Борис Пугачев

Школа обмана

1 глава

Все преимущество иметь деньги заключается в возможности ими пользоваться.

Б. Франклин

Родик полулежал на случайно обнаруженном неогороженном настиле, устроенном против всех правил эксплуатации судов в носовой части речного трамвайчика, уже несколько часов медленно кружившего по мутным водам Москвы-реки.

Знакомые московские пейзажи сменяли друг друга. Впереди показался метромост, и речной трамвайчик стал неуклюже разворачиваться, чтобы начать новый круг. Родик, опасаясь выпасть за борт, переместился на палубу и принялся разглядывать металлические конструкции, с незапамятных времен обвешанные разнообразными строительными приспособлениями. Некоторые из них оставались здесь еще с той поры, когда Родик учился в институте. Почему метромост постоянно ремонтировали, являлось одной из московских загадок. Катание же на трамвайчике было обязательной составляющей весенней сессии. Сдав зачет или экзамен, студенческая компания Родика сперва отмечала это событие в кафе около института, а потом перемещалась в Парк культуры. Нагулявшись, садились на трамвайчик и доплывали до пристани у гостиницы «Россия». Оттуда пешком через Красную площадь шли на улицу Горького в знаменитое кафе «Московское», где в непроглядном сигаретном дыме наслаждались вермутом «Заря» и доводили свое и без того пьяное состояние до той степени, когда кажется, что все вокруг прекрасно, а ты — центр этого прекрасного. Порой «Московское» заменялось арбатским кафе «Метелица», и тогда пешая прогулка начиналась на пристани у Киевского вокзала.

С наступлением эры частного предпринимательства Родик получил возможность брать речной трамвайчик в аренду на целый день и превращать его в плавучий ресторан. Так он отмечал многие события.

Сегодня презентовали совместное с американцами предприятие, в котором Родик был одним из учредителей. Несмотря на субботу и хорошую летнюю погоду, располагающую к дачному времяпрепровождению, гостей набралось много. Торжественная часть недавно закончилась, и гости позволили себе расслабиться. Одни, уже изрядно выпив, шумели в каютах, другие, разбившись на группки, курили и что-то обсуждали, облюбовав корму с широкими скамейками. Родик предпочел уединиться. Настроение его было отнюдь не праздничным. Ему, организатору и инициатору этого мероприятия, вообще не хотелось приходить сюда. Такое состояние вызвали недавние события, о которых в их небольшом коллективе знал лишь он и еще один учредитель совместного предприятия — Григорий Михайлович Айзинский.

В беззаботной атмосфере праздника Родик с особой остротой почувствовал, что в очередной раз потерял самое для себя ценное — человеческие отношения. По опыту последних лет он понимал, что последствия не замедлят сказаться, и рано или поздно разрушится все то, о чем сегодня сказали так много хороших и пафосных слов.

А произошло следующее… Григорий Михайлович, когда настал момент распределять портфели в руководстве совместного предприятия, ультимативно потребовал, чтобы Родик отказался в его пользу от должности генерального директора, которую по праву должен был занимать. Взамен Айзинский предлагал гарантии по сохранению капиталов и режим благоприятствования при проведении внешнеэкономической деятельности, что и так подразумевалось. При этом он недвусмысленно намекнул на проблемы, которые постарается создать одна из могущественных силовых государственных структур. Это была угроза.

Родик с самого начала общения с Григорием Михайловичем подозревал, что тот либо является сотрудником, либо как-то связан с такой структурой.

Когда они познакомились, Григорий Михайлович уже был директором совместного предприятия. Родик влился в это предприятие в качестве хозрасчетного подразделения. Тогда и возникло некое мифическое «правление», решения которого считались для всех обязательными.

