.

— Пригоден?

Дэвид опять пожимает плечами.

— Кто знает... здесь все методом отсеивания.

— Ясно... лишь бы нас не отсеяли по ходу дела.

Он поворачивается и легонько пихает Лилли в бок.

— Врубаешься, Лилли?

— Ха-ха-ха, как смешно, — говорит она и бросает взгляд наружу.

Они проезжают хорошо знакомую дорогу, что вьётся прочь от главного шоссе. На обочине в свете утреннего солнца ослепительно блестит высокий знак. Логотип с золотистыми солнечными лучами накренился на одну сторону, загаженные птичьим помётом большие синие буквы треснули и поблёкли.

УОЛМАРТ

Берегите деньги. Живите лучше.

Холодным потом страха на Лилли обрушиваются воспоминания о событиях прошлого года. Именно возле Уолмарта она, Джош и их компания из Атланты впервые наткнулись на Мартинеса с его головорезами. В головокружительных вспышках Лилли вспоминает, как они нашли оружие и припасы... затем столкнулись нос к носу с Мартинесом... безвыходная ситуация... истерики Меган... потом Мартинес со своими расхваливаниями... и в конце концов — Джош, мучительно думающий, стоит ли им попытать счастья в Вудбери.

— Что не так с этим местом? — Остин тычет большим пальцем в сторону неработающего магазина, мимо которого они с ревом проезжают.

— Всё с ним не так, — едва слышно шепчет Лилли.

Она видит случайных ходячих, блуждающих по парковке Уолмарта, будто выходцы из ада; перевёрнутые машины и разбросанные во все стороны магазинные тележки. Те повреждены дождями, снегом, солнцем и обросли грязью настолько, что теперь сквозь их прутья растут сорняки. Островки бензозаправок почернели и обуглились от пожара, который в феврале уничтожил тыльную сторону территории. Сам магазин напоминает древние развалины из битого стекла и погнутого металла, пустых картонных коробок и вывалившихся из зияющих окон ящиков.

— Отсюда давным-давно вынесли всю еду и припасы, — с горечью говорит Дэвид Стерн. — Здесь побывал каждый встречный-поперечный.

Проезжая Уолмарт, Лилли сквозь развевающийся брезент мельком видит фермерские угодья в северной части местности. Силуэты ходячих — с этого расстояния такие маленькие и едва различимые — словно жучки под камнем неторопливо бродят меж кукурузных стеблей.

С появления стада в прошлом году активность ходячих возросла — количество живых мертвецов в болотах и заброшенных фермерских усадьбах, невозделанных и пустынных, неуклонно увеличивалось. Ходили слухи, что разношёрстные группы учёных из Вашингтона и подземных лабораторий где-то вне Запада разрабатывают модели поведения и прогнозы для популяции оживших трупов, и ни один из них не был многообещающим. Плохие новости нависают над этими землями, нависают над плохо освещённым крытым кузовом военного грузовика в эту самую минуту, пока Лилли пытается отогнать чёрные мысли.

— Эй, Барбара, — Лилли бросает взгляд на седоволосую женщину, сидящую напротив. — Может, расскажешь нам ещё раз свою фирменную историю?

Остин притворно закатывает глаза.

— О Боже... только не это!

Лилли мельком смотрит на него.

— Сиди тихо. Ну же, Барбара, расскажи нам ту историю про свой медовый месяц!

Остин трёт глаза.

— Кто-нибудь, пристрелите меня!

— Тс-с-с! — Лилли пихает его локтём, смотрит на пожилую женщину и выдавливает улыбку. — Давай же, Барбара!

Седовласая женщина усмехается мужу.

— Хочешь рассказать?

Дэвид обнимает жену одной рукой.

— Конечно, это будет первый раз... когда рассказываю я. — Он смотрит на женщину сияющими глазами, и что-то проскальзывает между ними двумя, наполняя собой сумрачное пространство и сжимая сердце Лилли. — Ну хорошо... прежде всего, это было ещё в те доисторические времена, когда мои волосы были чёрными, а хозяйство работало.

Барбара шутливо стукает его кулаком в плечо.

— Эй, можно ближе к делу? Эти люди могут обойтись и без полного отчёта о твоей мочеполовой системе.

Грузовик с грохотом переезжает через железнодорожные пути, крытый кузов дребезжит. Дэвид хватается за своё сиденье, делает глубокий вдох и ухмыляется.

— Дело в том, что мы были всего лишь детьми... но влюблёнными до безумия.

— Ничего и не изменилось... Бог знает, почему, — с самодовольной улыбкой вставляет Барбара, бросая на него выразительный взгляд.

Дэвид показывает ей язык.

— В общем, так или иначе... мы оказались на пути в самое прекрасное место на Земле — Игуасу в Аргентине — ничего не имея с собой, кроме одежды на наших плечах и около сотни баксов в пересчёте на песо.

Барбара опять вмешивается:

— Если мне не изменяет память, «игуасу» означает «глотка дьявола», а вообще это река, которая протекает через Бразилию и Аргентину. Мы прочитали об этом месте в путеводителе и решили, что это было бы идеальное приключение.

Дэвид вздыхает.

— Ладно, так или иначе... мы добрались туда в воскресенье и до ночи понедельника шли пешком вверх по течению — может быть, миль пять — к этому невероятному водопаду.

Барбара вскидывает голову.

— Пять миль?! Ты шутишь? Скорее двадцать пять!

Дэвид подмигивает Лилли.

— Она преувеличивает. Поверьте мне... там было всего километров двадцать-тридцать.

Барбара игриво складывает руки на груди.

— Дэвид! Сколько километров в одной миле?

Он вздыхает и качает головой.

— Не знаю, милая, но уверен, что ты нам сейчас поведаешь.

— Приблизительно 1,6... так что триста километров будет около двухсот миль.

Дэвид вновь бросает на неё взгляд.

— Я могу продолжать? Ты мне позволишь?

Барбара с обидой отворачивается.

— Да кто тебе не дает-то?

— Итак, мы нашли этот изумительный водопад, и я хочу сказать — это самый прекрасный водопад на Земле. В одном-единственном месте ты буквально на все триста шестьдесят градусов окружён ревущей водой.

— И радуги! — восклицает Барбара. — Везде, куда ни взглянёшь. Это в самом деле нечто.

— Ну, а потом, — продолжает Дэвид, — вот эта девочка-припевочка решает порезвиться.

Барбара усмехается.

— Я просто хотела разок его обнять, вот и всё.

— И она начинает приставать ко мне прямо там, а вокруг нас низвергается вода...

— Я к тебе не приставала!

— Распустила руки по полной... И вдруг говорит: «Дэвид, а где твой бумажник?» Я проверяю задний карман джинсов и понимаю, что там пусто.

Барбара трясёт головой, в миллионный раз переживая тот момент.

— Моя барсетка тоже была пуста. Кто-то обчистил нас в пути. Паспорта, удостоверения, всё. Мы торчали посреди Аргентины, мы были тупыми американцами и понятия не имели, что нам теперь делать.

Дэвид улыбается своим мыслям, любуясь этим мгновением в своей памяти, словно фамильной драгоценностью. У Лилли возникает чувство, что это нечто очень важное для Стернов, нечто невысказанное, но настолько же непоколибимое, как чередование приливов и отливов или гравитационное притяжение Луны.

— Нам сказали, что нужно подождать, пока не разберутся с нашими удостоверениями личности в Буэнос-Айресе.

— До которого около восьмисот миль.

— Километров, Барбара. Восемьсот километров.

— Дэвид, не начинай.

— В любом случае, у нас в карманах оставалось несколько сентаво — это в пересчёте сколько, Барбара? Полтора доллара? Так что мы нашли маленькую деревеньку и уговорили местного парня пустить нас поспать на полу его сарая за пятьдесят сентаво.

Барбара с ностальгией улыбается.

— Это точно был не Ритц, но мы и так обошлись.

Дэвид ухмыляется ей.

— Как выяснилось, у этого парня был небольшой ресторанчик в городе, и он разрешил поработать там, пока мы ждали наших новых документов. Бабз обслуживала столики, а я работал на кухне: подвешивал на крюках кровяную колбасу и стряпал менудо для местных.

— Самое смешное, что, как оказалось, это было одно из лучших времён в нашей жизни, — грустно вздыхает Барбара. — Мы были в такой непривычной среде, и мы могли доверять только друг другу, но всё это было... это было... славно. — Она глядит на мужа, и впервые испещренное морщинами лицо старой матроны смягчается. На мгновение годы стираются и она вновь становится юной новобрачной, влюблённой в достойного мужчину. — В общем, — мягко говорит она, — это было нечто потрясающее.

Дэвид смотрит на свою жену.

— Мы застряли там на... сколько? Как долго это продолжалось, Бабз?

— Мы пробыли там два с половиной месяца, ожидая весточки от посольства, засыпая и просыпаясь среди коз, выживая за счёт этого ужасного менудо.

— Это был... опыт, — Дэвид обнимает свою женщину. Он нежно целует её в висок. — Я бы не променял его на весь чай штата Теннесси.

Грузовик в очередной раз содрогается на многочисленных ухабах, и следом на Лилли обрушивается оглушительная тишина. Она ожидала, что рассказ приободрит её, отвлечёт, возможно даже успокоит её мятущиеся мысли. Но история только содрал корку, которой обросло её сердце. Она заставила её почувствовать себя маленькой, одинокой и ничтожной.

У неё кружится голова, и она чувствует, что вот-вот расплачется... из-за Джоша... из-за Меган... из-за себя самой... из-за этого сплошного кошмара, охватившего землю.

В конце концов Остин разрушает чары одним смущённым движением брови.

— А что за хрень это ваше менудо?

* * *

Грузовик с грохотом преодолевает замшелые железнодорожные пути и въезжает в Хогансвилль с западной стороны. Мартинес держит руль двумя руками и внимательно разглядывает сквозь лобовое стекло пустынные улицы и витрины магазинов.

Из-за массового бегства небольшой посёлок зарос высокой травой; окна и двери домов плотно заколочены, дорогу загромождает всякий хлам — старые матрасы, рассохшиеся ящики от комодов, грязные тряпки в каждой канаве. Несколько случайных ходячих, одетых в лохмотья словно пугала, бесцельно слоняются по аллеям и пустым парковкам.

Мартинес жмёт на тормоз, снижая скорость до неизменных двадцати миль в час. Он видит уличный указатель и сверяется с приколотой к приборной панели страницей, вырванной из старого телефонного справочника. Похоже, хогансвилльский Пиггли Виггли расположен приблизительно в полмили отсюда в западной части города. Битое стекло и обломки хрустят под шинами и шум привлекает внимание ходячих, околачивающихся неподалёку.

На пассажирском сиденье Гас вкладывает патрон в свою 12-калибровую пушку.

— Я готов, босс, — говорит он, опуская своё окно.

— Гас, подожди! — Мартинес наклоняется к сумке со снаряжением, засунутой между сиденьями. Он находит короткоствольный Магнум .357 с глушителем и вручает его лысому толстяку. — Возьми это, я не хочу, чтобы шум привлёк их ещё больше.

Гас опускает свой дробовик, берёт револьвер, открывает барабан, проверяет патроны и защёлкивает его.

— Верно подмечено.

Лысый целится из окна автомобиля и укладывает на месте трёх мертвяков с такой лёгкостью, будто играет в игру на масленичных гуляниях. Звук выстрелов, заглушённых глушителем, напоминает треск сучьев. Ходячие падают друг на друга, верхушки их черепов взрываются пузырями чёрной жидкости и тканей, тела оседают на тротуар с удовлетворительным хлюпаньем. Мартинес продвигается на запад.

Он сворачивает к перекрёстку, заблокированному обломками трёх столкнувшихся автомобилей. Обугленные остовы из металла и стекла сплелись в одну беспорядочную массу. Грузовик съезжает на обочину, и Гас снимает ещё парочку ходячих в рваной фельдшерской униформе. Грузовик продолжает двигаться вниз по улице.

Они проезжают мимо придорожного торгового центра, обшитого досками, и в поле зрения появляется вывеска Пиггли Виггли в южной стороне улицы. В зеве пустынной парковки толпится с полдюжины ходячих. Гас обрывает их страдания, немного суетясь — лишь единожды делая паузу для перезарядки — пока грузовик с дребезжанием вползает на парковку.

Один ходячий падает сбоку машины. Прежде чем тело соскальзывает под колёса, фонтан маслянистой крови заливает капот.

— Чёрт! — выругивается Мартинес, останавливаясь перед магазином.

Сквозь заляпанное кровью лобовое стекло он видит место бедствия, ранее именуемое Пиггли Виггли. В витринах валяются куски брусчатки и опрокинутые цветочные горшки, все окна выбиты и зияют щербатыми краями, изъеденные ржавчиной тележки либо лежат рядами на боку, либо разбиты вдребезги упавшими балками. В полутьме магазина виднеются разграбленные ряды, пустые стеллажи, подвесные полки, медленно качающиеся на ветру.

— Чёрт! Чёрт! ... Чёрт! ... Чёрт-чёрт-чёрт!

Мартинес трёт лицо, откидываясь на сиденье.

Гас смотрит на него.

— И что теперь, босс?

* * *

Брезент отстёгивают, и резкий дневной свет заливает кузов. Ослепительное сияние солнца заставляет Лилли моргать и щуриться, пока её глаза привыкают к свету.

Она поднимается на ноги и пристально смотрит вниз, на Мартинеса, который стоит с суровым выражением на смуглом лице снаружи, удерживая брезентовую заслонку открытой. Гас стоит позади и разминает руки.

— Хорошие новости и плохие новости, — бурчит Мартинес.

Стерны встают, Остин тоже не спеша поднимается, потягиваясь, будто сонная кошка.

— Бакалейный магазин разгромили, обчистили полностью, — объявляет Мартинес. — Мы в полной заднице.

Лилли глядит на него.

— А какая хорошая новость?

— Тут за магазином есть склад, без окон, заперт крепко. Похоже, его никто не трогал. Может оказаться просто золотой жилой.

— Так чего же мы ждём?

Взгляд Мартинесса смягчается.

— Не уверен, насколько безопасно там внутри. Я хочу чтобы все были в полной боевой готовности и очень осторожны. Ещё возьмите все наши фонари... судя по всему, там тьма кромешная.

Они достают и осматривают своё оружие. Лилли ковыряется в рюкзаке. Она вытаскивает свои пушки — парочку полуавтоматических Ругеров 22-го калибра — и проверяет магазины. У неё есть две обоймы, по двадцать пять патронов в каждой. Боб научил её пользоваться магазинами большой ёмкости, от которых пистолет становится менее чувствительным, однако дает ей преимущество в случае опасности.

— Остин, неси снаряжение, — говорит Мартинес, кивая на кипу сумок в углу. — Держи их открытыми и наготове.

Остин уже стоит над сумками, подхватывет их и вешет через плечо. Остальные проверяют боеприпасы и прячут оружие в легкодоступные кобуры на их бёдрах или поясницах. Барбара засовывает армейский кольт 45-го калибра за пояс, туго завязанный вокруг её широкой талии. Дэвид держит в руках две запасные обоймы к её кольту.

Они работают с привычной сосредоточенностью бывалых грабителей банков. Они проделывали это много раз, однако некоторое напряжение всё ещё витает в плохо освещённом пространстве. Мартинес в последний раз заглядывает через откинутый брезент.

— Я сейчас отъеду за магазин, — говорит он. — Приготовьтесь к рок-н-роллу и будьте осторожны, когда будете входить... Шум грузовика и так уже привлёк лишних ходячих.

Один за другим из кузова следуют быстрые кивки и Мартинес исчезает.

Лилли подбирается к заднему люку, опирается на каркас, вдруг звук захлопывающейся дверцы кабины сменяет рёв двигателя. Грузовик шатко трогается с места и с грохотом сворачивает за угол супермаркета.

Сорок пять секунд спустя раздаётся свист воздушных тормозов, и автомобиль резко останавливается.

Лилли делает глубокий вдох, поднимает один из Ругеров, распахивает брезент и выпрыгивает наружу.

Она тяжело приземляется на разбитую мостовую. Солнце ослепляет её, ветер дует в лицо, откуда-то доносится запах горелой резины. Мартинес уже выбрался из кабины. Магнум .357 с глушителем в кобуре бьёт его по бедру. Гас торопливо обегает грузовик спереди. Лысого толстяка едва видно из-за колеса.

Склад находится справа от них, у края задней парковки, в зарослях вернонии и остролиста — огромный контейнер из волнистого металла, размером с три открытых кинотеатра. По правую сторону от грузового отсека, на верху небольшой лестничной площадки Лилли видит металлическую дверь без обозначений, а в тени навеса — две большие гаражные двери-купе. Всё здесь какое-то ветхое, застывшее во времени, проржавевшее, разрисованное граффити.

Она бросает быстрый взгляд через плечо и замечает стайку ходячих в ста ярдах отсюда, за обвисшей вывеской Пиггли Виггли. Они медленно поворачиваются к источнику шума и начинают волочить ноги в их направлении.

Сзади к Лилли подходит Остин.

— Идем остюда, — вполголоса говорит он, поправляя брезентовые сумки. — Пока мы молоды и не разодраны на куски.

Вслед за Остином быстро приближаются Дэвид и Барбара. Пожилая пара держится тихо и настороженно, широко распахнув глаза. Мартинес подаёт рукой знак Гасу, указывая на грузовой отсек.

— Отодвинь дверь, Гас, держи рацию включенной и поглядывай, что делается снаружи.

— Так точно, — Гас заводит двигатель, потом начинает выжимать сцепление.

— Мы выйдем со стороны грузового отсека, — сообщает ему Мартинес. — Так что оставь двигатель включённым и будь готов сразу подъехать.

— Понял!

Затем всё делается очень быстро и квалифицированно: пока Гас на грузовике сдаёт назад к отсеку, остальные мигом беззвучно подкрадываются к двери без обозначений, двигаясь с хладнокровным умением спецназовцев. Мартинес поднимается по лестнице, достаёт из-за пояса длинный железный костыль и принимается за навесной замок, колотя по штырю рукояткой своего пистолета. Остальные жмутся позади него, озираясь на приближающихся мертвецов.

Замок ломается, дверь, скрипнув петлями, открывается, и Мартинес заглядывает внутрь.

Они погружаются в темноту и одуряющий смрад гнилого мяса, едкий тошнотворный запах, вонь аммиака. Дверь захлопывается за ними, заставляя всех вздрогнуть. Единственное окошко вверху, над затянутыми паутиной подставками для бочек, даёт достаточно освещения, чтобы рассмотреть очертания полок и перевёрнутых погрузчиков, беспорядочно разбросанных между высокими стеллажами.

После небольшой заминки, каждый из вошедших, включая Лилли, улыбается: их глаза приспосабливаются достаточно чтобы разглядеть и консервы, и сложенные в ряды до самого верха упаковки с продуктами. Это действительно та золотая жила, на которую уповал Мартинес. Но пока они дивятся своей удаче, в глубоких тенях зарождается шум, и улыбки гаснут одна за другой...

... и они наблюдают, как из-за ломящихся от товаров стеллажей, появляется первая тёмная фигура.

Глава 4

По сигналу Мартинеса они начинают стрелять, раздаётся групповое звучание приглушённых хлопков, и мерцание выстрелов освещает тёмный склад. Лилли делает три быстрых выстрела и сносит двоих в пятнадцати метрах. Одну из целей — тучного мужчину в лохмотьях, с кожей цвета дождевых червей — отбрасывает к стеллажу, из его черепа хлещет церебральная жидкость, и он валится на ряд консервированных томатов. Другой кусачий — молодой мужчина в засаленном комбинезоне, вероятно, бывший водитель погрузчика — падает в каскаде собственной крови, струящейся из свежего отверстия в черепе.

По крайней мере два десятка мертвецов, а может больше, продолжают наступать из каждого угла склада.

Раздаётся грохот и помещение озаряется вспышками света, стрелки плотно группируются возле двери, стволы их пушек расходятся веером и сверкают выстрелами. Остин сбрасывает шерстяное пальто и начинает стрелять из найденного на складе Национальной гвардии Глока 19 с глушителем и лазерным прицелом, который посылает узкий луч красного света через тьму. Дэвид расправляется с женщиной в запятнанной форме супермаркета Пигли-Вигли, и мёртвая девушка ударяется о стойку с несвежими рогаликами. Барбара стреляет в пожилого мужчину в окровавленной рубашке с галстуком на застёжке и именной табличкой — быть может, бывшего менеджера магазина — и существо исчезает в облаке кровавого тумана, напоминающем творение пуантилиста.

Приглушённая стрельба производит невероятный грохот, подобно серии безумных аплодисментов, сопровождаемых фейерверками, разрывающими зловонную тишину, и вслед за грохотом раздаётся звон и лязг использованных гильз, ударяющихся о пол. Мартинес осторожно крадётся вперед, ведя свою группу вглубь склада. Они преодолевают несколько пролётов и открывают огонь по тяжело передвигающимся фигурам с молочно-белыми глазами, стремительно приближающимся к ним — бывшим машинистам, фондовым клеркам, помощникам руководителей, кассирам — каждый из которых падает, оставляя под собой лужи крови. Они сбиваются со счёта к тому моменту когда последний ходячий падает на пол.

В гулкой тишине, из рации Мартинеса до Лилли доносится пронзительный, звонкий крик Гаса.

— Что за чертовщина там творится?! Вы меня слышите?! Босс?! Ответьте! Что происходит?

В конце главного нефа Мартинес останавливается, чтобы отдышаться. Он хватает рацию, пристёгнутую к поясу.

— Мы в порядке, Гас, — говорит он в динамик рации. — Столкнулись с небольшой радушной толпой… но мы в порядке.

Из рации слышится шипящий голос.

— У меня чуть сердечный приступ не случился!

Мартинес зажимает кнопку передачи сигнала.

— Весь чертов персонал, должно быть, спрятался здесь, когда началось всё это дерьмо, — он смотрит на последствия кровавой бойни за завесой голубого дыма. В воздухе повис запах пороха. Он зажимает кнопку. — Просто будьте наготове, Гас. Похоже, сегодня мы загрузимся под завязку.

Из рации вновь слышится голос.

— Это хорошая новость, босс. Вас понял. Я буду готов.

Мартинес отключает радио, цепляет его к ремню и поворачивается к остальным.

— Все целы?

У Лилли звенит в ушах, но она сосредоточена и насторожена.

— Всё хорошо, — говорит она, ставя на предохранитель каждый из её Ругеров, вынимая пустые магазины и роняя обоймы на пол. Она достаёт новые магазины из-за пояса и вставляет в пистолеты. Она всматривается в проходы по обе стороны от неё, где останки ходячих покоятся в запёкшихся лужах крови. Она ничего не чувствует.

— Будьте осторожны, тут повсюду ходячие, — командует Мартинес, вглядываясь в тёмные проходы.

— Долбанная штуковина! — жалуется Дэвид Стерн, размахивая фонариком. Его узловатые руки дрожат. — Я проверял батарейку только вчера вечером.

В темноте видно, как Барбара закатывает глаза.

— Этот человек совсем не дружит с техникой, — она забирает у него фонарик. — Я так и знала, что батарейки испортились, — она раскручивает фонарик и переставляет батарейки. Это не помогает. Фонарик по-прежнему не работает.

— Секундочку, — говорит Остин, убирая свой Глок за пояс, — Есть идея.

Он подходит к полке, на которой связки дров уложены рядом с мешками древесного угля, бутылками с жидкостью для розжига и пакетами древесной щепы. Он вытягивает длинный деревянный брусок, достаёт бандану из кармана, и оборачивает её вокруг одного из концов бревна.

Лилли с интересом наблюдает за ним. Она не может понять этого мальчишку. Он каким-то образом выглядит старше своих лет. Она смотрит, как он окунает ткань в жидкость для розжига. Он достает зажигалку Bic, поджигает бандану, и моментально шлейф блестящего оранжевого света освещает центральный проход лучистым нимбом.

— Очень романтично, — говорит Лилли с ухмылкой, — Отличная работа, Гекльберри.

* * *

Они разделяются на две группы. Мартинес и семейство Стернов берут на себя переднюю часть здания — лабиринт полок, заполненных упаковками различных продуктов, хозяйственными товарами, галантереей, приправами, и кухонной утварью. Лилли и Остин принимаются за противоположную часть здания. Мартинес велит им двигаться быстро, не отвлекаться, не набирать ничего, в чем они сомневаются, и брать только те продукты, срок годности которых ещё не истёк.

Остин ведёт Лилли по боковому коридору, вдоль которого выстроились заброшенные офисы. Они проходят дверь за дверью, каждая из которых заперта, а за окнами виднеется лишь тьма и пустота. Остин идёт чуть впереди Лилли, одной рукой держа высоко над собой факел, а в другой сжимая свой Глок. Лилли держит в обеих руках пистолеты, готовясь выстрелить в любой момент.

В мерцающем жёлтом свете, они двигаются мимо рядов баллонов с пропаном, садоводческих товаров, мешков с удобрениями, связок дров, катушек садовых шлангов и бесполезных товаров, вроде кормушек для птиц и садовых гномов. По коже Лилли пробегают мурашки, когда она слышит гулкий шёпот и шаркающие шаги Стернов и Мартинеса позади в темноте.

В конце главного нефа, у задней стены, они делают поворот и обнаруживают большую гидравлическую тележку для поддонов, покоящуюся среди граблей, лопат и инструментов. Остин выкатывает в проход эту засаленную ручную тележку с тяжёлыми железными колесами и двумя вилками, которые выступают, по меньшей мере, на два с половиной метра. Опираясь на гигантскую ручку и раскачивая тележку, он проверяет её на прочность. — Эта штуковина могла бы пригодиться,— размышляет он.

— Сделай одолжение, возьми факел на секунду, — Лилли замечает тени, скользящие по задней стене. Остин поднимает факел и обнаруживает в танцующем свете факела груду пустых поддонов.

Двигаясь быстро, они поддевают вилками тележки ближайший поддон.

Они возвращаются в тёмный центральный проход, колеса шумно скрипят на грязном цементном полу. Они начинают нагружать поддон, Остин толкает тележку, удерживая в одной руке факел, а Лилли хватает товары первой необходимости. Они погружают на тележку пятилитровые канистры питьевой воды, пакетики с семенами, острые инструменты, катушки верёвок. Они делают ещё один поворот и обнаруживают торговый ряд с консервами. Лилли нВ поте лица укладывает герметичные упаковки персиков, кукурузы, фасоли, капусты, банки сардин, тунца, и мясных консервов.

— Мы станем героями, когда вернёмся со всей этой хренью, — ухмыляется Остин, толкая тележку вдоль прохода.

— Ага, возможно, тебе, наконец, кто-то даст, — острит Лилли, со стоном укладывая тяжелый поддон.

— Могу я спросить?

— Валяй.

— С чего такое отношение?

Лилли продолжает работать, её оружие болтается за поясом.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Да ладно, Лилли... Я сразу заметил... с нашей первой встречи... ты из-за чего-то взъелась на меня.

Они приближаются к концу ряда с консервами. Лилли водружает на поддон коробку с консервами и ворчит:

— Давай поскорее закончим и свалим из этого убогого места?

— Просто поддерживаю разговор,— ворчит Остин, толкая тележку к концу торгового ряда.

Лилли и Остин сворачивают в очередной проход, загромождённый ящиками перепревших фруктов. Они останавливаются. Остин поднимает факел выше и освещает ящики с почерневшими, сморщенными персиками и бананами, кишащими личинками. Гниющие плоды представляют собой слизистую чёрную массу.

Лилли вытирает пот с лица, в её голос слышится хрипотца:

— По правде говоря, я потеряла некоторых очень близких мне людей.

Остин смотрит на гнилые фрукты.

— Слушай... Мне жаль, что я поднял эту тему... Мне очень жаль.

Он катит тележку дальше.

— Ты не обязана…

— Стой!

Лилли хватает его за рукав и заставляет остановиться. Слабый металлический постукивающий звук заставляет её насторожиться, и она шепчет:

— Посвети там.

В мерцающем свете, они видят ряд морозильных дверей вдоль левой стороны прохода. Зловоние прогорклого мяса повисло в воздухе. Лилли тянется к оружию. Последняя дверь слева покачивается и скрипит на ржавых петлях.

— Стой позади меня и держи факел повыше,— шепчет Лилли, снимая с предохранителя оба своих Ругера и крадясь к последней двери слева.

— Ходячий?

Остин хватает свой Глок и идёт следом за Лилли.

— Заткнись и держи факел выше.

Лилли проходит мимо покачивающейся двери, останавливается и прижимается спиной к стене напротив морозильной камеры. — На счёт три, — шепчет она. — Готов?

— Готов.

Лилли хватается за ручку.

— Один, два, три!

Она рывком открывает дверь морозильника, вскидывает оружие, и её сердце замирает. Ничего. Ничего, кроме темноты и невыносимой вони.

Запах охватывает Лилли, заставляя её глаза слезиться, она делает шаг назад, опуская пистолет. С внутренней стороны тёмной морозильной камеры свисает чёрная, маслянистая гниль. Она улавливает звук, и опускает взгляд на что-то маленькое и пушистое, прошмыгнувшее мимо её ноги. Она измученно вздыхает, когда понимает, что это была всего лишь крыса.

— Чтоб тебя, — затаив дыхание комментирует Остин, опускает свой Глок и облегчённо вздыхает.

— Пошли, — говорит Лилли, засовывая оружие обратно за пояс. — Мы набрали достаточно. Давай вернёмся, загрузим всё это в машину и уберёмся подальше от этого места.

— Звучит неплохо, — с улыбкой говорит Остин, толкая тележку следом за Лилли в направлении передней части склада. За его спиной, массивная фигура появляется из морозильной камеры.

Остин оборачивается на звук и видит огромного мужчину в комбинезоне, с изуродованным лицом, надвигающегося на него. Челюсть двухметрового гиганта сжимается и разжимается, его глаза цвета кислого молока, а кожа из-за долгого заточения в морозильнике покрылась плёнкой белёсой плесени.

Отскакивая от него и хватаясь за свой Глок, Остин спотыкается о стоящую в углу тележку.

Он падает, пистолет выскальзывает из его руки, а факел катится по цементному полу. Гигантский кусачий возвышается над ним, пуская чёрные слюни, факел теперь зловеще освещает его лицо. Пламя мерцает и отражается в его белесых глазах.

Остин пытается откатиться, но кусачий смыкает свои гигантские мёртвые пальцы на его лодыжке. Остин выпускает гневный рык, брыкаясь и проклиная ходячего. Существо открывает свой рот, и Остин обрушивает каблук сапога на частокол чёрных острых зубов.

Хруст нижней челюсти едва замедляет существо.

Оно тянется к мягкой плоти на бедре Остина. Вес этой твари невыносим, будто обрушившийся дом, и в момент, когда существо собирается сомкнуть почерневшие зубы на бедренной артерии Остина, раздаётся приглушённый выстрел.

Лишь несколько секунд прошло с появления ходячего — но их хватило Лилли, чтобы услышать шум, замереть, обернуться, быстро поднять оружие, тщательно прицелился и выстрелить. Она попадает в смертельную точку между глазами, чуть выше переносицы.

Огромный труп резко падает назад в облаке кровавого тумана, похожего на дым в темноте, в верхней части его черепа виднеется отверстие, из которого хлещет кровь.

Он приземляется сырой кучей у ног Остина, и молодой человек, задыхаясь, карабкается прочь от трупа и садится на задницу на холодном бетонном полу. — Пиздец! Господи Иисусе! Пиздец!

— Ты в порядке?

Лилли подходит, становится на колени и проверяет ноги Остина, — Ты в порядке?

— Я… да… Я в порядке… в порядке, — бормочет он, запинаясь и пытаясь отдышаться. Он смотрит на массивную мёртвую глыбу, лежащую у его ног.

— Ну же, пошли…

— ЭЙ!

Голос Мартинеса, доносящийся из передней части склада, проникает сквозь звон в ушах Лилли.

— Лилли! Остин! Вы в порядке?!

Лилли кричит через плечо:

— Мы в порядке!

— Собирайте своё дерьмо и вперёд! — в голосе Мартинеса ощущается беспокойство. — Шум привлечёт ещё больше ходячих! Поехали!

— Ну же, красавчик, — бормочет Лилли, помогая Остину подняться на ноги.

Они встают, Остин спешит поднять факел, пока что-нибудь не загорелось, и вместе они толкают тележку вперёд. Сейчас она словно весит целую тонну, и только сложив свои силы, пыхтя и отдуваясь, им удаётся катить её вдоль прохода.

* * *

Они встречаются в погрузочном доке. С набитыми под завязку карманами семья Стернов и Мартинес уже успели погрузить полдюжины больших картонных коробок: коробки лапши Рамен, растворимый кофе для гурманов, двухлитровые пакеты сока, мешки с мукой и рисом, несколько килограммов сахара, пару пятилитровых банок маринованных овощей и банок с маргарином, замороженные полуфабрикаты, макароны с сыром и сигареты. Мартинес по рации передаёт Гасу, чтобы тот подогнал грузовик как можно ближе к погрузочной платформе, и был готов заехать внутрь, когда откроются распашные двери. Остин, ещё задыхаясь и покачиваясь, тащит поддон к металлической двери.

— Дай-ка мне тот молоток, который вы нашли, — говорит Мартинес Дэвиду.

Пожилой человек передаёт молоток Мартинесу. Остальные в ожидании нервно толпятся вокруг, пока Мартинес бьёт рабочим концом молотка по замку в нижней части металлической двери. Замок упрямится, и стук молотка всё громче эхом раздаётся по складу. Лилли смотрит через плечо, прислушиваясь к шаркающим звукам, доносящимся из темноты в глубине склада.

Наконец, раздаётся щелчок, и Мартинес дёргает дверь, и та, наконец, с ржавым скрипом поднимается. Ветер и свет проникают внутрь, становится ощутим запах дёгтя и палёной резины, заставляющий всех моргать. Пол усыпан блуждающими на сквозняке упаковочными лентами и мышиным помётом.

Когда они выходят на улицу, никто не замечает кучу мокрого мусора и заплесневелых картонных коробок рядом с мусорным контейнером в противоположном конце погрузочного дока, которая медленно перемещается, скрывая под собой нечто жуткое. Они все слишком заняты, следуя за Мартинесом через грязную погрузочную платформу с охапками продуктов в руках.

Грузовик заведён, брезент откинут, а выхлопная труба извергает в весенний воздух клубы едкого дыма. Они начинают грузить продукты в кузов машины.

Они погружают тяжёлые вещевые мешки, затем коробки, затем содержимое поддона, консервы, канистры с питьевой водой, садовые принадлежности, инструменты, а также баллоны с пропаном. Никто не замечает движущийся через погрузочный док труп, проталкивающий себе путь сквозь кучу мусора, поднимающийся на ноги с неуклюжестью рослого ребёнка. Лилли краем глаза замечает движение и поворачивается к кусачему.

Труп жилистого тридцатилетнего афроамериканца, с короткими косичками, венчающими его череп, неуклюже волочит к ним ноги, подобно пьяному миму, движущемуся против мнимого ветра, хватающего руками воздух. Оранжевый комбинезон на мертвеце кажется Лилли невероятно знакомым, но она не может вспомнить.

— Я разберусь, — говорит Лилли, ни к кому в частности не обращаясь, и достаёт свой Ругер.

Остальные замечают движение и перестают складывать вещи в грузовик, хватаясь за оружие, наблюдая, как Лилли замерла, не колеблясь ни секунды, нацелив пистолет на приближающийся труп. Проходит мгновение. Лилли стоит неподвижно, словно статуя. Остальные смотрят как Лилли, наконец, спокойно, почти лениво, нажимает на спуск, снова и снова, выпуская оставшиеся в магазине шесть патронов.

Пистолет гремит и сверкает, молодой чернокожий труп несколько мгновений танцует джиттербаг, раны от выстрелов извергают брызги крови. Снаряды прогрызают себе путь сквозь твёрдую черепную коробку, кромсая косички на его голове и отправляя ошмётки префронтальной коры головного мозга и серую спинномозговую жидкость ввысь. Лилли заканчивает и равнодушно смотрит.

Кусачий сгибается пополам, и падает на асфальт кровавой грудой.

Стоя в голубой пороховой дымке, Лилли что-то бормочет себе под нос. Никто не слышит, что она говорит. Остальные ещё долго смотрят на неё, пока Остин, наконец, не приходит в себя.

— Хорошая работа, Энни Оукли.

Мартинес нарушает тишину:

— Ладно... давайте выдвигаться, ребята! Пока мы не привлекли ещё больше тварей.

Они забираются в кузов грузовика. Лилли поднимается последней и устраивается среди припасов. Она садится на один из баллонов с пропаном и упирается ладонью в боковую стенку для равновесия. Двери кузова закрываются, двигатель заводится, и грузовик движется через погрузочную платформу.

Почему-то именно когда грузовик отъезжает от погрузочной платформы, именно в тот момент Лилли осеняет — где она видела этот оранжевый комбинезон как на этом ходячем. Это тюремная униформа.

Они пересекают площадку, выезжают с парковки, и на полпути к подъездной дороге Барбара Стерн нарушает тишину, — Для кучки душевнобольных, мы неплохо справились.

Дэвид Стерн издает смешок, заражая хохотом остальных, пока, наконец, даже Лилли не начинает истерически хихикать с чувством головокружительного облегчения и удовлетворения.

* * *

К тому времени как они возвращаются обратно к шоссе, каждый обитатель этого тёмного, зловонного фургона дрожит в предвкушении.

— Можете представить, как будут счастливы дети Деврисов, когда они увидят весь этот виноградный сок? — Барбара Стерн с её прекрасными золотистыми локонами и в потёртых джинсах выглядит невероятно воодушевлённой. — Я думала, они начнут штурмовать грузовик, когда мы привезли газировку на прошлой неделе.

— Как насчет добытого сегодня холодного кофе из Старбакс? — Дэвид сглатывает. — Не могу дождаться, когда, наконец, выкину тот сраный кофейный порошок в помойку.

— Мы добыли всего помаленьку, не так ли?! – с энтузиазмом произносит Остин со своего ящика напротив Лилли. — Сахар, кофеин, никотин и кексы от Долли Мэдисон. Дети от всего этого сладкого будут носиться еще целый месяц.

Лилли улыбается молодому человеку впервые с тех пор, как они встретились. Остин подмигивает в ответ, его длинные локоны обрамляют привлекательное лицо, развиваясь под потоком ветра.

Лилли смотрит сквозь хлопающий и приоткрывающийся на ветру брезент на пустынную дорогу, окутанную туманом, полуденное солнце мягко пробивается сквозь отдаляющийся лесной пейзаж. На мгновение она задумывается, что у Вудбери, возможно, всё же есть шанс. При наличии достаточного количества людей, таких, как эти, которые заботятся друг о друге, они могли бы создать достойное общество.

— Ты хорошо постарался сегодня, красавчик, — наконец говорит Лилли Остину. Она смотрит на остальных. — Вы все постарались. В самом деле, если бы мы только могли…

Приглушённый шум доносится снаружи, заставляя её замолчать. Сначала это похоже на звук развевающегося на ветру брезента, но чем больше Лилли прислушивается, тем больше он кажется ей неестественным, будто из другого времени, другого места; шум, который никто не слышал с тех пор как несколько лет назад вспыхнула чума.

— Вы слышите?

Лилли смотрит на остальных, и все они теперь испуганно вслушиваются. Шум поднимается и опускается на ветру. Он, должно быть, доносится с неба, может быть, за версту, вибрируя в воздухе, как барабанный бой.

— Это похоже на... Нет. Не может быть.

— Что, чёрт возьми, происходит? — Остин пробирается в заднюю часть кузова и высовывается, вытягивая шею, чтобы взглянуть на небо. — Вы шутите?!

Лилли бросается к нему, и, держась за двери, высовывается наружу.

Ветер треплет её волосы и обжигает глаза, она всматривается вверх, и мельком замечает нечто в западной части неба.

Хвост вертолёта виднеется чуть выше линии деревьев, винт бешено вращается, корпус накренен и движется вниз. Вертолёт неисправен. Тонкий хвост чёрного дыма вьётся позади него, напоминая удаляющуюся тёмную комету.

Грузовик замедляется. Мартинес и Гас, очевидно, тоже заметили вертолёт.

— Как вы думаете, он…?

Лилли озвучивает вопрос, который вертится на языке у каждого, но внезапно её слова обрывает грохот.

Сила удара — в километре от них — сотрясает землю.

Грибное огненное облако озаряет лес и царапает небо.

Глава 5

— Здесь! Вот здесь! Выруливай!

Гас жмёт на тормоз, и грузовик со скрипом съезжает с шоссе. Подскакивая на ухабах, он пересекает узкую полосу грязной травы на обочине, и, дребезжа, останавливается в облаке выхлопных газов и пыли.

— На машине ближе мы подобраться не можем, — говорит Мартинес на пассажирском сиденье. Наклоняясь вперёд, он вытягивает шею, чтобы хоть что-то рассмотреть сквозь испачканное ветровое стекло. Бросает быстрый взгляд на столб дыма на горизонте, поднимающийся над деревьями с запада. Похоже, что до него около четверти мили. Он достаёт свой Магнум.

— Остаток пути придётся идти пешком.

— Это будет долгий путь, босс. — Гас выглядывает из окна, скребя седую щетину. — Похоже, он упал далеко в лесу.

Мартинес раздумывает над этим, покусывая внутреннюю сторону щеки. В этой части Джорджии много дорог пересекают лощины — неглубокие лесистые долины. Образованные реками, окружённые холмами и дремучими лесами, эти заросли кустарников, бурьянов и всякой дряни могут изобиловать провалами, колониями москитов и множеством укромных уголков и щелей, в которых часто таятся увязшие ходячие.

Гас смотрит на Мартинеса.

— Что скажешь, может всё-таки попробуем там проехать?

— Ответ отрицательный, — отрезает Мартинес, проверяя барабан своего Магнума. Он слышит, как открывается задний борт кузова и остальные спускаются вниз. Полуденный ветер доносит их возбуждённые голоса. — Мы застрянем в этой каше гороховой, это к бабке не ходи.

— Как скажешь, босс. — Гас переключает на нейтральную скорость и выключает двигатель. Тишину заполоняет шум природы — стрекотание сверчков, ветер в ветвях деревьев.

— Оставь здесь 12-й калибр, возьми одну винтовку AR-15, на случай если вечер перестанет быть томным, и захвати мачете под сиденьем.

Мартинес проверяет, надёжно ли прикреплён к ноге боевой нож Marine Raider Bowie с пятнадцатидюймовым клинком. Он делает это как само собой разумеющееся, стиснув зубы, по-деловому, одновременно прислушиваясь, как подходят его спутники. Он спускается из кабины.

Все собираются перед грузовиком, среди высокой травы, в окружении облачка звенящей мошкары, напряжённые и побледневшие от возбуждения. Воздух смердит гнилью и раскалённым металлом. Остин стоит, разминая руки и оглядываясь на место крушения. Стерны жмутся друг к другу, озабоченно хмурясь. Лилли упирается руками в бёдра, её Ругеры в кобуре прикреплены высоко на талии.

— Что ты надумал? — спрашивает она у Мартинеса.

— Дэйв и Барб, я хочу, чтобы вы двое остались у грузовика и наблюдали. — Мартинес засовывает за пояс свой Магнум. — Если будут непрошеные гости, просто завлеките их... заманите подальше... а потом сделайте круг, вернитесь и заберите нас. Понятно?

Дэвид лишь кивает снова и снова, словно нервозная кукла с качающейся головой.

— Да, вполне.

— Держите рацию при себе, и пока нас нет, оставайтесь на частоте.

Гас вручает приёмник Дэвиду, который всё еще кивает и невнятно бормочет.

— Ясно, понятно.

— Там сзади коробка с сигнальными ракетами, — говорит Гасу Мартинес. — Иди и принеси охапку. И аптечку захвати, ок?

Гас спешит к кузову, Мартинес тем временем смотрит на часы.

— До темноты осталось добрых четыре часа. Я хочу успеть добраться туда и обратно за это время, так что не тупим.

У Лилли остался всего один магазин большой ёмкости. Она вставляет его в Ругер, щёлкнув затвором.

— А что если мы найдём выживших?

— Это наша цель, — отвечает Мартинес, расстёгивая ножны и поправляя на ноге рукоятку ножа так, чтобы до него можно было легко добраться. — Плюс вертушка до сих пор может быть цела.

Лилли смотрит на него.

— У нас нет ни носилок, ни медикаментов, ни возможности забрать их с собой.

— Мы пересечём вон тот мост, когда доберёмся туда, — говорит Мартинес, поправляя на лбу пропитанную потом бандану.

Гас возвращается с полными руками сигнальных ракет, похожих на куски динамита.

Мартинес выдаёт каждому по ракете.

— Я хочу, чтобы все оставались вместе, в тесной связке... Но если по какой-то причине кто-то отделится, пусть запустит это, и мы найдём его. — он смотрит на Стерна. — Если попадёте здесь в передрягу, запускайте ракету. — он бросает взгляд на лысого толстяка. — Гас, я хочу, чтобы ты был по правому флангу с мачете. Не шуми. Используй винтовку только в крайнем случае. Я беру себе левый фланг, — глядит на Лилли. — Ты и Малыш идёте посередине.

Остин внимательно смотрит на небо. Набежали полуденные облака. День стал пасмурным и хмурым. Заболоченная местность впереди кишит неясными тенями. Год выдался дождливым, и сейчас почва выглядит непроходимой, вязкой, покрытой размывами и буреломами. Между ними и местом крушения вертолёта стоит густой лес из белых сосен.

— Там есть ручей, он течёт посреди леса, — говорит Мартинес, делая глубокий вдох и поднимая Магнум. — Мы будем идти вдоль него, сколько сможем, а потом сориентируемся по дыму. Все поняли?

Все кивают, молча проглатывая зарождающиеся опасения, которые ширятся среди них, словно вирус.

Мартинес кивает.

— Пойдёмте повеселимся.

* * *

Идти пока довольно тяжело. Неумолимая трясина засасывает подошвы их ботинок с влажным хлюпающим звуком, нарушающим первобытную лесную тишину. Они следуют за извивающимся потоком солоноватой воды, и чем дальше они углубляются в лощину, тем сильнее деревья закрывают солнечный свет.

— Ты в порядке, Гекльберри? — шепчет Лилли Остину, который идёт рядом с ней, крепко сжимая свой Глок сразу двумя вспотевшими ладонями.

— Просто офигительно, — лжёт он. Его длинные кудри откинуты с блестящего лица и перехвачены кожаной повязкой. Он нервно кусает губу, перебираясь через грязь.

— Тебе не стоит так держать свою пушку, — говорит она с усмешкой.

— Как «так»?

— Как будто ты коммандо из Дельта Форс. Просто держи её в руке.

— Хорошо.

— Если возьмёшь одного на мушку, просто распредели своё время. Они медлительные, так что просчитывай свои выстрелы. Не надо палить как бандит-одиночка.

Остин бросает на неё быстрый взгляд.

— Просто хочу быть готов... на случай если придётся спасать тебя.

Лилли закатывает глаза.

— Ну супер, теперь я чувствую себя в полной безопасности.

Она всматривается в деревья впереди и видит слабую струйку дыма, поднимающуюся над лесом. Кишащий насекомыми воздух пахнет палёными схемами и обгоревшим металлом. Рухнувший вертолёт всё ещё находится в нескольких сотнях ярдов, за далёкими соснами. Оттуда доносится едва уловимый треск пожара, почти не слышный из-за шуршания ветра в верхушках деревьев.

Справа, приблизительно в двадцати ярдах впереди от Лилли, Мартинес упорно идет вперед, пробираясь через подлесок, продираясь сквозь зелень с помощью своего боевого ножа. Слева, параллельно ему, устало тащится Гас. Его глаза гончей собаки высматривают среди теней кусак, на его плече покоится мачете. Неба над ним почти не видно из-за густого сплетения ветвей и виноградной лозы.

Лилли начинает ещё что-то говорить, когда перед Гасом появляется фигура.

Лилли останавливается и быстро наводит пистолет. У неё перехватывает дыхание. Она видит, как Гас поднимает мачете. Огромный ходячий — неживой мужчина, одетый в рваный комбинезон — стоит к нему спиной, пошатываясь на мёртвых ногах. Его голова повёрнута к месту крушения, как у собаки, услышавшей ультразвуковой свисток. Гас подкрадывается к нему сзади.

Мачете быстро опускается, и с хрустом клинок погружается в хрящеватую ткань черепа ходячего. Живой труп бьется в агонии, хлещет жидкость, рождая в тишине леса шум льющейся воды. Лилли едва переводит дух, когда ещё один звук справа привлекает её внимание.

В пятнадцати футах отсюда Мартинес расправляется с другим забредшим ходячим — высокой худощавой женщиной с седыми и спутанными, словно паутина, волосами — вероятно, бывшей фермерской женой, пренебрегающей щёткой для волос. Его нож протыкает её затылок как раз над шейными позвонками, умертвляя её со скоростью оторвавшегося тромба. Та даже не успела понять, что происходит.

Со вздохом облегчения Лилли опускает пистолет и осознаёт, что ходячих привлекает вид и шум крушения.

Мартинес останавливается и оглядывается на остальных.

— Все в порядке? — спрашивает он вполголоса, почти что драматичным шёпотом.

Все кивают. Они снова продвигаются вперёд, медленно, но неуклонно, сквозь густые деревья и туманный сумрак. Мартинес делает им знак поторопиться. Под ногами — болотистая, пропитанная водой почва, которая замедляет их шаг. Тени сгущаются, их окутывает запах раскалённого металла и горящего топлива, шум и треск нарастают.

Лилли становится дурно, её кожа покрывается мурашками. Она чувствует на себе взгляд Остина.

— Как думаешь, может, пора прекратить пялиться на меня?

— Я же не виноват, что ты такая классная, — говорит он с точно такой же нервной усмешкой.

Она негодующе качает головой.

— Ты можешь просто постараться сосредоточиться?

— Поверь мне, я полностью сосредоточен, — отвечает он, всё ещё сжимая пистолет, как в псевдополицейских шоу, и они продолжают свой путь.

* * *

Менее чем в ста ярдах от места крушения они набредают на размыв — кишащее насекомыми небольшое болотце, преграждающее им путь. В трясине крест-накрест лежат огромные упавшие сухие деревья. Мартинес жестами приказывает использовать брёвна для перехода. Гас идёт первым, вперевалку перебираясь по самому большому дереву. Мартинес следует за ним. За ним идёт Лилли, Остин замыкает. Практически достигнув берега, Остин ощущает, как что-то тянет его за джинсы. Остальные уже перешли и сейчас устало бредут по размыву. Остин останавливается. Сначала он думает, что зацепил кусок коры, но потом он бросает взгляд вниз.

Из топи торчат полуразложившиеся руки, цепляясь за его штанину.

Он вскрикивает, хватается за свою пушку, и в этот момент мёртвые пальцы сжимаются на щиколотке и тащат его вниз. Поднимаясь из трясины, склизкая верхняя половина гнилого туловища подбирается к его ногам. Невозможно определить, мужчине или женщине принадлежал этот безволосый череп, покрытый чёрной тиной, эти глаза, белые и матовые, как электролампочки. Труп по-черепашьи скалит чёрный рот и щёлкает сломанной челюстью.

Остин делает единственный выстрел — глушитель пистолета брызжет искрами — но не попадает в цель. Пуля лишь задевает обросшее водорослями темя кусаки, а затем плюхается в болото, не причинив тому никакого вреда.

В пятидесяти футах от него Лилли слышит звук выстрела. Она оборачивается, доставая на ходу оружие. Но тут её ноги запутываются, и девушка летит в грязь. Она неуклюже падает в сорняки. Пистолеты выскальзывают из её рук.

Остин пытается сделать второй выстрел, однако склизкий труп рвётся к его ноге. Словно скользкий чёрный кит, он поднимается из ила, щёлкая отвисшей челюстью и отвратительно рыча. Остин непроизвольно отдёргивается назад — из его груди вырывается пронзительный вскрик — и роняет пушку. Он наносит твари удар в зубы, носок его ботинка застревает во рту, полном гнилых чёрных зубов и зловонной слюны. Грязный кусака опрокидывается назад.

Лилли ползёт к своим пистолетам. Мартинес с Гасом в спешке бросаются на помощь, но уже слишком поздно. Огромный ходячий, с которого потоками льётся вода, практически прокусывает походный ботинок Остина марки Timberland, и парень отчаянно пытается нащупать что-то в своём кармане. В конце концов его рука натыкается на сигнальную ракету.

В самый последний момент — прежде чем склизкому кусаке удаётся прогрызть кожу на ботинке — юноша зажигает ракету и всаживает её ходячему в левый глаз. Тварь внезапно пятится назад, ослабляя свою хватку, запрокидывая косматую голову в фонтане искр.

Какое-то время Остин завороженно смотрит на пламя внутри гниющего черепа кусаки. В одно жуткое мгновение левый глаз ходячего накаляется жаром и рдеет, будто аварийные огни. Мертвец как подкошенный падает в болото. Его затылок вдруг взрывается, разбрызгивая искры, словно сопло сварочного аппарата.

Левый глаз мертвеца лопается как перегоревшая лампочка, выстреливает в Остина горячей струёй... и затем создание погружается в чёрную бездну.

Остин вздрагивает, вытирая лицо и неотрывно наблюдает, как кусачий снова исчезает в никуда... Пока от него не остаются лишь пузырьки воздуха, плавающие на поверхности жижи, и тусклое мерцание под водой. Наконец Остину удаётся отвести взгляд. Он подбирает пистолет и справляется со своим дыханием.

— Отличная работа, — говорит Лилли со сдержанной деликатностью, переходя по импровизированному мостику из бревна. — Иди сюда... давай руку.

Она помогает Остину встать, прочно удерживая его на покрытой грязью скользкой коряге. Он восстанавливает дыхание, проглатывает свой ужас и суёт пушку обратно за пояс. Парень смотрит ей в глаза.

— Она была близко, — он выдавливает дрожащую ухмылку. — Эта тварь могла легко схватить тебя.

— Да... слава Богу, ты был рядом, — говорит она с улыбкой, несмотря на то, что её сердце колотится, как сумасшедшее.

— ЛИЛЛИ!

Именно в этот момент раздаётся зычный голос Мартинеса, привлекая внимание Лилли к происходящему за её спиной.

В тридцати ярдах отсюда, за поваленными деревьями, в пелене едкого чёрного дыма Мартинес и Гас нашли место крушения.

— Идём, красавчик, — говорит Лилли, нервно скрипнув зубами. — У нас дела.

* * *

Вертолёт лежит на боку в пересохшем устье реки, его пробитый топливный бак сильно дымится. Лилли осторожно приближается, кашляя и отгоняя от лица чёрные клубы дыма. Она видит, как Мартинес подходит к кабине, низко пригибаясь, прижимая руку ко рту.

— Будь осторожен! — кричит Лилли, вытаскивая пистолеты. — Мало ли что там внутри!

Мартинес берётся за задвижку люка и, обжёгшись, отдёргивает руку.

— ТВОЮ Ж МАТЬ!

Лилли подходит ближе. Дым уже начал рассеиваться и теперь расходится, словно занавески, обнажая рыхлую обугленную почву вокруг места катастрофы. Лилли постепенно понимает, что пилот, должно быть, и направлялся к мягкой почве речного устья. Устланная листвой земля теперь вздымается от удара падения. Оторванный вертолётный винт, валяющийся в двадцати футах отсюда, выглядит так, будто кто-то завязал его в узел.

— Гас! Остин! Смотрите за окрестностями! — Мартинес указывает на примыкающую стену белых сосен выше по берегу. — Шум наверняка привлечёт стадо.

Гас и Остин мигом поворачиваются к лесу и наставляют оружие в темноту за деревьями.

Приблизившись к обломкам вертолёта, Лилли ощущает жар на своём лице. Фюзеляж лежит на правом боку, хвостовой отсек и задний винт чудовищно искорёжены. Одно шасси будто оторвано гигантской открывалкой для консервов. Верхний свод кабины и окна люка треснули и запотели — то ли из-за пассажиров, подвергшихся гипервентиляции, то ли из-за клубящегося дыма. Впрочем, неважно по какой причине, но заглянуть внутрь кабины невозможно. Большинство опознавательных знаков на обшивке и шасси покрыто копотью, но Лилли удаётся разглядеть буквы вдоль хвостовой части. Она видит W и, кажется, R... и вроде это всё.

Шум пожара стихает и становятся слышны приглушённые рыдания, доносящиеся из кабины. Мартинес резко поднимает руку. Он подкрадывается ближе.

Приближается Лилли с Ругерами наготове; курки взведены, и она готова выстрелить в любой момент.

— Просто будь осторожен!

Мартинес делает глубокий вдох и взбирается на бок фюзеляжа. Лилли подходит ещё ближе, держа люк на прицеле своих близняшек 22-го калибра. Балансируя на разрушенном металлическом каркасе, Мартинес снимает бандану и обматывает ею задвижку люка. Лилли слышит пронзительный крик.

— ...отсюда!..

Мартинес делает резкий толчок.

Дверца слетает с взвизгнувших петель, выпуская наружу облачко дыма и открывая растрёпанную фигуру обезумевшей женщины. В порванном пиджаке и шарфе, забрызганном кровью, она вываливается из кабины, кашляя и причитая.

— ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!

Лилли опускает пушки, понимая, что женщина не превратилась в ходячего. Мартинес вытаскивает жертву крушения из её смертельного капкана. Женщина извивается в его руках, на белом как стена лице — маска агонии. Одна нога страдалицы сильно обожжена, джинсовая материя обуглилась и превратилась в корку, блестящую от гноя и крови. Она прижимает левую руку к животу, через рукав свитера проступает распухший сломанный локоть.

— Лилли, дай руку!

Они оттаскивают женщину подальше от места аварии и кладут её на землю. На вид ей около сорока лет, может, чуть больше. Светлая кожа, обесцвеченные гидропиритом волосы, сведённое судорогой боли, мокрое от слёз лицо...

Она бормочет в истерике:

— Вы не понимаете! Мы должны...

— Всё хорошо, всё в порядке, — утешает ее Лилли, мягко убирая влажные волосы с её лица. — Мы можем вам помочь, здесь недалеко у нас есть врач.

— Майк!.. Он все ещё... — Её веки трепещут, тело выгибается в спазме, она закатывает глаза от боли. — Мы не можем оставить... мы должны... должны вытащить его... мы должны!..

Лилли гладит её по щеке — холодной, влажной и скользкой, как устрица.

— Постарайтесь сохранять спокойствие.

— ...мы должны похоронить его... это то, что я... перед тем, как он...

Её голова беспомощно свешивается набок, и женщина, внезапно, как свеча в порыве ветра, погружается в забытье.

Лилли поднимает глаза на Мартинеса.

— Пилот, — бросает тот, встречаясь тяжелым взглядом с Лилли.

К этому времени дым уже рассеялся полностью, жар поутих, Гас с Остином стоят на часах. Мартинес поднимается на ноги и возвращается к обломкам вертолёта. Лилли идёт за ним. Вдвоём они забираются на погнутое шасси, подтягиваются и заглядывают в открытый люк. Они смотрят внутрь, запах горелого мяса бьёт в нос.

Пилот мёртв. Всё ещё пристёгнутый к сиденью, мужчина в изорванном кожаном пиджаке по имени Майк неподвижно сидит в задымленной, полной искр кабине. Вся левая часть его туловища обуглена и обезображена пожаром. Сгоревшие пальцы на одной руке, одетой в перчатку, намертво прикипели к приборной доске. Когда Лилли заглядывает в эту адскую кабину, на какое-то мгновение у неё возникает чувство, что этот парень — настоящий герой. Он посадил вертолёт на влажную почву речного устья и тем самым спас жизнь своей пассажирке — его жене, девушке?

— Этому парню уже не помочь, — бормочет рядом Мартинес.

— Очевидно, — отвечает она, спускаясь обратно на землю.

Она бросает быстрый взгляд через болотце, где Остин стоит на коленях возле женщины, лежащей в беспамятстве, и проверяет её пульс на шее. Гас нервно поглядывает на лес. Лилли проводит рукой по лицу.

— Но мы, наверное, могли бы выполнить её просьбу, правда?

Мартинес слезает и оглядывает болотце. Ветер уносит прочь остатки дыма. Он трёт глаза.

— Я не знаю.

— Босс! — окликает его Гас с окраины леса. Из окрестных зарослей по ветру доносятся тревожные звуки. — Нам бы уже пора задумать об обратной дороге.

— Уже идём! — Мартинес поворачивается к Лилли. — Мы заберём женщину с собой.

— Но как насчёт...

Мартинес понижает голос:

— Ты же знаешь, что Губернатор сделает с этим парнем?

Хребет Лилли пронзает ярость.

— Это Губернатора не касается.

— Лилли...

— Парень спас жизнь той женщине.

— Послушай меня. У нас и так уйдёт чёртова уйма времени только на то, чтобы протащить её по этому лесу.

Лилли страдальчески вздыхает.

— И ты думаешь, Губернатор не поймёт, что мы бросили пилота?

Мартинес отворачивается от неё и сердито сплёвывает. Вытирает рот. Обдумывает всё.

— Босс! — опять зовёт Гас, и его голос звучит чрезвычайно взволнованно.

— Да мать твою, я же сказал, мы идём!

Мартинес внимательно смотрит на взрыхленную землю, думая, мучительно размышляя... до тех пор, пока решение не становится предельно ясным.

Глава 6.

Они возвращаются к грузовику, когда солнце начинает садиться и тени леса вокруг них удлиняются. Изнурённые дорогой назад через низину, где они столкнулись большим количеством ходячих, они принимают помощь Дэвида и Барбары, подтаскивая тела на самодельных носилках из берёзовых брёвен и ивовых веток к заднему люку грузовика. Они поднимают их по одному в переполненный грузовой отсек.

— Будьте с ней осторожны, — предупреждает Лилли Дэвида и Барбару, которые ставят носилки с женщиной между двух рядов ящиков с продовольствием. Женщина медленно приходит в себя, её голова раскачивается вперёд и назад, а глаза трепещут. В грузовике не остаётся места, и Барбара торопливо переставляет коробки и их ряды, чтобы создать дополнительное пространство.

— Она сильно пострадала, но держится изо всех сил, — добавляет Лилли, забираясь в грузовой отсек. — Хотела бы я сказать тоже самое про пилота.

Все головы поворачиваются в сторону задней дверцы, когда Гас и Мартинес вносят мёртвого пилота, чьи изуродованные останки всё ещё привязаны к носилкам. Дэвид расчищает место для трупа, отпихивая ряд консервированных персиков с одной стороны и освобождая узкую полоску на полу между рядами картонных коробок и полдюжиной баков пропана.

Дэвид вытирает свои подагрические руки о шёлковый жилет и пристально разглядывает останки пилота.

— У нас тут своего рода дилемма.

Лилли оглядывается через плечо и открывает дверцу, Мартинес вглядывается в темное пространство.

— Мы должны похоронить его, это длинная история.

Дэвид смотрит на труп.

— А что если он...?

— Следи за ним, — командует Мартинес. — Если он превратится, используй мелкокалиберный. Мы обещали той леди, что...

— Не сможем!

Внезапный возглас привлекает внимание Лилли к женщине, скорчившейся на железном полу в коконе из ивовых веток, её окровавленная голова свисает, качаясь взад-вперед. Её возбуждённые глаза широко раскрыты, а пристальный взгляд устремлён в потолок грузовика. Она судорожно бормочет, будто во сне:

— Майк, мы южнее... Что там... как же башня?

Лилли встаёт рядом с ней на колени.

— Всё в порядке. Вы в безопасности.

Барбара идёт к противоположному углу отсека, быстро срывает защитную крышку с галлона фильтрованной воды. Она возвращается к раненой женщине с кувшином.

— Вот, милая... глотни.

Женщина на носилках сжимается от боли, вода начинает литься ей в рот. Она кашляет и пытается говорить.

— ... Майк... он...?

— Бляха!

Раздаётся сзади голос Остина, который изо всех сил пытается забраться в грузовик. Нервно оглядываясь, он видит стадо ходячих, вышедших из леса, приблизительно на расстоянии двадцати ярдов. Их не менее десятка, и все они — крупные мужчины, чьи рты уже активно работают. Их молочные глаза мерцают в темноватом свете. Остин поднимается на борт, сжимая пистолет в потной руке.

— СЪЕБЫВАЕМ ОТСЮДА, СКОРЕЕ!

Хлопанье дверей заставляет всех подскочить. Двигатель ревёт. Шасси под ними вибрирует и дрожит. В вихре паров и пыли грузовик дает назад, Лилли хватается за ящики.

Сквозь развевающийся брезент она видит приближающихся ходячих.

Грузовик проезжает прямо по мёртвым, сваливая их как кегли в боулинге, от чего под крупными колёсами слышится влажный глухой стук. Во время ударов двигатель шумно скулит, а шины проворачиваются в жире гнилых органов.

Вырулив на дорожное покрытие, Гас переключается на положение переднего хода и грузовик, вихляя, грохочет по двухполоске в том направлении, откуда они прибыли. Лилли оборачивается к женщине с обесцвеченными волосами.

— Просто держись, милая, всё будет хорошо... мы доставим вас к доктору.

Барбара вливает еще немного воды через потрескавшиеся и обожжённые губы женщины.

Лилли склоняется к ней.

— Меня зовут Лилли, а это Барбара. Можете назвать своё имя?

Женщина что-то тихо произносит, ее голос заглушает рёв грузовика.

Лилли наклоняется ближе.

— Повтори, дорогая. Скажи нам своё имя.

— Крис-с-с... Кристина, — стискивая зубы произносит женщина.

— Кристина, не волнуйся... всё будет хорошо... ты справишься. — Лилли поглаживает влажный от пота лоб женщины. Дрожа и подёргиваясь на носилках, женщина дышит мелко и быстро. Её глаза прикрыты, а губы шевелятся, что-то тихо и расстроено бормоча. Лилли гладит её спутанные волосы. — Всё будет хорошо, — продолжает успокаивать ее Лилли, больше для себя, чем для пострадавшей.

Грузовик мчится по автостраде, а брезентовая заслонка хлопает на ветру.

Лилли оглядывается назад и видит вдалеке высокие размытые сосны. Солнце садится позади верхушек деревьев, создавая почти гипнотический эффект. На мгновение Лилли думает, что может и правда, всё будет хорошо. Возможно, в Вудбери всё стабилизируется. Возможно, беспринципные методы Губернатора на самом деле сберегут их. Ей хочется верить в Вудбери. Возможно ключ — в простой вере. Возможно, именно это поможет выжить...

Возможно, возможно, возможно...

* * *

— Где я? — хриплый голос, глухой и нетвердый.

Доктор Стивенс стоит у изголовья кровати в больничном халате и в очках в проволочной оправе, глядя на женщину из вертолета.

— Какое-то время у вас будет состояние слабости, — говорит он ей. — Мы вас слегка накачали.

Женщина по имени Кристина лежит на спине на самодельной каталке в одном из блоков в катакомбах под гоночным треком. Укрытая старым махровым халатом, с правой рукой, привязанной к импровизированной шине медицинской лентой, она отворачивает бледное, пепельное лицо от резкого света слепящей галогеновой лампы.

— Придержи это, Элис, буквально на секунду. — Стивенс передаёт медсестре пластмассовую бутыль с жидкостью для внутривенного вливания. Тоже в изодранном халате, с собранными в конский хвост волосами, Элис выдавливает улыбку и держит навесу бутыль, связанную с иглой в руке женщины.

— Г-где я? — снова хрипит Кристина.

Стивенс подходит к раковине, моет руки и берёт полотенце.

— Я мог бы быть с вами откровенным и сказать, что вы на Девятом Круге Ада, но на данный момент лучше воздержусь от громких фраз. — Он возвращается к ней и произносит с тёплой, но немного циничной улыбкой: — Вы находитесь в крупном городе Вудбери, растянувшемся на большой территории Дорджии... с населением один-чёрт-знает-каким. Меня зовут доктор Стивенс, а это Элис, и сейчас четверть восьмого, и, как я понимаю, вас извлекли сегодня днём из вертолёта...

Она кивает, а затем вздрагивает от приступа боли в животе.

— Какое-то время будет довольно болезненно, — говорит Стивенс, вытирая руки о полотенце. — У вас ожоги третьей степени более чем двадцати процентов вашего тела. Хорошая новость в том, что вам не понадобится кожная трансплантация... лишь небольшой отёк, который мы будем лечить внутривенно. Вам повезло — у нас было в запасе три литра глюкозы. Которую вы высосали, как пьяный матрос. Вы умудрились сломать в двух местах руку. За этим мы тоже понаблюдаем. Мне сказали, вас зовут Кристина?

Она кивает.

Стивенс щёлкает тонким фонариком, направляет его вниз и проверяет её глаза.

— Как ваша кратковременная память, Кристина?

Она делает мучительный вдох, мягко свистящий в её горле.

— С памятью в порядке... Мой пилот... Его зовут Майк... звали... Они его..?

Стивенс убирает фонарик в карман и становится серьёзным.

— Ваш друг умер при крушении, сожалею.

Кристина кивает.

— Я знаю об этом... но хочу знать... его тело... Они привезли его?

— Да, привезли.

— Это хорошо... потому что я обещала ему христианские похороны, — она с трудом глотает и облизывает сухие губы.

Стивенс опускает глаза в пол.

— Это очень замечательно... Похороны по-христиански. — Стивенс и Элис обмениваются взглядами. Стивенс снова смотрит на пациентку и улыбается. — Но все по порядку... хорошо? Сейчас давайте просто сосредоточимся на вашем восстановлении.

— В чём дело? Я что-то не то сказала?

Стивенс успокаивает раненную женщину.

— Ничего, не волнуйтесь об этом.

— Какие-то трудности с похоронами моего пилота?

Стивенс вздыхает.

— Знаете... Буду с вами честным. Не думаю, что это произойдёт.

Кристина кряхтит, пытаясь сесть. Элис помогает ей, мягко поддерживая её руку. Кристина смотрит на Стивенса.

— В чём дело, черт побери?!

Стивенс смотрит на Элис, затем на пациентку.

— Проблема в Губернаторе.

— В ком?

— В парне, который управляет этим местом. — Стивенс снимает очки, достаёт носовой платок и тщательно протирает линзы. — Полагаю, он воображает себя должностным лицом. Отсюда и прозвище.

Кристина морщит лоб, сбитая с толку.

— Этот парень…? — она подбирает слова. — Он...?

— Что он?

Она пожимает плечами.

— Он... как вы его назвали? Избранный? Он действительно официальное лицо?

Доктор бросает тяжёлый взгляд на Элис.

— Эмм... интересный вопрос.

— Избранный, точно... единогласно… им одним, — буркнула Элис.

Доктор протирает глаза.

— Всё немного сложнее, — он взвешивает свои слова. — Вы здесь новенькая. Этот человек... он альфа-самец в нашей небольшой конуре. Он лидер по умолчанию. Отвечает за всю грязную работу, — натянутая улыбка играет на узком лице Стивенса. Улыбка с долей презрения. — Проблема в том, что он вошёл во вкус.

— Не понимаю, о чём вы говорите, — поднимает на доктора взгляд Кристина.

— Послушайте. — Стивенс откладывает очки и устало проводит по волосам. — Чтобы не произошло с останками вашего друга... послушайте моего совета. Горюйте самостоятельно, воздайте ему молча.

— Не понимаю.

Стивенс смотрит на Элис, его улыбка пропадает. Он смотрит в глаза Кристины.

— Вы поправитесь. Приблизительно через неделю... когда ваша рука заживет... вам стоит подумать о том, чтобы уехать отсюда.

— Но я не...

— И ещё. — Стивенс обрывает её пристальным взглядом. Его голос становится на октаву ниже, а тон очень серьёзным. — Этот мужчина. Губернатор. Ему не стоит доверять. Понимаете? Он способен на всё. Просто постарайтесь избегать его... и выждите благоприятный момент, чтобы уйти отсюда. Понимаете, о чём я говорю?

Она не отвечает, а только смотрит на него и впитывает сказанное.

* * *

Темнота накрывает город. В некоторых окнах загораются фонари, в других — пульсирующий свет от непредсказуемых скачков тока генератора. Ночью, в Вудбери появляется сюрреалистическое чувство того, что двадцать первый век превращается в девятнадцатый, и эта атмосфера характерна для большинства переживших эпидемию поселений. В одном углу пламя газовой горелки освещает заколоченный, осквернённый МакДональдс, жёлто-оранжевый свет отражается в останках его разрушенных золотых арок.

Люди Мартинеса, расположившиеся на автоподъёмниках на ключевых позициях баррикад, начинают разбираться с растущим числом движущихся теней на опушках прилегающих лесов. После возвращения разведгруппы, количество ходячих немного возросло и сейчас с северной и западной стороны периодически раздаётся треск выстрелов. Греющийся в пурпурных туманных сумерках город становится похож на зону боевых действий.

Тяжело двигаясь мимо магазинных витрин с наполненным провизией ящиком из-под персиков, Лилли Коул направляется к своему зданию. Она слышит треск автоматной очереди, раздающийся позади неё, который эхом отзывается с другой стороны незащищённой от ветра улицы.

— ЛИЛЛИ, ПОСТОЙ!

Услышав голос, перекрывающий орудийный огонь, она останавливается и оборачивается через плечо.

В свете импульсных залпов трассирующих пуль, дугообразно уходящих в небо, размашистой походкой к Лилли приближается силуэт молодого человека, одетого в кожу и с ниспадающими на лицо кудрявыми локонами. На плече Остина висит вещмешок, заполненный провизией. Он живёт на расстоянии половины квартала от дома Лилли. На его лице играет большая, восторженная улыбка.

— Позволь мне помочь тебе.

— Не стоит, Остин, я справлюсь, — отвечает она, в то время как он пытается забрать у неё из рук груз. В течение какого-то неловкого момента они перетягивают ящик. Наконец, Лилли сдаётся.

— Ну хорошо, хорошо... возьми его.

Теперь Остин счастливо идёт рядом с ней, держа в руках ящик.

— Вот это был адреналиновый выброс сегодня, да?

— Полегче, Остин... не торопись.

Они направляются к дому Лилли. Недалеко от них, в конце улицы вдоль ряда полуприцепов блуждает вооружённый человек. Остин улыбается Лилли той самой небольшой провокационной усмешкой, которой докучал ей в течение многих недель.

— Полагаю, мы испытали дух товарищества на поле битвы? Типа сблизились там, да?

— Остин, не мог бы ты немного передохнуть?

— Я измотал тебя?

Лилли качает головой и смеётся, несмотря на нервозность.

— Ты настойчивый, этого у тебя не отнять.

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— Ты приглашаешь меня на свидание?

— Сегодня на арене будет бой. Почему бы нам не сходить, с меня конфеты, которые я сегодня нашел.

Лилли перестает улыбаться.

— Я не фанатка.

— Чего? Конфет?

— Очень смешно. Эти сражения — варварство. Я лучше съем битое стекло.

Остин пожимает плечами.

— Ну, как скажешь. — в его глазах вспыхивает идея. — Как насчёт того, чтобы вместо свидания, иногда давать мне какие-нибудь советы?

— Какие советы?

— Как бороться с мёртвыми. — внезапно у него на лице появляется торжествующее выражение. — Буду честен. С тех пор, как завертелось всё это дерьмо, я старался скрываться в больших группах... Никогда не оказывал сопротивления в одиночку. Я многому должен научиться. Я не как ты.

Она оглядывается на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты — сорви-голова, Лилли... ты холодная и расчётливая, настоящий Клинт Иствуд.

Они подходят к стоянке перед стоящим в тени домом Лилли: стены из красного кирпича, оплетённые сорняком виноградных лоз, похожих в угасающем свете дня на злокачественную опухоль.

Лилли останавливается, поворачивается к Остину и произносит.

— Спасибо за помощь, Остин. Дальше я сама. — Она забирает ящик и смотрит на него. — Всё же, я кое-что скажу. — Она облизывает губы и чувствует нарастающий приступ эмоциональной боли, сжимающей её внутренности. — Я не всегда была такой. Видел бы ты прежнюю меня! Я боялась собственной тени. Но когда я нуждалась в этом, кое-кто помог мне. Он не должен был. Поверь мне. Но все равно помог.

Остин не отвечает, просто кивает головой и выжидает пока она закончит свою мысль, так как видит, что что-то гложет её. Что-то важное.

— Я покажу тебе некоторые вещи, — говорит она под конец. — И, между прочим... это единственный способ, чтобы выжить. Помогая друг другу.

Остин улыбается и впервые, с тех пор как Лилли знает его, это тёплая, искренняя и бесхитростная улыбка.

— Я ценю это, Лилли. Сожалею, что вёл себя как мудак.

— Ты не был мудаком, — отвечает она, а затем, без предупреждения, она наклоняется к ящику и оставляет у него на щеке быстрый дружеский поцелуй. — Ты просто молод.

Она поворачивается и заходит в здание, мягко закрывая дверь перед его лицом.

Довольно долгое время, Остин продолжает стоять там, уставившись на широкую входную дубовую дверь, потирая щёку, словно её окропили святой водой.

* * *

— Док? — три быстрых коротких удара нарушают тишину больницы... сопровождаемые хриплым голосом со слабым сельским акцентом жителя Джорджии за дверью. — Новая пациентка принимает посетителей?

Из разных углов серой комнаты, построенной из шлакоблоков, Стивенс и Элис смотрят друг на друга. Они стоят возле стальных раковин, стерилизуя инструменты в ведре, ошпаривая их, пар поднимается к их напряжённым лицам.

— Подождите секунду! — кричит Стивенс, вытирает руки и подходит к двери.

Прежде чем открыть дверь, Стивенс смотрит на пациентку, сидящую на каталке, свесив длинные, перевязанные ноги. Кристина всё ещё одетая в робу, пьет из пластмассовой чашки фильтрованную воду. Её опухшее лицо — привлекательное даже со спутанными пшеничными волосами, перехваченными на затылке — напряжено.

В этот момент, прежде чем дверь открывается, между пациентом и доктором проскакивает что-то невысказанное. Стивенс кивает, а затем открывает дверь.

— Думаю, среди нас появилась храбрая маленькая леди! — глубоким низким голосом произносит посетитель, врываясь в комнату, как сила природы. Сухопарое тело Губернатора одето в боевой наряд: охотничий жилет, черная водолазка и камуфляжные брюки, заправленные в черные военные бутсы — он похож на второсортного диктатора маленькой страны. Его сияющие волосы цвета оникса достигают плеч и покачиваются при ходьбе, а подкрученные вверх длинные усы вьются вокруг его ухмылки.

— Я пришёл высказать своё почтение.

Вслед за Губернатором заходят Гейб и Брюс. Оба мужчины серьёзны и внимательны, как агенты секретной службы.

— Вот ты где, — Филипп Блейк говорит девушке, сидящей на каталке. Он подходит к её кровати, хватает ближайший металлический складной стул и ставит его рядом. — Как поживаете, маленькая леди?

Кристина ставит воду, а затем целомудренно подтягивает одеяло, прикрывая декольте.

— Полагаю, всё хорошо. Благодаря этим людям.

Губернатор плюхается на стул напротив неё, обхватывая своими жилистыми руками спинку сиденья. Его взгляд похож на взгляд чересчур навязчивого продавца.

— Доктор Стивенс и Элис — лучшие... можете не сомневаться. Не знаю, что бы мы без них делали.

Стивенс произносит с другого конца комнаты:

— Кристина, поздоровайтесь с Филиппом Блейком. Также известным, как Губернатор. — доктор вздыхает и отворачивается, словно чувствует отвращение к этой показной весёлости. — Филипп, это — Кристина.

— Кристина, — мягко произносит Губернатор, словно взвешивая имя. — Ну разве это не милейшее из имен?

Внезапная и сильная дрожь плохого предчувствия пробегает по позвоночнику Кристины. Что-то в глубоко посаженных глазах этого мужчины, тёмных как у пумы, нервирует ее.

Не отводя от неё свой блестящий тёмный пристальный взгляд, Губернатор обращается к остальным.

— Не против, если мы с дамой поговорим с глазу на глаз?

Кристина хочет возразить, но сила характера этого мужчины похожа на ревущую реку, проходящую через комнату. Остальные молча переглядываются, а затем, застенчиво, один за другим выходят из комнаты. Последним выходит Гейб, который замирает в дверном проёме.

— Я буду снаружи, босс, — произносит он. А затем...

Щелчок.

Глава 7

— Что ж, Кристина... добро пожаловать в Вудбери, — для начала Губернатор ослепительно улыбается раненной женщине хорошо заученной улыбкой. — Могу я спросить, откуда ты?

Кристина делает глубокий вдох, смотрит вниз на свою повязку. По какой-то пока неясной для нее самой причине, она чувствует необходимость сохранить в секрете телестанцию, на которой она работала. Вместо этого она просто говорит:

— Пригород Атланты, нам там довольно туго пришлось.

— А я из Уэйнсборо, такого маленького забытого Богом городка возле Саванны, — его усмешка становится шире. — Никаких наворотов, в отличие от богатых кварталов Хот-Ланты.

Она пожимает плечами:

— Уж кто-кто, а я уж точно не богата.

— Теперь там всё покатилось к чёртовой матери, правда? Кусачие выиграли эту войну, — он адресует ей очередную ухмылку. — Или же ты знаешь что-то такое, чего не знаю я.

Она пристально смотрит на него, не проронив ни слова.

Улыбка Губернатора гаснет.

— Могу я спросить, как ты оказалась в том вертолёте?

Какое-то мгновение она колеблется.

— Пилот был... моим другом. Его звали Майк, — она отбрасывает свою сдержанность. — Проблема в том, что я обещала ему христианское погребение.— Она ощущает жар от взгляда Губернатора, словно от печи. — Как вы думаете, я могла бы это устроить?

Стройный мужчина придвигает свой стул ближе к постели.

— Я думаю, мы должны быть в состоянии оказать тебе эту услугу... вот только... если ты будешь играть по правилам.

— Если я — что?

Губернатор пожимает плечами.

— Просто ответь на несколько вопросов. И всё.

Он достаёт из кармана своего жилета пачку жевательной резинки Juicy Fruit, вытаскивает одну пластинку и кладёт её в рот. Он предлагает пластинку и ей. Она отказывается. Он убирает жвачку и придвигает стул ещё ближе.

— Видишь ли, Кристина... дело в том... я несу ответственность за своих людей. Это некая... проверка фактов, к которой я стал склонен в последнее время.

Она смотрит на него.

— Я скажу вам всё, что вы хотите знать.

— Вы с пилотом были одни? Или до полета с вами были и другие люди?

Она снова с усилием сглатывает, мысленно подготавливаясь.

— Мы зимовали с несколькими людьми.

— Где?

Она пожимает плечами.

— Да знаете... то тут, то там.

Губернатор улыбается и качает головой.

— Слушай сюда, Кристина... так дело не пойдёт.— Он рывком ставит стул напротив каталки — достаточно близко, чтобы она могла почувствовать его запах: смесь сигарет, жевательной резинки и чего-то неразличимого, вроде тухлого мяса — и теперь разговаривает мягко: — Хороший адвокат в суде увидел бы возможность протестовать на основании того, что свидетель утаивает информацию.

Похоже, он собирается пересечь все границы, твердит голос у Кристины в голове, ему нельзя доверять, он способен на всё. Практически шёпотом она говорит:

— Я не знала, что я здесь под следствием.

Вытянутое, изборождённое складками лицо Губернатора меняется, благожелательность бесследно исчезает.

— Тебе не нужно меня бояться.

Она смотрит на него.

— Я вас и не боюсь.

— Правда заключается в том, что я не хочу никого принуждать делать что-то против его воли... никто не должен пострадать. — С небрежным жестом человека, расправляющего свои манжеты, он кладёт узловатую руку на край постели, между её бёдер, провоцируя — не касаясь её, только оставив руку между её перебинтованных ног. Его взгляд не двигается — он всецело сосредоточен на ней. — Правда в том... что я сделаю всё что угодно, чтобы быть уверенным, что эта община выживет. Ты понимаешь?

Она смотрит вниз, на его руку, на грязь под его ногтями.

— Да.

— Почему бы тебе не продолжить свой рассказ, милая, а я послушаю.

Кристина с болезненным вздохом меняет позу. Она неотрывно смотрит на свою повязку.

— Я работала на 9 канале, в филиале канала Fox в Северной Атланте. Была сегментным продюсером... продажа домашней выпечки, потерявшиеся животные и всё такое. Работала в той большой башне на Пичтри, которая с вертолётной площадкой на крыше.— Ей становится тяжело дышать; когда она говорит, боль сдавливает грудь. — Когда случилась эпидемия, около двадцати из нас оказались в ловушке на станции... Мы жили за счёт продуктов из кафетерия на пятом этаже... потом стали брать вертолёт для вылазок за припасами. — На секунду у неё перехватывает дыхание.

Губернатор внимательно смотрит на неё.

— Там ещё остались припасы?

Кристина качает головой.

— Ничего... ни еды... ни оружия... ничего. Когда продукты закончились, люди начали набрасываться друг на друга. — Она закрывает глаза, пытаясь остановить нахлынувший поток воспоминаний, похожих на кадры спецрепортажа с места боевых действий: забрызганные кровью мармиты, помехи на всех мониторах, чья-то отрезанная голова в заплесневевшей морозильной камере, вопли в ночи... — Майк защищал меня, благослови Господь его доброе сердце... Он был пилотом на перевозках... мы давно работали вместе... и в конце концов он и я... нам удалось прокрасться на крышу и угнать вертолёт. Мы думали, что наконец-то вырвались на свободу... но мы не знали… кто-то в нашей группе упорно не хотел, чтобы другие ушли. Он повредил вертолётный двигатель. Мы сразу это поняли. С большим трудом вылетели из города... пролетели миль пятьдесят... прежде чем услышали... увидели... — Женщина обречённо качает головой и поднимает глаза. — Вот так... остальное вы знаете, — она пытается скрыть охватившую её дрожь. Её голос становится пронзительным и полным горя. — Я не знаю, чего вы от меня хотите.

— Ты многое перенесла, — Губернатор похлопывает по её забинтованному бедру. Его поведение внезапно меняется. Он улыбается ей, отталкивается от постели и встаёт. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через всё это. Настали паршивые времена... но здесь ты в безопасности.

— В безопасности? — она не может совладать со вспыхнувшим гневом. Ярость струится из её глаз. Теперь проступает её несгибаемая сторона — бывалый продюсер, который ни от кого не потерпит всякой херни. — Вы серьёзно?!

— Абсолютно серьёзно, милая. Мы здесь строим нечто хорошее, нечто надёжное. И мы постоянно ищем хороших людей, которые присоединились бы к нам.

— Не думаю, — она бросает на него сердитый взгляд. — Я лучше попытаю счастья с кусачими, подальше отсюда.

— Спокойствие, солнышко. Я знаю, ты прошла через ад. Но это не причина отказываться от чего-то хорошего. Мы здесь строим сообщество.

— Оставьте ваши сказки для кого-нибудь другого! — практически выплёвывает слова ему в лицо. — Я знаю всё о вас.

— Ну хорошо, хватит, — он ведёт себя, словно учитель, журящий расшалившегося студента. — Давай немного отмотаем назад.

— Возможно, вам удаётся дурачить кого-то из этих мужланов своим милым режимом добродетельного пастыря...

Он бросается к ней и даёт ей пощёчину — удар слева наотмашь по покрытому ссадинами лицу — от силы удара её голова врезается в стену.

Женщина ловит воздух ртом и моргает, преодолевая боль. Она проводит рукой по лицу и находит в себе силы говорить очень мягко и размеренно.

— Я всю жизнь работала с мужчинами вроде тебя. Называешь себя губернатором? Серьёзно? Да ты просто задира, который наконец нашёл себе игровую площадку, чтобы покомандовать. Доктор рассказал мне о тебе всё.

Стоя над ней, Губернатор кивает и холодно улыбается. Его лицо застывает. Глаза прищуриваются, свет галогеновой лампы отражается в тёмных радужках двумя серебряными шпильками.

— Я пытался, — шепчет он, обращаясь скорее к себе, нежели к ней. — Видит Бог, я пытался.

Он вновь устремляется к ней, на этот раз хватаясь за её шею. Женщина одеревенело лежит на постели, пока он смыкает пальцы на её горле. Она смотрит в его глаза. Он душит её, и внезапно она затихает. Тело на каталке начинает биться в спазмах, заставляя колёса скрипеть, но она больше не чувствует боли. Кровь отливает от её лица. Она хочет умереть.

Губернатор мягко шепчет:

— Вот так... вот... вот... всё будет хорошо...

Её глаза закатываются, обнажая белки, лицо приобретает синюшно-багровый цвет. Ноги бьются и дёргаются, опрокидывая установку искусственной вентиляции. Стальная аппаратура с грохотом падает на пол, расплёскивая раствор глюкозы.

Женщина становится каменно-неподвижной, в её глазах застывает пустой взгляд, подёрнутый пеленой. Наступает тишина. Спустя мгновение Губернатор ослабевает хватку.

* * *

Филипп Блейк отступает от каталки, на которой бездыханно лежит тело женщины из Атланты. Её скрюченные руки и ноги свисают с края постели. Он переводит дух, делая глубокие вдохи и выдохи, приходя в себя.

В каком-то отдалённом уголке его мозга слабый голос возражает и пытается вырваться, но он загоняет его назад, поглубже в ту тёмную расщелину своего разума. Мужчина бормочет себе под нос, его голос едва различим для него самого, он словно убеждает кого-то в споре.

— Это должно было произойти... Фактически у меня не было выбора... не было выбора...

— БОСС?!

Приглушённый голос Гейба за дверью возвращает его к реальности.

— Секунду, — кричит он. В его тон возвращаются повелительные нотки. — Дай мне ещё минутку.

Он сглатывает ком в горле и подходит к умывальнику. Включает воду, ополаскивает лицо, моет руки и вытирается влажным полотенцем. Когда он собирается повернуться, он замечает над умывальником в стальной дверце шкафчика своё отражение. Его лицо, отсвечивающее в серебристой поверхности шкафчика, выглядит почти призрачным, полупрозрачным, нереальным. Он отворачивается.

— Входи, Гейб!

Дверь отворяется, и приземистый лысеющий мужчина заглядывает в комнату.

— Всё в порядке?

— Нужна помощь кое с чем, — говорит Губернатор, показывая на мёртвую женщину. — Всё нужно сделать как следует. Молчи и слушай.

* * *

В жилом доме рядом с ареной, на третьем этаже, среди пыльной тишины, в рабочем расстёгнутом халате сонно сутулится доктор Стивенс. Журнал Bon Appétit укрывает его аристократический пивной животик, рядом на ящике стоит полупустая бутылка контрабандного французского вина Pinot Noir. Стук в дверь заставляет его подпрыгнуть в кресле. Он тянется за своими очками.

— Док! — от приглушённого голоса за дверью он вскакивает и начинает суетиться.

Одурманенный вином и недосыпом, он семенит через так называемую гостиную своего спартанского жилища. Загромождённая картонными коробками и кипами найденной литературы, скудно освещённая керосиновыми фонарями, его квартира представляет собой убежище для неисправимого интеллектуала на случай конца света. Некоторое время Стивенс отслеживал отрывочные сообщения об эпидемии, которые поступали из Центра контроля заболеваний иp Вашингтона (часто их приносили с собой прибывшие группы выживших — напечатанные на скорую руку заказные листовки), но теперь все сведения пылятся на подоконнике, почти забытые в глубоком горе доктора по утраченной семье.

— Нужно потолковать, — произносит мужчина в коридоре, когда Стивенс открывает дверь.

Губернатор стоит снаружи, в темноте коридора, Гейб и Брюс — по бокам, через их плечи переброшены винтовки. Тёмное, заросшее лицо Губернатора излучает притворное радушие.

— Не беспокойся насчёт молока и печенек, мы ненадолго.

Стивенс пожимает плечами и проводит трёх мужчин в гостиную. Все ещё сонный, доктор жестом указывает на ветхую софу, заваленную газетами.

— Если сможете найти, где присесть в этом свинарнике, то будьте как дома.

— Мы постоим, — ровным голосом говорит Губернатор, окидывая взглядом лачугу. Гейб и Брюс обходят Стивенса сзади — хищники, кружащие перед атакой.

— Итак... чем я заслужил этот неожиданный... — начинает свою речь доктор, и в этот момент дуло пистолета-пулемёта целует его в затылок. Он чувствует, как Гейб давит глушителем полуавтоматического пистолета в шейные позвонки, курок взведён и готов к выстрелу.

— Ты изучаешь историю, док, — Губернатор кружит вокруг него, как шакал. — Я уверен, ты помнишь, во времена холодной войны, когда русские всё ещё держали нас на прицеле своей атомной хрени... у них было одно выражение. Гарантированное взаимное уничтожение... Они называли его MAD (игра слов: 1. M.A.D. = Mutually Assured Destruction гарантированное взаимное уничтожение; 2. mad (англ.) сумасшедший, бешеный, безумный — прим. перев.). В чем тут игра-то? Нет тут никакой игры слов – он же никак это не обыгрывает, ни слова про безумие, он просто констатитурует, что вот так это называлось.. ничего такого….так шта…вощемта… может я чего не улавливаю. Но вряд ли.

У Стивенса колотится сердце, во рту пересыхает.

— Я в курсе этого выражения.

— Вот что у нас с тобой происходит, — Губернатор останавливается напротив него. — Если я падаю — ты падаешь вместе со мной. И наоборот. Улавливаешь?

Стивенс сглатывает.

— Если честно, я не имею ни малейшего представления, о чём ты говоришь.

— Эта девка, Кристина, у неё сложилось впечатление, что я плохой парень, — Губернатор всё ещё наматывает круги вокруг него. — Ты, конечно же, ничего не знаешь о том, откуда у неё такое мнение, правда?

Стивенс начинает:

— Послушай, я не...

— Захлопни пасть! — Губернатор вытаскивает чёрный револьвер 9-го калибра, кладёт палец на спуск и упирается глушителем доктору в подбородок. — Твои руки теперь в крови, док. Смерть этой девчонки на твоей совести.

— Смерть? — ствол пистолета давит так, что голова Стивенса запрокидывается вверх. — Что ты наделал?

— Я выполнил свой долг.

— Что ты с ней сделал?

Губернатор шипит сквозь сжатые зубы:

— Я исключил её из этого уравнения. Она была угрозой нашей безопасности. Знаешь, почему?

— Что это...

— Знаешь, почему она была угрозой, док? — он усиливает давление на его подбородок. — Она была угрозой из-за тебя.

— Я не знаю, о чём ты.

— Ты же умный мужик, док. Я думаю, ты точно знаешь, о чём я говорю, — давление ослабевает, он убирает пистолет и продолжает наматывать круги. — Гейб, отойди. Отпусти его, сейчас же.

Гейб опускает оружие и отступает. Доктор коротко вздыхает, у него дрожат руки. Он смотрит на Губернатора.

— Чего ты хочешь, Филипп?

— Я ХОЧУ ТВОЕЙ ПРЕДАННОСТИ, ЧЁРТ ПОБЕРИ!

Рык Губернатора, внезапно раздавшийся в комнате, кажется, изменяет давление воздуха. Остальные трое мужчин молча застывают. Доктор глядит в пол, сжав кулаки, его сердце гулко бьётся.

Губернатор продолжает расхаживать вокруг доктора.

— Ты знаешь, что происходит, когда ты наносишь урон моему имиджу в этом городе? Люди начинают нервничать. А когда они начинают нервничать, они становятся безрассудными.

Доктор всё ещё смотрит в пол.

— Филипп, я не знаю, что та женщина сказала тебе...

— Все жизни здесь балансируют на грани, док, а ты раскачиваешь ебанную лодку.

— И что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?

— Я не хочу, чтобы ты говорил, я хочу, чтобы ты хотя бы раз послушал. Я хочу, чтобы ты закрыл свою охуенно умную пасть, и послушал, и подумал кое о чём.

Доктор испускает слабый вздох раздражения, но не произносит ни слова.

— Я хочу, чтобы ты учёл то, что произошло с той девкой, прежде чем настраивать кого-то ещё против меня, — Губернатор подходит к нему ближе. — Я хочу, чтобы ты сосредоточил на этом свой великий ум. Можешь сделать это для меня?

— Как пожелаешь, Филипп.

— И я хочу, чтобы ты учитывал ещё кое-что. Я хочу, чтобы ты обратил внимание на то, какой ты счастливчик... ты обладаешь умениями, которые держат тебя на плаву.

Доктор смотрит на него снизу вверх.

— Что ты имеешь в виду?

Губернатор сверлит его взглядом.

— Скажем так: лучше молись, чтобы мы не нашли другого чертова врача. Сечёшь мою мысль?

Доктор опускает глаза.

— Я понимаю, Филипп. Не нужно мне угрожать.

Теперь Губернатор поворачивает к нему голову и улыбается.

— Док... да ладно тебе... это же я, — к нему уже вернулся шарм старого коммивояжёра. — Мы же просто пара соседей, которые грызутся из-за бочки с солёными огурцами. — Филипп смотрит на наручные часы. — По правде говоря, мы были бы рады сыграть с тобой партийку в шашки, но у нас есть...

Его слова прерывает звук откуда-то снаружи, привлекающий всеобщее внимание.

Вначале слабый, доносящийся по ветру, характерный треск выстрелов из ружья 50-го калибра слышится с востока. Их продолжительность и интенсивность — несколько раз стреляют в разных местах, — говорит о серьёзной перепалке.

— Тихо! — Губернатор поднимает руку и вытягивает шею к окну. Вроде бы звуки доносятся с северо-восточного угла баррикады, но с этого расстояния тяжело судить наверняка. — Похоже, немаленькая заварушка, — говорит Губернатор Гейбу.

Брюс с Гейбом перебрасывают стволы на грудь, сняв предохранители.

— Идём! — Губернатор стремительно покидает комнату. Гейб и Брюс по пятам следуют за ним.

* * *

Они выбегают из жилища Стивенса, оружие наготове. Губернатор впереди, в руке у него пистолет 9-го калибра со взведённым курком.

Ветер несёт им под ноги всякий мусор. Они сворачивают на восток. Эхо автоматной пальбы уже растаяло в свежем бризе, но они видят пару вольфрамовых прожекторов — примерно в трехстах ярдах отсюда. Оба луча мечутся вверху, пересекая силуэты крыш.

— БОБ! — Губернатор замечает пожилого медика, свернувшегося калачиком напротив витрины магазина за полквартала от них. Закутавшись в старенькое одеяло, весь дрожа, пропойца припадает к земле, его широко распахнутые глаза следят за перепалкой. Он выглядит так, будто стрельба разбудила его всего пару секунд назад. Бледный и взволнованный, мужчина словно проснулся из одного кошмара и очутился в другом. Губернатор спешит к нему. — Ты что-нибудь видел, дружище? Нас атакуют? Что происходит?

Какое-то мгновение медик только сипит, кашляя и тяжело дыша.

— Точно не знаю... слышал какого-то парня... всего секунду назад он шёл от стены... — Он опять сгибается в приступе кашля.

— Что он говорил, Боб? — Губернатор берёт старика за плечо и слегка трясёт его.

— Он сказал... это новоприбывшие... что-то такое... новые люди.

Губернатор вздыхает с облегчением.

—Ты уверен, Боб?

Пожилой мужчина кивает.

— Говорил что-то про новичков, которые входили со сворой ходячих на хвосте. Впрочем, они всех их сняли — ходячих, вот что.

Губернатор похлопывает старика по плечу.

— Это утешительная новость, Боб. Ты побудь здесь, пока мы всё не проверим.

— Да, сэр, так и сделаю.

Губернатор поворачивается к своим людям, говоря теперь вполголоса.

— Пока мы не возьмём ситуацию под контроль, вы, ребята, держите пушки наготове.

— Будет сделано, босс, — отвечает Гейб, опуская дуло винтовки Bushmaster, однако продолжая держать её наперевес в своих мясистых ладонях. Он убирает руку в перчатке со спускового крючка и кладёт указательный палец на ложе. Брюс с нервным сопением делает то же.

Губернатор мельком смотрит на своё отражение в окне хозяйственного магазина. Он приглаживает усы, убирает с глаз прядь чёрных как смоль волос и бормочет:

— Что ж, парни, давайте выкатим наш приветственный вагон.

* * *

Поначалу, стоя в облаке ярко-белого света и пороха, Мартинес не слышит тяжёлых шагов, приближающихся из тёмного пространства примыкающей улицы. Он слишком занят той кутерьмой, которая поднялась в городе из-за новоприбывших.

— Я забираю их к главному, — говорит Мартинес Гасу, который стоит возле просвета в стене, держа охапку конфискованного оружия: пару полицейских дубинок, топор, парочку пистолетов 45-го калибра и какую-то разновидность причудливого японского меча в богато украшенных ножнах. Воздух смердит гнилым мясом и раскалённым железом, ночное небо заволокло тучами.

Позади Гаса, в дымке от выстрелов, видны разорванные тела, лежащие на земле снаружи от баррикады и разбросанные в просвете по мостовой. Свежеподстреленные мертвецы дымятся в ночной прохладе, брусчатка блестит от чёрных густых брызг.

— Если я услышу хоть об одном кусачем, подошедшем к стене ближе чем на двадцать футов, — грозно говорит Мартинес, обводя взглядом каждого из двенадцати мужчин, робко столпившихся вокруг Гаса, — то вы об этом тоже услышите! Вычистить дом!

Затем Мартинес поворачивается к новеньким.

— Вы, ребята, можете идти за мной.

На мгновение трое незнакомцев у стены недоверчиво и нерешительно замирают, щурясь в слепящем свете прожекторов — двое мужчин и женщина, спинами к баррикаде, словно заключённые, пойманные при побеге. Разоружённые и дезориентированные, грязные от скитаний, мужчины облачены в полицейскую экипировку, женщина — в балахон с капюшоном, который на первый взгляд кажется перенесённым сюда из другого времени, словно монастырское одеяние или плащ какого-то секретного ордена.

Мартинес делает шаг к троице и начинает говорить что-то ещё, когда позади него раздаётся звук знакомого голоса.

— Дальше я сам, Мартинес!

Мартинес моментально оборачивается и видит приближающегося Губернатора. Гейб и Брюс следуют за ним по пятам.

Губернатор подходит, весь в образе заправского хозяина города, «эй-дружище-рад-нашей-встрече», не считая только беспрестанно сжимающихся—разжимающихся кулаков.

— Я был бы рад лично сопровождать наших гостей.

Мартинес кивает и молча отступает на шаг. Губернатор делает паузу, выглядывая в просвет, образованный отогнанным тягачом.

— Ты нужен мне на стене, — вполголоса объясняет Губернатор Мартинесу, указывая на остатки резни. — Вычисти всех кусачих, которых наверняка привели эти.

Мартинес продолжает кивать.

— Да, сэр, Губернатор. Я не знал, что ты лично придёшь за ними. Они твои.

Широко улыбаясь, Губернатор поворачивается к незнакомцам.

— Идите за мной, ребята. Я проведу для вас небольшую экскурсию.

Глава 8.

Поздним вечером, приблизительно в восемь сорок пять, Остин добирается до арены. Он сидит в одиночестве лицом к сцене за проржавевшим сетчатым ограждением в конце второго ряда, и думает о Лилли. Он думает о том, стоило ли ему посильнее надавить на неё, чтобы она пришла с ним сюда. Думает о том взгляде, каким она посмотрела на него ранее, о нежности, промелькнувшей в карих глазах прямо перед поцелуем — и чувствует странную смесь волнения и паники в животе.

С сильным грохотом вокруг стадиона оживают ксеноновые лампы, освещая полосу грязи и захламлённую площадь, трибуны вокруг Остина начинают медленно заполняться шумными горожанами, жаждущими крови и катарсиса. Воздух прихвачен морозцем и сильно пахнет горючим и ходячими, и Остин чувствует странную отрешенность от всего этого.

Он одет в толстовку с капюшоном, джинсы и мотоциклетные бутсы, его длинные волосы перехвачены сзади кожаным ремешком. Он беспокойно ёрзает на жёстком и холодном сидении, его мышцы болят после дневного приключения. Он никак не может принять удобное положение. Остин пристально вглядывается в противоположную сторону арены и видит, как тёмные порталы заполняются ходячими трупами на массивных цепях. Помощники начинают выводить кусачих на арену и в серебристом бегающем свете мёртвые лица похожи на лица актеров театра Кабуки, разрисованные, словно отвратительные клоуны.

Толпа разражается шумом, свистом и хлопаньем. Ходячие занимают свои места на обсыпанном гравием участке, их флегматичное рычание и мычание сливается с возрастающими голосами зрителей и создаёт неземной шум. Остин смотрит на сцену. Он никак не может выбросить Лилли из головы. И рёв, стоящий вокруг него, начинает убывать... убывать.. и убывать... и всё, что он слышит — это голос Лилли, дающей ему обещание.

Я покажу тебе кое-что... единственный способ выжить... помогать друг другу.

Кто-то пихает Остина в рёбра и возвращает его в реальность.

Он оглядывается вокруг и видит старика, севшего рядом с ним.

Это склочный старый хасид-еврей, умудрившийся пережить эпидемию в Атланте, у него пожелтевшая от никотина борода, древнее лицо, морщинистое как скомканный пергамент, он одет в потрёпанное чёрное пальто и широкополую шляпу. Его зовут Сол. Остин видит его почерневшие гниющие зубы, когда он с улыбкой произносит:

— В старом городе будет сегодня жарко... согласен?

— Совершенно верно. — Остин чувствует смятение, и головокружение. — Жду не дождусь.

Остин возвращает взгляд на стадо ходячих на краю трека и от этого вида чувствует боль в животе. У одного из кусачих, тучного мужчины в комбинезоне, забрызганном желчью, из раны на животе висит узел тонких кишок. Другая потеряла часть своего лица и когда она стонет и натягивает цепь, её верхние зубы мерцают в свете фонарей. Остин быстро теряет энтузиазм к поединкам. Лилли права. Он смотрит на липкую ступеньку под скамейкой, усыпанную сигаретными окурками, лужами безалкогольных напитков и несвежего пива. Он закрывает глаза и думает о милом лице Лилли, с усыпанными веснушками носом и тонкой шеей.

— Прошу прощения, — произносит он, встаёт и проталкивается мимо старика.

— Лучше поторопись, — бормочет старик, лихорадочно моргая. — Шоу скоро начнётся.

Остин уже на полпути в проходе. Он не оглядывается.

* * *

Когда он пересекает город, двигаясь мимо теней магазинных витрин и темных зданий, расположенных на главной улице, Остин замечает полудюжину человек, направляющихся к нему с противоположной стороны улицы.

Посильнее запахнув свою обтягивающую толстовку с капюшоном, засунув руки в карманы и опустив голову, он продолжает идти. Избегая зрительного контакта с движущейся группой, он узнаёт Губернатора, который, раздуваясь от гордости, как гид ведёт трёх незнакомцев, раздуваясь. Брюс с Гейбом идут позади, держа винтовки наготове.

— ...Сторожевой пост в миле отсюда — полностью заброшен, — рассказывает незнакомцам Губернатор. Остин никогда их раньше не видел. Губернатор обходится с ними как с ВИП-гостями. — Весь провиант перенесён внутрь, — продолжает он. — Мы всё привели в порядок. Очки ночного видения, снайперские винтовки, боеприпасы, вы увидите их в действии. Без всего этого здесь было бы хреново.

Остин переходит на противоположную сторону улицы и получает возможность получше разглядеть новых людей.

Оба мужчины и женщина выглядят так, словно пострадали на войне, мрачные и немного нервные. Все они одеты в защитное полицейское снаряжение. Старший из мужчин выглядит более жёстким, недоброжелательным и хитрым. Рыжеволосый мужчина с седой бородой идёт рядом с губернатором и Остин слышит его слова.

— Вам, похоже, повезло. Куда вы нас ведёте? Там светло, что там? Бейсбольный матч?

Прежде чем они исчезают за углом, Остин оборачивается через плечо и встречается взглядом с одним из двух незнакомцев. На нём защитный шлем, он вроде бы азиат, его возраст невозможно определить на расстоянии и при этом освещении.

Женщина выглядит более интересной. Её худое лицо едва видно в тени капюшона. На взгляд Остина, ей около тридцати-пяти, она афро-американка и экзотически красива.

На мгновение, у Остина возникает нехорошее предчувствие насчет этих людей.

— Что ж, друзья, — он слышит слова Губернатора, когда они исчезают из вида, — мы здесь не единственные счастливчики. Вы появились в самое подходящее время. Сегодня ночь сражения...

Остальную часть разговора уносит ветер и скрывает тень, когда толпа поворачивает за угол. Остин выдыхает, необъяснимое чувство страха отпускает и парень направляется в сторону Лилли.

Через минуту он подходит к её дому. Ветер усиливается, подхватывает мусор и кружит его через порог. Остин останавливается, опускает капюшон, убирает с глаз прядь вьющихся волос, повторяя про себя то, что хочет сказать.

Он подходит к её двери и делает глубокий вдох.

* * *

Лилли сидит в старом кресле возле окна, рядом с ней на столике, над поваренной книгой в мягкой обложке, открытой на главе с южными гарнирами, мерцает свеча, когда внезапный стук в дверь прерывает её задумчивость.

Она думала о Джоше Гамильтоне, и всей той еде, которую он мог приготовить, если бы выжил, и смесь горя и сожаления отгоняют от Лилли голод по чему-то большему, чем консервированное мясо и рис быстрого приготовления. Она также много думала о Губернаторе в тот вечер.

За последнее время страх Лилли перед этим мужчиной трансформировался в нечто иное. Она никак не может выбросить из головы то, как Губернатор приговорил убийцу Джоша — городского мясника — к ужасной смерти в лапах голодных ходячих. В смешанных чувствах позора и удовлетворения, в своих тёмных мыслях Лилли вновь и вновь переживает этот акт мести. Мясник получил то, что заслужил. И возможно, только возможно, Губернатор — единственный, кто был способен восстановить эту несправедливость. Око за око.

— Кого чёрт несёт...? — ворчит она, поднимаясь с кресла.

Босиком она пересекает комнату и её рваные джинсы-клёш волочатся по грязному деревянному полу. На ней топ оливкового цвета, с V-образным вырезом на груди, под ним спортивный бюстгальтер, и ожерелье из сыромятной кожи с бусинками вокруг шеи. Её волосы льняного цвета собраны на макушке головы в пучок. Её простоватое чувство стиля, развившееся на товарах из секонд-хенда и Армии Спасения Мариетты, сопротивлялось до конца в пост-эпидемическом мире. В каком-то смысле, чувство стиля стало её бронёй, её защитным механизмом.

Она открывает дверь и смотрит на Остина, стоящего в темноте.

— Прости за беспокойство, — застенчиво произносит он, сжимая руки, словно они вот-вот отвалятся. Вокруг узкого лица затянут капюшон толстовки и на какой-то краткий момент Лилли не узнаёт его. Его глаза потеряли надменный блеск, который постоянно мерцает в них. Выражение лица смягчилось, и сквозь твердую раковину проявился живой человек. Он пристально смотрит на неё. — Ты не занята?

— Да, я как раз говорила по телефону со своим биржевым маклером, перводила миллионы с офшорных хедж-фондов, — смеётся она.

— Мне зайти позже?

— Это была шутка, Остин. Помнишь, юмор? — вздыхает Лилли.

— Точно, — печально кивает он. Он изображает улыбку. — Я немного торможу сегодня.

— Что я могу для тебя сделать?

— Ну...хм. — Он оглядывает тёмную улицу. Практически весь город сейчас на арене на ночном гулянии. Только ветер гоняет мусор вдоль пустых тротуаров и шумит теперь бесполезными линиями электропередач, производя жуткий жужжащий звон. Лишь несколько людей Мартинеса с АР-15 и биноклями патрулируют на баррикадах. Время от времени прожектор освещает серебряным лучом соседние леса. — Я подумал, что если ты не очень занята, — он запинается, избегая встречаться с ней глазами, — может, начнём обучение сегодня?

— Обучение? — она вопрошающе смотрит на него.

Он неловко прочищает горло, опускает взгляд.

— Ты сказала, что можешь показать мне кое-какие приёмы... дать мне совет... ну знаешь... как обращаться с кусачими, чтобы защитить себя.

Она смотрит на него и глубоко вздыхает. Затем улыбается.

— Дай мне секунду — я возьму пистолеты.

* * *

Они направляются к вокзалу на восточной окраине города, как можно дальше от огней и шума арены. Когда они добираются до него, Лилли поднимает воротник куртки, чтобы защититься от холода. В воздухе витает запах метана и болотный газ — смесь гниения — окружает их в залитых лунным светом тенях дворов. Лилли быстро поясняет Остину несколько вариантов сценариев и задаёт ему вопросы. У Остина девятимиллиметровый Глок и складной нож, вложенный в ножны на правом бедре, подвязанный сыромятной кожей.

— Давай, продолжай идти, — говорит она ему, пока он медленно идёт вдоль опушки леса, держа в правой руке пистолет, но не кладя палец на спусковой крючок. Прошёл почти час и Остин стал беспокойным. Ночной шум гудения и вибрации леса, стрекот сверчков и шелест веток, постоянное шевеление угрожающих теней позади деревьев. Лилли идёт рядом с тихим авторитетом инструктора. — Ты всегда должен двигаться: не слишком быстро, но и не слишком медленно... только держи глаза открытыми.

— Думаю, как-то так, правильно? — спрашивает он со следами раздражения в голосе. На его оружие надет один из глушителей Лилли. Капюшон толстовки обтягивает лицо. Вдоль деревьев тянется забор из сетки рабицы, когда-то служивший для безопасности железнодорожных складов. След угольной пыли бежит вдоль ряда брошенных железнодорожных путей, заросших травой.

— Я велела тебе снять капюшон, — говорит она. — У тебя должно быть открыто периферическое зрение.

Так он и поступает, продолжая двигаться вдоль деревьев.

— Так?

— Так лучше. Ты всегда должен знать, что вокруг. Ключ в этом. Это важнее чем твой выбор оружия, чем манера держать топор, чем что-либо еще. Ты всегда должен знать, что по обе стороны от тебя. И что находится позади тебя. Чтобы всегда при необходимости иметь путь для отступления.

— Понял.

И никогда-никогда-преникогда не позволяй окружить себя. Они медлительные, но при большом количестве могут создать толпу.

— Ты уже говорила это.

— Суть в том, чтоб ты всегда знал, куда бежать, если понадобится. Помни, ты всегда быстрее... но это не значит, что они не могут загнать тебя.

Остин кивает и смотрит через плечо, отслеживая темноту по обе стороны путей. Он оборачивается и медленно идёт назад по путям, разыскивая тени.

Лилли наблюдает за ним.

— Убери на секунду пистолет, — произносит она. — Доставай нож. — Она наблюдает за тем, как он меняет оружие. — Хорошо, допустим, у тебя нет патронов, ты изолирован и может даже потерялся.

— Лилли, мы уже дважды отрабатывали это, — он бросает на неё косой взгляд.

— Отлично, ты умеешь считать.

— Да брось...

— И мы снова отработаем этот момент, в третий раз, поэтому отвечай. Как ты выхватишь нож?

Он вздыхает, двигаясь вдоль деревьев, под ботинками хрустит пепел.

— Хватаю лезвием вниз, крепко держа за рукоять... Я не тупой, Лилли.

— Я никогда не говорила, что ты тупой. Скажи, зачем ты держишь нож таким образом?

Он продолжает идти вдоль опушки леса, двигаясь рассеянно, покачивая головой.

— Держу так, потому что у меня лишь один шанс воткнуть его в череп, и я должен сделать это резко.

Лилли замечает странную балку — кусок пропитанной креозотом шпалы, лежащую на путях, на расстоянии двадцати футов. Она молча подходит к ней.

— Продолжай, — говорит она. Одним быстрым, осторожным движением, она пинает её под ноги Остину. — Почему ты делаешь это резко?

Он скучающе вздыхает, беспечно продолжая двигаться назад.

— Делаю это резко, поскольку у меня есть только один шанс, чтобы уничтожить мозг. — Он медленно идёт в сторону балки, выхватывает нож, не осознавая препятствия на своём пути. — Я не идиот, Лилли.

Она ухмыляется.

— О, да, ты — ниндзя, судя по тому как ты расчищал для нас путь к месту крушения. У тебя все под контролем.

— Я не боюсь, Лилли, говорил тебе тысячу раз, я был рядом...

Он спотыкается о железнодорожный узел.

— Блять! — ругается он, упав на землю, поднимая столбы пыли из золы.

Сначала Лилли смеётся, пока Остин секунду сидит с побеждённым, смущённым и оскорблённым видом. В темноте, в его глазах сверкают эмоции, а кудри свисают на лицо. Он похож на побитую собаку. Смех Лилли затихает, ее одолевает чувство вины.

— Прости, мне жаль, — бормочет она, становясь перед ним на колени. — Я не хотела... — Она поглаживает его плечо. — Мне жаль, я сволочь.

— Всё в порядке, — мягко отвечает он, делая глубокий вздох и опустив взгляд. — Я заслужил это.

— Нет. Нет. — Она садится рядом с ним. — Ты не заслужил ничего из этого.

Он смотрит на неё.

— Не переживай об этом. Ты просто пытаешься мне помочь, я ценю это.

— Половину времени я не знаю, что творю. — Она потирает лицо. — Я знаю только... что мы должны быть готовы. Мы должны быть... ненавижу так говорить... но мы должны быть такими же кровожадными, как кусачие. — она смотрит на него. — Это единственный способ выжить.

Они встречаются взглядами. Окружающий их гул усиливается, ночные звуки становятся громче. Вдалеке, едва слышно, раздаются завывания зрителей с гоночного трека, приветствующих кровопролитие.

— Ты начинаешь говорить как Губернатор, — наконец произносит Остин.

Лилли смотрит вдаль и молчит, слушая звуки, принесённые ветром.

— Лилли, я подумал... что, если лучше не будет? Что если это — всё? Что если это навсегда? — Остин облизывает губы и смотрит на неё.

Лилли думает над его словами.

— Это неважно. До тех пор, пока мы есть друг у друга... и мы готовы делать то, что требуется... мы выживем.

На мгновение её слова зависают в воздухе. Незаметно для них самих они сближаются, рука Лилли задерживается на его плече, его рука опускается на её спину.

Внезапно Лилли осознаёт, что если сначала она думала о единстве всего сообществе, то сейчас она думает о них с Остином. Она склоняется к нему, и он тянется к ней навстречу. Она чувствует, как что-то в ней слабеет, отпускает, их губы соприкасаются и уже когда они собираются поцеловаться, Лилли неожиданно отстраняется.

— Что это? Боже, что это?

Она чувствует что-то влажное ниже его талии и смотрит вниз.

Подол его толстовки пропитан кровью. Она капает ручейками на покрытую листвой землю, черная и блестящая как нефть. Лезвие ножа, разрезавшее плоть на его бедре при падении, торчит из дырки на джинсах. Остин кладет на него руку.

— Дерьмо, — произносит он сквозь сжатые зубы, кровь сочится сквозь его пальцы. — Мне показалось, что меня кто-то укусил.

— Идём! — Лилли вскакивает на ноги и протягивает ему руку, бережно помогая ему подняться. — Мы должны найти доктора Стивенса.

* * *

Её полное имя было Кристина Мередит Габен и она выросла в Кирквуде, штата Джорджия, поступила в 80-х в колледж в Оберлине, где изучала телекоммуникации. У неё был внебрачный ребёнок, которого она выносила, но через день после 11 сентября отдала на усыновление. У неё в жизни было несколько романтических связей, но она так и не встретила мистера Того-Самого, не была замужем и всегда считала себя повенчанной с работой в качестве продюсера на одной из крупнейшей телестанций на юге. Она выиграла три Эмми, Клио и пару наград Эйс — которыми очень гордилась — однако она никогда не чувствовала должного уважения и признания со стороны начальства.

Но в настоящий момент, на этом грязном кафельном полу в ярком свете люминесцентных ламп, все сожаления Кристины Габен, страхи, разочарования, надежды и мечты остались давно в прошлом, побежденные смертью. Её останки лежат на забрызганном кровью паркете, пока семнадцать пленных ходячих разрывают её органы и плоть.

Чавкающие звуки пиршества мёртвецов раздаются среди шлако-бетонных стен над останками уже неузнаваемых частей тела, которым когда-то было Кристиной Габен. Кровь, мозговая жидкость и желчь смешиваются в углах комнаты как разноцветные ликёры, и растекаются по швам плитки, разбрызганные по стенам пятнами тёмно-алого цвета и заливая бешеных кусачих. Их отбирали для гладиаторских боёв по физической целостности, большинство из них взрослые мужчины. И сейчас они, по-обезьяньи сидя в ярком свете, разгрызают хрящи нижней части скелета Кристины Габен.

C другой стороны комнаты, в гаражной двери расположены два прямоугольных окна. В левом окне виднеется измождённое усталое лицо с усами, созерцающее происходящее.

Стоя за ограждением в тихом коридоре, пристально всматриваясь сквозь оконное стекло, лицо Губернатора не выражает ничего кроме жестокого удовлетворения увиденным. Его левое ухо перевязано после стычки с новичками, он стискивает кулаки от боли. Она пробегает по нему как электричество, опоясывая его, и конечная цель его миссии обретает ясность. Все его опасения, сомнения, вся его оставшаяся человечность затмеваются гневом и местью, голос глубоко внутри служит ему компасом. Теперь он знает единственный способ, как не дать вспыхнуть этой пороховой бочке. Знает, что должен сделать ради...

Звук шагов с противоположного конца коридора прерывает его мысли.

* * *

Приобняв Остина, Лилли доходит до основания лестницы, поворачивает за угол и быстро спускается в главный коридор, проходящий через зловонные шлакобетонные катакомбы гаражей и отсеки для технического обслуживания под ареной.

Поначалу она не замечает тёмную фигуру, одиноко стоящую в дальнем конце коридора, глядя в окно. По ходу их движения к медпункту, она слишком озабочена травмой Остина и необходимостью постоянного давления на рану.

— Посмотрите, что притащила кошка, — произносит фигура, когда Лилли и Остин подходят ближе.

— Ох... привет, — неловко произносит Лилли, приближаясь нетвердой походкой, в то время как Остин теряет несколько капель крови, не угрожающих жизни, но довольно тревожных. — Хочу доставить его к доктору.

— Надеюсь, второй парень выглядит хуже, — шутит Губернатор над Лилли и Остином, замерших у гаражной двери.

— Ничего страшного... поверхностная рана... как идиот упал на собственный нож, — ухмыляется Остин, убирая с лица длинные влажные завитки. Он держится за бок. — Кровотечение остановилось, я почти в полном порядке.

Через стекло слышатся слабо приглушённые шумы кормящейся толпы ходячих. Звук похож на громкое урчание в животе. Через ближайшее окошко, краем глаза Лилли видит эту ужасную вакханалию и смотрит на Остина, который тоже замечает происходящее. Они не произносят ни слова. Лилли едва обращает внимание. Когда-то давно это задело бы её. Она оглядывается на Губернатора.

— Вижу, они получают свои витамины и минералы?

— Здесь ничего не пропадает, — отвечает Губернатор, пожимая плечами и кивая на окно. — Бедняжка из вертолета умерла... полагаю, повреждения внутренних органов при крушении... бедолажка. — Он поворачивается к окну и заглядывает в него. — Они с пилотом сейчас служат большей цели.

Лилли замечает перевязанное ухо. Она бросает взгляд на Остина, который также смотрит на кровоточащую повязку Губернатора и поврежденное ухо.

— Не моё дело, — наконец произносит Остин, кивая на ухо, — Но вы в порядке? Похоже у вас тоже неприятная рана.

— Ночью пришли новички, — шепчет Губернатор, не отрывая глаз от окна. — Оказались большей помехой, чем предоставлялось на первый взгляд.

— Да, я видел тебя с ними ранее. — Остин приободрился. — Ты устроил им экскурсию по окрестностям, да? И что случилось?

Губернатор поворачивается и смотрит на Лилли, словно это она задала ему вопрос.

— Я пытаюсь быть любезным и гостеприимным ко всем людям. Мы теперь все в одной лодке, не так ли?

Лилли кивает ему.

— Абсолютно точно. Так в чём была проблема?

— Оказалось, что они разведгруппа других поселенцев, находящихся где-то поблизости. И их намерения были отнюдь не дружелюбными.

— И что они сделали?

— Полагаю, они хотели напасть на нас, — отвечает Губернатор, глядя на неё.

— Напасть?

— Это происходит повсеместно. Разведчики приходят, зачищают место, а затем забирают всё. Продукты. Воду. До последней рубашки.

— Так что случилось?

— Влез с ними в драку. Не мог позволить им наебать нас. Ни за что. Одна из них, цветная девка, попыталась откусить мне ухо.

Лилли обменивается взглядами с Остином. Она смотрит на Губернатора.

— Господи... да что происходит? Эти люди — грёбаные дикари!

— Мы все — дикари, малышка Лилли. Но мы должны стать сильнейшими дикарями здесь. — Он делает глубокий вдох. — Очень тяжело схватился с главным. Мужик сильно сопротивлялся. В итоге пришлось отрезать ему руку.

Лилли застывает. Она чувствует, как её обуревают противоречивые эмоции, сжимают внутренности, вызывают отголоски травмы в ее подсознании — воспоминания о пуле в голове Джоша Гамильтона. «Господи Иисусе,» — бормочет она себе под нос.

Губернатор снова глубоко вдыхает, а затем раздражённо выдыхает.

— Стивенс сохранил ему жизнь. Возможно, мы чему-то научимся у него. А может и нет. Но сейчас мы в безопасности, а это главное.

Лилли кивает и начинает что-то отвечать, но Губернатор прерывает её.

— Я никому не позволю натянуть наш город, — говорит он, глядя на них обоих. Капелька крови капает ему на шею из повязки на ухе. Он утирает её и снова вздыхает. — На сегодняшний момент, самое главное для меня — это люди.

Лилли судорожно сглатывает... Впервые, с тех пор как она приехала сюда, она испытывает к этому мужчине что-то кроме презрения... пусть не доверие, но искру симпатии.

— Как бы то ни было, — произносит она, — Остина лучше отвести в больницу.

— Идите, — устало улыбается ей Губернатор. — Наложите Джорджу Великолепному лейкопластырь.

Лилли обнимает Остина и помогает молодому человеку ковылять через коридор. Но прежде чем они поворачивают за угол, Лилли останавливается и оборачивается на Филиппа.

— Эй, Губернатор, — тихо произносит она. — Спасибо.

* * *

По пути через лабиринт коридоров, ведущих к больнице, они сталкиваются с Брюсом. Крупный афро-американец решительно движется в противоположном направлении. Звук его сапог отдается эхом, на мускулистом бедре подпрыгивает 45-калиберный пистолет, а на лице читается какая-то срочная проблема. Он поднимает взгляд на Лилли и Остина.

— Ребята, — произносит он своим густым баритоном. — Вы, двое, не видели здесь Губернатора?

Лилли объясняет ему, где находится мужчина, а затем добавляет:

— Сегодня, похоже, полнолуние, да?

Брюс смотрит на неё. Он прищуривается, напряженно смотрит на нее, словно гадая, как много ей известно.

— Что ты имеешь в виду?

Она пожимает плечами.

— Просто такое чувство, что на минуту все сошли с ума.

— В каком смысле?

— Ну не знаю... эти ублюдки, пытающиеся напасть на нас... люди, ведущие себя крайне странно.

Он успокаивается.

— Да... верно... сумасшествие сплошное. Мне нужно идти.

Он обходит их и быстро направляется к блоку с ходячими.

Лилли приподнимает брови, наблюдая за ним.

Что-то здесь не сходится.

Глава 9

В лазарете Лилли с Остином застают доктора Стивенса хлопочущим над полуодетым человеком, распластавшимся без сознания на каталке в углу. Мужчине на вид лет тридцать с небольшим, он в хорошей физической форме, рыжие волосы, бородка с проседью; ниже пояса наброшено полотенце, на культе правого запястья — пропитанная кровью повязка. Медик осторожно снимает повреждённое, окровавленное обмундирование с плеч мужчины.

— Док? Вот вам ещё один пациент, — говорит Лилли, переходя через комнату.

Остин идёт рядом, волоча ногу. Бездыханный мужчина на каталке не знаком Лилли, но Остин, похоже, сразу узнаёт рыжеволосого и легонько пихает Лилли в бок.

Он шепчет:

— Это тот самый... парень, с которым схлестнулся Губернатор.

— Что у нас на этот раз? — спрашивает доктор, поднимая глаза от каталки и глядя на них поверх скреплённой проволокой оправы очков. Он замечает окровавленные пальцы Остина, которые тот прижимает к рёбрам.

— Посади его там, я сейчас к вам подойду, — врач бросает взгляд через плечо. — Элис, помоги нам с Остином, хорошо?

Медсестра выходит из смежной кладовой с охапкой хлопчатобумажных повязок, медицинских бинтов и марли. В лабораторном халате, с откинутыми назад с юного лица волосами, она выглядит измученной. Девушка встречается глазами с Лилли, но не произносит ни слова, поспешно пересекая помещение.

Лилли помогает Остину забраться на смотровой стол в углу напротив.

— Кто твой пациент, док? — невинно спрашивает Лилли, аккуратно помогая Остину присесть на край стола. Парень поёживается от приступа боли, но его мысли заняты мужчиной, неподвижно лежащим на каталке в другом конце комнаты. Подходит Элис и принимается осторожно расстёгивать молнию на вязаной кофте Остина, осматривая рану.

Напротив них доктор бережно просовывает седеющую голову безжизненного мужчины в ворот потёртого больничного халата, натягивает рукава на безвольно свисающие руки.

— Думаю, я слышал, как кто-то говорил, что его зовут Рик, но я не уверен на сто процентов.

Лилли подходит к каталке и с неприязнью всматривается в бездыханного человека.

— Что я слышала, так это то, что он напал на Губернатора.

Врач не смотрит на неё, он лишь скептически поджимает губы, аккуратно завязывая сзади больничную рубашку.

— И где же, скажи на милость, ты это слышала?

— От него лично.

Доктор сочувственно улыбается.

— Я так и думал, — он бросает на неё быстрый взгляд. — Он ведь прям взял и так тебе всю правду и выложил, да?

— Что ты имеешь в виду? — Лилли подходит ближе. Она смотрит вниз, на человека на каталке. На его лице застыло бессмысленное выражение, рот полуоткрыт в неглубоком дыхании; этот рыжеволосый мог раньше быть кем угодно. Мясником, пекарем, изготовителем подсвечников... серийным убийцей, святым... кем угодно. — Зачем Губернатору лгать об этом? Какой в этом толк?

Доктор заканчивает с завязками халата и осторожно укрывает пациента простынёй.

— Похоже, ты забыла, что твой бесстрашный предводитель — виртуозный лжец. — Стивенс произносит это будничным тоном, словно сообщая время и температуру. Он выпрямляется и поворачивается лицом к лицу Лилли. — Это давно не новость, Лилли. Поищи в энциклопедии слово «социопат» и найдёшь там его фотографию.

— Послушай... Я знаю, он не мать Тереза... но что если он именно тот, кто нам сейчас нужен?

Медик смотрит на неё.

— Тот, кто нам нужен? Серьёзно? Он — тот, кто нам нужен? — Стивенс качает головой, отворачивается от неё и подходит к монитору сердечного ритма, расположенному на соседнем столе. Аппарат выключен, его экран пуст. Подсоединённый к двенадцативольтовому автомобильному аккумулятору, он выглядит так, будто выпал из кузова грузовика. Стивенс быстро настраивает его, подкручивая клеммы. — Ты знаешь, что нам действительно нужно? Нам нужен здесь работающий монитор.

— Мы должны держаться вместе, — упорствует Лилли. — Эти люди — угроза.

Врач сердито оборачивается к ней.

— Когда это ты отведала из источника забвения, Лилли? Однажды ты сказала мне, что самая большая угроза нашей безопасности — это Губернатор. Помнишь? Что случилось с борцом за свободу?

Глаза Лилли суживаются. В комнате становится тихо, Элис и Остин ощущают возникшее напряжение, их молчание только подчеркивает этот неловкий момент. Лилли произносит:

— Он мог убить нас ещё тогда, но он не сделал этого. Я просто хочу выжить. Что ты имеешь против него?

— То, что я имею, лежит прямо здесь, — отвечает доктор, указывая на бездыханного мужчину. — Я убеждён, что это Губернатор напал на него.

— О чём ты говоришь?

Медик кивает.

— Я говорю, что не было никаких провокаций. Губернатор покалечил этого человека.

— Это смешно.

Доктор окидывает её задумчивым взглядом. Тон его голоса меняется, становится ниже и холоднее.

— Что с тобой произошло?

— Как я и говорила, док, я просто пытаюсь выжить.

— Думай головой, Лилли. Зачем этим людям добираться сюда с такими мучениями, если у них плохие намерения? Они просто идут вслепую, как и все мы.

Он бросает взгляд вниз, на человека на каталке. Глаза мужчины под сомкнутыми веками слегка подёргиваются в лихорадочном сне. На мгновение его дыхание становится шумным и сбивчивым, затем опять успокаивается.

Молчание затягивается. В конце концов Остин нарушает тишину с другого конца комнаты.

— Док, а где двое других — парень помоложе и женщина, что была с ним? Ты знаешь, где они? Куда они пошли?

Стивенс только качает головой, глядя в пол. Его голос опускается до шёпота.

— Я не знаю, — затем он поднимает глаза на Лилли. — Но скажу вам точно... Не хотел бы я сейчас оказаться на их месте.

* * *

В конце пустынного коридора под ареной из-за запертой гаражной двери доносится приглушённый голос. Хриплый и измождённый, тонкий от нервного напряжения, слабый голос принадлежит женщине, но двое мужчин, стоящих снаружи, не могут разобрать ни слова.

— И вот так с тех пор, как я её туда доставил, — говорит Брюс Губернатору, который стоит лицом к двери, глубокомысленно скрестив руки на груди. — Разговаривает сама с собой.

— Интересно, — роняет Губернатор. Витающая в воздухе жестокость обострила его чувства. Он ощущает внутренностями гул работы генераторов. Он различает запахи затхлости и отсыревшей штукатурки.

— Эти люди больные на всю голову, — добавляет Брюс, качая выбритой до блеска головой. Его рука инстинктивно ложится на 45-й калибр на бедре.

— Да-а-а... как лисы бешеные, — бормочет Губернатор. Он настораживается. Кожу покалывает от возбуждённого ожидания. Спокойно. Голос, живущий в самом отдалённом уголке его разума, твердит: «Женщин нужно контролировать... направлять... ломать».

На какой-то короткий миг ему кажется, что та его часть, которая является Филиппом Блейком, находится вне его тела, наблюдая за происходящим со стороны; он зачарован голосом внутри себя, который стал его вторым «я», второй оболочкой: «Ты должен выяснить, что знают эти люди, откуда они пришли — что у них есть — и самое важное, насколько они опасны».

— Эта леди внутри охренительно несговорчива, — говорит Брюс. — Ей на всё наплевать.

— Я знаю, как её сломать, — тихо произносит Губернатор. — Предоставь это мне.

Он медленно делает глубокий вдох, готовясь. Он чувствует присутствие опасности. Эти люди легко могли причинить ему вред — они могли разрушить его сообщество — и поэтому он должен вызвать ту часть своего «я», которая знает, как причинять боль, как ломать людей, как контролировать женщин. Он даже не моргает.

Он просто поворачивается к Брюсу и произносит:

— Открывай.

* * *

Гаражная дверь на ржавых скрипучих завесах поднимается вверх, гулко ударяясь о верхнюю поперечину. В глубине тёмного помещения женщина пытается рывками освободиться от верёвок. Её длинные спутанные дреды липнут к ее лицу.

— Извини, — говорит ей Губернатор. — Не хотел помешать.

В тонких лучиках света, проникающего из коридора, левый глаз женщины ярко сверкает сквозь просвет в косах — лишь один глаз, убийственно глядящий на посетителей, что стоят в дверном проёме, будто великаны. Их силуэты сзади подсвечены тянущимися вдоль потолка по всему коридору зарешёченными лампами.

Губернатор делает шаг ближе. Брюс заходит внутрь вслед за ним.

— Похоже, у тебя был такой милый, задушевный разговор с... прости, с кем именно ты говорила? Хотя, неважно, меня это вообще не волнует. Давай приступим.

Женщина на полу напоминает пойманное экзотическое животное — тёмная, изящная и гибкая, как пантера, даже в ветхой рабочей одежде — хлёсткая верёвка притягивает тонкую шею к дальней стене. Руки примотаны к противоположному углу камеры, кожа кофейного цвета мерцает капельками пота, волосы Медузы Горгоны блестят, ниспадая со спины и плеч. Сквозь пышную копну она свирепо смотрит на жилистого мужчину, который приближается с угрожающим спокойствием.

— Брюс, окажи мне услугу, — бесстрастно говорит Губернатор деловым тоном, словно работяга, который пришёл заменить прохудившуюся трубу или заделать выбоину. — Стащи с неё брюки и привяжи одну ногу вон к той стене.

Брюс подходит и делает что велено. Женщина чувствует, как с неё стягивают брюки. Брюс выполняет всё с проворной уверенностью человека, сдирающего пластырь с мозоли. Верзила отступает назад и снимает с пояса скрученную в кольцо верёвку. Он начинает привязывать одну ногу.

— И привяжи её вторую ногу вот к этой стене, — командует Губернатор.

Женщина неотрывно смотрит на Губернатора. Она с яростью вглядывается сквозь свои дреды, её взгляд преисполнен такой ненависти, что мог бы прожечь железо.

Губернатор приближается к ней. Начинает ослаблять пряжку ремня.

— Не брыкайся особо, детка, — он снимает ремень и расстёгивает камуфляжные штаны. — Тебе ещё захочется поберечь энергию.

Девушка на полу глядит на него, будто чёрная дыра, поглощая всё происходящее. Тёмная пустота её глаз вбирает каждую частицу в помещении, каждую молекулу, каждый атом. Губернатор подходит ещё ближе. Словно громоотвод, он впитывает в себя её ненависть.

— После того, как закончишь, Брюс... оставь нас, — говорит Губернатор. Его пристальный взгляд прикован к женщине. — Нам нужно уединиться. — Он улыбается ей. — И закрой дверь, когда будешь уходить. — Его улыбка становится шире. — Скажи-ка мне кое-что, девочка. Как думаешь, сколько мне понадобится времени, чтобы разрушить твою жизнь — разбить вдребезги твоё ощущение безопасности — сломать тебя по-настоящему?

Женщина не отвечает, только этот первобытный, подозрительный взгляд животного, ощетинившегося перед смертельной схваткой.

— Думаю, получаса будет достаточно. — Эта улыбка. Этот змеиный взгляд из-под тяжёлых век. Он стоит всего в нескольких дюймах от неё. — Но на самом деле я планирую делать это каждый день, так часто, как только смогу...— Его штаны уже спущены до щиколоток. Брюс направляется к двери, когда Губернатор делает шаг вперёд, освобождаясь от брюк. По его спине бегут мурашки.

Брюс выходит прочь, входная дверь опускается. Шумное эхо вновь заставляет женщину вздрогнуть, но только слегка.

Пустоту пространства заполняет голос Губернатора, пока тот стягивает с себя нижнее бельё.

— Это будет занятно.

* * *

Над землёй. В ночном воздухе. В молчании тёмного города. Поздней ночью. Два силуэта движутся бок о бок вдоль разбитых витрин.

— В голове не укладывается вся эта хрень, — говорит Остин Баллард, с руками в карманах вышагивая вдоль по бульвару. Он дрожит от ночной прохлады. На его кудри надвинут капюшон; редкие встречные огни вспышками освещают на его лице пережитый страх от увиденного.

— Комната для кормёжки? — Лилли легко ступает рядом с ним. Её джинсовая куртка застёгнута на все пуговицы под шею. Она обхватила себя руками в некоем бессознательном жесте самозащиты.

— Да-а-а... она самая, и тот парень с отрезанной кистью. Что за хрень творится, Лилли?

Она начинает отвечать, когда раздаётся эхо далёкого выстрела из крупнокалиберного оружия. От шума оба подпрыгивают на месте. Мартинес со своими ребятами до сих пор где-то там — работают не покладая рук, зачищая всех залётных кусак, которых ранее привлёк к стене шум возни на арене.

— Обычные дела, — говорит Лилли, сама в это особо не веря. — Ты привыкнешь.

— Временами мне кажется, что кусачие — это самая меньшая из наших проблем, — поёживается Остин. — Думаешь, те люди действительно планируют налёт?

— Кто знает?

— Как считаешь, сколько их там?

Она пожимает плечами. Ей никак не удаётся избавиться от смутного ощущения где-то под ложечкой, что это начало чего-то опасного и неизбежного. Словно надвигающийся чёрный оползень, который незримо подбирается к их ногам, ход событий как будто плавно достигает некоего неведомого порога. И впервые с тех пор, как она наткнулась на эту небольшую разношёрстную общину... Лилли Коул чувствует страх, пробирающий до костей, которому она даже не может дать чёткого определения.

— Я не знаю, — говорит она в конце концов, — но сдаётся мне, мы можем окончательно попрощаться со спокойными ночами.

— Честно говоря, с начала эпидемии я не очень-то хорошо сплю. — Приступ боли от ранения заставляет его вздрогнуть, и во время ходьбы он зажимает рукой бок. — Собственно говоря, я толком не спал ни одной ночи.

— Раз уж ты заговорил об этом — я тоже.

Дальше они какое-то время идут молча... пока Остин не отваживается:

— Могу я спросить тебя кое о чём?

— Давай.

— Ты что, правда теперь на стороне Губернатора?

Лилли уже задавала себе этот вопрос. Было ли это проявлением «стокгольмского синдрома» — того странного психологического феномена, когда заложники начинают понимать чувства своих захватчиков и испытывать положительные эмоции по отношению к ним? Или же она проецировала весь свой гнев и подавленные чувства на этого человека, который был эдаким бойцовским псом, незримым отражением её внутреннего «я»? Она лишь знала, что она напугана.

— Я знаю, он — псих, — скупо отвечает она в конце концов. — Поверь мне... при других обстоятельствах... завидев его, я бы перешла на другую сторону улицы.

Остин выглядит недовольным, обеспокоенным, ему тяжело подобрать слова.

— То есть ты хочешь сказать... жесткие времена требуют жестких мер… или типа того?

Она смотрит на него.

— Я сказала то, что сказала. Мы же знаем, что там снаружи, мы можем снова оказаться в большой опасности. Возможно, в самой большой за всю историю этого города. — Она размышляет о сказанном. — Думаю, я смотрю на Губернатора как на... я не знаю... оправданное зло? — Затем она добавляет, немного мягче, не так уверенно: — До тех пор, пока он на нашей стороне.

Отдалённый треск новых выстрелов заставляет обоих вздрогнуть.

Они доходят до конца главной магистрали, где две улицы пересекают в темноте замшелый железнодорожный переезд. Во мраке ночи сломанный уличный указатель и заросли травы, доходящей им до плеч, выглядят так, будто мир заканчивается именно здесь. Лилли останавливается, мысленно готовясь идти в одиночку к своему жилищу в северной части города.

— Что ж, ладно, в любом случае... — Остин, похоже, не знает, что делать со своими руками. — Вот ещё одна бессонная ночь.

Она устало усмехается.

— Скажу тебе кое-что. Почему бы тебе не пойти ко мне и не утомить меня ещё больше своими россказнями про сёрфинг на побережье Панама Сити Бич? Чёрт, может быть ты будешь настолько скучным, что я смогу уснуть.

На мгновение Остин выглядит так, будто из его ноги наконец выдернули занозу.

* * *

Они устраиваются на ночь в импровизированной гостиной Лилли среди картонных коробок, ковровых обрезков и всякой ненужной дребедени, брошенной безвестными бывшими жильцами. На облупленном подносе Лилли приносит немного растворимого кофе, они садятся у фонаря и просто болтают. Они говорят о своём детстве (как выясняется, схожие безобидные задворки пригородов с их тупиками, скаутскими отрядами и жаровнями для сосисок), затем вступают в ставшую теперь привычной дискуссию о том, что они будут делать, если и когда найдётся лекарство от эпидемии и все эти проблемы исчезнут. Остин говорит, что, скорее всего, переберётся в местечко потеплее, найдёт себе хорошую женщину, осядет и будет делать доски для сёрфинга или что-то в этом роде. Лилли делится с ним мечтами о том, как она станет дизайнером одежды, отправится в Нью-Йорк — как будто Нью-Йорк всё ещё существует — и завоюет известность. Лилли обнаруживает в себе всё возрастающий интерес к этому растрёпанному благодушному юноше. Она изумляется тому, какой славный и мягкий человек кроется под маской развязного стиляги. Она задумывается, не была ли эта игра в плейбоя этаким испорченным защитным механизмом. Или может быть, он, как и любой другой выживший, просто пытается справиться с тем, что не имеет названия, но чрезвычайно похоже на какое-то вирусное стрессовое расстройство. В любом случае, независимо от своих прозрений насчёт Остина, этой ночью Лилли рада компании, и они разговаривают до рассвета.

В какой-то момент, очень поздней ночью, после затянувшейся неловкой паузы, Лилли окидывает взглядом своё тёмное жилище, раздумывая и пытаясь вспомнить, куда она засунула свою небольшую алкогольную заначку.

— Знаешь что? — говорит она в конце концов. — Если память мне не изменяет, то кажется, у меня есть полбутылки ликёра Southern Comfort. Так, припрятала на всякий случай.

Остин многозначительно смотрит на неё.

— Уверена, что хочешь с ней расстаться?

Девушка пожимает плечами, встаёт с кушетки и шлёпает через всю комнату к груде ящиков.

— Когда, если не сейчас, — бормочет она, роясь среди запасных одеял, бутылок с водой, амуниции, бинтов и средств дезинфекции. — Приветики, дорогуша, — говорит она наконец, добравшись до чудесно гравированной бутылки с жидкостью чайного цвета.

Она возвращается на место и откручивает крышку.

— За крепкий ночной сон, — провозглашает она тост, делает большой глоток и вытирает губы.

Она садится на диван рядом с ним и передаёт бутылку. Остин, вновь поёжившись от боли в боку, отхлёбывает из бутылки и кривится от обжигающей горло жидкости не меньше, чем от швов между рёбрами.

— Боже, я такая размазня!

— О чём ты? Ты не размазня. Молодой парень твоего возраста, в постоянных бегах... крутые фортеля вне безопасной зоны, — она берёт бутылку и делает ещё один глоток. — Все у тебя будет в порядке.

Он адресует ей взгляд.

— «Молодой парень»? А ты кто — пенсионер? Мне почти двадцать три, Лилли, — он усмехается. — Давай-ка это сюда. — Он забирает бутылку и делает большой глоток, содрогаясь от жгучего пойла. Закашливается и хватается за бок. — Чёрт!

Она сдерживает смешок.

— Всё хорошо? Может, воды? Нет? — она берёт у него бутылку и отхлёбывает немного. — Дело в том, что мне достаточно лет, чтобы быть твоей... старшей сестрой. — Она рыгает. Затем хихикает, прикрывая рот. — О Боже, извини меня.

Он хохочет. Боль опять пронизывает его рёбра, и юноша вздрагивает.

Некоторое время они пьют и болтают, пока Остин не закашливается вновь, придерживая бок.

— Ты в порядке? — она тянется к нему и убирает с его глаз прядь курчавых волос. — Хочешь тайленола?

— Всё нормально! — огрызается он. Затем тяжело вздыхает. — Прости меня... Спасибо за предложение, но я в порядке, — он поднимает руку и касается её ладони. — Прости меня, я такой... неуравновешенный. Чувствую себя идиотом... будто инвалид хренов. Как я нахрен мог быть таким неуклюжим?

Она смотрит на него.

— Замолчи, а? Ты не неуклюжий, и ты не инвалид.

Он смотрит на неё.

— Спасибо, — юноша берёт её за руку. — Я ценю твои слова.

На какой-то миг Лилли физически ощущает, как поднимается и клубится темнота вокруг неё. Она чувствует, как отлегает тяжесть от сердца, как от живота к ногам разливается тепло. Ей хочется поцеловать его. И она может это сделать. Ей хочется поцеловать его очень сильно. Хочется доказать ему, что он не размазня... он хороший, сильный, мужественный, славный. Но что-то удерживает её. Она не сильна в этом. Она не ханжа — у неё было много мужчин — но она не может заставить себя это сделать. Вместо этого Лилли просто смотрит на Остина, и выражение её лица наглядно говорит ему, что происходит что-то интересное. Его улыбка гаснет. Он касается её лица. Девушка облизывает губы, взвешивая ситуацию, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его и крепко поцеловать.

В конце концов, разряжая обстановку, он говорит:

— Ты собираешься цепляться за эту бутылку всю ночь?

Она усмехается, передаёт ему бутыль, и он делает несколько жадных глотков, опустошая большую часть оставшейся выпивки. На этот раз он не съёживается. Не вздрагивает. Он просто глядит на неё и говорит:

— Думаю, я должен предупредить тебя кое о чём. — Его большие карие глаза наполняются смущением, раскаянием и, возможно, даже немного стыдом. — У меня нет презерватива.

* * *

Всё начинается с пьяного смеха. Лилли прямо ревёт от животного хохота — так сильно она не смеялась с тех пор, как началась эпидемия — перемежая его стонущим, сдавленным хихиканьем, пока её бока не начинают болеть, а на глазах выступают слёзы. Остин не может совладать с собой и присоединяется, смеясь и смеясь, пока не осознаёт, что Лилли схватила его за кофту на груди и говорит что-то о том, что не стоит вообще беспокоиться по поводу грёбаных презервативов, и, прежде чем они успевают понять, что происходит, она притягивает его лицо к своему и их губы сливаются.

Страсть, подогретая выпивкой, выплёскивается наружу. Они смыкают объятия и набрасываются друг на друга с такой силой, что опрокидывают бутылку и лампу на пол рядом с кушеткой и кипу книг, которые Лилли планировала почитать на досуге. Остин соскальзывает с дивана и распластывается на полу. Лилли приникает к нему, просовывая язык в его рот. Она ощущает сладкий ликёр в его дыхании, пряный мускусный запах его тела и запускает руку между его ног.

Жар собственных тел окутывает их — скрытое желание, которое подавлялось на протяжении стольких месяцев — и они надолго поддаются ему здесь, на полу. Девушка чувствует, как Остин ласкает изгибы её груди под майкой, её нежные бёдра, чувственную точку между её ног, и истекает влагой, начинает дышать тяжело и часто, разрумянившись от возбуждения. В конце концов она понимает, что он опять ёжится от боли в боку, замечает повязку там, где его кофта задрана вверх аж до груди, и отстранятся. Его вид ранит её сердце: она чувствует свою ответственность за это — и теперь безумно хочет всё исправить.

— Иди сюда, — говорит она, взяв его за руку и заставляя подняться обратно на кушетку. — Смотри на меня, — шепчет она юноше, когда тот падает на диван, тяжело дыша. — Просто смотри.

Девушка снимает одежду, по одной вещи за раз, не отрывая взгляда от Остина. Он уже положил руки на пояс, расстёгивая ремень. Она выскальзывает из майки, не сводя с него сияющих глаз. Она не торопится. Лилли аккуратно складывает каждую вещь, которую снимает с себя — джинсы, лифчик, трусики — не давая ему сдвинуться с места, завладев его вниманием, пока не предстаёт перед ним полностью обнажённой, в мерцании лунного света, с волосами, ниспадающими на лицо, хмельная от выпивки и непреодолимого желания. У неё слегка кружится голова. По рукам бегут мурашки.

Она молча подходит к нему. Неотрывно глядя в его глаза, садится сверху. Он глубоко и шумно вздыхает, когда она направляет его в себя. Невероятные ощущения. Ритмично двигаясь вверх-вниз, она видит внутренним зрением искры и вспышки света. Он выгибает спину и вонзается в неё снова и снова. Он больше не раненный. Он больше не просто молодой парень, пытающийся быть крутым.

Остин приходит к финишу первым, его оргазм сотрясает их обоих. Затем и она содрогается, трепещущее чувство зарождается в кончиках пальцев ног, проходит сквозь неё, пока не достигает солнечного сплетения, и там взрывается. Оргазм заставляет её дрожать и практически сбрасывает с него, но девушка цепляется за его длинные, блестящие, кудрявые волосы, приходя в себя, взмокшая и удовлетворённая, в его руках. Они в изнеможении приникают друг к другу, не размыкая объятий, позволяя умиротворению накрыть их с головой, словно морской прилив.

* * *

Они лежат так очень долго, обнимая друг друга и прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь нежной прерывистой симфонией их дыхания. Лилли натягивает на себя одеяло и нехотя возвращается в реальный мир. В висках зарождается колющая боль, которая затем спускается к переносице. Что она наделала? По мере того как выветривается алкоголь, смутное чувство сожаления сжимает её внутренности, она смотрит в окно. В конце концов, она решается:

— Остин, послушай...

— Нет, — он гладит её по плечу и начинает натягивать штаны. — Ты не должна этого говорить.

— Говорить что?

Он пожимает плечами.

— Не знаю... что-то насчёт того, что это всего лишь одна из таких вещей... и мы не должны были этим злоупотреблять... и это был просто алкоголь или типа того.

Она грустно улыбается.

— Я и не собиралась такого говорить.

Он с усмешкой смотрит на неё.

— Я просто хочу повести себя правильно по отношению к тебе, Лилли... Не хочу давить на тебя, ничего такого.

Она целует его в лоб.

А потом они принимаются наводить порядок — поднимают вещи, сброшенные со столика, возвращают лампы на место, складывают книги и одеваются. Никто из них не произносит больше ни слова, несмотря на то, что оба безумно хотят об этом поговорить.

* * *

Немного позже, незадолго до рассвета, Остин говорит:

— Знаешь... меня кое-что встревожило в этой комнате для кормёжки, там, в тех гаражах под ареной.

Она смотрит на него, усаживаясь обратно на кушетку, совершенно измученная.

— И что же это?

Он глотает воздух.

— Не хочу поднимать мерзкую тему, но это беспокоит меня.

— Что?

Он смотрит на неё.

— Окей... итак... предположим, Губернатор скормил погибшего пилота и девушку из вертолёта тем ходячим. Правильно?

Лилли кивает, не желая задумываться об этом.

— Да. Думаю, так. Увы.

Он закусывает губу.

— Опять-таки, не хочу показаться отвратительным, но я не могу избавиться от ощущения, что там кое-чего не хватало.

— И чего же это?

Он смотрит ей в глаза.

— Голов. Там не было голов. Где были их чёртовы головы?

Глава 10

Брюс Аллан Купер стоит за раздвижной дверью в подвале под ареной, единственная вольфрамовая лампочка над ним освещает узкий коридор. Он пытается выкинуть из головы звуки, доносящиеся из-за двери. Как, чёрт возьми, человек может делать это так долго? Разгневанные крики чернокожей девочки превратились в искажённые сдавленные рыдания.

Брюс стоит со скрещенными на широкой груди руками, каждая шириной с целый дымоход, а его сознание возвращается ко временам до эпидемии, когда они с отцом управляли небольшой заправкой. Он и тогда частенько терял счёт времени в своей Chevrolet Camaro — и вот потерял его снова. Он вспоминает свою бывшую, Шону и как они кувыркались подолгу — воспоминания вызывают у него одновременно радость и тоску. Но это. Это другое.

Он стоит здесь уже так долго, что в ногах начинается судорога, и приходится переминаться с ноги на ногу. Он весит почти девяносто пять килограммов, его мышцы привыкли подолгу держать вес, но всему же есть предел.

Последние минут двадцать Брюс слышит низкое бормотание Губернатора, подстрекающего женщину, дразнящего и изводящего её. Бог знает, что он делает с ней сейчас.

Обрушивается мёртвая тишина.

Брюс прикладывает ухо к двери: Что, чёрт возьми, он с ней делает?

* * *

В тёмной камере предварительного заключения, Губернатор возвышается над безвольным телом женщины, застёгивая молнию на брюках. Верёвки на кровоточащих запястьях женщины – единственное, что держит её истерзанное тело над полом. Её затруднённое дыхание нарушает тишину, африканские косички налипли на избитое лицо. Смесь слёз, соплей и крови стекает на её распухшие губы.

Стараясь отдышаться, чувствуя себя удовлетворённым и истощённым, покраснев от напряжения, Губернатор смотрит на неё сверху вниз. Его руки болят, кожа на костяшках пальцев содрана, его удары часто попадали на ее зубы. Он наловчился душить ее до состояния почти полной отключки, всегда в последний момент приводя ее в чувство пощечиной или ударом в пах. Он старался держаться подальше от её рта, но с удовольствием уделял особое внимание другим отверстиям, движимый решительностью, яростью и жестокостью.

— Ладно... Должен признать, — он спокойно обращается к ней, — я немного увлёкся.

Она тяжело дышит, шмыгает носом, на тонкой ниточке находясь в сознании. Она не может поднять голову, но очевидно, что хочет сделать это. Она очень хочет что-то сказать ему. Пол под ней забрызган жидкостями и кровью, её длинные косы беспорядочно свисают. Её эластичная майка разорвана на груди. Нижняя часть её тела обнажена, ноги раздвинуты верёвками. Кожа карамельного цвета, испещрённая тёмными рубцами и ссадинами, блестит от пота.

Губернатор смотрит на неё.

— Но я не жалею. Я наслаждался каждой минутой. А ты? — Он ждёт ответа. Она задыхается, пытается удержать приступ рвоты и выпускает искажённое сочетание кашля, рыдания, и стона. Он улыбается. — Нет? Так я и думал.

Он подходит к двери и стучит в неё. Затем откидывает свои длинные волосы назад.

— Мы закончили! — обращается он к Брюсу. — Выпусти меня!

Дверь со скрипом открывается, впуская в камеру режущий глаз свет.

Брюс стоит там, молчаливо и стоически как Индийский владелец табачной лавки. Губернатор даже не смотрит на него. Возвращаясь к женщине на полу, Губернатор склоняет голову и долго рассматривает её. Она упряма и вынослива, в этом нет никаких сомнений. Брюс был прав. Эта сука ни слова не скажет. Но сейчас… Сейчас нечто вызывает у Губернатора неожиданно приятную дрожь по всему телу. Ему приходится внимательно всмотреться, чтобы разглядеть это нечто сквозь её волосы, скрывающие черты лица, но звук, что она издаёт, очевиден. Теперь он видит — и ухмыляется.

Она плачет.

Губернатор упивается этим.

— Ну же, поплачь, сладкая. Тебе надо выплакаться. Ты заслужила. Тебе нечего стыдиться. Поплачь как следует. — он поворачивается, чтобы уйти.

И тут же останавливается, когда слышит что-то ещё. Он поворачивается к ней лицом, и снова поднимает голову. На мгновение ему кажется, что она что-то говорит. Он внимательно прислушивается, и ему удаётся разобрать слова, произнесённые в агонии.

— Я… не… по себе… плачу. — Говорит она в пол, её голова тяжело свесилась от боли. Она с хрипом втягивает воздух, чтобы с трудом произнести: — По… тебе…

Он удивлённо смотрит на неё.

Она поднимает голову достаточно, чтобы посмотреть ему в глаза сквозь завесу мокрых косичек. Её смуглое лицо испачкано слизью и кровью, слёзы катятся по опухшим щекам, она пронзает его взглядом. И вся боль, всё отчаяние, тоска, лишение и безнадежность этого жестокого, поглощённого чумой мира, отражается ее глпзах на мгновение, но только на мгновение, а затем её точёное израненное лицо приобретает выражение отчуждённости, ярости и ненависти… и то, что остаётся — лишь маска хладнокровного убийцы.

— Я думаю о том, что собираюсь сделать с тобой, — говорит она спокойно, почти невозмутимо, — и это заставляет меня плакать. Оно пугает меня.

Губернатор улыбается.

— Как мило. Отдохни. По крайней мере, сколько сможешь. Скоро придёт парень вымыть тебя, может быть, наложит бинты. Может, и сам немного развлечется. Но в целом он подготовит тебя к моему возвращению. — Он подмигивает ей. — Надеюсь, ты будешь ждать с нетерпением. — он поворачивается и бросает через плечо: — Увидимся.

Он уходит.

Металлическая дверь с глухим стуком опускается.

* * *

Солнце встает, Губернатор направляется в свою квартиру.

Воздух пахнет свежестью, плодородной землёй и клевером, мрачная атмосфера подземелья тает под золотистыми лучами утреннего солнца и весенним бризом. По пути Губернатор выбрасывает из головы события прошлой ночи, и надевает личину великодушного лидера. Он замечает нескольких рано поднявшихся горожан, и по-соседски машет им рукой, сыпля пожеланиями доброго утра с весёлой улыбкой городского констебля.

Он вышагивает в привычной пружинистой манере, в полной мере чувствуя себя хозяином своей маленькой вотчины, глубоко запрятав мысли о женском подчинении и о сдерживании чужаков. Воздух наполняет шум двигателей грузовиков и вбиваемых в древесину гвоздей — Мартинес и его бригада уже приступили к строительству новой части стены.

На пути к своему дому, Губернатор сталкивается с женщиной и двумя её детьми — мальчишки бегут наперегонки через улицу.

Губернатор посмеивается над детьми, уступая им дорогу.

— Доброе утро, — кивает он матери.

Занятая своим выводком, женщина — почтенная дама из Огасты — кричит на мальчиков.

— Дети, пожалуйста! Я же просила не бегать! — она поворачивается к Филиппу и отвечает ему со скромной улыбкой. — Доброе утро, Губернатор.

Мужчина идёт дальше и встречает Боба, сгорбившегося на тротуаре в двух шагах от лестницы.

— Боб, пожалуйста, — говорит он, подходя к потрёпанному пьянице, сидящему на корточках под навесом у входа в дом Губернатора. — Тебе надо поесть. Я не хочу смотреть, как ты загибаешься. Бартерная система больше не работает, они дадут тебе что-нибудь просто так.

Боб булькает и рыгает.

— Хорошо ... хорошо ... если так я избавлюсь твоего кудахтанья…

— Спасибо, Боб, — говорит Губернатор, направляясь к фойе. — Я беспокоюсь за тебя.

Боб бормочет что-то смутно напоминающее «пофигу».

Губернатор заходит в здание. Огромная трупная муха жужжит над лестницей. В прихожей тихо, как в склепе.

Он находит свою мёртвую девочку сидящей на корточках на полу в гостиной, глядящую пустым взглядом на запятнанный ковер, издающую приглушённые звуки, больше напоминающие храп. Её окружает зловоние. Губернатор идёт к ней, преисполненный любовью.

— Я знаю, знаю, — ласково говорит он ей. — Сожалею, что вернулся так поздно… или рано, это как посмотреть.

Она издаёт резкий рык — визгливое рычание, похожее на вопль измученной кошки, вскакивает на ноги и бросается на него.

Он наотмашь бьёт её тыльной стороной руки, отбрасывая к стене.

— Веди себя как следует, чёрт возьми!

Она пошатывается и смотрит на него своими молочно-стеклянными глазами. Выражение, напоминающее страх, проскальзывает по её мертвенно бледному посиневшему лицу, пробегает по её безгубому широко открытому рту, и заставляет её выглядеть странно робкой и послушной. Её вид заставляет Губернатора виновато вздохнуть.

— Мне очень жаль, дорогая. — Ему интересно, голодна ли она. — Что так рассердило тебя? — он замечает, что её ведро опрокинуто. — Отсутствие еды, так ведь?

Он подходит и поднимает ведро, запихивая обратно обрубок человеческой ступни.

— Тебе следует быть аккуратнее. Если ты опрокинешь ведро, оно откатится, и ты не сможешь дотянуться. Разве так я воспитывал тебя?

Он заглядывает в ведро. Его содержимое сильно разложилось. Обрубок ноги выглядит таким раздутым и посиневшим, что напоминает воздушный шар. Покрытые плесенью, источающие неописуемое зловоние, которое буквально заставляет глаза слезиться, части тела тухнут в густой, вязкой субстанции, с которой хорошо знакомы патологоанатомы: желтой, желчеподобной слизи, что, по существу, означает, что началось глубокое разложение, а все личинки и трупные мухи сдохли и оставили после себя массу альбумина.

— Тебе ведь этого не хочется, нет? — Губернатор спрашивает мёртвую девочку, с отвращением вытаскивая из ведра опухшую, почерневшую ногу. Он хватает её большим и указательным пальцами, и бросает маленькому монстру. — Ну же, попробуй.

Сидя на коленях, она жадно принимается грызть обрубок, когда внезапно её спина выгибается с обезьяньим рвением. Распробовав вкус, она замирает. «Тьху!» Она фыркает, выплёвывая пережёванную плоть.

Губернатор печально качает головой, разворачивается и направляется к столовой, ругая её через плечо.

— Вот видишь... ты опрокинула ведро, и твоя еда испортилась. Вот и получай теперь. — он понижает голос, добавляя себе под нос: — Даже будь она свежей, всё равно представить не могу, как ты это ешь... в самом деле.

Он тяжело опускается в своё скрипучее кресло. Его веки тяжелеют, суставы болят, гениталии горят от перенапряжения. Он откидывается на спину и думает о том, как он однажды все-таки попробовал её еду.

* * *

Дело было поздно ночью около трех месяцев назад, Губернатор был пьян, и пытался угомонить мёртвого ребенка. Это произошло почти спонтанно. Он просто схватил кусок плоти – человеческий палец, чьего владельца он даже не помнит, и сунул в рот. Вопреки всем байкам, это не было даже отдалённо похоже на курицу. Это был горький, металлический дурной вкус, но с привкусом чрезвычайно жёсткого зернистого тушёного мяса. Он немедленно выплюнул.

Существует постулат среди гурманов, что еда, которая находится ближе всего по генетическому составу к своему потребителю, является самой вкусной, самой сочной, самой сытной. Вследствие чего в восточных культурах существуют экзотические блюда вроде мозгов шимпанзе или зобной и поджелудочной желёз. Но Филипп Блейк знает, что это ложь. Люди на вкус как дерьмо. Возможно, ткани и органы могут быть терпимыми на вкус, если подать их, скажем, с приправой, но Губернатор всё ещё не в настроении экспериментировать.

— Я принесу тебе еще еды, сладкая, — тихо обращается он к крошечному трупу в другой комнате, его тело расслабляется, и он погружается в сон в своём кресле под успокаивающие звуки пузырьков, доносящихся из тени столовой. Мягкие шипящие звуки доносятся отовсюду, как белый шум, или статический треск от несуществующей телевизионной станции. — Но папочка так устал сегодня, ему нужно поспать... так что тебе придётся подождать, дорогая ... пока я не проснусь.

Он быстро засыпает под гул булькающих аквариумов, и понятия не имеет, как долго он спал, когда стук в дверь проникает в его сон, заставляя резко вскочить.

Сначала он думает, что это Пенни шумит в соседней комнате, но потом он слышит стук снова, на этот раз настойчивее. Звук доносится от задней двери.

— Лучше бы это были хорошие новости, — бормочет он и тащится по квартире к двери.

Он открывает заднюю дверь.

— Что?

— Я принёс то, о чём вы просили, — говорит Гейб, стоя у порога, держа в руках испачканный в крови металлический контейнер. Толстошеий человек поглядывает через плечо, он выглядит мрачным и обеспокоенным. Металлический ящик из-под боеприпасов, что он держит в руках, добытый на складе Национальной гвардии, служил им также импровизированным био-контейнером. Он смотрит на Губернатора. — Двое с вертолета. — он моргает. — О... и я положил ещё кое-что. — снова моргает. — Не знаю, нужно ли вам это. Можете просто выбросить, если захотите.

— Спасибо, — бормочет Губернатор, принимая контейнер. Металл оказывается тёплым и липким от крови. — Убедись, что я смогу немного поспать, ладно? Не давай никому ошиваться здесь.

— Окей, босс.

Гейб поворачивается и быстро спускается по лестнице, радуясь, что избавился от ящика.

Губернатор закрывает дверь и направляется обратно в столовую.

Когда он проходит мимо, Пенни бросается на него, натягивая цепь. Она принюхивается и протягивает свои маленькие тонкие мёртвые ручки к контейнеру. Она чувствует запах умерщвлённой плоти. Её глаза, похожие на большие серебряные монеты, сфокусированы на коробке.

— Нет! — кричит на неё Губернатор. — Это не для тебя, малышка.

Она рычит и шипит.

Он останавливается.

— Ну... ладно... потерпи. — Подумав, он открывает крышку контейнера и заглядывает внутрь. Влажные, мясистые куски заключены внутри большой коробки. Один из них — обрубок человеческой руки, свернутый подобно мясистому белому крабу, замороженному до смерти — вызывает ухмылку на лице Губернатора. — Думаю, ты можешь взять это. — он вытаскивает из контейнера руку, когда-то принадлежавшую незваному гостю по имени Рик, и бросает её девочке. — Это должно угомонить тебя хоть на чуть-чуть, и я смогу немного подремать.

Мёртвый ребёнок бросается к кровавому обрубку, громко причмокивая, разгрызая хрящи своими маленькими чёрными зубками с словно куриные косточки. Губернатор уходит с контейнером в столовую.

В тускло освещённом помещении Губернатор достаёт из ящика два других предмета.

— У вас, ребята, гости, — говорит он кому-то в тени, присаживаясь и вытягивая отрубленную женскую голову из контейнера. Истекающий кровью череп принадлежал женщине по имени Кристина. Выражение неподдельного ужаса застыло на её рыхлом, одутловатом, и мягком, как непропечённый хлеб, лице. — Новые соседи.

Он открывает крышку пустого аквариума, который установлен у дальней стены, и бросает отрубленную голову в воду.

— Можете составить друг другу компанию,— говорит он тихо, почти нежно, бросая второй череп, принадлежавший пилоту, в мутную воду соседнего аквариума. Он вздыхает. Где-то рядом, вне поля зрения, не замолкая ни на секунду, жужжит муха. — Теперь мне надо поспать.

Он возвращается к своему креслу и плюхается в него с усталым, довольным стоном.

Двадцать шесть аквариумов тихо журчат в унисон, каждый из них содержит, по крайней мере, две, а некоторые — три или четыре реанимированные человеческие головы. Аквариумные фильтры с бульканьем пропускают воздух, тусклое освещение на крышках тихонько гудит. Каждый аппарат подключен к удлинителю, его толстый шнур проходит через плинтус вверх по стене к генератору на крыше здания.

Помещённые в сосуды с зелёной мутной водой, ряды мертвенно-бледных, обесцвеченных лиц подёргиваются, будто марионетки, управляемые невидимыми нитями. Их тонкие веки испещрены прожилками, как старые сухие листья, и время от времени моргают, подернутые пленкой глазные яблоки наблюдают за проскальзывающими тенями и отражением воды в стекле. Их зияющие рты видны по всей длине стеклянных аквариумов, они то и дело открываются и закрываются. Губернатор собирал их в течение года с энтузиазмом музейного руководителя. Процесс отбора был инстинктивным и эффект от всех этих мёртвых лиц получился довольно загадочным.

Он откидывается на спинку кресла, пружины скрипят, подставка для ног поднимается. Он разваливается в кресле, тяжесть истощения обрушивается на него, когда он смотрит на множество аквариумных лиц. Он практически не замечает новое лицо — голову женщины, когда-то известной блестящей телеведущей — теперь задыхающуюся и извергающую пузыри из своего мёртвого рта. Губернатор видит только целое, совокупность всех голов — общее впечатление от всех этих беспорядочных жертв.

Крики той худощавой чернокожей девицы в подземелье до сих пор раздаются в глубине его души. Часть Блейка, которая отталкивает подобное поведение, ещё скулит и противится в дальних уголках его мозга. Как ты мог сотворить такое с другим человеком? Он смотрит на человеческие головы. Как вообще кто-то способен поступить так с другим человеком? Он усерднее всматривается в бледные, раздутые лица.

Тошнотворный ужас этих беспомощных лиц, жаждущих кормежки, которой никогда не будет — кажется таким мрачным, таким гнетущим, таким своевременным, что снова и снова, каким-то образом, проникает в мысли Филиппа Блейка и очищает его. Каким-то образом, он запечатывает его израненную душу клеймом горькой реальности. Оно уберегает его от сомнений, от колебаний, от милосердия, от сочувствия. В конечном итоге, все мы, возможно, закончим именно так — наши головы, плавающие в резервуарах целую вечность. Кто знает? Это логическое заключение, постоянное напоминание о том, что ждёт человека, прояви он слабость хоть на долю секунды. Головы в аквариуме олицетворяют старого Филиппа Блейка. Слабого, застенчивого человека... податливого нытика. Как ты мог сотворить столь ужасное? Как можно было так поступать? Он смотрит. Человеческие черепа наделяют его силой, расширяют его возможности, пробуждают в нём энергию.

Его голос понижается на октаву и становится едва различимым шёпотом, «Пятьдесят семь каналов и нечего смотреть».

Как?..

Ты?..

Мог?..

Он игнорирует внутренний голос и сонно всматривается в зияющие рты, пускающие пузыри, подёргивающиеся и издающие бесшумные крики. «Как?». Он проваливается в мрачную дремоту. Смотрит. Поглощая взглядом это зрелище. Ему снится сон, будто кошмар просачивается в реальный мир, и он бежит через тёмный лес. Он пытается кричать, но не может издать ни звука. Он открывает рот и издаёт бесшумный вопль. Вместо звука из его рта выходят только пузыри, исчезающие в темноте. Лес сгущается вокруг него. Он стоит на месте, сжимая кулаки, извергая яростные бесшумные крики. Сжечь всё. Сжечь все. Уничтожить. Уничтожить всё. Сейчас же. Сейчас же! СЕЙЧАС ЖЕ!

* * *

Чуть позже Губернатор резко просыпается. Сначала он не может определить, день сейчас или ночь. Его ноги затекли, а голова во сне была запрокинута под странным углом, и теперь у него болит шея.

Он встаёт, идёт в ванную и приводит себя в порядок. Стоя у зеркала, он слышит утробные стоны своей маленькой девочки, прикованной к стене в другой комнате. Заводной будильник на комоде даёт знать, что уже почти полдень.

Он чувствует себя отдохнувшим. Сильным. Его ждёт напряженный день. Пемзой он вычищает кровь чернокожей девушки из-под ногтей. Он моется, переодевается в чистую одежду и готовит быстрый завтрак — хлопья с порошковым молоком и растворимый кофе, подогретый на горелке — и бросает Пенни очередной кусок свежего мяса из стального контейнера.

— Папочке нужно идти на работу, — весело говорит он крошечному трупу, направляясь к двери. Он хватает пистолет и рацию, заряжающуюся у двери. — Я люблю тебя, дорогая. Береги себя, пока я не вернусь.

Выходя из дома, он сообщает Брюсу по рации:

— Встретимся на гоночном треке. У служебного входа. — Он выключает рацию, не дожидаясь ответа.

Десять минут спустя, Губернатор стоит у измазанной машинным маслом лестницы, которая ведет вниз в извилистый, тёмный подземный лабиринт. Небо над гоночным треком выглядит грозным, становится темно и ветрено.

— Эй, босс, — говорит лысый громила, появляясь из-за стоянки.

— Где, чёрт возьми, ты был?

— Я приехал как только смог. Мне очень жаль.

Губернатор смотрит через плечо, несколько прохожих ловят его взгляд. Он понижает голос.

— Что с той женщиной?

— Всё ещё разговаривает сама с собой. Как по мне, так эта сука слетела с катушек.

— Её вымыли?

— Да, как следует. Альберт навестил её, осмотрел, дал немного еды... к которой она не притронулась. Думаю, она выпила немного воды, только и всего.

— Она всё ещё в сознании?

— Да, насколько я знаю. Я проверял её около часа назад.

— Какова была её... манера?

— Её что?

Губернатор вздыхает.

— Манера поведения, Брюс. Её настроение. Что, мать твою, она делала?

Брюс пожимает плечами.

— Я не знаю, просто смотрела в пол и разговаривала с голосами в голове, — он облизывает губы. — Могу я задать вам вопрос?

— Какой?

— Она что-нибудь рассказала? Выдала какую-нибудь информацию?

Губернатор проводит пальцами по своим длинным волосам.

— Я ни о чём её не спрашивал... так с чего бы ей рассказывать мне что-то?

Брюс смотрит на него, нахмурив лоб.

— Вы ни о чём не спрашивали её?

— Именно так.

— Могу я спросить, почему?

Губернатор смотрит вдаль на вереницу выхлопного дыма, что тащится за бульдозером у баррикад. Рабочие заканчивают строительство стены, гул двигателей и отбойных молотков наполняет воздух.

— Всё впереди, — говорит он, размышляя об этом. — Кстати говоря… хочу чтобы ты кое-что сделал. Где держат того мальчишку?

— Азиата? Он на уровне В, в складском помещении рядом с лазаретом.

— Я хочу, чтобы его перевели в соседнюю с той женщиной камеру.

Брюс хмурится, его лоб до самой лысины испещряют глубокие борозды, — Хорошо, но... вы хотите, чтобы он слышал, что происходит в той комнате?

Губернатор холодно улыбается.

— А ты не так глуп, Брюси. Я хочу, чтобы парнишка слышал всё, что я буду вытворять с этой сукой сегодня ночью. Тогда, один из них заговорит. Поверь мне.

Брюс хочет сказать что-то ещё, но Губернатор поворачивается и молча уходит.

* * *

В пыльной тишине квартиры над химчисткой, Лилли и Остину только под утро удаётся ненадолго задремать. Они просыпаются после полудня, и праздничная атмосфера предыдущей ночи превращается в серию неловких переговоров.

— Ой… извини, — говорит Остин, открыв дверь в ванную и обнаружив Лилли сидящей на унитазе в футболке Университета Джорджии со спущенными трусиками. Остин тут же отворачивается.

— Нет проблем, — говорит она. — Можешь просто дать мне минуту или две? И ванная в твоём распоряжении.

— Безусловно, — говорит он, засовывая руки в карманы и выходя в коридор. Тем утром, он задремал на полу в гостиной, накрывшись одеялом из грузовика, в то время как Лилли спала в спальне на своём рваном матрасе. Из прихожей Остин кричит Лилли: — У тебя будет время, чтобы преподать мне еще один урок сегодня?

— Ты и правда мазохист, — доносится из ванной. Лилли спускает воду в туалете и приводит себя в порядок у зеркала. Она выходит и добродушного хлопает его по руке. — Может заживёшь слегка сначала?

— Какие планы на вечер?

— На вечер?

— Я мог бы приготовить тебе ужин, — говорит он с простодушным блеском в глазах.

— Ох... хм... ничего себе, — Лилли так хочет подобрать правильные слова. Она не хочет потерять Остина как друга. Противоречивые эмоции борются в ней, когда она пытается найти, что сказать. Она одновременно чувствует к нему близость и отчуждённость. Она не может игнорировать свои чувства к этому неряшливому парню. Он добрый, настойчивый, верный, и, Лилли должна признать, прекрасный любовник. Но что она в действительности знает о нем? Что хоть кто-то в действительности знает друг о друге в этом убогом новом обществе? Что, если Остин — один из тех парней, которые считают секс решением всех проблем? И если на то пошло, почему Лилли не может просто избавиться от нежного чувства к нему? Что с ней случилось? Ответ неуловим — страх, инстинкт самосохранения, чувство вины, отвращение к себе — она не знает наверняка. Но одно она знает точно — она не готова к отношениям. Пока нет. И прямо сейчас она может сказать по взгляду молодого человека, что он уже на полпути там. Наконец, Лилли произносит: — Дай мне время подумать об этом.

Он выглядит удручённым.

— Лилли, это просто ужин... Я же не прошу тебя выбирать вместе мебель.

— Я знаю... Я просто... Мне нужно подумать об этом.

— Я сделал что-то не так?

— Нет. Вовсе нет. Просто ... — Она запинается. — Просто…

Он улыбается.

— Пожалуйста, только не говори «дело не в тебе, а во мне».

Она смеётся.

— Хорошо, извини. Всё, о чём я прошу... просто дай мне немного времени.

Он шутливо преклоняет колено.

— Для вас — всё что угодно, миледи… Я дам вам столько времени и пространства, сколько понадобится.

Он идёт в гостиную, берёт свой пистолет, куртку и ранец, и оба они направляются к входной двери.

Они вместе выходят на улицу.

— Кажется, надвигается буря, — говорит Остин, взглянув на затянутое тёмными тучами небо.

— Похоже на то, — говорит она, щурясь от серого света, её головная боль возвращается.

Он начинает спускаться по ступенькам, когда Лилли мягко тянет его за руку.

— Остин, подожди, — она ищет подходящие слова. — Мне очень жаль... Я веду себя глупо. Я просто не хочу торопиться. То, что произошло прошлой ночью...

Он берёт её за руки, заглядывает в её глаза и произносит.

— То, что произошло прошлой ночью, было прекрасно. И я не хочу всё испортить. — его лицо смягчается. Он дотрагивается до её волос, и платонически касается губами её лица. Он делает это без лукавства, без умысла. Он просто очень нежно целует её в висок, — Хочешь знать правду? — он смотрит ей в глаза. — Такую как ты можно ждать вечность.

На этом он спускается по ступенькам и идет навстречу надвигающейся буре.

* * *

В тот день ближе к вечеру идёт сильный дождь. Мартинесу приходится приостановить последние работы по строительству северо-восточной части стены, и он и его бригада прячутся от дождя под навесами вдоль заброшенной железнодорожной станции. Они стоят, курят, наблюдают за испортившейся погодой и не сводят глаз с леса к северу от строительной площадки.

За последние несколько недель люди всё чаще стали замечать ходячих в зарослях и болотах позади частокола белых сосен. Теперь занавес дождя опустился с небес, заливая леса и луга. Небо извергает залпы грома, крючковатые молнии трещат на горизонте. Этот бушующий шторм, библейский в своем масштабе и ярости, нервирует Мартинеса. Он остервенело затягивается своей самокруткой с удвоенной силой и долго смотрит на разразившуюся бурю. Последнее, в чём он сейчас нуждается — это излишняя драма.

Но в ту же минуту она появляется за углом в лице Лилли Коул. Девушка спешит по тротуару, подняв свою джинсовую куртку высоко над головой, чтобы укрыться от дождя. Она подходит с обеспокоенным выражением лица, торопится спрятаться под навесом и, запыхавшись, смахивает с куртки капли дождя.

— Боже, вот уж точно гром среди ясного неба, — обращается она к Мартинесу.

— Здравствуй, Лилли,— говорит он, гася сигарету об асфальт.

Она восстанавливает дыхание, оглядываясь по сторонам.

— Как дела?

— Неплохо.

— Что с нарушителями?

— С кем?

— С незнакомцами, — говорит она, вытирая лицо. — Теми… что пришли той ночью.

— А что с ними? — Мартинес пожимает плечами, нервно поглядывая через плечо на своих людей. — Меня это не касается.

— Разве их не допрашивают? — она смотрит на него. — Что происходит?

Он странно смотрит на неё.

— Ты не должна была узнать об этом.

— О чём?

Мартинес хватает её за руку и уводит от мужчин к краю навеса. Дождь превратился в непрерывный ливень, и теперь за шумом воды их разговор невозможно услышать.

— Послушай, — размеренно говорит ей Мартинес, — нас это не касается, и я бы посоветовал тебе держаться подальше от всего этого.

— Что, чёрт возьми, случилось? Я всего лишь задала простой вопрос.

— Губернатор намерен оставить это в тайне, он не хочет, чтобы люди беспокоились о подобных вещах.

Она вздыхает.

— Я и не беспокоюсь, мне просто любопытно, удалось ли ему выяснить что-нибудь.

— Не знаю и знать не хочу.

— Да что с тобой, чёрт возьми?

Гнев закипает внутри Мартинеса, дрожь пробегает по позвоночнику, а во рту пересыхает. Ему хочется придушить эту назойливую девчонку. Он хватает её за плечи.

— Послушай меня. Мне и так проблем хватает, а ты хочешь чтобы я ещё и в это дерьмо ввязался?! Держитесь подальше от всего этого. Просто оставь их в покое!

Лилли отстраняется.

— Эй, приятель, отвали! — она потирает плечо. — Я не знаю, какая муха тебя укусила, но тебе лучше срывать свой гнев на ком-нибудь другом.

Мартинес делает несколько глубоких вдохов, глядя на неё.

— Ладно, слушай. Мне очень жаль. Но мы здесь не получаем доступа к информации так легко. Губернатор знает, что делает. Если есть то, о чём мы должны знать, он скажет нам.

Лилли отмахивается, разворачивается, и выбегает под дождь, бормоча, «Да плевать».

Мартинес смотрит, как она исчезает в тумане.

— Он знает, что делает, — повторяет он себе под нос, теперь уже мягче, будто пытаясь убедить самого себя.

Глава 11

Дожди не прекращаются почти три дня подряд, упорно затапливая южную часть центральной Джорджии. Только к середине недели погода налаживается, а циклон уходит дальше, оставляя ливневые потоки и упавшие линии электропередач на своём пути к Восточному побережью. Земля вокруг Вудбери насквозь пропитана влагой и вся покрыта грязевыми ямами, а поля на юге настолько заводнены, что люди на стенах замечают стада ходячих, вышедших из лесов и погрязших в болотцах, словно гигантские блестящие пиявки, лежащие друг на друге. На северо— и юго-восточных углах баррикад начинается развлечение, для стрелков с 50-калиберными пушками скорее похожее на отстрел аквариумных рыб. Но если не принимать во внимание эти шумные ужасающие показательные выступления, которые Губернатор называет «утилизацией отходов», городок Вудбери остаётся пугающе спокойным в течение недели. Собственно, только в конце недели Лилли замечает нечто неладное.

Вплоть до этого времени, она ведёт себя сдержанно, проводя большую часть дней дома, последовав совету Мартинеса держать новости о незнакомцах при себе. Она проводит время за чтением, наблюдет за дождём, лёжа по ночам с открытыми глазами, размышляя как ей быть с Остином. В четверг она обнаруживает возле двери бутылку вина, украденную им из хранилища здания суда, рядом с букетом сальвии, растущей возле почты. Тронутая его жестом, она впускает его, правда только после его согласия избегать любых упоминаний о той ночи. Он, похоже, счастлив быть рядом сней. Они пьют за игрой в шарады, в какой-то момент Остин вызывает в ней настолько бурный смех, что она фыркает, разбрызгивая вино, когда он поясняет, что нарисованная им яичница-глазунья — это его мозг, под воздействием наркотиков... он остаётся до тех пор, пока серый дневной свет не исчезает за заколоченными окнами. На следующий день, Лилли вынуждена признать себе, что ей нравится этот парень, независимо от сложившихся неловких обстоятельств, и, возможно, только возможно, она открыта новым возможностям.

Наступает утро воскресенья. Ровно неделю спустя после той роковой ночи, Лилли просыпается на рассвете. Что-то аморфное и не сформировавшееся на задворках её разума беспокоит девушку — то ли ей что-то приснилось, то ли что-то просочилось в её подсознание в течении этой самой недели — но в тот самый момент оно настигает Лилли, резко, словно ударом молотка промеж глаз.

Она вскакивает с кровати, пересекает комнату и начинает листать папку, скреплённую тремя металлическими кольцами, лежащую на самодельном столе из двух блоков и фанеры. Она лихорадочно листает страницы.

— О, нет... нет-нет-нет, — бормочет она сама себе, роясь в календаре. Почти год она неукоснительно отслеживала дату. По различным причинам. Она хотела знать, когда выпадают праздники, происходит смена сезонов, но больше всего, она хотела поддерживать связь со старым порядком, цивилизованной жизнью, нормой. Хотела контролировать течение времени, хотя в эти тёмные времена уже многие сдались, и знать не знают, когда праздновать День древонасаждения или День Всепрощения.

Она смотрит на число и, вскрикнув, захлопывает календарь.

— Блядь... блядь... блядь, — шепчет она сама себе, пятясь от стола словно пол уходит у неё из-под ног. Какое-то время она нервно нарезает круги по тёмной спальне, как её мысли путаются и перебивают друг друга. Сегодня не может быть двадцать третье. Этого не может быть. Ей показалось. Это просто паранойя. Но как она может быть в этом уверена? Как можно быть в чём-то уверенным в этом чокнутом мире эпидемии? Наверняка есть что-то, что успокоит её, что докажет, что у неё всего лишь паранойя. Внезапно, она замирает, к ней приходит идея.

— Ну хорошо!

Она щёлкает пальцами, а затем стремительно подходит к старому металлическому шкафу в углу, в котором она держит пальто, оружие и боеприпасы. Она хватает своё джинсовое пальто, своих близняшек — двадцати-двух калиберных Ругеров, глушитель и пару обойм. Надевает пальто, вворачивает на ствол глушитель, и затыкает оружие за пояс. Убирает в карман обоймы с патронами, глубоко вздыхает и направляется к двери.

Её дыхание зависает в предрассветном воздухе, когда она выходит из своего здания. Город ещё спит, и солнце только выглянуло из-за леса на востоке, пуская ангельские лучи света сквозь низко лежащий туман. Лилли пересекает улицу и неслышным шагом идёт вниз по узкому тротуару к старому брошенному почтовому отделению.

Сразу за почтой, с другой стороны южной стены, вне безопасной зоны, находится перевёрнутая верх дном аптека. Лилли нужно попасть в неё, буквально на секунду, чтобы выяснить, сумасшедшая она или нет. Есть только одна проблема.

Аптека находится за стеной и после прошедшего ливня, активность ходячих там возросла.

* * *

В слабо освещённом подвале под ареной трека, Брюс слышит характерный стук за гаражной дверью слева.

Он подготавливает себя к тому что предстоит увидеть, наклоняется, открывает замок, хватается за защёлку и дёргает дверь на застывших роликах. Дверь скрипит. В открытую дверь он видит, что раньше в этом тёмном бетонном помещении хранились замасленные шасси и запасные части, сейчас же это место деградации и страданий. Во мраке стоит Губернатор, запыхавшийся от тяжёлой работы.

— Вот это развлекуха, — бормочет он. Его лицо покрыто потом, под подмышками темные влажные пятна, крови на руках больше, чем было в прошлый раз, два дня назад. Он всю ночь трудился над женщиной. Это был третий раунд пыток на этой неделе, и по его взгляду видно, что сейчас усталость взяла верх над мужчиной.

На короткий момент, Брюс бросает взгляд на потрепанную фигуру позади Губернатора. Её туловище на верёвках свисает в дюйме от пола, дреды висят, а с опухшего лица капает. Узкие плечи ритмично поднимаются, хватая лёгкими воздух, её обнажённая фигура похожа на сломанную куклу. На первый взгляд, она едва жива, но при более близком рассмотрении в её красных глазах можно заметить огонь, ядерный реактор гнева, тонкий луч надежды на месть, поддерживающий её в сознании.

— Прикрой, — говорит Губернатор, стягивая полотенце с плеч Брюса.

Брюс исполняет, закрывая катящуюся дверь с металлическим лязгом.

Губернатор вытирает лицо.

— Она ничего не говорит. Я уже потерял счёт тому, сколько раз был с ней... три, четыре... — он бросает полотенце. — Что с парнишкой? Он уже сломался?

Брюс мотает головой.

— Гейб говорит, что он всё слышит сквозь стену и рыдает как ребёнок изо дня в день, не прекращая, когда ты начинаешь трахать её.

Губернатор фыркает, потягивает переутомлённые мышцы шеи, и щёлкает окровавленными суставами.

— Но не колется?

Брюс пожимает плечами.

— По словам Гейба, он только кричит и рыдает, и на этом всё. Ничего не говорит.

— Это расстраивает все планы. — Губернатор делает глубокий вдох, размышляет, прокручивая всё в голове. — Эти люди крепче, чем я думал, слишком крепкие орешки, чтобы расколоть их.

Брюс взвешивает сказанное.

— Могу я кое-что предложить?

— Что именно?

Брюс снова пожимает плечами.

— Разделение, надо расколоть их поодиночке.

Губернатор смотрит на него.

— И?

— Думаю, мы будем держать их взаперти, изолированно, ну ты знаешь, как в тюрьме-одиночке. Это можно легко устроить.

— Но тут не тюрьма, мне надо следить за городом... — Губернатор щурится и вскидывает голову с внезапным озарением. — Минутку.

— Что, босс? — спрашивает Брюс, глядя на него.

— Погоди... дай мне секунду.

— Что?

Губернатор пристально смотрит на крупного чернокожего.

— Гейб говорил, что их одежда напоминает амуницию тюремщиков, не так ли?

Брюс молча кивает, оглядывая коридор, о чём-то размышляя.

Губернатор идёт к лестнице, бормоча про себя.

— Сейчас, когда я об этом думаю, я вспомнил, что этот чувак по имени Рик был одет в тюремный комбинезон.

Брюс спешит за ним.

— Куда ты, босс?

Губернатор уже поднимается по ступеням и кидает через плечо:

— Помой эту сучку... а затем приведи Гейба... и ждите меня в больнице. Думаю, я нашёл лучший способ разобраться с этим!

* * *

Лилли с бешено колотящимся сердцем останавливается возле стены, взошедшее солнце жарит ранними утренними лучами её шею. Где-то на расстоянии пятидесяти ярдов вдоль самодельного мостика прогуливается один из людей Мартинеса, его фигура виднеется силуэтом на фоне рассветного неба.

Лилли выжидает, пока охрана минует вентиляционную шахту, а затем идёт вперёд.

Она быстро карабкается вверх по стене и тяжело приземляется на бульварный гравий с другой стороны. При ударе её ботинок о камни, раздаётся громкий хруст и, с ускорившимся внезапно пульсом, она на мгновение резко приседает, чтобы выждать, не заметила ли её охрана.

Выждав мгновение мёртвой тишины, она вприсядку переходит гравийную дорожку и исчезает позади выжженного здания. Она проверяет пистолет и щёлкает затвором. Она держит его сбоку и движется дальше, медленно продвигаясь по просёлочной дороге, заставленной обломками и разбитыми автомобилями, безголовыми ходячими. Воняет просто невыносимо.

Холодной ветер сетью разносит запах вокруг, когда она добирается до почтового отделения, по земле волочатся старые рваные плакаты, на которых счастливые почтальоны вручают красочные пакеты детям и улыбчивые пенсионеры коллекционируют марки. Она слышит шаркающие звуки позади, но не оборачивается.

Она продолжает идти на юг.

Разрушенные останки «Товары и лекарства ГолдСтар» находятся на конце дороги. Это крошечная коробка из красного кирпича с заколоченными фронтальными окнами, изрешеченными пулями. Старый знак— большая ступка и пестик — висит на потертых кабелях и колеблется на ветру. Она быстро подходит к входу. Дверь заклинило, и ей приходится ее выбивать плечом.

Она врывается в тёмное помещение магазина, пол которого усыпан осколками разбитого стекла с двери магазина. Её сердце бешено колотится в груди, пока она осматривает эту зону бедствия, некогда торговавшую лекарствами от кашля, кремами для зубных протезов, и ватными палочками для жён фермеров и местных жителей.

Стойки полностью обчищены, полки пусты, лишь то тут то там лежат несколько пустых картонных коробок и разлиты лужи неопознанной жидкости. Она обходит осколки и направляется к аптечному прилавку в тёмном проходе.

Справа её внимание привлекает шипение воздуха и звук опрокинутой бутылки, и она немедленно вскидывает оружие. Она замечает пятно рыжего меха. Она убирает палец с курка, когда понимает, что это — дикая кошка, ободранное существо, с мышью в зубах мечущеюся между упавшими бутылками ополаскивателя рта и зубного отбеливателя.

Лилли с облегчением выдыхает, возвращается к аптечному прилавку... и внезапно вскрикивает.

Старый фармацевт вываливается из тени рядом с ней с вытянутыми вперёд руками с почерневшими шишковатыми пальцами с когтями. Его гигантский гниющий рот щелкает как щеподробилка. Его длинное лицо с двойным подбородком по консистенции похоже на хлебный пудинг, покрытый плесенью цвета старой ржавчины, а молочно-белые огромные, как яйца вкрутую. Он одет в белый халат, заляпанный кровью и желчью.

Лилли отскакивает назад, поднимает пистолет и опрокидывает витрину с собачьей едой.

Она падает на задницу, вышибив воздух из легких и опрокинув банки на пол вокруг себя, начинает стрелять. Вспышка выстрелов отражается в замкнутом пространстве, и половина пуль, ушедших слишком высоко, разбивает флуоресцентные трубы. Но вторая половина всё же попадает в голову фармацевта.

Кости черепа ломаются и разлетаются, кровь и мозги забрызгивают пустые полки. Огромный кусачий падает на пол, словно старый дуб, прямо на Лилли. Она корчится и извивается под весом зловонного трупа. Наконец она выкатывается, освобождаясь.

В течение нескольких бешеных безмолвных моментов она сидит на полу рядом с упавшим кусачим. Она проглатывает отвращение и желание сбежать из мерзкого тёмного магазина, изгоняя из головы голос, говорящий ей, что она сошла с ума и безумна, раз рискует жизнью ради этой смешной личной разведки.

Она отгоняет эти мысли и старается найти точку опоры.

Аптечный прилавок скрыт в темноте в двадцати футах. Лилли с опаской смотрит на черный выход, её глаза привыкают к темноте. Она видит залитый липкой засохшей жидкостью прилавок, покрытый настолько толстым слоем плесени, что она напоминает меховое пальто.

Она заходит в проход и начинает шарить по скудному содержанию полок. Ничего кроме бесполезных лекарств и настоек, оставшихся от грабителей — лекарства от прыщей, от геморроя и медикаменты с загадочными непонятными маркировками. Все ценные лекарства, опиаты и болеутоляющие давно украдены. Но её волнуют не они.

Она не собирается кайфовать или купировать боль.

После кажущихся бесконечными мучительных поисков, она, наконец, находит то, что искала, на полу под компьютерным столиком среди груды брошенных коробочек и пластиковых баночек из-под лекарств. Осталась всего одна коробочка и внешне она выглядит так, будто на неё кто-то наступил. Коробочка смята, верх открыт, но содержимое находится в сохранности в запечатанной и неповреждённой блистерной упаковке.

Лилли кладёт её в карман, вскакивает на ноги и выбирается оттуда.

Пятнадцать минут спустя она возвращается в свою квартиру.

Она ждёт ещё пять минут, чтобы узнать изменится ли её жизнь.

* * *

— Он был хорошим человеком, — произносит приглушенный голос с другой стороны закрытой больничной двери. Голос легко узнаваем по сардонической манере и легкому акценту с нотками сарказма — голос доктора Стивенса. — Акцент на слове «был».

Губернатор стоит за дверью вместе с Гейбом и Брюсом. Остановившись возле двери, они с интересом слушают тихое бормотание с другой стороны.

— Мы нашли этот город раньше, — продолжает голос доктора. — Станционный пункт Национальной Гвардии, узкие улочки... мы решили, что это место можно защищать. Так мы заняли это место. — следует момент тишины, затем слышится звук бегущей воды. — Он очень круто начал, — продолжает голос, — и довёл дело до конца.

Губернатор сжимает кулаки, но продолжает слушать, по его позвоночнику пробегает гнев, смешиваясь с адреналином.

— Филипп быстро стал лидером нашей группы, — произносит голос. — Он сделал то, что должен был, чтобы защитить людей. Но через какое-то время...

Гнев сотрясает Губернатора, отзываясь покалыванием в пальцах и наполняет его рот горькой желчью. Он наклоняется к двери, чтобы лучше слышать.

— ... некоторым из нас стало ясно, что он делает это скорее ради удовольствия, чем потребности защитить нас. И он намного хуже, чем просто злой ублюдок. Не говоря уж о его дочери.

Губернатор услышал достаточно. Он тянется к ручке двери, но что-то останавливает его.

Из комнаты слышится другой голос, глубокий и хриплый, с явным акцентом рабочего класса из Кентукки.

— Почему вы позволяете ему всё это? Бои? Кормление зомби?

— Как вы думаете, как он поступит с любым, кто станет противостоять ему? Я ненавижу сукина сына, но ничего не могу сделать. И чтобы он ни делал... он охраняет людей. И для большинства этого достаточно.

Губернатор борется с желанием сломать дверь и убить всех.

— Пока между ними и кусачими стоит стена им неважно, кто находится с их стороны.

Филипп Блейк пинает дверь, защелка на двери отлетает на другой конец комнаты и катится по кафельному полу. Дверь хлопает о смежную стену, заставляя всех в комнате подпрыгнуть.

— Хорошо сказано, Доктор, — спокойно произносит Губернатор, медленно двигаясь по комнате в сопровождении своих приспешников. — Хорошо сказано.

* * *

Если возможно, чтобы комната гудела от наэлектризованного напряжения, то именно это сейчас и происходит. Глаза всех присутствующих, Стивенса, незнакомца, сидящего на кровати и Элис, стоящей у раковины, прикованы к худощавому человеку, зашедшему в больницу с таким видом, словно он владеет этим местом. Губернатор входит с хладнокровным, невозмутимым выражением лица, в то время как лица Гейба и Брюса угрюмы и мрачны. Они походят на служебных собак, следующих по пятам хозяина.

— Чего ты хочешь? — напряженно спрашивает доктор.

— Ты велел мне сегодня прийти, Доктор, — со спокойствием обычного пациента отвечает Губернатор. — Ты хотел перебинтовать меня? — он услужливо указывает на своё раненое ухо. — Вспомнил? — Губернатор бросает взгляд на незнакомца, примерзшего к кровати на другом конце комнаты. — Брюс, направь пистолет на Левшу.

Чернокожий здоровяк хладнокровно направляет серебристый 45-калибровый пистолет на мужчину по имени Рик.

— Присядь, Филипп, — говорит доктор. — Я быстро управлюсь. — его голос становится ниже, с нотками презрения. — Уверен, у тебя есть более важные дела.

Филипп плюхается на смотровую тележку с галогеновой лампой.

Мужчина по имени Рик не отрывает глаз от Губернатора, который так же неотрывно смотрит на него. Они похожи на двух хищников в дикой природе, которые, выгнув спину, оценивают друг друга. Губернатор улыбается.

— Выглядишь неплохо, чужак. Выздоравливаешь? — он ждёт ответа от незнакомца, но тот молчит.

— Что ж, — бормочет под нос Губернатор, к нему подходит Стивенс и наклоняется, чтобы лучше рассмотреть перевязанное ухо, — выздоравливай.

Наконец, рыжеволосый мужчина на другом конце комнаты произносит.

— Итак... и когда же вы начнёте меня пытать?

— Тебя? Никогда. — в глазах Губернатора сияет усмешка. — Я сразу отмел тебя, ты очевидно ни слова не скажешь. Там, откуда ты пришёл, у тебя есть семья. Ты никогда не предашь их.

Стивенс аккуратно снимает повязку и светит лампочкой на исковерканное ухо.

— Я собирался пытать перед тобой остальных, — поясняет Губернатор. — Не думаю, что ты расколешься, но был уверен, что один из них расколется наверняка. — он подмигивает. — Но сейчас планы изменились.

Мужчина на кровати смотрит в дуло Магнума, который направляет на него Брюс, а затем произносит:

— И как они изменились?

— Ты отправишься на арену, — охотно отвечает ему Губернатор. — По крайней мере, я так получу хоть какое-то развлечение. — он отводит усмешливый взгляд. — А сейчас я планирую насиловать ту сучку, которая изуродовала мне ухо, до тех пор, пока она не найдёт способ убить себя.

Его слова тонут в оглушительной тишине. Немая сцена затягивается, нарушаемая только звуком разрывающейся медицинской ткани и шуршанием марли в руках Стивенса.

— А что касается молоденького азиата с гиперактивными слезными железами, — добавляет Губернатор и улыбается от уха до уха. — Я отпущу его.

Момент ошеломительной тишины. Мужчина по имени Рик озадаченно смотрит на него.

— Отпустишь? Почему?

К этому моменту Стивенс уже закончил осмотр и теперь меняет повязку.

Доктор отстраняется, Губернатор удовлетворённо вздыхает, весело хлопает его по бедру и встаёт.

— Почему? — он скалится незнакомцу. — Потому что он пел, как длиннохвостый попугай. Сказал мне всё, что я хотел услышать.

Губернатор кивает своим людям, а затем с улыбкой направляется к двери.

— Я знаю всё, что должен знать о вашей тюрьме, — бормочет он выходя. — И если он будет достаточно глуп, чтобы пойти туда, то приведёт нас прямиком на место.

Трое мужчин выходят из комнаты, хлопнув за собой сломанной дверью.

Больница погружается в ужасную тишину.

* * *

На рассвете следующего дня, на северо-восточном углу баррикад, стрелок с 50-калиберным начинает расстрел ходячих, прячущихся на опушке леса, распыляя в свежем утреннем воздухе фонтаны мёртвой мозговой ткани.

Шум пробуждает город. Звук выстрела достигает узкого переулка позади многоквартирных домов на конце Мейн-Стрит, эхом раздаётся в проходе, пробивает пьяное оцепенение грязной оборванной фигуры, лежащей под платформой пожарной лестницы.

Боб шевелится, кашляет и пытается осознать, какой сейчас год и как его, блядь, зовут. Дождевая вода продолжает литься по сточным канавам и сливным трубам вокруг него. Промокший до костей, пытаясь выбраться из своего алкоступора, он потирает седое лицо и замечает слезы на своём впалом, изборождённом морщинами лице.

Неужели ему снова снилась Меган? Ему снова снился кошмар, в котором он не мог дотянуться до висящей в петле Меган? Он не может вспомнить. Он испытывает желание заползти в мусорный контейнер рядом с ним и умереть, но вместо этого встаёт на ноги и движется навстречу дневному свету.

В бутылке в его кармане еще остались последние капли дешёвого виски и он решает позавтракать прямо на тротуаре, напротив кирпичного дома Губернатора, там, где находится его «счастливое местечко» — дом вдали от дома. Он наваливается на стену, засовывает сальные почерневшие пальцы в карман и достаёт оттуда своё лекарство.

Он делает целительный глоток, приканчивая содержимое бутылки, а затем оседает вдоль стены. Он больше не может плакать. Горе и отчаяние выжгли его слёзные протоки. Вместо этого, он тяжело нездорово вздыхает, откидывается назад и какое-то время дремлет, пока не слышит голос.

— Боб!

Он моргает и сквозь влажные глаза замечает фигуру молодой женщины, идущей к нему с другой стороны улицы. Сначала он даже не может вспомнить её имя, но глядя на её лицо, по мере приближения, расстройство, тревога и даже следы гнева опускаются на дно темницы его души и спутанных воспоминаний.

— Привет, Лилли, — произносит он, пригубив пустую бутылку. Всё до последней капли. Он вытирает рот и пытается сфокусироваться. — С добрым утром.

Она подходит, становится на колени, и мягко забирает у него бутылку.

— Боб, что ты делаешь? Пытаешься медленно убить себя?

Он выдыхает и его дыхание настолько вонюче и огнеопасно, что он мог бы воспламенить барбекю.

— Ну, я... взвесил все «за» и «против»...

— Не говори так. — Она смотрит в его глаза. — Это не смешно.

— Я и не шучу.

— Ну, хорошо... неважно. — она вытирает губы, оглядывается через плечо, и нервно осматривает улицу. — Ты не видел Остина?

— Кого?

Она смотрит на него.

— Остина Балларда? Ну ты знаешь. Молодой парень такой, обросший.

— Парнишка с волосами?

— Да, его.

Боб разражается отрывистым, сухим и хриплым кашлем. Он сгибается пополам, пытаясь его остановить. Зажмуривается.

— Нет, мэм. Не видел этого сорванца несколько дней. — наконец ему удаётся угомонить кашель и он фиксирует на ней свои жёлтые глаза. — Ты влюбилась в него, да?

Лилли смотрит вдаль за пределы города и грызёт ногти.

— Чё?

Боб ухмыляется.

— У вас отношения?

Она качает головой и устало смеется.

— Отношения? Я бы так не сказала. Не совсем.

— На прошлой неделе я видел, как вы вместе шли к тебе, — не отводит от неё взгляда Боб. Он снова криво ухмыляется. — Может я и пьяница, но я не слепой. Вы шли вместе и разговаривали друг с другом.

— Боб, это всё сложно... — она потирает глаза, — но я должна найти его прямо сейчас. — Она смотрит на него. — Подумай, когда ты видел его в последний раз?

— Лилли, я не очень-то хорошо запоминаю подробности. Моя память не совсем точна...

Она хватает его и трясёт.

— Боб, проснись! Это важно! Я должна найти Остина и это очень важно! Понимаешь? — она даёт ему слабую пощечину. — Сконцентрируйся, напряги свои проспиртованные извилины и ПОДУМАЙ!

Боб трясётся в её руках, его опухшие глаза широко открытые и мокрые. Губы дрожат и он пытается что-то сказать, но начинает плакать.

— Я не... Это было... Я точно не помню...

— Боб, прости. — Весь гнев, настойчивость и расстройство пропадают с её лица, она выпускает его из рук и смягчается. — Мне так жаль. — она обнимает его. — Я немного... Я не... У меня небольшие проблемы...

— Ничего, дорогая, — говорит он и опускает голову. — Я сам не свой в последнее время и уж точно не в лучшей форме.

Она смотрит на него.

— Ты всё ещё страдаешь, да? Тебе плохо.

Он снова вздыхает. Рядом с этой женщиной он чувствует себя почти нормальным.

На мгновение, он думает о том, чтобы рассказать ей о своих снах о Меган. Хочет рассказать об огромной чёрной дыре в его сердце, которая высасывает из него последние капли жизни. Он хочет объяснить Лилли, что никогда так не горевал. Он потерял десятки близких друзей на Ближнем Востоке. Как армейский медик, он видел столько смертей, что думал, что это разорвёт его изнутри. Но всё это было ничто, по сравнению со смертью Меган. В течение мучительного момента он размышляет об этом, но затем просто смотрит на Лилли и бормочет:

— Да, милая, я всё ещё страдаю.

Довольно долгое время они молча сидят рядом в свете пасмурного дня, каждый думая о своём, размышляя о тёмном и неуверенном будущем. Наконец Лилли поворачивается к Бобу.

— Боб, я могу как-то помочь тебе?

Он поднимает свою пустую бутылку и вынимает из неё пробку.

— Принеси мне другую бутылку, спрятанную под пожарной лестницей. Мне больше ничего не надо.

Она кивает.

Снова долгое молчание. Боб чувствует, как его снова уносит и веки тяжелеют. Он смотрит на неё.

— Неважно выглядишь, дорогая, — произносит он. — Могу я что-то сделать для тебя?

Да, думает она про себя, словно весь мир навалился на неё. Как насчёт пистолета и двух пуль, чтобы мы с Остином могли покончить друг с другом?

Глава 12

Мартинес расхаживает по крыше полуприцепа, припаркованного у северного стыка стены, когда его кто-то окликает.

— Эй, Мартинес!

Голос доносится сквозь шум ветра и приглушённые раскаты грома, бушующего на восточном горизонте. Мартинес оборачивается и видит Руди, бывшего каменщика из Саванны в штате Джорджия, направляющегося к нему вдоль строительной площадки. Руди – жилистый и высокий, он носит бороду, а его тёмные волосы зализаны назад а-ля граф Дракула.

— Чего тебе? — отзывается Мартинес. На нём футболка без рукавов, бандана, обрезанные мотоциклетные перчатки, его лицо выглядит худощавым, а щёки – впалыми, в руках он держит автомат Калашникова, на поясе красуется обрез, а на плече — бандольер. С ржавой стальной крыши грузовика марки «Кенуорт» он видит на километр в любом направлении, и в случае необходимости с лёгкостью перебьёт полдюжины нежити. Никто не хочет связываться с Мартинесом, будь то человек или кусачий, и нежданный гость в лице Руди уже действует ему на нервы. — Моя смена закончится только через пару часов.

Щурясь на солнце, Руди безразлично пожимает плечами.

— Ну, я пришел сменить тебя, так что ты сможешь освободиться пораньше. Босс хочет тебя видеть.

— Чёрт,— Мартинес бормочет себе под нос, не в настроении уже с утра идти в кабинет Губернатора. Он спрыгивает на крышу кабины, тихонько ворча. — Что, чёрт возьми, ему нужно?

Мартинес спускается с подножки кабины.

Руди удивлённо смотрит на него.

— Можно подумать, он мне докладывает.

— Держи ухо востро, — приказывает Мартинес, глядя через узкую щель в передней части грузовика на затопленные поля к северу. Фермерская земля пустынна, но у Мартинеса плохое предчувствие относительно того, что скрывается за тёмными соснами вдалеке. — До сих пор было тихо... но это, как правило, ненадолго.

Руди кивает и взбирается на кабину.

Когда Мартинес собирается уходить, до него доносится голос Руди.

— Ты будешь смотреть сегодняшний бой?

— Сначала посмотрим, зачем меня хочет видеть Губернатор, — еле слышно бормочет Мартинес. — Не люблю браться за всё сразу.

* * *

Ровно одиннадцать минут уходит у Мартинеса на то, чтобы пешком пересечь город, останавливаясь пару раз, чтобы вставить рабочим, слоняющимся без дела в укромных уголках торгового района, некоторые из которых успели надраться к двум часам пополудни. К тому времени, как Мартинес достигает здания Губернатора, солнце показалось из-за облаков и теперь на улицах стало как в парилке, жарко и душно.

Поднимаясь по лестнице деревянной веранды Губернатора, Мартинес покрывается испариной. Он тяжело стучит в дверной косяк.

— Тащи сюда свою задницу, — приветствует его Губернатор, открывая дверь.

Переступая порог мрачной кухни, Мартинес чувствует, как по спине пробегает дрожь. Это место пропахло жиром, чёрной плесенью и гнилью. Над раковиной висит автомобильный ароматизатор с хвойным запахом.

— Что случилось, босс? — Говорит Мартинес, снимая с плеча автомат и прислоняя его к кухонному шкафу.

— Для тебя есть работа, — говорит Губернатор, наливая воду в стакан. Квартира Губернатора — одна из немногих в Вудбери, где по-прежнему работает сантехника, хотя из крана часто течёт ржавая вода. Губернатор жадно пьёт воду. На нем простая борцовка, обтягивающая жилистое тело, и камуфляжные брюки, заправленные в военные ботинки. Повязка на ухе стала оранжевой от крови и Бетадина. — Воды?

— Конечно, — Мартинес прислоняется к столешнице, скрестив мускулистые руки на груди, чтобы успокоить учащённое сердцебиение. Ему уже не нравится, к чему клонит Блейк. В прошлом, люди, отправлявшиеся по «особым поручениям» Губернатора, плохо заканчивали в бойне под гоночным треком. — Спасибо.

Губернатор наполняет другой стакан и передает его Мартинесу.

— Я хочу, чтобы ты пошел к этому Рику, и «случайно» обмолвился, что ты недоволен тем как обстоят дела в городе.

— Что?

Губернатор смотрит ему в глаза.

— Ты сыт по горло, понимаешь?

— Не совсем.

Губернатор закатывает глаза.

— Ну же, подумай, Мартинес. Я хочу, чтобы ты как следует узнал этого болвана. Завоевал его доверие. Расскажи ему, как ты недоволен тем, что творится в городе. Я хочу воспользоваться тем, что происходит в этом чёртовом лазарете.

— А что происходит в лазарете?

— Этот придурок притирается к Стивенсу и его маленькой ручной медсестре. Им эти незнакомцы кажутся порядочными людьми, они кажутся им хорошими, но всё это грёбаная брехня. Они мне ухо оттяпали!

— Верно.

— Проклятье, они напали на меня, Мартинес. Они хотят отобрать наш город, они хотят отобрать наши ресурсы... и они сделают всё, чтобы добиться своего. Поверь мне. Они сделают всё. А я в свою очередь сделаю всё, чтобы не допустить этого.

Мартинес пьёт воду, кивая и обдумывая слова Губернатора.

— Я понял, босс.

Губернатор подходит к заднему окну и рассматривает удушливый полуденный пейзаж. Небо цвета прокисшего молока. Птиц нигде не видно. Ни птиц, ни самолетов, ничего — лишь бесконечное серое небо.

— Я хочу, чтобы ты основательно взялся за это, — говорит он тихим, мрачным голосом. Он поворачивается и смотрит на Мартинеса. — Я хочу, чтобы ты заставил их отвести тебя в их тюрьму.

— Они живут в тюрьме? – Мартинес впервые слышит об этом. — Один из них проговорился?

Губернатор смотрит в окно. Очень тихо, вполголоса, он рассказывает ему о тюремных комбинезонах на мужчинах, скрытых под защитным снаряжением, что привели его к такому выводу.

— В городе есть арестанты, — говорит он, наконец. — Я поспрашивал вокруг. Есть три или четыре государственных тюрьмы в сутках езды от города — одна в Рутледж, одна в окрестностях Олбани, одна в Лисбурге. Было бы значительно лучше, если бы мы могли точно определить её местоположение без кучи автомобильных поездок, — он поворачивается и смотрит на Мартинеса. — Ты со мной?

Мартинес кивает.

— Сделаю всё, что смогу, босс.

Губернатор отворачивается. На мгновение наступает тишина, затем Губернатор говорит.

— Время идёт, Мартинес. Приступай.

— Могу я задать вопрос?

— Какой?

Мартинес обдумывает свои слова.

— Допустим, мы найдём это место...

— И?

Мартинес пожимает плечами.

— Что тогда?

Губернатор не отвечает. Он просто продолжает глядеть в пустое небо, выражение его лица также невыразительно и безжизненно, как охваченная чумой местность.

* * *

В этот же вечер в Вудбери начинает разворачиваться цепь случайных, на первый взгляд, событий, словно падающие домино, сталкивающихся с разрушительной силой атомных нуклеотидов.

В 14:53 по восточному времени, один из лучших бойцов Губернатора, долговязый бывший водитель грузовика из Огасты по имени Гарольд Абернати, неожиданно навещает лазарет. Он просит врача подготовить его к предстоящей схватке. Он хочет снять бинты, чтобы выглядеть устрашающе в глазах толпы. Под пристальным взглядом незнакомца по имени Рик, Стивенс неохотно начинает разматывать мириады бинтов на теле Абернати, наложенных после предыдущих поединков, когда внезапно в помещение врывается мужчина с низким голосом.

— Где этот ублюдок?! Где он?!

Юджин Куни — беззубый, долговязый мужчина с бритой головой — надвигается прямо на Гарольда, рыча и брызжа слюной что-то о том, что Гарольд бил в полную силу, и теперь Юджин потерял последние передние зубы, и во всём виноват Гарольд. Гарольд пытается извиниться что «немного увлёкся» под возгласы толпы, но взбесившийся лысый мужчина со словами «ты за это заплатишь», прежде чем кто-либо успевает вмешаться, вытаскивает грязный перочинный нож и бросается к горлу Гарольда. В сложившемся хаосе лезвие вонзается в шею Гарольда Абернети, разрезает его сонную артерию и рисует брызгами крови жуткую картину на кафельной стене. Прежде, чем Стивенс успевает среагировать или попытаться остановить кровотечение, Юджин Куни разворачивается на каблуках и уходит с непринужденным видом удовлетворением работника скотобойни, зарезавшего свинью.

— Ублюдок, — бросает он через плечо, прежде чем покинуть комнату.

Уже через час все горожане были в курсе о нападении и последующей смерти Гарольда. Слух распространяется среди людей на стене, пока, наконец, не достигает Губернатора ровно в 15:55 по местному времени. Теперь Губернатор стоит на задней террасе своего дома, разглядывая сквозь стеклянную дверь беспокойный пейзаж за окном, и слушая, как Брюс спокойно докладывает ему о случившемся. Мужчина равнодушно выслушивает его, размышляет, и, наконец, говорит Брюсу не раздувать из мухи слона. Не нужно тревожить горожан. Вместо этого он должен распространить слух, что Гарольд Абернати погиб из-за внутренних травм, полученных в боях, ведь Гарольд был спецназовцем и практически героем, любящим своё дело, к тому же, люди должны помнить, что бои проходят по-настоящему. Брюс спрашивает, кто заменит Гарольда в предстоящей схватке, которая должна состояться через час. Губернатор отвечает, что у него есть идея на этот счёт.

В 16:11 Губернатор покидает свою квартиру вместе с Брюсом, и направляется через весь город на арену, трибуны которой уже начинают заполнять горожане, жаждущие начала представления. К 16:23 оба они преодолевают два лестничных пролёта и несколько десятков метров узкого бетонного коридора, пока не доходят до последней камеры на самом нижнем уровне подземного лабиринта. По пути Губернатор излагает свою идею, и говорит Брюсу, что ему нужно. Наконец, они достигают импровизированной тюремной камеры. Брюс отпирает дверь, и Губернатор коротко кивает. Скрип древних шарниров пронзает тишину, Брюс рывком поднимает дверь.

Внутри тёмной, убогой, покрытой плесенью грязной камеры, стройная чернокожая девушка, прикованная к дальней стене, из последних сил поднимает голову, её дреды свисают на израненное лицо. Ненависть, как пламя вспыхивает в её миндалевидных глазах, прожигающий взгляд обращён к Губернатору сквозь пряди тёмных волос. Губернатор делает шаг вперёд. Дверь позади него тяжело опускается. Ни один из них не шевелится. Молчание затягивается.

Губернатор делает еще шаг ближе, останавливается в полуметре от неё и начинает что-то говорить — и тут она бросается на него. Несмотря на её разбитое состояние, она дёргается и щёлкает зубами так близко, что Губернатор едва успевает отскочить. Приглушённое клацанье её зубов и скрип натянутых верёвок наполняют тишину.

— Ладно, ты укусишь меня, и что тогда? – спрашивает её Губернатор.

Она издаёт только слабое шипение, зубы обнажены в оскале чистой, неподдельной ненависти.

— Как, по-твоему, ты бы выбралась отсюда? — Говорит он, наклоняясь к ней так близко, что их лица почти соприкасаются. Губернатор упивается её яростью. Он смакует её аромат — мускусное сочетание пота, гвоздики и крови. — Тебе лучше сдаться. Всё стало бы гораздо проще. Кроме того, в последний раз ты чуть не сломала запястья. А мы ведь этого не хотим, не так ли?

Она удерживает свой змеиный взгляд на Губернаторе, жажда крови в её глазах кажется почти дикой.

— Так что, для твоего же блага, — говорит он, немного расслабившись, отступая назад и пытаясь оценить её реакцию,— я был бы признателен, если бы ты прекратила... но хватит об этом, — он выдерживает драматическую паузу. — У нас есть небольшая проблема. Вернее, у тебя есть огромная проблема, у меня, можно сказать, есть пара проблемок… так что, проще говоря, у меня есть новая проблема, и мне нужна твоя помощь.

Её лицо, словно у змеи, неподвижно, а испепеляющий взгляд сфокусирован на тёмных глазах Губернатора.

— Сегодня на арене запланирован бой — довольно важный бой, — говорит он с равнодушием диспетчера такси. — Думаю, многие захотят посмотреть его... а я потерял бойца. Мне нужна замена, и я хочу, чтобы это была ты.

Теперь за непроницаемым выражением её лица что-то проблёскивает, нечто новое появляется в её блестящих глазах. Она ничего не говорит, но почти непроизвольно склоняет голову, вслушиваясь в каждое его слово.

— Прежде чем ты начнёшь орать «Я-никогда-ничего-для-тебя-не-сделаю» и «кто-ты-блядь-такой-чтобы-просить-меня-об-этом»... Я хочу, чтобы ты учла один момент. — он пристально смотрит на неё. — Я в состоянии облегчить твои страдания. — на мгновение улыбка искажает черты его лица. — Чёрт, даже пуля облегчила бы твои страдания... но всё же, я могу помочь тебе.

Она не отводит глаз. Выжидает. Её тёмные глаза блестят.

— Я просто не хочу, чтобы ты упустила такую возможность, — улыбается ей Губернатор. Он поворачивается к двери. — Брюс!

Подъёмная дверь резко дёргается и в щели появляется рука в перчатке.

Брюс поднимает дверь, впуская в камеру бледный, холодный свет.

Здоровяк держит в руках нечто блестящее, стальной край переливается, словно поверхность воды.

* * *

Женщина фокусирует взгляд на предмете в руках чернокожего мужчины.

Блестящий клинок без ножен различим в тусклом свете, он манит женщину как маяк. Катана изготовлена в стиле пятнадцатого века одним из немногих современных мастеров, и являет собой лирическое воплощение стали. Ее длинное лезвие изогнуто изящно, как лебединая шея, а рукоятка обмотана змеиной кожей ручной выделки. Это оружие — произведение искусства и непоколебимое орудие смерти.

При взгляде на клинок темнокожая женщина цепенеет, а её руки и ноги покрываются гусиной кожей. И всё сразу, вся её ярость, жгучая боль между ног, шум в голове, всё отступает... и на смену им приходит врождённая потребность сомкнуть руки вокруг рукоятки этого идеально сбалансированного клинка. Наличие меча перед глазами так воодушевляет её, так гипнотизирует её, что она едва слышит болтовню своего мучителя.

— Я бы хотел вернуть его тебе, — говорит он. — Уверен, ты бы хочешь получить его обратно. — Его голос постепенно стихает, по мере того, как блеск оружия становится всё более и более ярким, и лучистым, словно мерцающий свет полумесяца из стали, словно серебристый свет новолуния, он затмевает всё остальное в её камере, в мире, во Вселенной.

— Тебе придётся сразиться с мужчиной, — объясняет ей монстр, его голос постепенно затухает. — И толпа захочет, чтобы у тебя было преимущество. Люди не любят смотреть, как парни выбивают дерьмо из девушек. — Он делает паузу. — Я знаю... Я тоже не понимаю. Думаю, если ты набросишься на него с мечом, он вполне мог бы вдарить тебе бейсбольной битой.

В пошатнувшемся сознании женщины, меч, кажется, тихонько напевает, трепещет и так ярко сверкает в мрачной камере, будто охваченный пламенем.

— В свою очередь, ты получишь неделю отдыха, — говорит монстр, — еду, и, возможно, даже стул или кровать — над этим я ещё подумаю. — Теперь тень монстра нависает над ней. — Честно говоря, наши отношения были довольно утомительными. Мне нужен перерыв.— он смотрит на неё с похабной ухмылкой на лице. — Это хорошо, потому что я до сих пор злюсь из-за своего уха. Но теперь я, по крайней мере, чувствую, что заставил тебя расплатиться. — пауза — И, кстати, парень, с которым тебе придётся сразиться сегодня, может убить тебя.

В воображении женщины, лучи небесного света, кажется, отражаются от заострённого кончика меча.

— А я не хочу, чтобы ты убила этого парня, — продолжает монстр. — Это наш маленький секрет, который мы никому не расскажем. Наши маленькие бои на арене в какой-то степени спланированы. Опасность быть разорванным мертвецами действительно есть, но нельзя чересчур калечить своего оппонента.

Отблеск света, отражающийся от поверхности клинка, кажется, обращён теперь к темнокожей женщине, голос в её голове обещает ей, шепчет ей... потерпи, просто подожди… терпение.

— Необязательно принимать решение сейчас, — говорит, наконец, Губернатор, коротко кивая Брюсу. Они направляются к двери, Губернатор бормочет. — У тебя двадцать минут.

* * *

В тот день Лилли повсюду ищет Остина. Она начинает волноваться после разговора с семейством Стернов, которые сказали, что он, возможно, решил в одиночку найти мифическую ферму по выращиванию марихуаны недалеко от Вудбери.

Время от времени Остин рассказывал об этом месте, как правило, нарочито задумчивым тоном, будто описывал дворец Занаду, и утверждал, что ходили слухи, будто правительство разработало медицинскую программу, позволявшую выращивать травку для крупнейшей биофармацевтической компания «Pfizer» в рамках подготовки закона о легализации марихуаны. Пресловутая ферма, по-видимому, располагалась к востоку от Барнсвилла, недалеко от Вудбери. Чтобы доехать до неё на автомобиле, понадобилось бы меньше получаса, но пешком весь путь занял бы целый день. Лилли собирается пойти за ним. Однако ближе к вечеру Лилли начала замечать признаки того, что Остин вполне может быть прямо у неё под носом.

В какой-то момент Гас упоминает, что в районе полудня видел молодого человека, продиравшегося сквозь дикие заросли рядом с железной дорогой в поисках чего-то. Это кажется Лилли полным абсурдом, но когда Остин Баллард делал хоть что-то здравомыслящее?

В тот же день, после печальной встречи с Бобом, по пути домой Лилли наткнулась на Лидию Блэкман, пожилую вдову из Саванны, которая с удовольствием взяла на себя роль городской сплетницы. Лидия сообщила, что Остин был замечен приблизительно час назад у кучи мусора позади склада на Главной улице — он рылся в мусорных баках. Несколько прохожих бросили в адрес молодого человека пару сварливых комментариев о том, что он «превращается в бомжа» и «того и гляди, пойдёт по улицам собирать консервные банки».

В замешательстве и окончательно потеряв терпение, чувствуя, как её кожа покалывает от нервного напряжения, Лилли решает, что лучший способ найти кого-то — оставаться на месте. Поэтому она плетется к многоквартирному дому Остина в восточной части города, недалеко от парковки, и поднимается на крыльцо. Она сидит там, поставив локти на колени и обхватив голову руками.

Солнце почти скрылось за гигантской блюдцеобразной ареной в западной части города, стало прохладно, и теперь Лилли наблюдает за горожанами, проходящими мимо дома Остина по пути к трибунам, где они смогут насладиться грандиозным шоу. Бой начнётся через полчаса, и Лилли твёрдо решила держаться подальше от жуткого зрелища, но она по-прежнему полна решимости найти длинноволосого молодого человека и сообщить ему ошеломительные новости.

Спустя пять минут Лилли уже готова сдаться, когда неожиданно на залитой солнцем аллее она замечает знакомую фигуру, возникшую из ниоткуда, словно кудрявый херувим в балахоне и джинсах с нимбом солнечного света над головой. Он несет набитый чем-то ранец за плечом. Остин выглядит серьёзным, может быть, даже немного одиноким, пока не поворачивает за угол и видит Лилли на крыльце.

— О, Боже, — говорит он, подходя к ней, его глаза вдруг начинают светиться, как у маленького мальчика, обнаружившего пасхальную корзинку под кроватью. — Я повсюду искал тебя.

Лилли стоит, засунув руки в карманы и пожимая плечами.

— Правда?.. забавно. Я тоже искала тебя.

— Как мило, — говорит он и целует её в щеку, аккуратно опуская рюкзак на ступеньки лестничной площадки. — У меня для тебя кое-что есть.

— Да? У меня для тебя тоже, — говорит она озадаченно.

Остин роется в рюкзаке.

— Я ждал тебя возле дома, но ты так и не появилась. — Он достает прекрасный букет фиолетовых астр, окружённых гипсофилами цвета слоновой кости, поставленный в большую ржавую консервную банку из-под простокваши с выцветшей этикеткой. Все это объясняет его странное поведение, лазанье по кустам и свалкам. — Барбара сказала, что эти белые цветы называются Кукольными глазками... звучит жутко и круто, правда?!

— Спасибо, — говорит Лилли, равнодушно принимая от него подарок и ставя букет на ступеньки рядом с собой. — Очень мило с твоей стороны.

— В чём дело?

Она смотрит на него.

— Итак, какие у тебя планы?

— Что?

— Что слышал. — Лилли упирает руки в бёдра, как будто собирается уволить его с работы. — Я говорю о планах на будущее.

Он хмурится и смотрит на неё с недоумением.

— Я не знаю... Думаю, я буду продолжать тренироваться лучше целиться в ходячих... может быть попытаюсь достать ещё один генератор, чтобы установить дома стереосистему?

— Я не это имела в виду, и ты это знаешь, — Она закусывает губу. — Я говорю о том, что ты будешь делать, когда мы выберемся из этого кошмара… если выберемся. Каковы твои планы? Планы на жизнь?

Выражение его лица становится ещё более озадаченным.

— Ты имеешь в виду ... работу и всё такое?

— Я имею в виду карьеру. Пора взрослеть. Каковы твои планы? Станешь профессиональным бездельником? Рок-звездой? Торговцем наркотиками... кем?

Он удивлённо смотрит на неё.

— Что происходит?

— Ответь на вопрос.

Остин засовывает руки в карманы.

— Хорошо, прежде всего, я не знаю, есть ли у меня вообще будущее, на которое можно строить планы. Во-вторых, я понятия не имею, чем буду заниматься. — Он изучает угрюмое выражение её лица. Она явно не шутит. — У меня есть диплом и всё такое.

— Диплом чего?

Он вздыхает, его голос теряет часть своей живости.

— ТКА.

— ТКА... что это?

— Технический колледж Атланты.

— В самом деле? — Она смотрит на него. — Что это, Остин? Какой-нибудь охренительный веб-сайт, где платишь двадцать баксов за диплом, и получаешь в придачу купон на замену масла и персональное резюме?

Остин сглатывает.

— Это настоящий университет, — он смотрит вниз. — Кампус находится недалеко от аэропорта. — Его голос становится тише. — Я учился на помощника юриста.

— Просто прекрасно.

Он смотрит на неё.

— Что за фигня, Лилли? К чему ты клонишь?

Она отворачивается от него и смотрит на пустую улицу. Издалека доносится шум толпы, восхищающейся схваткой. Она медленно качает головой.

— Машины и стриптиз-клубы,— бормочет она себе.

Остин смотрит на неё, внимательно вслушиваясь, его беспокойство растет.

— О чём ты?

Она поворачивается и смотрит на него.

— Таков мужской мир, красавчик. — Её лицо искажено от боли. Её глаза увлажнились. — Вы, ребята, думаете, что можно быстро перепихнуться и сказать «Сайонара». Но это не так. Это не так, Остин. Всё имеет последствия. Одно неверное решение и можно найти проблем на свою задницу.

— Лилли...

— Таков мир, в котором мы живём. — Она ведёт себя так, будто ей холодно. Она снова отворачивается. — Этот мир полон дерьма, и он не прощает ошибок. Зазеваешься — и ты труп... или ещё хуже.

Он протягивает руку и нежно гладит её по плечу.

— Лилли, чтобы там ни было... мы справимся. Вместе. Разве не так ты говорила мне? Мы должны держаться вместе. Скажи мне, что происходит. Что случилось?

Она отстраняется от него и бежит вниз по ступенькам

— О чём я только думала, — говорит она надрывающимся голосом, в котором чувствуется презрение.

— Подожди! — кричит он, — Лилли, чтобы там ни было… я всё исправлю.

Она останавливается в конце лестницы, поворачивается и смотрит на него.

— Что ты сказал? Ты всё исправишь? — она опускает руку в карман и достаёт маленький пластиковый предмет, похожий на цифровой термометр. — Ну так исправь! — Лилли бросает ему предмет.

Он ловит его и внимательно смотрит.

— Что это, чёрт возьми?

При ближайшем рассмотрении, он видит небольшие маркировки на цифровом дисплее теста и надпись рядом с ними:

Отрицательный: |

Положительный: ||

Дисплей показывает две вертикальные линии, что указывает на положительный результат теста.

Ч А С Т Ь 2

Шоу начинается

Ибо тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне, и не будет.

— Евангелие от Матфея 24:21

Глава 13

Огромный вольфрамовый прожектор в северной части арены неожиданно включается со звуком, похожим на пистолетный выстрел, и светит также ярко, как горящая спичка, проливая серебристый луч света на центральную часть арены, ранее известной как Гоночная Трасса Вудбери. Появление искусственного света приводит в восторг толпу из пятидесяти зрителей, разбросанных по трибунам в западной части арены. Крики и свист людей всех возрастов и нравов раздаются в сумеречном, желтом небе и смешиваются с запахом древесного дыма и бензина, витающего в холодном воздухе. В сумеречном свете тени становятся длиннее.

— Люди собираются, а?

Губернатор разглядывает пока ещё малочисленную, но шумную толпу, и ведёт Гейба и Брюса по лестнице в ложу, в которой когда-то наблюдали за творившимся в облаках пыли хаосом местные журналисты и члены Национальной Ассоциации гонок серийных автомобилей.

Гейб и Брюс следуют за Губернатором в застеклённую коробочку, бормоча «да-сэр», и «вы-абсолютно-правы»... и когда они собираются закрыться в своей маленькой кабинке, внизу раздаётся голос.

— Эй, босс!

Седой бывший фермер с арахисовых плантаций в шляпе фирмы «CAT», сидя в заднем ряду, смотрит через плечо на проходящего мимо Губернатора:

— Надеюсь, сегодня будет зрелищный бой!

Губернатор смотрит на него, как заботливый родитель смотрит на ребёнка, собирающегося впервые прокатиться на американских горках.

— Не волнуйся, приятель. Будет. Я обещаю.

* * *

Под ареной, за несколько минут до вечернего представления, дверь в лазарет неожиданно распахивается, и высокий, красивый мужчина в бандане входит с выжидающим выражением на лице.

— Док? Доктор Стивенс?

В другом конце комнаты несчастный незнакомец, Рик Граймс, расхаживает вдоль стены, заставленной подержанным медицинским оборудованием. Он движется почти машинально, едва замечая посетителя, его мысли витают где-то далеко. Он держит свою изуродованную руку как мёртвого ребенка, культя замотана в окровавленную повязку и напоминает гигантский колышек.

— Эй, парень! — Мартинес останавливается в дверях, руки на бёдрах.

— Ты не видел…? — он прерывает себя. — О, привет…. Напомни своё имя?

Калека медленно поворачивается, окровавленный обрубок ловит солнечный блик. Его голос кажется тяжёлым, хриплым, тягучим и искажённым:

— Рик.

— О, Боже. — Мартинес смотрит, озадаченный ужасным видом отрубленной кисти. — Что произошло с твоей…? Господи, что с тобой случилось?

Рик опускает взгляд:

— Несчастный случай.

— Что?! Как?! — Мартинес подходит к нему, кладёт руку ему на плечо. Рик отстраняется. Мартинеса переполняет негодование и сочувствие. Он выглядит вполне убедительно.

— Кто-то сделал это с тобой, так ведь?

Человек по имени Рик бросается на него, хватает его за рубашку одной здоровой рукой.

— Заткнись! Заткнись! — голубые глаза мужчины горят яростью, словно раскалённые угли. — Ты отдал меня этому психопату! Чёрт возьми, это твоя вина!

— Эй! — Мартинес отстраняется, прикидываясь дурачком.

— ХВАТИТ!

Голос доктора Стивенса действует на них, как ушат холодной воды. Врач разнимает их, удерживая каждого на расстоянии вытянутой руки.

— Прекратите, прекратите, чёрт возьми, сейчас же! — он прожигает их взглядом. Затем он кладёт руку на плечо Мартинеса. — Иди, Мартинес. Тебе пора.

Мартинес уходит, и Рик выдыхает, уставившись в пол, придерживая свой обрубок здоровой рукой.

— Что с этим парнем? — довольный потасовкой Мартинес спрашивает доктора, выйдя из зоны слышимости и направляясь к выходу. Семена посажены, осталось дождаться всходов. — Он в порядке?

Врач останавливается в дверном проёме, произнося еле слышно:

— Не волнуйся о нём. Что ты хотел? Ты меня искал?

Мартинес протирает глаза.

— Наш замечательный Губернатор попросил меня поговорить с тобой, сказал, ты, кажется, не слишком счастлив здесь. Он знает, что мы друзья. Он просто хотел, чтобы я…

Мартинес неожиданно замолкает, затрудняясь подобрать слова. Ему действительно импонирует циничный, проницательный Стивенс. Тайно, в глубине души, Мартинес восхищается этим человеком – человеком образованным, человеком вдумчивым.

На мгновение Мартинес оборачивается и смотрит на человека в другом конце комнаты. Чужак по имени Рик держит забинтованное запястье, прислонившись к стене, уставившись куда-то в пустоту. Он будто глядит в бездну, пытаясь осознать жестокую реальность своего положения. Но в то же время, по крайней мере, в глазах Мартинеса, этот мужчина выглядит твёрдым, как скала, готовым убить при необходимости. Его покрытый густой щетиной волевой подбородок и морщинки в уголках глаз, образовавшиеся то ли от многолетней привычки смеяться, то ли от душевного потрясения и чрезмерной подозрительности — или всего вместе — кажется, делают из него человека из совсем другого теста. Если не высокообразованного человека, то, по крайней мере, того, с кем нужно считаться.

— Я не знаю, — бормочет, наконец, Мартинес, поворачиваясь к врачу, — Думаю, он просто хотел, чтобы я... убедился, что ты не создашь неприятностей.

Он вновь запинается.

— Он просто хочет убедиться, что ты всем доволен.

Теперь пришла очередь врача бросить пристальный взгляд на человека в другом конце комнаты, размышляя о чём-то.

Наконец Стивенс поворачивается к Мартинесу со своей фирменной ухмылкой на лице.

— Ох неужели?

* * *

Арена оживает под гул тяжёлого металла и гиеноподобные визги с трибун, и по команде, сварливый, скабрёзный, безграмотный мужчина, известный как Юджин Куни, выходит из тени северного вестибюля, напоминая обрюзгшего Спартака. Он носит старую защитную форму для игры в американский футбол, и держит в руке окровавленную биту, рукоятка которой обмотана изолентой.

Толпа подстрекает его, когда он проходит вдоль строя ходячих мертвецов, прикованных к столбам на краю арены. Существа тянут к нему руки, разевают гнилые рты, скрежещут почерневшими зубами и пускают чёрные нити желчи, поблёскивающие в лучах пыльного света. Юджин показывает им средний палец. Толпа взрывается одобрительными криками, и Юджин занимает своё место в центре арены, размахивая битой с чрезвычайно важным видом. Вонь разложения и горящего мусора смешивается с легким бризом.

Юджин крутит в руках биту и ждёт. Зрители тоже ждут. Вся арена, кажется, замерла в ожидании соперника.

* * *

Чуть выше трибун, в ложе для журналистов, стоя за Губернатором и глядя на арену, Гейб вслух задаётся вопросом.

— Вы уверены, босс?

Губернатор даже не смотрит на него.

— Шанс увидеть, как эта сука потерпит поражение без малейшего усилия с моей стороны? Да, я думаю, это хороший ход.

Шум, доносящийся с арены, привлекает их внимание к пятну света у южного входа.

Губернатор улыбается:

— Будет зрелищно.

* * *

Резким порывистым шагом она выходит на арену из тёмного коридора. Голова опущена, плечи расправлены под чёрной монашеской мантией, дреды развиваются на ветру, она двигается быстро и решительно, несмотря на раны и истощение, как будто ей предстоит всего-то схватить случайного кролика за холку. Она крепко сжимает в правой руке длинный, изогнутый меч.

Она появляется перед толпой так быстро, так естественно, так решительно, что её экзотическая натура и бесцеремонное появление, кажется, заставляют толпу на мгновение затаить дыхание, весь мир вокруг неё словно замирает в ожидании. Ожившие трупы тянутся к этой странной женщине со старинным мечом, когда она проходит мимо, окружая её словно попрошайки, вымаливающие подаяние. Она приближается к Юджину с бесстрастным выражением лица.

Юджин поднимает биту, выкрикивает какую-то пустую угрозу и набрасывается на неё.

Женщина парирует его выпад ударом в пах так ловко и молниеносно, как если бы мужчина двигался в замедленной съемке. Удар ногой в уязвимое место вызывает у него почти девичий визг при виде чудовища, заставляя его согнуться пополам в агонии. Зрители испускают сочувствующий стон.

Дальше следует движение резкое и точное, словно взмах кухонного ножа.

Женщина в плаще легко уворачивается, совершая своего рода низкий пируэт, и теперь, держа меч обеими руками, она наносит удар такой естественный, такой отработанный, точный и неизбежный, как если бы умение обращаться с мечом могло быть врождённым. Лезвие ручной ковки, секрет выплавки которого передавался ремесленниками из поколения в поколение, с едва различимым свистом отрубает голову Юджина Куни.

Мерцание стали, проблеск вольфрама, и череп мужчины, отсечённый с лёгкостью ленточной пилы, выглядят настолько сюрреалистично, что толпа реагирует несколько странно: среди людей слышится неловкий кашель, кое-где раздаётся нервный смех... а затем на трибуны обрушивается цунами молчания.

Внезапная тишина, что охватила пыльный стадион, настолько неуместна и несвоевременна, что буквально слышно, как отчленённая шея Юджина Куни извергает пенный гейзер крови, его обезглавленное тело падает на колени, словно тряпичная кукла, а затем на живот, образовывая бесформенную кучу в луже крови. Стадион наполняют возмущённые крики.

За грязными стёклами VIP-ложи жилистая фигура вскакивает на ноги. Губернатор в изумлении смотрит на арену, стиснув зубы, шипит:

— Какого. Хуя?!

Кажется, что людей на трибунах и в ложе на долгий момент поразил какой-то странный паралич. Гейб и Брюс смотрят сквозь стекло на арену, сжимая и разжимая кулаки. Губернатор пинает складной стул позади него, металлическая спинка бьётся о стену.

— Уведите её! — Губернатор указывает на женщину в центре арены — темнокожую амазонку с мечом в руках, пойманную в кольцо мертвецов, тянущих к ней своих гнилые руки. Он кричит на Гейба и Брюса.

— Уведите кусачих и УБЕРИТЕ ЕЁ С ГЛАЗ МОИХ! — ярость закипает в нём всё сильнее.

— Клянусь, я убью эту суку!

Гейб и Брюс спешат к двери и спотыкаются друг о друга, пытаясь выйти.

Внизу, на арене, женщина в плаще — никто даже не потрудился узнать её имя — изливает свой гнев на окружающих её ходячих мертвецов. Её движения напоминают танец.

Приклонив колено, она разворачивается и вонзает клинок в первого ходячего. Острое лезвие пронзает хрящи и связки умерщвлённой шеи, с лёгкостью отрубая голову.

Букет из крови и тканей расцветает в искусственном свете арены, когда отрубленная голова падает и катится по земле, поднимая облако пыли, и тело оседает наземь. Женщина снова разворачивается. Ещё одна голова отлетает, посылая фонтан жидкости в воздух. Ещё один разворот, и клинок со свистом разрубает очередную разложившуюся шею, и снова череп мертвеца слетает со своего рваного, кровавого основания. И снова разворот, и снова голова с плеч… и снова… и снова… и снова… пока земля не покрывается чёрной спинномозговой жидкостью, а женщина не начинает тяжело дышать.

В это время, Гейб и Брюс, оставаясь незамеченными толпой и темнокожей женщиной, достигают основания лестницы и мчатся к выходу на арену гоночного трека.

Толпа начинает реветь и освистывать женщину, выражая своё неодобрение, и трудно сказать, испытывают ли зрители гнев, страх, или волнение. Их возмущение, кажется, питает женщину изнутри. Она добивает оставшихся трёх мертвецов изящным сочетанием «гран плие», «жете» и смертельным «па-де-пируэт», меч бесшумно рубит головы, исполняя свой кровавый танец, землю затапливает ало-чёрная жидкость.

В этот самый момент Гейб пересекает безопасную зону вокруг гоночного трека. Следом за ним вплотную движется Брюс. Они приближаются к женщине со спины, и Гейб первый набрасывается на неё, словно у него всего один шанс на успех.

Женщина тяжело падает на землю, меч вылетает из её рук. Гейб и Брюс прижимают её к земле. С ее губ слетает возглас — с тех пор как она попала в Вудбери, она едва ли произнесла больше десяти слов. Она корчится на земле под их весом, прерывисто и мучительно глотая воздух, её лицо прижато к земле. Её тяжелое дыхание поднимает мелкие клубы пыли. Её взгляд наливается яростью и болью.

Зрители недоумённо наблюдают за происходящим, лишившись дара речи. На арене вновь воцаряется тишина, нарушаемая лишь хрипом задыхающейся женщины, прижатой к земле. Из ложи над трибунами доносится приглушённый щелчок.

Опьянённый яростью Губернатор появляется перед зрителями. Он так сильно сжимает кулаки, что ногти до крови впиваются в кожу.

— ЭЙ!

Глубокий прокуренный женский голос доносится откуда-то снизу. Губернатор останавливается у парапета.

— Эй ты, сукин сын! — владелицей голоса оказывается женщина в поношенном халате, сидящая в среднем ряду между двумя беспризорного вида мальчишками в лохмотьях. Она сердито смотрит на Губернатора. — Что, чёрт возьми, за дерьмо ты тут устроил?! Я не за этим привела сюда своих мальчиков! Я привела их посмотреть на безобидный постановочный бой. А это грёбаная резня! Я не хочу, чтобы мои мальчики смотрели на грёбаное убийство!

Толпа реагирует почти мгновенно, когда Гейб и Брюс насильно тащат строптивую амазонку с арены. Публика выражает своё неодобрение. Возмущённое бормотание растёт и сливается в гневные крики. Многие согласны с женщиной в халате, но какое-то более глубокое чувство теперь движет основной массой людей. Почти полтора года ада, голода, скуки и страха находят отражение в разгневанных воплях и криках.

— Ты травмировал их психику! — не успокаивается женщина, перекрикивая остальных.

— Я пришла сюда, рассчитывая, что увижу в худшем случае пару сломанных костей и выбитых зубов, но не более того! Это было слишком! ТЫ СЛУШАЕШЬ МЕНЯ?!

Губернатор замирает и смотрит на толпу, ярость, бурлящая в нём, словно пожар, сжигающий каждую клетку его тела, заставляет глаза слезиться, по позвоночнику пробегает холод, а глубоко в мозгу, он будто раскалывается надвое... контроль ... контролировать ситуацию... выжечь дотла… сжечь всё сейчас же.

Женщина на трибуне наблюдает, как он разворачивается и уходит.

— Эй, чёрт возьми! Я с тобой разговариваю! Не смей уходить! Вернись сейчас же!

Губернатор спускается по лестнице, не обращая внимания на свист и недовольные возгласы, в его мыслях лишь адские муки и месть.

* * *

Они бегут... мчатся сломя голову... теряясь в ночи, в кромешной темноте... они пробираются сквозь лес, отчаянно стремясь к укрытию своего лагеря. Три женщины... две из них в преклонном возрасте, а третья совсем молоденькая, чуть больше двадцати... они пробиваются сквозь листву и спутанные ветви деревьев, отчаянно пытаясь вернуться к импровизированной стоянке кемперов и домов на колёсах в километре к северу от них. Бедные женщины только хотели собрать немного дикой ежевики, но теперь они окружены. Пойманы в ловушку. Что пошло не так? Они передвигались так тихо, скрытно и проворно, неся ягоды в подолах своих юбок, соблюдали осторожность, старались не разговаривать друг с другом, общаясь только жестами ... и теперь ходячие окружают их со всех сторон, зловоние чувствуется повсюду, хор гортанного рычания за деревьями напоминает гул перемалывающей зерно молотилки. Одна из женщин вскрикивает, когда умерщвлённая рука вырывается из чащи, хватаясь за неё, разрывая юбку. Как это случилось так быстро? Ходячие появились из ниоткуда. Как монстры обнаружили их? Почти моментально ходячие трупы перекрыли им дорогу, отрезав им путь, окружив их. Женщины кричат в панике, их пронзительные крики становятся громче, они пытаются отбиться... их кровь смешивается с тёмно-фиолетовым соком ягод... теперь уже слишком поздно... поляна орошается кровью... их крики тонут в гуле неудержимых жерновов.

* * *

— Их стали называть Валдостскими женщинами, — говорит Лилли с дрожью, сидя на пожарной лестнице дома Остина, закутавшись в одеяло и рассказывая свою поучительную историю.

Они сидят тут чуть меньше часа, и уже успело стемнеть, огни прожекторов на арене давно померкли, а недовольные горожане разбрелись по своим лачугам. Теперь Остин сидит рядом с ней, курит самокрутку и внимательно слушает её странную историю. Его желудок сжимается от эмоций, которые он и сам не до конца понимает, но в которых должен разобраться, прежде чем пытаться что-то доказать, так что пока он слушает молча.

— Когда я была с Джошем и остальными... — продолжает Лилли усталым, лишенным эмоций голосом. — Они часто говорили «Будь осторожна... носи гигиеническую прокладку в течение всего менструального цикла, предварительно окунув её в уксус, чтобы замаскировать запах... а то плохо кончишь... как те Валдостские женщины».

Остин чуть слышно вздыхает.

— Я так понимаю, у одной из них были месячные.

— Именно, — говорит Лилли, поднимая повыше воротник и сильнее укутываясь в одеяло. — Оказывается, ходячие чуют запах менструальной крови, как акулы... для них это как чертов маяк.

— Господи.

— К счастью, у меня всё стабильно, как часы.

Она качает головой и ёжится.

— На двадцать восьмой день цикла я старалась не выходить наружу, оставаться в безопасности. С начала эпидемии я тщательно следила за своим графиком. Это одна из причин, благодаря которой я узнала. У меня была задержка. Я стала чувствительной, стала опухать… и задержка.

Остин кивает.

— Лилли, я только хочу, чтобы ты...

— Я не знаю... Я не знаю, — бормочет она, как будто даже не слушая его, — Это было бы радостное событие в любое другое время, но сейчас в этом сумасшедшем дерьмовом мире, в котором мы живём...

Остин дожидается пока она выскажется, а затем произносит очень тихо, очень мягко:

— Лилли, я просто хочу, чтобы ты знала кое-что. — он смотрит на неё влажными глазами. — Я хочу, чтобы этот ребёнок появился на свет.

Она смотрит на него. Молчание повисает в холодном воздухе. Она опускает взгляд. Тишина убивает Остина. Он хочет сказать гораздо больше, хочет доказать ей, что он искренен, хочет, чтобы она ему доверяла, но слова ускользают от него. Он не умеет красиво говорить.

Наконец она смотрит на него, её глаза наполняются слезами.

— Я тоже, — произносит она почти шёпотом и смеётся. Это утешительный смех, немного легкомысленный и истеричный, но, тем не менее, утешительный. — Боже, помоги мне... Я тоже ... Я тоже этого хочу.

Они заключают друг друга в объятия, и сидят так, обнявшись, ещё долгое время над холодной, ветреной пропастью у окна Остина. Слёзы катятся из их глаз.

Несколько мгновений спустя, Остин дотрагивается до её лица, вытирает ладонью слёзы с её щёк и улыбается.

— У нас всё получится. — бормочет он ей. — Должно получиться. Пошлем нахер этот конец света.

Она кивает, лаская его щёку.

— Ты прав, красавчик. С этим не поспоришь.

— Кроме того, — говорит он, — Губернатор теперь держит это место под контролем. Он сделал это место безопасным для нас... создал дом для нашего ребёнка.

Он нежно целует её в лоб, чувствуя уверенность, какой никогда не чувствовал в своей жизни.

— Ты была права с самого начала насчёт него. — Остин говорит тихо, обнимая её.

— Этот парень знает, что делает.

Глава 14.

Звук шагов эхом разносится по коридорам. Они уверенно и быстро приближаются, перепрыгивая через две ступеньки, привлекая внимание Гейба и Брюса, стоящих в темноте. Двое мужчин стоят у последнего бокса, в тенях, отбрасываемых электрическими лампочками, пытаясь отдышаться после попытки утихомирить темнокожую девушку.

Даже будучи такой хрупкой, она устроила настоящую борьбу. Борозды вздувается на мощных руках Гейба, где девушка оцарапала его, а Брюс осторожно трогает место под правым глазом, куда сучка дотянулась до него локтем. Но ничто не сравнится с тем вихрем, что сейчас надвигается на них по узкому коридору.

Приближающаяся фигура, подсвеченная сзади лампами клетки, отбрасывает длинную тень. Он останавливается, его кулаки крепко сжаты.

— Ну что? — спрашивает он, стоя на расстоянии тридцати футов. Его узкое лицо находится в тени, а голос разлетается эхом. — Она там? — его голос искажен эмоциями. — Вы привели её сюда? Она связана? НУ?!

Гейб с трудом сглатывает.

— Мы привели её сюда, но это было нелегко, чувак.

Брюс продолжает тяжело дышать, держа в огромной руке изысканный меч, словно ребёнок сломанную игрушку.

— Сумасшедшая сучка, — бормочет он.

Губернатор застывает перед ними, сверкая глазами, с трудом сдерживая гнев.

— Неважно... просто... просто... ДАЙ МНЕ ЭТУ ГРЕБАНУЮ ШТУКУ!

Он выхватывает меч у Брюса, который инстинктивно дергается за ним.

— Сэр? — произносит он низким неуверенным голосом.

Губернатор в гневе скрипит зубами, меряет шагами узкое пространство, сжимая меч так, что костяшки его пальцев белеют.

— Что эта сучка не поняла?! Я говорил ей... говорил, что буду с ней полегче... ей всего-то надо было сделать мне это чёртово одолжение... грёбаное одолжение! — его громкий голос буквально пригвождает мужчин к стене. — Она ведь согласилась помочь мне! ОНА СОГЛАСИЛАСЬ! — вены на его висках и шее пульсируют, он сжимает челюсть, язык судорожно облизывает губы. Филипп Блейк похож на зверя, метущегося в клетке. — Блять Блять! БЛЯТЬ! — он поворачивается к мужчинам. Он рычит, брызгая слюной. — У нас. Было. Соглашение!

Гейб пытается защищаться.

— Босс, если бы мы...

— Заткнись! ЗАТКНИСЬ, БЛЯДЬ!

Эхо разносится по коридору. Обрушившаяся тишина могла бы заморозить озеро.

Губернатор восстанавливает дыхание. Он успокаивается, последовательно вдыхая и выдыхая, при этом он держит меч в странном жесте, на секунду кажется, что он хочет напасть на своих людей.

— Отговорите меня войти туда и разрезать ее от шеи до пизды это хреновиной, — просит он.

Двое мужчин ему не отвечают. Они не знают, что сказать.

Висит мёртвая тишина.

* * *

В это мгновение раздаются ещё чьи-то шаги — тяжелые, быстрые, но крадущиеся, движущиеся через лабиринт подземных проходов и коридоров под треком. Приближающиеся в заплесневелой тишине лечебницы с южной стороны арены, эти шаги ещё достаточно далеки, чтобы быть незамеченными.

В этот самый момент, в импровизированной клинике, за считанные секунды до того, как станут известны последующие события, свет ламп начинает пульсировать и колебаться от перепадов напряжения генераторов на поверхности. Разгорающийся и затухающий свет, беспрестанное гудение ламп действуют Рику на нервы.

Он сидит в углу на каталке, наблюдая за тем, как доктор Стивенс моет руки в раковине. Измученный доктор глубоко вздыхает и потягивает уставшие мышцы спины. — Ну хорошо, — произносит доктор, снимая очки и потирая глаза. — Я ухожу домой, чтобы вздремнуть, или хотя бы попытаться это сделать. Я уже несколько дней не спал.

С другой стороны комнаты из подсобки выходит Элис, держа в одной руке шприц, и Нитромицин — сильнодействующий антибиотик — в другой. Она готовит иглу и поднимает взгляд на доктора.

— Ты в порядке?

— Да, в порядке... жив-здоров... ничто так не бодрит, как бутылка Столичной. Элис, зайдешь за мной, если случится что-то серьёзное? — он задумывается. — Если, конечно, я понадоблюсь.

— Без проблем, — отвечает она, подворачивая рукав Рика и натирая его руку спиртом. Она вводит ему лекарство, продолжая разговаривать с доктором. — Отдыхай.

— Спасибо, — отвечает он, и закрывав за собой дверь, уходит.

— Итак... — Рик смотрит на неё, пока она держит на месте инъекции марлю со спиртом. — Что между вами двумя? Вы...?

— Вместе? — она задумчиво улыбается, словно ее забавляет известная ей одной шутка. — Нет. Думаю, он был бы не против, и, честно говоря, он — хороший человек. Даже очень хороший. И очень мне нравится. — она пожимает плечами, выбрасывает использованный пузырёк в мусорку, и опускает рукав Рика. — Хоть сейчас и конец света... он все равно слишком стар для меня.

Лицо мужчины смягчается.

— Так что, ты...?

— Одинока? — Элис выдерживает паузу, глядя на него. — Да, но я не ищу никого, а у тебя кольцо на пальце, так что... — она останавливает себя. — Твоя жена жива? Извини, если я...

— Да. — он кивает. — Всё в порядке. Не переживай, я просто стараюсь поддержать разговор. Извини, если это прозвучало... — он вздыхает. — Итак, ты тоже врач? Медсестра? Парамедик? Типа этого?

Она подходит к заваленному вещами столу рядом со стеной. Что-то записывает в журнал.

— Если честно, я поступила в колледж на курсы дизайнера интерьеров, когда кусачие... ходячие, неважно... спутали мне все планы. Ещё несколько месяцев назад, я ничего не знала обо всём этом.

— А сейчас? Как ты всему этому научилась? — раненный мужчина кажется действительно заинтересованным. — Доктор Стивенс обучил тебя?

— По большей части, — кивает она, продолжая делать пометки в журнале, распределяя лекарства и записывая остатки. В Вудбери все запасы ограничены, особенно лекарства, и поэтому Стивенс установил тщательную систему учета, которую Элис скрупулезно поддерживает.

В повисшей паузе приближающиеся шаги достигают больничного коридора. Но они всё ещё далеко, чтобы быть услышанными Риком и Элис. Шаги приближаются быстро и целеустремлённо.

— Я всегда схватывала на лету, — рассказывает Элис. — Ещё с детства. Честно говоря, мне достаточно посмотреть один, максимум два раза — и я, в общем-то, могу всё повторить.

— Я впечатлён, — улыбается Рик.

— Не стоит. — она жестко смотрит на него. — Я так внимательна не чтобы быть особенной, просто больше никто не хочет этим заниматься. — она делает паузу и вздыхает. — Это звучит злобно? Говорю как стерва? Частенько бывает. Извини.

— Ничего страшного, — говорит Рик, не переставая улыбаться. — Даже и не думал. К тому же, ты права. — он смотрит на свою туго перевязанную культю. — Большинство людей ни на что не обращают внимания... — он поднимает взгляд на неё. — Они просто проживают жизнь, трясутся лишь о своем и даже не замечают, что происходит у них под носом. —снова опускает взгляд на руку и тихонько вздыхает.

Она смотрит на него.

— Что такое?

— Я скучаю по жене, — мягко отвечает он, опустив взгляд. — Я просто... не могу перестать думать о ней. — он делает долгую паузу... а затем продолжает: — Она беременна.

Элис удивленно смотрит на него.

— Серьёзно?

— Ага. До родов пара месяцев. — кивает Рик. — В последний раз, когда я её видел... она была... она была в порядке. — он с трудом сглатывает. — Дело в ребёнке... я не знаю, если...

С другой стороны комнаты распахивается дверь, обрывая его.

— Рик, вставай! СЕЙЧАС ЖЕ!

* * *

Заскочивший в больницу мужчина в выцветшей бандане и в покрытой пятнами пота безрукавке, держит в мускулистой руке мощную винтовку.

— Давай, уходим! — подгоняет он, подбегая к Рику и хватая его за руку. — СЕЙЧАС ЖЕ!

— Что? Ты какого хуя творишь?! — Рик дёргается назад, вырываясь из рук сумасшедшего. Элис тоже пятится с широко раскрытыми глазами.

Мартинес пристально смотрит в глаза Рика.

— Я спасаю твою жизнь.

Рик недоумённо моргает.

— В смысле? Как это спасаешь мою жизнь?!

— Я вытаскиваю тебя отсюда! Помогаю бежать! Давай же!

— Отпусти, чёрт! — Рик вырывает руку, его сердце бешено колотится.

Мартинес поднимает руку в жесте раскаяния.

— Ну хорошо. Послушай, извини. Просто нам надо спешить. Будет нелегко вывести тебя отсюда незамеченным. Я собираюсь вытащить тебя отсюда, но не могу украсть машину — у нас только пара заправленных, и их слишком сложно будет увести незаметно.

Рик и Элис обмениваются взволнованными взглядами, а затем Рик снова переводит взгляд на Мартинеса.

— Почему ты...?

— Если они заметят твое исчезновение прежде чем мы уйдём достаточно далеко, то они смогут догнать нас. Мы должны незаметно выбраться отсюда, чтобы об этом как можно дольше никто не узнал. — Мартинес переводит взгляд с Элис на Рика. — А сейчас, давай, уходим!

Рик делает глубокий вдох, обуреваемый противоречивыми эмоциями, прежде чем неохотно кивнуть мужчине. Он смотрит на Элис, затем снова на Мартинеса, который уже поворачивается и идёт в направлении двери.

— Стой! — Рик хватает Мартинеса, стоящего на выходе. — они сказали, что возле двери стоит охрана! Как мы пройдём мимо них?

Несмотря на адреналин в крови, Мартинес почти улыбается.

— Мы уже позаботились о них.

— Мы?! — Рик быстро выбегает за ним в коридор.

Оставшись в комнате одна, Элис смотрит на распахнутую дверь.

* * *

Они осторожно прокрадываются по центральному коридору, избегая островков света от висящих ламп, спускаются вниз по лестнице на следующий уровень, и делают два быстрых поворота. Всю дорогу Мартинес беззвучно молится, чтобы они остались незамеченными. Об этой афере известно только ему и Губернатору, а такие люди как Брюс и Гейб сначала стреляют, а лишь потом задают вопросы... вернее, уже не спрашивают. Когда они подходят к одному из подвальных отсеков, Мартинес тихо приподнимает руку в предупреждающем жесте. Мужчины останавливаются напротив двери.

— Думаю, ты уже встречал моего союзника, — шепчет Мартинес Рику, быстро открывая металлическую дверь.

В темноте бокса на бетонном полу двое распластались без сознания. Эта парочка — люди Губернатора, Денни и Лу, они сильно избиты и едва дышат. Над ними стоит третий человек, в спецназовской амуниции, с дубинкой в руке. Тяжело дыша, он сжимает кулаки.

— ГЛЕНН!

Рик нетвёрдой походкой заходит в комнату и подходит к молодому мужчине.

— Боже, Рик, ты жив! — молодой азиат в черном бронежилете обнимает Рика. Парнишка с круглым мальчишеским лицом, тёмными миндалевидными глазами и короткой стрижкой, он похож на новоиспеченного армейского рядового. Ну или за бойскаута, думает Мартинес, стоя в дверном проёме и наблюдая за небольшим воссоединением.

— Я думал, что ты мёртв, дружище, — говорит младший старшему. — Мартинес сказал мне, что видел тебя, но до последнего момента я не мог в это поверить. — парень смотрит на культю Рика. — Боже, Рик, сколько крови...

— Я в порядке, — отвечает Рик, опуская взгляд на окровавленную повязку, которую он держит возле живота. — Думаю, мне повезло, что это единственное, что забрал у меня этот урод. А как ты? — он похлопывает парня по плечу. — Мне сказали, что они отпустили тебя, когда ты им рассказал о тюрьме, чтобы проследовать за тобой.

Паренёк взрывается нервным смехом, по мнению Мартинеса, больше похожим на собачий кашель.

— Чувак, они не задали мне ни одного вопроса. — его лицо меняется — глаза сужаются, челюсть сжимается. Он опускает взгляд. — Рик, я провёл весь день в гараже, рядом с которым, держат Мишонн. — он замолкает, его глаза наполняются отвращением. — Рик...

Молодой человек снова замолкает. Он выглядит так, словно ему тяжело дышать, не точто объяснять произошедшее. Мартинес слушает его с другого конца комнаты. Он впервые слышит имя темнокожей девушки и по какой-то необъяснимой причине его звучание — Ми Шон? Мишонн? — заставляет его нервничать. Он не понимает, почему.

Рик похлопывает парня по плечу.

— Всё в порядке, Гленн, мы вытащим её отсюда и заберём с собой.

— Рик, я люблю Мегги, — наконец произносит парень, глядя на старшего мужчину влажными глазами. — И не хочу подвергать её опасности, но то, что я слышал, то, что они сделали с Мишонн. — он делает паузу. Смотрит на Рика и произносит дрожащим голосом: — Думаю, я сказал бы им всё, чтобы остановить их, — продолжает он, стыдясь сказанного, — но они ничего не спрашивали. — гневное молчание. — Похоже, они делали всё это, чтобы только позлить меня.

Тут самое время вступить Мартинесу и начать чертово шоу.

— Звучит убедительно, — произносит он низким мрачным голосом. Он угрюмо смотрит на обоих мужчин и продолжает: — Филипп, Губернатор — называйте, как хотите — он уже какое-то время перегибает палку. Я слышал, что он творит, слухи, разговоры... и не хотел верить. — Мартинес глубоко вздыхает. — Проще игнорировать, чтобы ничего не делать. Но когда я увидел тебя, — он кивает на Рика. — я подозревал, что этот «несчастный случай» связан с ним.

Рик и Гленн кивают друг другу. Мартинес замечает, что они молчаливо чем-то обмениваются друг с другом, но не реагирует.

— Он попросил меня поработать надзирателем, — Мартинес понижает голос, — присматривать за гаражом, где он держал Гленна. Но я и понятия не имел, что он держит здесь узников. Я в основном работаю охранником, всё своё время провожу у забора. — ещё один вздох. Он смотрит на мужчин на другой стороне комнаты. — Я не позволю этому и дальше продолжаться, и хочу помочь положить конец этому гребаному безумию. — он опускает взгляд на пол. — Ведь мы всё ещё люди, вашу мать!

Рик размышляет об этом, облизывая пересохшие губы, при этом морщины на его лице становятся глубже. Он смотрит на Гленна.

— Моя чертова одежда. — он переводит взгляд на Мартинеса. — Моя одежда! — Он качает головой. — Мы были одеты в защитное снаряжение, и когда доктор обрабатывал мою рану... кто-то зашёл и увидел, что было под моей рубашкой. — он медленно покачивает головой, смотрит на потертые стены, углы, покрытые ржавчиной или кровью. — Господи, — шепчет он.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает молодой человек.

— Комбинезон, оранжевая униформа, — бормочет Рик. — Вот как он узнал о тюрьме. Как я мог быть так чертовски глуп?

— Идемте! — Мартинес уже достаточно услышал, а часы тикают. — Мы должны выбираться отсюда.

Рик кивает Гленну и молодой человек щёлкает по козырьку своей кепки.

Затем троица выскальзывает из комнаты и движется по коридору в сторону выхода.

* * *

В течение последних мучительных десяти минут, Брюс и Гейб стоят на самом нижнем подвальном уровне, возле шлакобетонной стены рядом с камерой.

Перед ними взад и вперёд ходит Губернатор с катаной в руках, то выходя в пятно света грязных стоватных лампочек, то пропадая в тени, что-то бормоча себе под нос, с гневно горящими от злости глазами. Каждые несколько минут слышится приглушённый женский голос, едва различаемый за раздвижной дверью. С кем она разговаривает, черт возьми? Что творится в её голове?

Брюс и Гейб ожидают приказа, но решение все никак не приходит: Губернатор выглядит так, словно ведёт борьбу с собственными демоническими голосами, пытаясь разрубить мечом воздух и свои проблемы, время от времени гневно рыча: «Блядь... блядь... блядь... как... блядь... как это вообще блядь...?!»

В какой-то момент, Гейб рискует предположить:

— Эй, босс, почему бы нам не сосредоточиться на тюрьмах вниз по Олбани? Их там целая толпа...

— Заткнись, блядь! — прерывает его Губернатор. — Я должен достать новых кусачих для боёв! Я должен найти новых бойцов! Блядь!

— Босс, может нам... — присоединяется к разговору Брюс.

— ПИЗДЕЦ! — он разрубает воздух мечом. — Грёбаная сучка! — он поворачивается к гаражной двери и изо всех сил пинает ботинком по ржавым металлическим панелям. Дверь гремит и на ней остаётся вмятина размером с пузо свиньи. Гейб с Брюсом дёргаются от звука. — БЛЯДЬ! БЛЯДЬ! БЛЯДЬ! БЛЯДЬ! — Губернатор поворачивается к ним. — ОТКРОЙТЕ ЕЁ!!

Брюс и Гейб обмениваются быстрым, раздражённым взглядом, а затем Брюс направляется к двери, опускается на колени и хватается обеими руками за нижний край.

— Я хочу увидеть, как её блядские кишки вывалятся на землю, черт побери, — рычит Губернатор. Дверь поднимается и Губернатор резко вздрагивает, словно через него пробежала искра электрического тока. — СТОЯТЬ!

Брюс замирает с открытой наполовину дверью, его огромные руки удерживают её за край. Вдвоём с Гейбом они оборачиваются и смотрят на своего босса.

— Закрой её, — произносит Губернатор нормальным голосом, словно кто-то щёлкнул переключатель.

Брюс смотрит на него.

— Конечно, босс... но почему?

Губернатор потирает свой нос и глаза.

— Я лучше...

Мужчины выжидают. Снова обмениваются быстрым взглядом. Наконец Брюс облизывает свои губы.

— Босс, с вами все в порядке?

— Я отложу это на завтра, — мягко отвечает он. — Не хочу делать ничего такого, о чём позже буду сожалеть. — он глубоко вздыхает, потягивает шейные мышцы. Затем поворачивается и уходит. — Я должен рассмотреть это со всех сторон, — бормочет он про себя, даже не глядя на них. — Вернусь через пару часов.

Он исчезает за углом в конце коридора, исчезая в темноте словно призрак.

* * *

— ПОДОЖДИТЕ!

Голос раздаётся внезапно откуда-то из глубины коридора, из тени позади беглецов. И в первый момент Мартинес начинает думать, что его план провалился прежде, чем они успели сделать даже один шаг наружу.

— Пожалуйста, остановитесь!

Трое мужчин вздрагивают и замирают на углу пересечения тоннелей, Мартинес чувствует мурашки на задней стороне шеи. Один за другим они оборачиваются, сначала Мартинес, затем Рик, а потом Гленн. Все они тяжело дышат, их сердца сильно бьются, а дрожащие руки пытаются выхватить оружие. Они пытаются разглядеть, кто та неясная фигура, быстро приближающаяся в желтом конусе света.

— Постойте, — произносит девушка, свет нимбом освещает французскую косу, сплетенную из её светлых волос, а выбившиеся локоны обрамляют её девичье лицо. Халат лаборантки четко виднеется в тусклом свете прохода. Она приближается, запыхавшись.

— В чем дело, Элис? Чего ты хочешь? — громко спрашивает Рик.

— Я всё обдумала, — отвечает она неровным голосом, отдышавшись в темном и душном тоннеле. Где-то недалеко, уровнем выше, слышится завывание ветра на пустых трибунах и мостиках над ними. — Если вы уходите, — говорит она, — я хочу чтобы вы взяли нас с собой. Меня и доктора Стивенса.

Мужчины обмениваются напряжённым взглядом, но никто из них не отвечает.

— Где бы вы ни жили, там определённо лучше, чем здесь... и я уверена, что мы будем полезны для вашей беременной жены, — смотрит Элис на Рика.

Какое-то время Рик обдумывает её предложение. Затем выдавливает улыбку:

— Бесспорно, вы бы нам пригодились. На самом деле...

— Итак, мальчики и девочки, — прерывает их Мартинес. Его голос натянут, словно струна на пианино. — Нам нужно уходить.

* * *

Они быстро продвигаются по ветвящемуся тоннелю, а затем вниз по длинному скату, время уходит. Вскоре они достигают темноты зловонного подвала. Гленн примерно помнит, где держат Мишонн, но сбит с толку этими однотипными гаражными дверьми, раздражающе схожими из-за застарелой смазки и грязи, но он помнит, как его тащили по этому уровню. Наконец они находят последний узкий лабиринт отсека инженерных сетей.

— Я уверен, что это прямо за тем поворотом, — шепчет Гленн, когда они останавливаются в размышлении в тени двух пересекающихся коридоров.

— Хорошо, — мягко произносит Рик. — Забираем её, затем доктора, и уходим. — он смотрит на Мартинеса. — Как далеко отсюда до дома доктора, а оттуда до стены? Легко туда добраться?

— Постойте! — Мартинес поднимает руку в перчатке, а затем громко шепчет. — Постарайтесь... потише. Держитесь позади. — он осторожно всматривается в коридор за углом, а затем поворачивается к группе. — Я был бы очень удивлён, если бы Губернатор не оставил охрану рядом с вашей подругой.

— Может нам... — начинает говорить Рик.

— Идти туда — не лучшая идея, — предостерегает Мартинес. — Если, конечно, вы не хотите, чтобы вас пристрелили. Здесь все знают меня. Я пойду, а потом позову вас, когда всё будет кончено.

Никто не спорит.

Мартинес делает глубокий вдох, отряхивается, а затем поворачивает за угол, оставив троицу нервничать в темноте тоннеля.

Глен смотрит на Элис.

— Привет, я Гленн.

— Элис, — отвечает она нервозным голосом. — Приятно познакомиться.

Рик едва их слышит. Его сердце бьётся в унисон с часами в его голове. У них всего один шанс.

Глава 15.

– Эй, как дела, Гейб? — Мартинес машет и неторопливо подходит к последней гаражной двери, добродушно улыбаясь коренастому охраннику.

– Что, поставили охранять золотой запас?

Крепкий мужик в водолазке, спиной прислоняющийся к раздвижной двери, улыбается Мартинесу и качает головой.

– Не совсем. Тут эта сучка, которая бои запорола.

Мартинес подходит ближе и встает рядом с качком.

– Вот как...

– Она совсем бешеная, – ухмыляется Гейб. – Шеф не хочет рисковать.

Мартинес похотливо ухмыляется в ответ.

– Можно глянуть? Одним глазком, не разглядел во время боя. Вроде горячая штучка.

Гейб улыбается шире.

– О, да... была горячей. Но после Губернатора...

Удар прилетает из ниоткуда – быстрый, сильный удар в адамово яблоко громилы – лишает его не только кислорода, но и голоса. В полном шоке мужчина сгибается пополам, хватая ртом воздух.

Прикладом своего Гаранда 762 калибра Мартинес доводит дело до конца. С деревянным чмокающим звуком тупой конец ружья приходится Гейбу прямо в затылок.

Гейб падает лицом вниз, струйка крови из его затылка уже бежит по бетону. Мартинес кричит через плечо:

– ВСЕ ЧИСТО!

Они выбегают рысцой из теней в конце туннеля: глаза огромные, адреналин кипит. Рик мельком глядит на Гейба, затем поворачивается к Мартинесу и начинает что-то говорить, но Мартинес уже корячится у гаражной двери.

– Помогите – она вся погнута, не открывается, – кряхтит он, руками в перчатках ухватившись за нижний край двери.

Рик и Гленн подходят и приседают рядом, и втроем им удается приподнять дверь. Петли жалобно скрипят, дверь поддается только до половины.

Мужчины пригибаются под ней, Рик делает пару шагов в темное, затхлое помещение... он останавливается как вкопанный, парализованный видом своей подруги... В этот самый момент, где-то в самой подкорке своего сознания он понимает: война началась.

* * *

Женщина на полу темной клетки привязана руками к стене; она не сразу узнает своих друзей. Длинные косички свисают вниз, грудь поднимается короткими, болезненными вдохами, по каменному полу ведет кровавый след. Она пытается поднять голову и взглянуть невидящим взором.

– Боже... – едва выдавливает Рик, осторожно к ней приближаясь. – Ты...

Она вскидывает голову и плюет в него. Инстинктивно заслонив лицо, он дергается назад. Обезвоживание и переутомление превратили ее слюну в песок. Она пытается плюнуть снова.

– Эй, Мишонн, спокойно! – Рик присаживается перед ней на корточки. – Это я.– голосом помягче, – Мишонн, это Рик.

– Р-рик? – выдавливает она едва уловимым, угасающим, хриплым шепотом. Она пытается сфокусировать взгляд на нем. – Рик?

– Народ! – Рик поднимается и поворачивается к остальным. – Помогите ее развязать!

Троица спешит к веревкам, Элис осторожно освобождает одну ногу, Гленн пытается совладать с узлами на другой.

– О, боже... ты в порядке? – шепчет он.

– Н-нет... я совсем... не в порядке... – еще один сдавленный хрип женщины.

Рик и Мартинес распутывают узлы на запястьях.

Мартинес возится с веревкой, его переполняют противоречивые чувства, он ощущает запах этой бедной женщины, этот жар, исходящий от ее истерзанного тела. Воздух воняет отчаяньем: смесь смрада тела, гноящихся ран и жестокого секса. Ее штаны, обвязанные вокруг талии изолентой, все изодраны и усеяны мокрыми пятнами – кровь, слезы, сперма, пот, моча, слюна – последствия дней пыток. Ее кожа истерзана, словно кто-то прошелся наждаком по ее рукам и ногам.

Мартинес борется с желанием признаться во всём этим людям, раскрыть обман. Перед глазами все плывет. Голова кружится, подкатывает тошнота. Стоит ли того короткий миг безопасности этого сраного городка? Незначительного тактического преимущества? Чем, во имя всего святого, эта женщина заслужила подобное? На секунду Мартинес представляет, как Губернатор проделывает всё это с ним. Никогда в жизни Мартинес не был так запутан.

Веревки наконец поддаются, и женщина, вскрикнув, падает на пол.

Остальные отступают, мгновенье Мишонн распластавшись корчится на полу, прижимаясь лбом к бетонному полу. Рик приседает около нее, она пытается сделать вдох, пытается подняться, пытается найти свои вещи.

— Тебе помо...?

Внезапно женщина рывком поднимается на колени. Вся ее агония скрыта в одном упрямом, громком фырке.

Рик и остальные уставились на нее. Завороженные ее внезапным приливом энергии, они молча стоят вокруг нее, не зная, что сказать или сделать. Как они вытащат ее отсюда? Она же как паралитик, который пытается выбраться из коляски.

Одним рывком она встает на ноги, движимая лишь чистой яростью, ее руки сжаты в кулаки. Она сглатывает всю свою боль и оглядывает комнату. Затем она смотрит на Рика, ее голос звучит как старая пластинка:

— Съебываем отсюда.

* * *

Далеко уйти не удается. С Мишонн во главе они едва выбираются из подвала, вверх на один лестничный пролет, подходят к концу основного коридора – когда черная женщина внезапно вскидывает руку в предупреждающем жесте.

– Стоп! Кто-то идет.

Остальные замирают, скучковавшись за ней. Мартинес проталкивается к Мишонн и шепчет ей на ухо:

– Я разберусь с этим. Они еще не знают, что я делаю, я не дам им вас увидеть.

Из-за угла надвигается тень, шаги приближаются.

Мартинес выходит в поток света, озаряющий пересечение коридоров.

– Мартинес? – вздрагивает доктор Стивенс, увидев мужчину в бандане. – Ты что здесь делаешь?

– Эээ... Док, мы как раз шли за вами.

– Что-то случилось?

Мартинес смеряет его тяжелым взглядом.

– Мы уходим отсюда, из этого города. Мы хотим чтобы вы пошли с нами.

– Что? – Стивенс моргает и наклоняет голову, пытаясь проанализировать услышанное. – Кто «мы»?

Мартинес бросает взгляд через плечо, и машет остальным, чтобы подошли. Доктор изумленно наблюдает. Рик, Мишонн, Гленн, и, наконец, Элис застенчиво выходит вперед, из тени на резкий свет ламп. Они все уставились на доктора, который уставился на них, с мрачным лицом обдумывая увиденное.

– Ну, Док, – наконец говорит Рик. – Что скажете? Вы с нами или нет?

Выражение лица доктора едва уловимо меняется. Глаза за его проволочными очками прищуриваются, губы на мгновенье сжимаются в задумчивости. Секунду он выглядит так, словно пытается диагностировать особенно сложный набор симптомов.

Затем произносит:

– Надо забрать кое-какие вещи из медпункта и можем двигаться. — он одаривает их своей фирменной сардонической улыбкой. – И глазом моргнуть не успеете.

* * *

За разваливающимися воротами арены они торопятся через парковку, избегая взглядов случайных горожан забредших на эти улочки.

Ночное небо раскрылось над ними: буйство звезд с тонкими вкраплениями облаков, луны не видно. Один идут единым строем, бесшумно и быстро – но не настолько, чтобы привлечь внимание или создать впечатление побега. Некоторые прохожие машут им. Никто не узнает незнакомцев – Рика и Гленна – но некоторые из проходящих мимо оглядываются на женщину с дредами. Мартинес подгоняет.

Один за другим, они перепрыгивают рельсы с западной стороны арены и пересекают заброшенную парковку, двигаясь к главной улице. Доктор прикрывает тыл, вцепившись в свой медицинский скарб.

– Какой самый быстрый путь отсюда? – спрашивает уже запыхавшийся Рик, когда они с Мартинесом останавливаются перевести дух в тени торгового центра. Остальные подтягиваются к ним.

– Туда. – Мартинес указывает на заброшенный переулок на противоположной стороне улицы. – Идите за мной, я выведу нас отсюда.

Они бросаются через улицу и ныряют в тени пустого переулка. Покрытая мраком дорога тянется почти четыре блока на запад, проходит под навесами и перекрытиями. Они идут в темноте единым фронтом.

– Чем меньше мы находимся вот так на открытом пространстве – тем лучше, – Мартинес тихо говорит Рику. – Нам нужно лишь добраться до аллеи и перелезть через вон тот забор. Он охраняется не так сильно как главные ворота. Это будет нетрудно.

Они пересекают еще половину блока, когда вдруг звенит голос:

– ДОКТОР!

От выкрика все сбиваются с ритма, Мартинеса пробирает дрожь. Все останавливаются. Мартинес оборачивается и видит чью-то фигуру, выворачивающую из-за угла здания позади них.

Не глядя, Мартинес быстро, инстинктивно, кладет палец на спусковой крючок – он готов к чему угодно.

* * *

Наносекунду спустя, Мартинес с облегчением снимает палец со спуска, завидев приближение одной из городских матрон.

— Доктор Стивенс! – кричит она ослабшим от недоедания голосом.

Стивенс оборачивается.

– О... Добрый день, мисс Уильямс. — он нервно полу-кивает приближающейся немолодой домохозяйке. Остальные ныряют глубже в тени, прочь от взгляда женщины. Доктор преграждает ей дорогу. – Чем могу помочь?

– Извините, что беспокою вас вот так, – говорит она, торопясь к нему. Одетая в бесформенную, затасканную сорочку, короткостриженная женщина смотрит на него огромными угнетенными глазами. Ее полнота и обвисшие щеки скрывают былую красоту. – У моего сына, Мэтью, небольшой жар.

– О... эм...

– Я уверена, ничего страшного, но не хочу рисковать.

– Понимаю.

– Может зайдете попозже?

– Ну конечно, я только... эм... – бормочет доктор, чем сводит Мартинеса с ума. Почему он просто не избавится от нее нахрен? — доктор прочищает горло. – Приведите его ко мне в офис... э... попозже... пожалуйста... я посмотрю, что с ним. Я... впишу его в расписание.

– Конечно, я... вы в порядке, доктор Стивенс? – она оглядывает остальных, затаившихся в темноте, затем бросает на доктора вопросительный взгляд своих больших печальных глаз. – Вы будто расстроены.

– Да нет, все в порядке, – он крепче прижимает сумку к груди. – Просто именно сейчас я немного занят.

Он начинает пятиться от нее, от чего по Мартинесу прокатывается волна облегчения.

– Не хочу показаться грубым, – говорит Стивенс женщине, – но мне пора, извините.

Доктор поворачивается и присоединяется к остальным.

Мартинес отводит группу за угол и на мгновение замирает на краю тротуара, адреналин кипит в жилах. Секунду он обдумывает, не убрать ли Стивенса и Элис. Они слишком много знают, слишком завязаны в этой общине – они могут стать огромной помехой. Что еще хуже, они могут знать Мартинеса слишком хорошо. Они могут с легкостью раскусить его гамбит. Может быть, уже. Может быть, они просто подыгрывают.

– Доктор? – Элис подходит к Стивенсу и кладет руку ему на плечо. Стивенс удрученно трет лицо. – Сын этой женщины...? – спрашивает Элис мягко.

– Я не могу думать об этом сейчас,– бормочет доктор. – Все это слишком... я не могу. Нам надо выбираться отсюда, другого шанса может не быть. — он делает глубокий вдох, качая головой смотрит вниз. – Эти люди... им придется обходиться без нас.

Элис смотрит на него.

– Ты прав. Я знаю. Все будет хорошо.

– Эй! – раздраженно шикает Мартинес. – Давайте потом, у нас нет на это времени!

Он снова ведет их: через деревянные настилы, через еще одну дорогу и вниз по закоулку, к началу аллеи в двухстах ярдах к югу.

Мартинеса беспокоит окутавшая городок тишина. Он слышит жужжание генераторов, поскребвание веток по стенам. В его ушах, их шаги словно пистолетные выстрелы; под биение его сердца мог бы пройти марширующий оркестр.

Он ускоряется. Прохожих все меньше. Теперь они одни. Мартинес переходит с рысцы на бег, остальные пытаются угнаться. Минуту спустя он слышит, как Мишонн отпускает странный комментарий кому-то за его спиной.

– Прекрати так на меня смотреть, – хватая ртом воздух говорит она на бегу. – Не переживай за меня.

– Хорошо... прости. – голос Гленна едва слышен за грохотом их шагов и тяжелым дыханием.

– Потише! – шипит Мартинес, когда они приближаются к входу в переулок.

Резко подняв руку вверх, он жестом останавливает группу, затем проводит их вокруг здания в заваленную мусором темноту.

Переулок покрыт густой тьмой, липкой от вони мусорных баков, расставленных вдоль одной из стен. Единственный источник света – мигающая лампочка на другом конце. Биение сердца Мартинеса учащается еще на порядок. Он быстро осматривает местность. В дальнем конце аллеи он видит часового.

– Так, подождите здесь, – бросает он остальным. – Я скоро вернусь.

Теперь Мартинесу предстоит еще один грандиозный спектакль – роль внутри роли внутри роли – он сглатывает нервный ком и устремляется к концу аллеи. В тридцати ярдах он видит спину молодого паренька с АК, стоящего на подъемной платформе и оглядывающего временные баррикады из клепаной стали.

По другую сторону баррикад – темные окрестности и свобода.

– Эй, парень! – Мартинес подходит к часовому с добродушным взмахом. Его голос расслаблен, но полон авторитета, словно приказывает любимому коту слезть со стола. – Я тебя подменю!

Парень испуганно вздрагивает, затем оборачивается и смотрит вниз. Почти еще подросток, хилое тельце разодето на рэпперский манер, бандана вокруг афро-кудрей – он выглядит так, будто играет в гангстера. Кроме того, он выглядит немного укуренным и полнейшим параноиком.

Мартинес подходит ближе.

– Давай мне ружье и беги. Я закончу твою смену.

Пожав плечами, парень начинает спускаться.

– Конечно, брат, как скажешь, – он спрыгивает на дорожку. – Но эээ... Нафига оно тебе? Тебе надо избавиться от меня или типа того?

Мартинес тянется к АК в руках парня, и снова этот голос сурового, но любящего хозяина:

– Не задавай вопросов. Я делаю тебе одолжение. Отдай мне пушку, поблагодари – и наслаждайся свободным временем.

Парень таращится на него, передает ружье.

– Ну... да...

– Да пофиг, ваще пофиг... Это твоя тема, чувак, я здесь просто работаю... – бормоча себе под нос, парень уходит вниз по аллее.

* * *

Остальные затаились у близлежащего здания, пока часовой не покинул аллею и не направился в ночь, фальшиво напевая какой-то мотивчик. Они ждут, пока парень растворится за углом. Затем Рик кивает Гленну и они выскальзывают в переулок – один за другим – быстро преодолевая темную, усыпанную мусором вонючую дорогу.

Мартинес ждет их на подъемнике, озабоченно наблюдая за ними.

– Скорее! – он машет им. – Переберемся через стену – и свобода!

Группа собирается у основания баррикады.

Мартинес смотрит на них вниз.

– Все получилось лучше, чем я ожидал, но все равно стоит поторопиться. Кто-нибудь из громил Губернатора может пройти мимо в любой момент.

Рик глядит на него:

– Конечно, конечно... Думаешь, МЫ не торопимся убраться отсюда?

Мартинес выдавливает напряженную улыбку.

– Да, ты прав, конечно.

За Риком голос шепчет что-то, Мартинес не может поначалу разобрать.

Рик подрывается, оборачивается и смотрит на Мишонн. Гленн делает то же. И вот уже все оборачиваются и смотрят на черную женщину, стоящую в тени и с мрачным стоицизмом смотрящую в ночь.

– Я пока не ухожу, – произносит она голосом настолько холодным и плоским, словно называет свое-имя-звание-личный-номер.

– Что?! – Гленн вытаращился на нее. – Что ты такое говоришь?

Мишонн смотрит на молодого человека бездонными темными глазами. Монотонным голосом проповедника, читающего пастве, она говорит:

– Я навещу Губернатора.

Глава 16.

Тишина, воцарившаяся после заявления Мишонн, словно на целую вечность сковывает группу. Смысл ее слов доходит от человека к человеку, от неловкого взгляда к неловкому взгляду — как заболевание, передающееся через визуальный контакт. И без слов всем ясно, что именно она планирует для Филипа Блейка, хотя никто не смеет даже задумываться о подробностях. Именно это, прежде всего, и пугает. Но по мере того, как тишина в этой темной вонючей аллее неловко затягивается, Мартинесу, наблюдающему за всем сверху, становится ясно, что за неминуемой траекторией Мишонн стоит нечто большее, чем просто жажда мести. В нынешнее жестокое время месть — хоть и низменный, примитивный инстинкт в нормальных условиях – теперь приобрела апокалиптическую неизбежность. Она стала делом таким же естественным, как стрелять в голову ходячему трупу или наблюдать, как твои любимые превращаются в монстров. В этом новом ужасном обществе зараженные части отрубают и прижигают. Злодеи уже перестали быть персонажами сказок и криминальных сериалов. В этом новом мире они стали паршивыми овцами, которых следует отделить от стада. Дефективные детали, подлежащие замене. Никто из стоящих под стеной в эту ночь не был удивлен или озадачен внезапным желанием Мишонн развернуться и найти эту раковую опухоль, орудующую в этом городке — человека, который надругался над ней. Но наблюдать за этим было все же нелегко.

— Мишонн, я не думаю... — начал было возражать Рик.

— Я вас догоню. — обрывает она его. — Или нет.

— Мишонн...

— Я не могу уйти не сделав это. — она сверлит Рика взглядом. – Идите. Затем она поворачивается и смотрит на Элис. — Где он живет?

* * *

В это же самое время, на другом конце города никто не замечает две фигуры, скользнувшие в темную утробу аллеи на Дюранд Стрит, находясь от суеты гоночной дороги и делового центра настолько далеко, насколько это возможно оставаясь при этом в безопасной зоне. Охрана не заходит так далеко на юг от Главной улицы, а ходячих сдерживает забор из колючей проволоки.

С ног до головы в джинсе, со свернутыми одеялами подмышками, эти двое тихо продвигаются бок о бок. У одного из них на плече висит длинная холщовая сумка, ее содержимое мягко позвякивает на каждой кочке. Они протискиваются сквозь узкую щель между кабиной грузовика и вагоном поезда в конце аллеи.

— Да куда ты меня ведешь? — требует ответа Лилли Коул, следуя за Остином через утопающую во тьме пустую парковку.

— Сама увидишь... доверься мне. — хитро смеется Остин.

Лилли осторожно наступает на пучок колючего молочая и чувствует запах разложения, доносящийся из леса, который проходит где-то в пятидесяти ярдах от внешнего периметра. По ней пробегают мурашки. Остин берет ее за руку и помогает перебраться через поваленное дерево и выйти на поляну.

— Осторожно, смотри куда идешь.— в хлопотливой манере будущего папаши говорит он, что одновременно и бесит и умиляет Лили.

— Я беременная, а не инвалид. — она следует за ним к центру поляны.

Это очень уединенное место, укрытое листвой и опавшими ветками. В земле выжженная яма, оставшаяся от кострища предыдущего гостя. — Где ты учился уходу за беременными? В мультиках?

— Очень смешно, умник... присядь.

Два древних пня — идеальное, пусть и не очень удобное, место для беседы двоих. Вокруг ревут сверчки, Остин кладет свою сумку на землю и садится рядом с Лилли.

Небо над ними переливается и пульсирует звездами, как бывает только далеко за городом. Облака рассеялись, и воздух — в кои-то веки — не обезображен вонью ходячих. Пахнет елью и землей и чистой ночью.

Впервые за бог знает сколько времени Лилли чувствует себя нормальным человеком. Она чувствует, что может у них все-таки получится. Конечно, Остин не лучший отец и уж точно не идеальный муж, но в нем есть некая искра, которая отзывается в сердце Лилли. Впереди их ждут испытания, проблемы, новые опасные земли. Но теперь она верит, что они выживут... вместе.

— Так из-за какого мистического ритуала ты меня сюда приволок? — наконец говорит она, разминая занемевшею шею. Ее грудь ноет, ее живот весь день себя плохо чувствует. Но в каком-то смысле, ей еще никогда не было так хорошо.

— Мы с братьями делали это на каждый Хеллоуин, — отвечает он, указывая на холщовую сумку, — мы вроде придумали это по укурке... но сейчас, почему-то, это кажется очень логичным.

Он смотрит на нее.

— Ты принесла, что я просил?

— Ага, — она кивает и похлопывает себя по карману, — Все тут.

— Что ж... хорошо.

Он встает, подходит к сумке, расстегивает ее.

— Обычно мы разводим костер, чтобы бросать туда всякое... но сегодня, думаю, внимание лучше не привлекать. — он достает лопату, подходит к яме, начинает копать. — Вместо этого мы будем закапывать.

Лилли достает пару фотографий, которые она нашла в бумажнике, пулю из ее Ругера и маленький предмет в оберточной бумаге. Она кладет сверток на колени.

— Я готова по твоей команде, красавчик.

Остин опускает лопату, возвращается к сумке и достает пластиковую литровую бутылку и два бумажных стаканчика. Наливает в каждый темную жидкость.

— Нашел немного виноградного сока... в твоем состоянии вино мы пить не будем.

Лилли улыбается.

— Ты сведешь меня с ума своим этим образом еврейской матушки-наседки.

Остин пропускает ее комментарий мимо ушей.

— Тебе тепло? Надо еще одеяло?

Она вздыхает.

— Я в порядке, Остин... прекрати печься обо мне, ради Бога!

Он дает ей стакан с соком и достает из кармана маленький мешочек.

— Ладно, я первый. — говорит он. В мешочке половина унции марихуаны, металлическая трубочка и бумага для самокруток. Он задумчиво смотрит на свои вещицы и произносит:

— Пора покончить с этими детскими глупостями, — он вздергивает подбородок. — За продолжительный роман с травкой. — он смотрит на мешок. — Ты помогла мне пережить много дерьма, но твое время пришло.

Он кидает сверток в яму.

Лилли поднимает стакан.

— За трезвость... она, конечно, та еще сука, но это к лучшему.

Они выпивают.

* * *

— Не могу поверить, что она нас так бросила, — произносит Гленн, забравшись на стену. Его бронежилет поскрипывает, когда он, стоя на ветру на краю подъемной платформы, помогает Элис забраться на стену. У медсестры небольшие трудности, её тело не такое сильное, как хотелось бы, и она с трудом подтягивает себя на карниз. Гленн кряхтит от усилия, вытягивая её над стеной. — Может мы должны ей помочь? Я от этого мужика тоже не в восторге.

Рик стоит на платформе позади Гленна, наблюдая, как Мартинес тянется за Стивенсом и поднимает его на баррикаду.

— Поверь мне, Гленн, — мягко произносит Рик, — мы будем ее только. Пока есть возможность, мы должны ей воспользоваться, это наш лучший шанс.

Доктор с трудом поднимается на стену, встаёт на платформу и присоединяется к остальным.

Мартинес удостоверяется, что у всех всё в порядке. Они все глубоко дышат, поворачиваются и пристально вглядываются в пейзаж с другой стороны оборонительной стены. Сквозь узкий промежуток между двумя брошенными зданиями они видят близлежащий лес. Ночной ветер гоняет мусор по пустой грунтовой дороге, а брошенные вдалеке ржавеющие вагоны поезда похожи на упавших гигантов. Взошла полная и высокая луна — луна лунатиков — её молочный свет восклицательным знаком помечает все тёмные щели, все затенённые ниши и извивающие ущелья, в которых только могут быть кусачие.

Рик снова делает глубокий вздох и, похлопав Гленна по спине, заверяет его низким голосом:

— Мишонн может позаботиться о себе. Кроме того, мне показалось, что она хотела бы сделать это сама.

— Дамы вперёд, — говорит Мартинес Элис, указывая на край платформы.

Элис делает осторожный шажок к краю платформы, предварительно набрав в лёгкие воздух.

Мартинес помогает ей найти точку опоры, а затем опускает её вниз по внешней стене.

— Вот так, — произносит он, хватая её руками под подмышками. Он случайно касается её груди. — Всё в порядке. Ты уже почти там.

— Присматривай за руками, — пробурчала Элис, перебирая ногами, опускаясь вниз по стене. Наконец она спрыгивает вниз на грунтовую дорогу, поднимая небольшое облачко пыли. Она инстинктивно приседает, осматривает опасную зону широко раскрытыми глазами.

Мартинес помогает спуститься Гленну, а затем доктору. Оба мужчины приземляются рядом с Элис, поднимая ещё больше пыли. Тишину нарушает их тяжелое, напряженное дыхание. Сердце громом стучит в их ушах, они поворачиваются и осматривают тёмную дорогу, лежащую перед ними, уводящую их из города в черное забвение ночи.

Они слышат шаркающие шаги Мартинеса, спускающегося по стене. Высокий человек с грохотом приземляется, оружие бряцает за его спиной. Он озирается и смотрит за оборонительную стену.

— Итак, Рик... Давай.

Стоящий на карнизе Рик, поправляет культю, висящую на груди.

— Это будет непросто, — бормочет он. — Ребята, поймаете меня?

— Держим тебя, брат. — Мартинес тянет к нему руки. — Спускайся тихонечко.

Рик неловко начинает спускаться вниз, держась за стену одной рукой.

— Боже, — произносит Элис, наблюдая за ним. — Не уроните его. Будь осторожен!

Крякнув, Мартинес ловит 80 килограммового мужчину, и опускает его на землю. Рик болезненно вздыхает и осматривается.

На другой стороне тёмной поляны, доктор Стивенс стоит в тени витрины заброшенного магазина. Потрепанная непогодой вывеска гласит «Продукты и семена МакКЭЛЛАМ». Он облегченно вздыхает, и проверяет целостность своего ранца. Стеклянные пузырьки с антибиотиками и болеутоляющими в целости, как и инструменты.

— Не могу поверить, что мы так легко всё провернули, — бормочет он, проверяя остальное содержание сумки. — То есть, стены конечно и не должны сдерживать людей... но...

В глубине ветхого дверного проёма магазина, позади доктора, шевелится тень. Никто не замечает её. И никто не слышит неуклюжие, шаркающие шаги, волочащиеся по потрескавшимся осколкам в сторону их голосов.

— Какое облегчение, — произносит Стивенс, защёлкивая ранец.

Фигура пошатываясь выскакивает из дверного проёма — неясные очертания зубов, рваной одежды и белёсая рыбья кожа в темноте — и смыкает челюсти на ближайшей человеческой плоти.

* * *

Иногда жертвы даже не успевают увидеть, что происходит, пока не становится слишком поздно, что, вероятно, и есть наиболее милостивый исход в подобной ситуации.

Погрузивший зубы в шею доктора Стивенса ходячий — крупный мужчина, возможно бывший фермер полевой или чернорабочий, привыкший разгружать 25-килограмовые мешки фуражом для крупнорогатого скота изо дня в день — и сейчас крепко сжимает зубы на яремной вене доктора так, что и лом не смог бы ослабить его челюсти. Существо одето в заплесневелый комбинезон, у него желтые глаза, а от редеющих волос остались лишь пучки на черепе, и он издает чавкающий кашляющий звук, когда впивается своими гнилыми резцами в живую плоть.

Доктор Стивенс тотчас же деревенеет, поднимает руки, его очки слетают с лица, ранец падает, и он в состоянии полного шока издаёт ужасный вопль. Мужчина не может увидеть или обнаружить того, кто пытается его уничтожить и только яркая красная тень агонии затмевает его взор.

Внезапная атака поймала всех врасплох, группа в унисон отшатывается, и, хватаясь за оружие, отступает.

— ДОКТОР СТИВЕНС! — кричит Элис и видит, как под весом ходячего доктор теряет устойчивость и, содрогаясь, они падают на землю.

Стивенс падает на своего нападавшего с влажным хлюпающим звуком. Хлынувшая из него кровь окропляет гигантского кусачего, в темноте черная и маслянистая, словно патока. Придушенным, неживым голосом, доктор шепчет:

— Что... Что там? Это... Один из них? Это кусачий?

Пока остальные бросаются к нему, Элис уже дотягивается до Автомата Калашникова, висящего за спиной у Мартинеса, и выкрикивает:

— ОСТАВЬТЕ ЕГО МНЕ!

— Эй! — Мартинес не может понять, что происходит. Рывок его плеча сопровождается голосами, разом завопившими вокруг него, и остальные начинают бежать мимо него.

Элис уже вскинула автомат Калашникова, целится и нажимает на спуск — хвала Господу за то, что парень на стене держал свое оружие заряженным. Раздается звук выстрела.

Букет огненных искр и вспышек вылетает из короткоствольного дула, отлетают стреляные гильзы, трассирующая череда выстрелов оставляет цепочку отверстий в макушке кусачего, в его щеках, челюсти, плече и в верхней половине туловища. Существо, лежащее под доктором, дергается и изгибается в смертельной муке, а Элис продолжает стрелять, стрелять и стрелять, пока не щелкает пустой магазин и открывается затвор — а она всё продолжает стрелять.

— Всё хорошо… всё хорошо... Элис.

Слабый звук мужского голоса — первое, что проникает в её звенящие уши и травмированный мозг. Она опускает оружие и понимает, что к ней обращается доктор Стивенс, лежащий на окровавленной куче.

— О боже, доктор... ДОКТОР СТИВЕНС! — она с грохотом бросает автомат на землю и подходит к нему. Она падает на колени и тянется к его шее, пытаясь кончиками пальцев, влажными от его артериальной крови, нащупать пульс. Она пытается вспомнить уроки первичной реанимации, которым он её учил, инструкции травматологии, когда осознаёт, что он тянет её за халат окровавленными пальцами.

— Я не… умираю… Элис … подумай об этом… с научной точки зрения. — произносит он ртом, заполненным кровью. В темноте его лицо выглядит почти безмятежным. Остальные теснятся позади Элис, смотрят и внимательно слушают. — Я просто… эволюционирую… в другую… худшую… форму жизни.

Ужас распространяется среди склонившихся над ним людей, от лица к лицу, Элис вытирает свои слёзы и гладит его по щеке.

— Доктор...

— Я буду продолжать существовать, Элис… в некотором роде, — произносит он шепотом. — Забери медприпасы, Элис… Они тебе там понадобятся… чтобы заботиться об этих людях. Применяй то, чему я научил тебя. Теперь идите... идите... уходите.

Элис смотрит, как жизнь покидает доктора, его умные глаза становятся тусклыми, а затем пустыми, зияющими в небытии. Она сидит опустив голову, но слёз нет. Горе в её сердце не даёт литься слезам.

Мартинес стоит рядом с ней, наблюдая за происходящим с нервной напряженностью. Противоречивые эмоции кулаком сжимают его внутренности. Доктор и Элис очень нравились ему, несмотря на их ненависть к Губернатору, мелкие предательства, интриги и сплетни, колкости и грубость. Господь свидетель — они ему нравятся. Он чувствует странное родство с ними, и сейчас, стоя в темноте, он старается найти точку опоры.

Элис встаёт на ноги, поднимает сумку с медицинскими припасами.

Мартинес трогает её за плечо и мягко произносит:

— Мы должны идти.

Элис кивает, ничего не отвечает, и продолжает смотреть на тело.

— Люди в городе решат, что стреляла охрана по приблизившимся к забору кусачим, — продолжает Мартинес напряженным и торопливым голосом. Он оборачивается через плечо к остальным мужчинам, которые стоят в стороне и выглядят напуганными. Мартинес снова поворачивается к Элис. — Но звук привлечёт других кусачих, поэтому мы должны уйти прежде, чем они доберутся сюда.

Он смотрит на безжизненное лицо доктора, залитое кровью, застывшее посмертно.

— Он был хорошим другом, — добавляет наконец Мартинес. — Я тоже буду по нему скучать.

Элис в последний раз кивает, а затем отворачивается. Она делает знак Мартинесу.

Без слов, Мартинес забирает АК, машет рукой остальным, а затем ведёт троих оставшихся живых вниз по просёлочной дороге к краю города, и уже через какое-то мгновение их силуэты поглощает абсолютная, суровая и неумолимая темнота.

* * *

— Чёрт, детка, ешь её! — Губернатор встает на четвереньки на вонючем ковре своей гостиной. Он держит в руке отделённую человеческую ногу, протягивая её большим пальцем вперёд маленькой девочке. Японский меч лежит на полу рядом с ним — его сокровище, талисман, военный трофей, от которого он не мог оторвать взгляд с момента погрома на треке, но в данный момент, имеющий наименьшее значение в его мозгу. — Она не совсем свежая, — говорит он, указывая на серую конечность, — Но я клянусь, она ходила не больше двух часов назад.

Крохотный труп дёргается на цепи на расстоянии полуметра от его руки. Он издаёт небольшое рычание, словно сломанная кукла Четти Кэтти, и отводит свои матовые глаза от угощения.

— Ну же, Пенни, всё не так плохо. — он медленно приближается и трясет капающей ногой напротив неё. Довольно сложно сказать, чья это нога — женская или мужская — пальцы довольно маленькие, но она уже стала сине-зелёной и одеревенела. — Будет только хуже, если ты сейчас не поешь. Давай, милая, сделай это для...

Чудовищный глухой стук заставляет Губернатора дёрнуться в испуге на полу.

— Какого чёрта! — он поворачивается к двери на другой стороне комнаты.

Раздаётся ещё один глухой стук. Губернатор вскакивает на ноги.

После третьего удара в дверь, с косяка начинает осыпаться пыль сухой штукатурки, а засов издаёт слабый потрескивающий звук.

— Какого черта кому нужно? — выкрикивает он. — И не надо так сильно бить по моей грёбаной двери!

Четвёртый удар ломает засов и срывает цепочку, и дверь распахивается с такой силой, что бьёт по противоположной стене, из которой сыпятся деревянные щепки и пыль, а ручка вколачивается словно металлический штырь.

И незваный гость по инерции влетает в комнату.

Стоящий в центре гостиной Губернатор напрягается — сжимает кулаки и зубы, в моментально принимая позу боевой готовности. Он выглядит так, словно рядом с его старым диваном материализовался призрак.

Мишонн залетает в комнату, почти падая, поддавшись инерции поступательного движения.

Она останавливается в трёх футах от объекта своего поиска.

Она восстанавливает равновесие, расправляет плечи, сжимает кулаки, расставляет устойчиво ноги, а голову наклоняет в нападающей позе.

Миг они стоят лицом к лицу. По пути сюда Мишонн собралась — привела в порядок комбинезон, поверх пышных дредов повязала косынку. Женщина выглядит так, словно она готова к началу рабочего дня или собралась идти на похороны. Обе воинствующие стороны пожирают друг друга взглядами с патологической интенсивностью, и после краткой мучительной паузы первым заговаривает Губернатор.

— Так, так, так. — произносит он низким, ровным, холодным голосом, лишённым эмоций. — Это будет интересно.

Глава 17

— Моя очередь, — говорит Лилли, её голос едва различим в стрекоте сверчков и завывании ветра в ветвях деревьев на тёмной поляне. Она находит снимок, снятый на Полароид. На нём Лилли и Меган в баре в Миртл-Бич, накуренные вусмерть, с красными, словно угли, глазами. Она встаёт и подходит к яме. — За мою лучшую подругу, мою девочку, мою старушку Меган, да покоится она с миром.

Фотография трепещет на ветру и падает, как сухой лист, в костровую яму.

— За Меган, — говорит Остин, и делает ещё один глоток сладкого сока. — Ладно... теперь... мои друзья. — он достаёт из кармана маленькую ржавую губную гармошку. — Я хочу выпить за моих братьев, Джона и Томми Баллард, до которых добрались ходячие в Атланте в прошлом году.

Он бросает губную гармошку в яму. Металлический аппарат глухо ударяется о твёрдую почву. Остин смотрит на гармошку, его взгляд становится отрешённым, глаза наполняются слезами.

— Они были отличные музыканты, хорошие парни... Надеюсь, они теперь в лучшем мире.

Остин вытирает глаза, Лилли поднимает пластиковый стаканчик и тихо произносит:

— За Джона и Томми.

Оба они делают по маленькому глотку.

— Следующий немного странный, — говорит Лилли, вынимая пулю 22 калибра и удерживая её между большим и указательным пальцами. Латунь блестит в лунном свете. — Смерть постоянно окружает нас. Смерть повсюду, — говорит она, — Я хочу похоронить её нахрен... Я знаю, что ничего не изменится, просто я хочу это сделать. Ради нашего ребёнка. Ради Вудбери.

Она бросает пулю в яму.

Мгновение Остин смотрит на маленький металлический предмет, затем чуть слышно произносит:

— За нашего малыша.

Лилли поднимает стакан.

— За нашего малыша... и за будущее. — на секунду она задумывается. — И за человеческий род.

Оба они долго смотрят на пулю.

— Во имя Святого Духа, — очень тихо произносит Лилли, вглядываясь в воронку в земле.

* * *

В любой культуре мира рукопашный поединок предстает в самых разных формах. На Востоке рукопашный бой подобен учению Дзэн: систематический, взвешенный, практически академический, имеющему. Частенько за спинами соперников годы обучения, а движения отработаны до математической точности. В Азии слабый противник учится использовать сильные стороны своего оппонента против него, схватка происходит быстро и точно. На другом конце света, на аренах западного мира, вольная борьба может длиться несколько часов, в течение многих раундов, и окончательный результат основывается на физической выносливости каждого из бойцов.

Совершенно непохожую разновидность схватки можно наблюдать в тёмных переулках американских городов. Быстрая, жестокая и непредсказуемая, а иногда неуклюжая уличная драка, как правило, длится всего нескольких секунд. Уличные головорезы склонны размахивать друг перед другом пушками, движимые гневом, и весь скандал, как правило, заканчивается ничьей... или, при худшем раскладе, если кто-то схватится за нож или огнестрельное оружие, драка может очень быстро прийти к смертельному исходу.

Схватка, происходящая в тот вечер в зловонной, тускло освещённой гостиной Губернатора, смешала в себе все три стиля, и длится в общей сложности восемьдесят семь секунд — первые пять из которых противники провели стоя друг напротив друга и глядя друг другу в глаза.

В течение этих пяти секунд противники довольно о многом говорят невербально. Мишонн не сводит глаз с Губернатора, и Губернатор возвращает ей этот взгляд. Противники едва ли моргают, и комната напоминает кристаллизовавшуюся диораму, изъятую из глыбы льда.

Затем, где-то на третью секунду, Губернатор всего на мгновение бросает взгляд на пол справа от себя.

Он замечает и меч и ребёнка, которые находятся в зоне его досягаемости. Пенни не обращает никакого внимания на человеческую драму, разворачивающуюся вокруг неё, её мертвенно-бледное лицо скрылось в корзине с внутренностями. Катана мерцает в тусклом свете электрических ламп.

В это мгновение Губернатор изо всех сил старается не показать панику или любое другое видимое беспокойство о маленькой мёртвой девочке. А так же не выдать мысли, возникшей в его мозгу — а человеческий мозг в кратчайший момент времени формирует цепочку мыслей быстрее, чем требуется перебежать нервному импульсу — о том, чтобы схватить меч и быстро решить возникшую проблему.

В ту же самую секунду, третью по счету из восьмидесяти семи, Мишонн устремляет взгляд к девочке и лежащей рядом катане.

На четвертую секунду Губернатор возвращается взглядом к горящим яростью глазам Мишонн. Почти одновременно она обращает свой взгляд к нему.

В течение следующих полутора секунд, четвёртой и половины пятой, соперники пронизывают друг друга взглядом.

Теперь Губернатор знает, что она разгадала его намерения, а он разгадал её, и в течение оставшейся полусекунды, пятой по счёту, начинается обратный отсчёт. Напряжение растёт.

До схватки остаётся всего шесть секунд.

Губернатор бросается к мечу, и Мишонн издаёт истошный крик.

— НЕТ!

К тому моменту, как плечо Губернатора касается парадного ковра в полутора метрах от лезвия, и его протянутая рука почти касается изящной рукояти клинка, Мишонн молниеносно срывается с места.

Инстинктивным ударом ноги она инициирует схватку на одиннадцатой секунде. Жёсткая подошва ботинка тяжело опускается на лицо Губернатора чуть ниже виска в ту же секунду, когда он хватается за меч.

Болезненный треск нижней челюсти, ломающейся под твёрдой подошвой кожаного ботинка, наполняет комнату. Звук напоминает надламывающийся стебель сельдерея. Губернатор содрогается в агонии, сгусток крови сочится изо рта. Он падает на спину, меч остаётся неподвижно лежать на полу.

Следующие восемь секунд проходят в суматохе беспорядочных телодвижений и последующей внезапной тишине. Мишонн использует своё преимущество над оглушённым Губернатором и бросается к клинку. Сейчас Губернатор стоит на коленях, его лицо истекает кровью, его грудь с хрипом вздымается. В течение трех секунд она хватает клинок и поворачивается к Губернатору, а последующие четыре секунды пытается успокоить дыхание и готовится нанести смертельный удар.

К этому моменту прошло ровно девятнадцать секунд, и похоже, что преимущество на стороне Мишонн. Пенни оторвалась от кормушки и теперь тихо рычит и шипит на двух противников. Губернатору удаётся подняться, его колени трясутся.

Его лицо принимает выражение чистейшей жажды крови, а в голове лишь белый шум, какой можно наблюдать в конце видеозаписи, блокирующий любую постороннюю мысль, кроме одной — как можно скорее прикончить эту суку. Он инстинктивно опускает центр тяжести, словно кобра, готовящаяся к атаке.

Он видитв её руке меч, словно волшебной клинок он поглощает весь свет в комнате. Изо рта Губернатора сочатся кровь и слюни. Мишонн теперь стоит всего в полутора метрах от него с поднятым мечом. Двадцать семь секунд прошло с того момента, как они посмотрели друг другу в глаза. Один взмах острым как бритва лезвием и всё закончится, но это совсем не волнует сейчас Губернатора.

На тридцатую секунду он бросается вперёд.

Следующий манёвр темнокожей женщины длится в общей сложности три секунды. Раз — она позволяет ему подобраться ближе, два — она с силой бьёт его ногой в пах, и три — удар парализует его. С такого близкого расстояния удар ботинка с металлической вставкой буквально заставляет Губернатора согнуться пополам, выбивая дыхание. Сгустки крови, слюны и соплей выплёскиваются из его рта на пол. Он издаёт искажённый хрип и падает на колени перед ней, задыхаясь от боли, пронизывающей всё тело. Он хватается руками за воздух, будто пытаясь ухватиться за что-то, а затем падает на руки и колени.

Он извергает кровавую рвоту, заливая ковер перед её ногами.

На сороковую секунду всё затихает. Губернатор корчится на полу от боли, кашляет и пытается подняться. Он буквально ощущает, как она стоит над ним, глядя на него сверху вниз со свойственным ей леденящим душу спокойствием. Он чувствует, что в руках она сжимает клинок. Он глотает горький вкус желчи в горле, закрывает глаза и ждёт, что вот-вот просвистит лезвие и коснётся его шеи в поцелуе смерти. Вот и конец. Он вот-вот помрёт на этом полу, как побитая собака. Он открывает глаза.

Она колеблется. Он слышит её голос, мягкий, спокойный и холодный, как мурлыканье кошки.

— Я не хотела, чтобы всё закончилось так быстро.

Пятьдесят секунд.

— Не хочу, чтобы всё закончилось, — говорит она, возвышаясь над ним, нерешительно сжимая клинок.

Пятьдесят пять секунд.

В тёмных уголках подсознания Губернатора разгорается искра. У него всего один шанс. Нет права на ошибку. Не поднимая глаз он симулирует очередной приступ кашля и незаметно бросает взгляд на её сапоги с металлическими вставками, всего в нескольких сантиметрах от его руки.

Последний шанс.

На шестидесятую секунду, он набрасывается на неё, обхватывая руками её ноги. Застигнутая врасплох, женщина падает назад.

Губернатор взбирается на неё словно любовник, меч выпадает из её рук. Столкновение выбивает из её легких весь воздух. Он чувствует её мускусный аромат — букет пота, гвоздики и резкого медного запаха засохшей крови. Она корчится под ним, меч лежит на ковре всего в полуметре от них. Блеск клинка привлекает его взгляд.

На шестьдесят пятую секунду, он делает выпад и слегка касается рукоятки меча, но прежде, чем ему удаётся ухватиться, её зубы впиваются в мягкую плоть его плеча с такой силой, что проникают в плоть, подкожную ткань и, наконец, мышцы.

Жгучая боль настолько внезапная, всеобъемлющая и острая, что он вскрикивает, как маленькая девочка. Он откатывается от неё, инстинктивно хватаясь за шею и чувствуя влагу, просачивающуюся сквозь пальцы. Мишонн поднимается и выплёвывает ошмётки плоти, кровь струей бежит из её рта.

— ДО... ДОЛ… БАНАЯ! СУЧКА!

Ему удаётся сесть, зажимая ладонью рану и останавливая поток крови, сочащейся из шеи. Ему не приходит на ум, что она, возможно, здорово повредила его яремную вену, и он уже покойник. Ему не приходит в голову, что она тянется к мечу. Ему даже не приходит в голову, что она снова возвышается над ним.

Семьдесят три секунды. Всё, о чём он может думать сейчас — как остановить кровь, сочащуюся из его шеи.

Семьдесят пять секунд.

Он проглатывает слюну с металлическим привкусом и пытается разглядеть сквозь слезящиеся глаза, как его кровь пропитывает старинный ковёр.

На семьдесят шестую секунду, он слышит, как его оппонент делает глубокий вдох, поднимается и что-то бормочет. Что-то, похожее на «У меня есть идея получше».

Первый тупой удар рукоятью меча поражает его переносицу. Чудовищный щелчок раздаётся в его голове, сопоставимый с ударом бейсбольной битой по мячу. Губернатор вновь падает на пол.

В ушах звенит, в глазах двоится, боль душит его. Он предпринимает последнюю попытку ухватить её за лодыжку, когда металлическая рукоять наносит очередной удар.

Восемьдесят три секунды противостояния. Наконец, он оседает, в глазах его темнеет. Окончательный удар по черепу приходится на восемьдесят шестую секунду, но он едва ли чувствует его.

Ещё секунду спустя его глаза затягивает чёрное полотно и он проваливается в пустоту.

* * *

На залитой лунным светом поляне, в темной тишине ночи Лилли осторожно разворачивает последний предмет, который кинет в кратер костровища. Размером с персиковое зернышко, он лежит в носовом платочке. Она смотрит на него, одинокая слеза катится по её щеке. Лилли вспоминает всё, что этот узелок значит для неё. Джош Гамильтон спас её жизнь. Джош был хорошим человеком, который не заслужил подобной смерти — пули в затылок, пущенной одним из бандитов Вудберри, Мясником.

Лилли и Джош вместе прошли много миль, вместе учились выживать, вместе мечтали о лучших временах. Повар высшего класса, Джош Гамильтон был единственным человеком, путешествовавшим по дорогам апокалипсиса с итальянским чёрным трюфелем за пазухой. Он срезАл с него тонкие пластинки и добавлял в масла и мясные блюда. Ореховый земляной вкус был просто непередаваем.

Предмет в ладонях Лилли всё ещё источает сильный аромат, она наклоняется и вдыхает запах, который наполняет её воспоминаниями о Джоше, воспоминаниями об их приезде в Вудбери, воспоминаниями о жизни и смерти. Слёзы наворачиваются на глаза. Она поднимает стакан с остатками виноградного сока.

— За старого друга, — говорит она, — Он не раз спас мне жизнь.

Остин склоняет голову, чувствуя важность момента, зная, что так Лилли изгоняет тоску и печаль. Он прижимает свой стакан к груди.

— Надеюсь, мы встретимся снова когда-нибудь, — говорит она и подходит к яме.

Она бросает маленький чёрный узелок в кострище к другим символическим предметам.

— Аминь, — произносит тихо Остин, делая глоток. Он подходит к Лилли и обнимает её. Какое-то время они оба стоят там, в темноте, уставившись на кучку артефактов в яме.

Гул сверчков и завывание ветра сопровождают их безмолвные мысли.

— Лилли?

— Да?

Остин смотрит на неё.

— Я уже говорил, что люблю тебя?

Она улыбается не поднимая взгляда.

— Заткнись и начинай работать лопатой, красавчик.

* * *

Из пустоты абсолютной ночной мглы, схожей с дном Марианской впадины, доносится бессмысленная фраза, словно призрачный знак она всплывает в непроницаемой черноте. Сообщение не несёт никого смысла, закодированный звуковой сигнал, проносящийся сквозь разум искалеченного человека со скоростью света.

ПОРВИ СВОЙ ГЛЯНЕЦ!

Искалеченный мужчина не понимает. Он не может пошевелиться. Не может дышать. Он сливается с темнотой. Он словно аморфная капля углерода, плавающего в космосе… и все же… и все же… он продолжает чувствовать это сообщение, предназначенное только для него, настойчивая команда, которая не имеет смысла.

ОТДАЙ МОЙ РАНЕЦ!

В какой-то момент он начинает чувствовать, как медленно возвращаются вселенские законы физики, словно он — судно в самой глубокой части океана, пытающееся самостоятельно выровняться. Сквозь туман парализующей боли, он ощущает силу тяжести, действующую на него — сначала живот, а затем конечности, которые тянет вниз и в разные стороны, словно натянулись швартовые, удерживающие его черной камере сенсорной депривации.

Он чувствует липкую горячечную кровь на своём лице, давление на рот и ощущение жжения в глазах, которые всё ещё не видят, но начинают ощущать где-то сверху неясный свет.

В отделе среднего мозга возникает неоновое сообщение, сначала невнятное, на затем становящееся более четким — то ли посредством звука, то ли неких телепатических сил — внезапно сообщение резко фокусируется, словно нужная часть встаёт на место в пазле — и его сломленная психика вычисляет более глубокий смысл послания.

Гневная команда, предназначенная для него, вызывает тревогу, ломает его храбрость и ослабляет его решимость. Разрушается вся его защита. Все элементы психической блокады его мозга рушатся и падают... пока он не становится ничем... остаётся только разбитый человек, блуждающий в темноте, испуганный и крошечный, словно эмбрион... в то время как в его мозгу расшифровываются закодированные слова:

ПРОСНИСЬ, ЗАСРАНЕЦ!

Знакомый хриплый женский голос слышится откуда-то со стороны.

— Проснись, засранец!

Он открывает запекшиеся глаза. О боже, боже, нет-нет-нет-НЕТ! Голос в глубине его подсознания регистрирует весь ужас и истинный характер его положения: он связан в собственных стенах своей вонючей гостиной, которая сейчас служит двойником пыточной камеры под треком, в которой он держал Мишонн.

Единственная лампа с жестяным плафоном горит над ним. Должно быть, Мишонн включила её. Верхняя часть тела Губернатора вся в синяках от ушибов и так сильно связана верёвками, что его плечи почти вывернуты. С ужасом он осознаёт, что вся остальная часть него абсолютно нагая. Его ноги согнуты в коленях и неуклюже вывернуты наружу, он лежит на деревянной панели, торопливо прибитой к ковру. Причиняющий ему жгучую боль член странно натянут под ним, словно приклеен к полу в кровяной луже. Нить толстых, липких, окровавленных подтеков свисает с его нижней губы.

Слабый хныкающий голос внутри него проникает в его голову: Я напуган... о боже, как я напуган...

— ЗАТКНИСЬ!

Он пытается заглушить голос. Его рот пересох, словно известняковый карьер, и он чувствует горький привкус меди, будто монету лизнул. Его голова весит не меньше тысячи фунтов. Он моргает и моргает, пытаясь сосредоточиться на тёмном лице прямо перед ним.

Медленно, в неясных, подобных миражу волнах, узкое лицо темнокожей женщины попадает в центр внимания. С горящим пристальным взглядом, она приседает возле него, буквально на расстоянии пары дюймов.

— Наконец-то! — произносит она с такой энергией, что он дёргается назад. — Я уж думала, ты никогда не очнёшься.

Одетая в комбинезон и ботинки, с повязкой на голове, она стоит рядом с ним, положив руки на бёдра — словно ремонтник осматривает сломанное устройство. Как, блядь, ей это удалось? Почему никто не увидел, как эта сучка оказалась у него? Где Гейб и Брюс? Где, блядь, Пенни? Он пытается поддержать зрительный контакт с женщиной, но ему тяжело приподнять голову, весящую тонну. Он хочет закрыть глаза и заснуть. Его голова падает и он снова слышит этот ужасный голос.

— Ты уже дважды падал в обморок, когда я приколачивала твой хрен к платформе. Помнишь? — она склоняет над ним голову. — Нет? Память немного подводит? Ты ещё со мной?

Губернатор начинает задыхаться, сердце стучит в груди. Он слышит внутренний голос, который обычно спрятан далеко в глубинах мозга, но сейчас поднимающийся на поверхность и начинает доминировать в потоке его создания: Боже, я так напуган... Я боюсь... Что я наделал? Это Бог мстит мне. Я не должен был делать этого делать... и этой женщине... и остальным... И Пенни... Я так чертовски напуган... Я не могу дышать... Я не хочу умирать... Боже, пожалуйста, не дай мне умереть не дай мне умереть не дай мне умереть Боже-Боже...

— ЗАТКНИСЬ, БЛЯДЬ!!

В голове Филиппа Блейка раздаётся стон и голос в его голове принадлежит Брайану Блейку — его слабому и мягкому себя, он напрягается и дёргается, пытаясь освободиться. Острый кинжал боли от искалеченного пениса пронзает его живот, его вскрик заглушает скотч на рту.

— Полегче, ковбой! — смеётся над ним женщина. — Я бы на твоём месте не дергалась.

Губернатор позволяет упасть своей голове и закрывает глаза, слабо выдыхает через нос. Его рот заткнут кляпом, поверх которого наклеен четырех-дюймовый скотч. Он пытается простонать, но ему не удаётся это — его голосовые связки скованы болью, а внутри него бушует война.

Из потайных уголков его мозга, постепенно снова проступает «Брайан»... он поглощает мозг Губернатора полностью: Боже, пожалуйста... пожалуйста... Знаю, я делал плохие вещи, но я не заслужил этого... Я не хочу умереть как... Не хочу умереть как животное... в этой тёмной дыре... Я боюсь и не хочу умирать... пожалуйста... Прошу тебя... будь милосерден... Я буду умолять эту женщину... Буду умолять не забирать мою жизнь, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, о, боже, пожалуйста...

Филипп Блейк вздрагивает, судорога сводит его тело, верёвка впивается в его запястья.

— Полегче, спортсмен, — говорит ему женщина. Её блестящее коричневое лицо в мягком свете ламп становится почти жизнерадостным. — Я не хочу, чтобы ты упал в обморок прежде, чем я начну.

Глаза закрываются, огонь разрывает его лёгкие и Губернатор подавляет голос у себя в голове, возвращающий его мозг назад в темноту. Он беззвучно кричит другому себе: ПРЕКРАТИ СВОЙ БЕЗВОЛЬНЫЙ ГРЁБАНЫЙ СКУЛЕЖ, САЛАГА, И СЛУШАЙ МЕНЯ, СЛУШАЙ, СЛУШАЙ, СЛУШАЙ... ТЫ НЕ СТАНЕШЬ УМОЛЯТЬ ИЛИ ПЛАКАТЬ, БЛЯДЬ, КАК МАЛОЛЕТНИЙ ПИЗДЮК!!!

— Успокойся на секунду... и перестань дёргаться... слушай меня. Можешь не беспокоиться о девочке, — обрывает его женщина.

Филипп Блейк широко распахивает глаза, при упоминании Пенни и смотрит на женщину.

— Я помещу её в другую комнату, сразу за дверью, где у тебя лежит всё твоё барахло. Что ты хотел? Построить клетку для своей маленькой секс-рабыни? Зачем она вообще у тебя? — Женщина глубокомысленно кривит губы. — Знаешь что... лучше не отвечай. Я не хочу ничего знать.

Она поднимается, стоит какое-то мгновение перед ним, а затем делает глубокий вдох.

— Мне не терпится начать.

Бушующий в мозгу Филиппа шторм внезапно утихает, словно у него перегорает предохранитель. Его поле зрения сужается, и все его внимание сейчас приковано к женщине. Он видит как она поворачивается, пересекает комнату и двигается с таким спокойствием, словно в её распоряжении все время на свете.

На какое-то мгновение, ему даже кажется, что он слышит, как она тихонько свистит, когда подходит к большому, покрытому жирными пятнами вещмешку, лежащему на полу в дальнем углу комнаты. Она наклоняется и роется в инструментах, лежащих в нём.

— Начнём игру «покажи-и-назови», — бормочет она, вытащив из мешка плоскогубцы. Она поднимается, поворачивается и показывает ему инструмент, словно устраивая аукцион. Что вы мне предложите за эти чудесные плоскогубцы из титана? Она впивается в него взглядом. —«Покажи-и-назови», — повторяет она. Я собираюсь использовать на тебе абсолютно всё, что есть здесь, пока ты не умрёшь. Начну с этих прекрасных плоскогубцев.

Филипп Блейк сглатывает ком кислоты и переводит взгляд на окровавленную деревянную платформу.

Мишонн кладёт плоскогубцы обратно в мешок, достаёт следующий инструмент и показывает ему.

— Затем молоток. — она бодро покачивает им. — С этим другом ты уже знаком.

Она откладывает молоток и продолжает рыться в мешке. Филипп смотрит на покрытую пятнами платформу и пытается вдохнуть.

— СМОТРИ НА МЕНЯ, УБЛЮДОК! — её громкий голос снова привлекает его внимание к другому концу комнаты. Она держит маленькое цилиндрическое устройство с медным носиком. — Ацетиленовая горелка, — произносит она с добродетельным выражением и её голос снова спокоен. — Кажется, она почти полная. Это хорошо. Ты на ней жарил. — она улыбается ему ледяной улыбкой. — Я тоже буду.

Филипп Блейк снова роняет голову и белый шум накрывает его мозг.

Женщина тем временем находит другой инструмент и вынимает его из сумки.

— О а это тебе точно понравится, — говорит она, поднимая изогнутую ложку на свет, чтобы он мог получше мог рассмотреть её. Вогнутая поверхность ложки мерцает в тусклом свете комнаты.

У Губернатора начинается головокружение, а запястья обжигает боль.

Мишонн роется в шерстяном мешке в поисках следующего объекта и, наконец, находит.

— Электродрель, — произносит она, показывая её ему. — Ты, должно быть, её только недавно зарядил — аккумулятор полный.

Она подходит к нему, нажимает на кнопку дрели. Мотор начинает работать со звуком бормашины.

— Думаю, с неё мы и начнем.

Собрав последние капли сил, Филипп Блейк смотрит ей в глаза, в то время как сверло жужжит и медленно приближается к жилистой части его левого плеча — к месту, где больше всего нервов.

Глава 18

В рутинных приливах и отливах привычной жизни скромного городка, приглушённый крик в волчий час ночи вызвал бы не только подозрение, но и сущий ужас у занимающихся своими делами, дремлющих под открытыми окнами в приятном вечернем весеннем бризе или прикорнувших за кассой на третьей смене в продуктовых магазинах горожан. Но сейчас, ровно в 1:33 пополуночи североамериканского восточного времени, в городке Вудбери, штат Джорджия, когда со второго этажа дома Губернатора доносится вой, который слои известкового раствора, бетона и стекла, заглушают так же хорошо, как строительный скотч давит крики, течение жизни можно назвать каким угодно — только не привычным.

Люди, отрабатывающие позднюю смену на северной, западной и восточной стене стали покидать свои посты, сбитые с толку отсутствием своего надзирателя. Мартинес четвертый час не объявляется — странное дело и большинство охранников ломают голову. Брюс и Гейб уже обнаружили покинутый лазарет — доктора и Элис нигде не видно — и теперь двое обсуждают, стоит ли тревожить Губернатора новостями.

Странное спокойствие города отвлекло Боба от беспокойного сна, и заставило его встать на ноги, пьяно выйти на ночной воздух, дабы попытаться прочистить разум и обнаружить причину столь подозрительной тишины. По правде говоря, Боб Стуки возможно единственный житель, который слышит бледные звуки криков в этот момент. Нетвердой походкой он проходит мимо переднего фасада дома Губернатора, когда громкий вопль, заглушенный лентой скотча, слабый, но явственный, похожий на крик гагары, вскрикивающей когда темнота опускается на гладь озера, отзывается эхом за одним из заколоченных окон. Звук настолько жуткий и внезапный, что Боб думает, что это очередная порция виски играет с ним злую шутку, и поэтому продолжает свое движение вниз по тротуару, не обращая внимания на странный шум.

Но прямо в этот момент, в указанном здании, в конце коридора второго этажа, в душной гостиной самой большой квартиры, в желтом свете лампы, мягко раскачивающейся от движения воздуха, нет ничего воображаемого в боли Филипа Блейка. Боль — настоящая, живая тварь — хищник, со свирепостью кабана грызет его, извлекая кровавые самородки из нервных связок между грудными и дельтовидными мышцами.

Сверло поёт и вгрызается всё глубже и глубже в его нервный центр, выбрасывая в воздух кровь и куски человеческой плоти.

Филип кричит, и крик, проникающий через скотч, больше похож на непрекращающуюся автомобильную сигнализацию. Мишонн давит на вращающееся сверло, и легкий туман крови орошает её лицо. Филип издаёт дикий крик, звучащий как «МММММММММГГГГГГРРРРРРРР!!!!!» под визг и жужжание дрели. В конце концов, Мишон снимает палец со спускового механизма и сильным рывком выдёргивает сверло из плеча Филипа.

Губернатор трясется от боли, а верёвки, которыми он связан, скрипят при каждом подергивании.

Мишонн опускает дрель на пол, немного переживая о его состоянии. На окровавленном сверле видны частички его хрящевой ткани. Мишонн кивает ему.

— Ну хорошо, — произносит она, больше для себя, чем для своей жертвы. — Давай позаботимся о твоей ране и удостоверимся, что ты останешься в сознании.

Она находит ролик скотча, берёт его, вытягивает полосу, а затем откусывает зубами, и не особо нежно перематывает окровавленное раненное плечо. Индейку на День благодарения она готовила с большей нежностью. Она закрывает рану, словно это прохудившаяся труба.

Между тем, Филип Блейк чувствует, как его глаза застилает темная пелена. Он чувствует, как мир разделяется, словно два стекла скользят под водой, формируя двойное изображение, которое постепенно начинает совсем исчезать, его голова падает на грудь и по телу начинает распространяться холод, а обморок милосердно накрывает его снова.

Внезапно кто-то быстро и жестко бьет его по лицу.

— ПРОСНИСЬ!

Он дёргается на верёвках, вновь открывает глаза и видит ужасающий мрачный взгляд темнокожей женщины. На её лице остались шрамы и синяки после пыток, и она с презрением и негодованием неотрыно смотрит на Губернатора. Её улыбка похожа на безумную клоунскую гримасу.

— Не смей более падать в обморок, — спокойно произносит она, — иначе пропустишь всё веселье.

Затем она приносит плоскогубцы с заострёнными носами. Она достаёт их из сумки с вещами и возвращается, посвистывая сводящую с ума мелодию, от которой по телу Губернатора пробегают мурашки. Словно улей ос жужжит возле его уха. Он фиксирует взгляд на кончиках плоскогубцев, в то время как Мишонн тянется и хватает его свободно свисающую привязанную правую ладонь. Рассеянно насвистывая, она жестко зажимает между своими пальцами его указательный палец, словно хочет сделать ему маникюр.

С небольшим усилием, он быстро срывает его ноготь, словно лейкопластырь с раны. Жгучая боль пронзает его руку, перехватывает дыхание, воспламеняет его сухожилия жидкой лавой. Звериный стон, приглушенный скотчем, походит на крик резаной коровы. Она захватывает его средний палец и снова вырывает ноготь. Кровь капает и пузырится. Филип задыхается от боли. Она проделывает тоже с безымянным, а затем и с мизинцем для ровного счета.

— Эта рука совсем испорчена, — говорит она с легкостью маникюрши, предлагающей совет по уходу. Она роняет плоскогубцы, поворачивается и что-то ищет на другом конце комнаты. — Никуда не годится, — бормочет она, найдя свой меч.

Она возвращается и очень быстро, без малейших колебаний, как бы подводя итог, движением бейсбольного отбивающего высший лиги, опускает меч на сустав его правой руки чуть выше локтя.

Первое чувство, накрывшее Филипа Блейка, еще до жжения и невыносимой боли, ослабление давления веревки, когда она падает с отрезанной руки. Его пенис срывается с доски и кровь фонтаном бьет из обрубка, мужчина заваливается на бок. Он сильно ударяется об пол, глядя на остатки правой руки с непонимающим ужасом, горящим где-то в центре его глаз, в зрачках, в центре радужной оболочки, словно диод — и издаёт гротескный звук, приглушенный скотчем, напоминающий звук придушенной свиньи.

К этому моменту он погряз в своей крови, деревянная платформа стала скользкой, словно натертой маслом. Холод охватывает его по-настоящему, превращая его плоть в лед.

— Не беспокойся, — утешает его Мишонн, но он уже не слышит, что она говорит ему. — Уверена, что я смогу остановить кровотечение. — она вытаскивает из кармана зажигалку Зиппо. — Ну и где та горелка?

В сюрреалистическом течении времени, прежде чем она вернулась с горелкой, он лежит на полу в собственной крови, холод распространяется по его телу, где-то в глубоко в потайных уголках его мозга, рыдая и задыхаясь в мучительной просьбе, он слышит другой голос: Боже, пожалуйста, не дай мне так умереть... пожалуйста... спаси меня... не дай закончиться этому так... я не хочу умереть как...

ХВАТИТ!

ДОВОЛЬНО!!

Что-то просыпается в глубине его души, проскальзывает по позвоночнику и взрывается в мозгу.

Медленным тягучим движением, держа в руках гудящую горелку, приближается Мишонн, но увиденное уже более не волнует и не тревожит его. Она — словно рок во плоти, и он находит свою истинную личность. Он видит, как она наклоняется с огнём к его обрубку на уровне локтя. Он смотрит на неё единственным глазом, вглядываясь через свисающие сальные волосы, и к нему приходит прозрение.

Время пришло, думает он, и передаёт ей эту мысль лихорадочным пристальным взглядом. Вперёд. Я готов. Покончим с этим. Или слабо? Вперёд, сучка. Я готов к гребаной смерти. Так убей меня... сейчас... УБЕЙ МЕНЯ! МОГУ ПОСПОРИТЬ, ЧТО У ТЕБЯ НЕ ХВАТИТ СМЕЛОСТИ! ВПЕРЕД, УБЕЙ МЕНЯ, ЁБАНАЯ СУЧКА!!!

Она обжигает обрубок с синим пламенем, прижигая кровь и ткань и кость, создавая в тихой гостиной ужасный потрескивающий шум, дым, и причиняя Филипу худшую боль, которую он испытывал в жизни...

Когда-либо.

И к несчастью Филипа Блейка — также известного как Губернатор — это не убивает его.

А женщина по имени Мишонн только начинает свою работу над ним.

* * *

На другом конце города, под звёздами, под непрекращающийся стрекот сверчков и других звуков ночи, первая горсть земли покрывает костровище. Песчаная, тёмно-коричневая грязь Джорджии накрывает фотографию Меган с мягким шлепком. Остин поднимает лопатой еще одну горсть земли и сваливает её туда же. Ещё одну. И грязь начинает закрывать кучку дорогих вещей на краю могилы.

В какой-то момент, Остин останавливается и смотрит на Лилли, стоящую рядом, завернутую в одеяло и наблюдающую за ним. Она плотно сжимает одеяло вокруг шеи, и бегущие по её щекам слезы впитываются в его краешек.

Остин даёт ей полную лопату земли и она бросает её в яму.

Ни один из них не произносит ни слова, но они разделяют ощущение происходящего.

Они отпускают своё горе, свои страхи, своё прошлое. Сейчас у них есть будущее.

Затем они возвращаются к пенькам и дают своим телам отдохнуть в тёмной тишине.

* * *

— О, ты снова в сознании... отлично.

Свет в чудовищной гостиной стал легким и туманным, её голос, словно прекрасный мотылек порхает в воздухе позади него. Он больше её не видит — только тень, колышущуюся на полу рядом с ним — но слышит её за собой. До него доходит, что его переместили, и сейчас он лежит ничком, с прижатым к полу лицом, а его задница приподнята. Все его органы чувств медленно и смутно воспринимают происходящее, словно через камеру с разбитой линзой.

С размаху, глубоко в его прямую кишку входит холодный жесткий конец ложки.

Он с рывком дёргается вперёд, когда орудие проникает до его крестца. На какой-то краткий миг на него нахлынул ужас единственного обследования простаты, которую ему проводил доктор в Джексонвилле, — как там его звали? Кентон? Кеннер? — который беспрестанно болтал о лучших бросках «Фальконов». Он представляет себе, как смеётся над этой маленькой личной шуткой, но вместо этого задыхается.

Она засовывает ложку полностью до его крестцового позвонка и поворачивает её с удвоенной силой, словно пытается выскоблить его копчик и кишечник. Он кричит. Конечно же, скотч приглушает его крик и всё, что он слышит — это серия слабых стонущих звуков. В животе разгорается неконтролируемый огонь, когда она начинает прилагать усилие и ложка прихватывает какую-то часть его внутренней анатомии.

Он начинает погружаться в бессознательное состояние, когда она с влажным чавкающим звуком выдергивает ложку из его ануса.

— Ну вот, — произносит она, — какое-то время там будет болеть.

Она встаёт и обходит его, чтобы он мог её увидеть. В руке она держит окровавленную ложку.

— А я-то думала, что это будет непросто, — с оттенком сухой иронии комментирует она, и в этот момент снова на сознание Губернатора милостиво опускается занавес, забирая его в благословенную, пустую и холодную темноту.

* * *

Шпионы ЦРУ, террористы третьего мира, агенты КГБ, наркодилеры и другие эксперты знают, как держать жертву в сознании во время «допроса с пристрастием», но амазонка с дредами Медузы Горгоны явно не имеет никакого опыта в искусстве сохранения человека в чувстве во время этой поспешной, импровизированной пытки. Всё, что у неё есть — это врождённое чувство справедливости и немного уличного нахальства, которое заставляет её продолжать пробуждать Губернатора. Губернатор осознаёт это всякий раз, когда она приводит его в чувство и находит уровень своего восприятия ещё более искажённым через призму адской боли.

В этот раз он приходит в себя с ощущением, будто ему на голову упало пианино. Он чувствует сильное давление на одну сторону черепа, потрясающее его, посылающее мучительную боль к его переносице. Он слышит атональный звук всех восьмидесяти восьми клавиш пианино, всех сразу, звонкая нескладная ария в его голове, настолько громкая, что у него перехватывает дыхание.

Мишонн возвышается над ним. И ещё раз бьёт носком своего ботинка по его голове.

Удар ломает ему челюсть и, на какое-то время, Губернатор находится в полубессознательном состоянии... и не в сознании, и не в беспамятстве.

Он вертится и стонет и хихикает под липкой лентой, находясь в каком-то неврологическом тумане, продвинутые функции его мозга отключаются, он переходит в режим программы по умолчанию: к своему раннему «я». Ему кажется, что маленький мальчик в Вейнсборо, который сидит на коленях у отца на ярмарке. Он чувствует запах попкорна, дешёвых сигарет и сахарной ваты. Он слышит каллиопу — клавишный инструмент, играющий комичную коротенькую мелодию, а звезда шоу — Тёмнокожая Женщина-Воин из Борнео — медленно кружит и кружит вокруг него, сидящего на отцовских коленях.

— Думаю, я пнула тебя слишком сильно, — говорит она игривым голосом. Зрители аплодируют и смеются. — Кажется, что-то сломалось.

Он хочет рассмеяться над её смешной шуткой, но кто-то, может это его отец, закрыл ему рот рукой. Это делает происходящее ещё смешнее. Темнокожая Женщина-Воин из Борнео опускается перед ним на колени и склоняется к его лицу. Он поднимает на неё глаза. Она смотрит на него и забавно ухмыляется. Что она собирается делать с этой ложкой? Может она сейчас покажет свой самый лучший трюк!

Она подносит ложку к его левому глазу и шепчет:

— Не теряй сознания — мы ещё не закончили.

Прохладным кончиком ложки, она начинает вынимать его глазное яблоко. Он вспоминает, как однажды дантист лечил ему дальний коренной зуб — это было так, так, так, таааак больно, но после ему дали леденец на палочке и ему стало немного легче, но на этот раз леденца нет и боль сильнее, чем он мог себе представить. Он слышит отвратительные звуки, похожие на те, когда мама готовила на ужин цыплёнка — влажные чмокающие звуки. И в конечном итоге, Леди из Борнео вынимает глазное яблоко из гнезда.

Он испытывает желание начать аплодировать этой удивительной темнокожей леди, которой удалось оставить его глазное яблоко свисающим на лицо на нитях нервов и липкой красной материи, напоминающей мерзкую гирлянду для вечеринок.

Теперь он полностью теряет зрение и ему начинает казаться, что он находится на увлекательнейшем аттракционе — как тогда, когда его отец взял их с братом Брайаном на Ярмарку «Сердце Джорджии» и они прокатились на «Зиппере» — его кружит точно так же, как и в тот день. В какой-то степени он всё ещё может видеть висящим глазным яблоком. И продолжает видеть другим своим глазом. И то, что он видит, заставляет его чувствовать неловкость перед Темнокожей Женщиной Воином из Борнео.

Она плачет.

Слёзы бегут по её коричневому, глянцевому лицу, когда она приседает перед Филипом и внезапно Филипу становится грустно за эту бедную леди. Почему она плачет? Она смотрит на него как потерянный ребёнок, словно маленькая девочка, которая совершила что-то очень плохое.

Затем что-то другое привлекает внимание Филипа Блейка.

Громкий стук в дверь возвращает его в настоящее. Он моргает здоровым глазом, а леди жмурится сквозь слёзы, и они оба слышат глубокий, рассерженный мужской голос за дверью.

— ГУБЕРНАТОР! ТЫ ЗДЕСЬ?!

Внезапно, каллиопа перестает играть и маленький Филипп Блейк больше не на ярмарке.

* * *

Мишонн хватает свой меч, вскакивает и стоит перед дверью, парализованная нерешительностью. Она не закончила свой шедевр, не поставила на место самую важную часть пазла, но теперь, похоже, ей придётся резко прерваться.

Она оборачивается к гротескным останкам, лежащим на полу — человеку, продолжающему цепляться за жизнь, и начинает что-то ему говорить, когда за дверью снова раздаётся голос.

— ФИЛ! ОТКРЫВАЙ! ЧОКНУТАЯ СУЧКА СБЕЖАЛА! ДОКТОР И ЭЛИС, И ДВОЕ ОСТАЛЬНЫХ ТОЖЕ! — слышится скрип дерева.

Мишонн опускает взгляд на Губернатора, когда раздаётся удар в дверь. Она направляет остриё катаны к его паху.

Сиплый голос Гейба, узнаваемый своей резкостью и отрывистостью, с той стороны двери становится громче.

— ЧТО, БЛЯДЬ, СЛУЧИЛОСЬ С ТВОЕЙ ДВЕРЬЮ, ЧУВАК?! ЧТО ПРОИСХОДИТ?! ОТВЕТЬ ЧТО-НИБУДЬ! МЫ ВХОДИМ!

Ещё один сильный удар в дверь, вероятно Гейб с Брюсом вдвоем ударили в неё плечом или соорудили примитивный таран, и дверные петли начинают скрипеть, сыпется пыль. Дверь вот-вот сломается в местах, где Мишонн торопливо заколотила её гвоздями.

Мишонн держит меч в сантиметре от вялого члена Губернатора.

— Похоже остаток этой штуки может зажить, если ты выживешь, — мягко говорит она ему таким низким голосом, словно разговаривает со своим любовником. Она и понятия не имеет, слышит ли он или понимает её. — А мы бы этого не хотели.

Одним быстрым движением запястья, она отсекает пенис мужчины прямо у основания. Кровь пузырится и сочится с раны, в то время как безжизненный орган падает на деревянный пол рядом с мужчиной.

Мишонн поворачивается и бросается из комнаты. Она пересекает квартиру, выпрыгивает из окна и уже находится на полпути вниз по пожарной лестнице, когда дверь наконец поддаётся.

* * *

Брюс просачивается в комнату первым. Его лысина блестит, глаза широко открыты и он едва не оступается на полу. Гейб идёт следом за ним, сжав кулаки и оглядываясь.

— ПИЗДЕЦ! — Брюс поворачивается, когда слышит тихий рычащий голос мёртвого ребёнка. — БЛЯДЬ! БЛЯДЬ! БЛЯДЬ! — он чувствует зловоние выделений и крови в воздухе. Он озирается. — БЛЯДЬ! БЛЯДЬ! БЛЯДЬ! БЛЯДЬ! БЛЯДЬ!!

— Осторожно! — отталкивает Гейб Брюса в сторону, когда маленькая мёртвая девочка, прикованная к цепи, кидается на него, её тонкие чёрные зубы клацают рядом с телом Брюса. — Отойди от неё! — вскрикивает Гейб.

— Блядь... блядь, — внезапно произносит Брюс, когда поворачивается в сторону арочного входа гостиной. Он видит ужасные остатки еды Пенни. — Губернатор! ПИЗДЕЦ!

* * *

Расположившись в тихой нетронутой темноте полянки, под необъятным сельским небом, Остин Баллард нарушает тишину.

— Знаешь что? Я только понял... что мог бы соорудить небольшую детскую в солнечной комнате в дальнем конце моей квартиры.

— Будет мило, — кивает Лилли. Она размышляет об этом. — Я видела на складе ненужную колыбельку. — она обдумывает еще. — Можешь назвать меня чокнутой, но мне кажется, что у нас всё получится.

Остин дотягивается до неё и сжимает в нежном объятии. Они продолжают сидеть на пне, обнимая друг друга. Лилли целует его волосы. Он улыбается и обнимает её ещё крепче.

— Вудбери — это самое безопасное место для нас, — мягко произносит он.

— Я знаю... Я начинаю понимать, почему Губернатор хочет всё держать под контролем, — кивает она.

— И Стивенс и Элис помогут ребёнку родиться, — сжимает он её нежно.

— Точно. — она улыбается сама себе. — Думаю, мы в хороших руках.

— Ага. — Остин смотрит в ночь. — Губернатор позаботится о нашей безопасности. — он улыбается. — Сейчас самый подходящий момент, чтобы начать новую жизнь.

— Мне нравится, как это звучит, «новая жизнь», — снова кивает ему Лилли. Её улыбка могла бы осветить весь город.

И в первый раз в своей жизни, ей по-настоящему кажется, что все будет хорошо.

* * *

Гейб и Брюс заходят в пыточную в гостиной и видят доказательства издевательств Мишонн: окровавленные инструменты, вещевой мешок, отделённую руку и пятна крови, разбрызганные по деревянной платформе, словно демонические крылья, растущие из тела. Они делают несколько шагов в направлении останков.

Несмотря на панику, царящую в их головах, они стараются остаться спокойными.

— Что насчёт черной сучки? — опустив взгляд на тело, спрашивает Гейб.

— Пофиг. Она наверняка уже за пределами безопасной зоны — у нее нет ни шанса — отвечает Брюс.

— Боже, — бормочет Гейб, глядя на то, что осталось от его босса — распотрошенные, опаленные, искалеченные останки, с глазом, свисающем на тонкой нити на лицо мужчины. Тело подёргивается. — Он... он мёртв?

Брюс набирает в легкие воздух и становится на колени перед Губернатором.

Из ноздрей мужчины раздается слабый свист.

Тело настолько искалечено, что Брюс не может найти место, где можно пощупать пульс. Он осторожно снимает скотч с губ мужчины.

Затем Брюс наклоняется и подносит ухо к окровавленному рту мужчины.

Слабые признаки дыхания достигают уха Брюса, но он не понимает что это — предсмертная агония... или мужчина цепляется за край сумеречного мира.

* * *

Под навесом мерцающих звезд, Остин нежно ласкает лицо Лилли так, словно перебирает святые четки.

— Обещаю, Лилли, что позабочусь обо всем. — он целует её. — Всё будет хорошо. — он снова её целует. — Вот увидишь.

Она улыбается. Боже сохрани, она верит ему... она верит в Губернатора... верит в Вудбери. Всё будет хорошо.

Улыбка замирает на её губах, она кладёт голову на плечо Остина и слушает, как бесконечная ночь продолжает свой древний цикл разрушения и возрождения.

Благодарю, Боже.

Благодарю.

Об авторах

Роберт Киркман известен, прежде всего, своими работами «The Walking Dead», серией комиксов «Invincible» компании «Skybound», а также «Ultimate X-Men» и «Marvel Zombies» для компании Marvel Comics Он один из пяти авторов комикса, исполнительный продюсер и автор телесериала AMC «Ходячие мертвецы».

Джей Бонансинга — признанный критиками писатель, работающий в жанре ужасов. Им написаны «Perfect Victim», «Shattered», «Twisted» и «Frozen». Его дебютный роман «Чёрная Мария» («The Black Mariah») был в числе финалистов на награду Брэма Стокера.

Copyright

Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события, изображённые в этом романе, вымышлены, любые совпадения случайны.

THOMAS DUNNE BOOKS.

An imprint of St. Martin’s Press.

THE WALKING DEAD: THE FALL OF THE GOVERNOR, PART ONE. Copyright © 2013 by Robert Kirkman, LLC. All rights reserved. For information, address St. Martin’s Press, 175 Fifth Avenue, New York, N.Y. 10010.

www.thomasdunnebooks.com

www.stmartins.com

Cover design by Lisa Marie Pompilio

Cover photograph by Shane Rebenschield

The Library of Congress Cataloging-in-Publication Data is available upon request.

ISBN 978-0-312-54817-9 (hardcover)

ISBN 978-1-250-02064-2 (e-book)

e-ISBN 9781250020642

First Edition: October 2013

Переведено:

На Notabenoid.com

Переводчики:

Наталья Леонова

Екатерина Михеева

Лилия Салахова

Элина Уракова

Content

Киркман Роберт и др Ходячие мертвецы: падение Губернатора