Вскоре подозрения Родика получили вполне реальные подтверждения. Однако, взвесив все «за» и «против», он подумал, что это не вредит общему делу, а с учетом опыта и знаний Григория Михайловича даже может послужить положительным фактором. Для себя Родик решил соблюдать нейтралитет. И до описываемых событий проблем не возникало, хотя Григорий Михайлович периодически делал попытки втянуть Родика в сферу деятельности «правления». На этот раз, вероятно, что-то затронуло интересы «правления», и Григорий Михайлович был вынужден после отказа Родика сотрудничать с ним пойти на столь крайние меры. Родик сперва поразился, а потом согласился. Мысль о том, что он просто струсил, пришла позднее и с каждым днем мучила его все больше, а сегодня она трансформировалась в уверенность, что празднуется не начало совместной деятельности, а неизбежность ее краха.

Перед мысленным взором Родика калейдоскопом картинок прокрутилась пафосная торжественная часть, успешно прошедшая под руководством Григория Михайловича, уже официально избранного генеральным директором. Черный смокинг, бабочка, перстень и запонки с бриллиантами, которые, как показалось Родику, он специально демонстрировал, придавали всему действию театральную нереальность. Это нервировало Родика до появления черных кругов в глазах. Все усугубилось, когда слово взял американский учредитель Дэвид Сандлер, не вызывавший у Родика (да и у остальных сотрудников) положительных эмоций. Он, сверкая лысиной и временами поглаживая себя по округлому животу, обтянутому неизменной жилеткой, с дореволюционным еврейским акцентом восхвалял американские ценности, ссылаясь на события из жизни знаменитых людей Нового Света. Казалось, его речи не будет конца, как вдруг он перешел на расписывание достоинств своего племянника Бори Центнера, ставшего, по его настоянию, председателем правления совместного предприятия. Боря, будучи скромным и интеллигентным человеком, смешался, покраснел и по давно знакомой Родику привычке начал передвигать очки по длинному и тонкому носу. В этой, по сути номинальной, должности Боря не нуждался. Он был всецело поглощен биохимической деятельностью, материальное и техническое обеспечение которой создавал Родик в рамках своего сначала кооператива, а потом товарищества с ограниченной ответственностью.

Далее выступил второй американский учредитель, имя которого Родик постоянно забывал. Этот безликий человек выучил за все время пребывания в Москве только одно русское слово — «спасибо» и, вероятно, понимая проблему языкового барьера, максимально сократил свою речь, хотя Григорий Михайлович и осуществлял синхронный перевод. Завершил он выступление передачей металлической печати, изготовленной специально для совместного предприятия в министерстве финансов США и предназначенной для скрепления особо важных документов. Родик до этого ознакомился с ее нехитрой конструкцией, позволяющей при сведении рукоятий оставлять на бумаге замысловатое тиснение. Григорий Михайлович, с манерным движением приняв печать, взял со стола салфетку, достал свой любимый золотой «Паркер», расписался, указал дату, сделал оттиск и гордо продемонстрировал это гостям.

Сидящий рядом с ним его заместитель и член правления совместного предприятия Михаил Абрамович Братцев, всегда успешно развивающий мысли своего начальника, откуда-то извлек копию свидетельства о регистрации и, проделав с ней те же манипуляции, пустил листок по кругу, предложив всем оставить автографы. Идея понравилась, повисла шуршащая пауза, которую Григорий Михайлович заполнил оглашением состава учредителей совместного предприятия с указанием их административных обязанностей. Родика, не привыкшего попадать на вторые роли, тем более в обмен на собственные деньги и усилия, это совсем расстроило, и он тихо покинул каюту, чтобы наблюдать за дальнейшим с палубы.

Торжественная часть успешно завершилась и начался банкет. Похоже, отсутствия Родика никто не заметил, либо все решили, что он вышел по необходимости. Это дало ему возможность справиться с нахлынувшими эмоциями, и он вернулся к застолью. Вскоре Григорий Михайлович, вероятно истосковавшийся по любимой сигарилле, объявил перерыв.

Родик, воспользовавшись этим, хотел было уединиться, но кто-то приобнял его за плечи. Он с досадой обернулся и увидел глупо улыбающегося Сашу Углова — друга детства, а сейчас своего заместителя и тоже учредителя совместного предприятия. Около года назад Родик пригласил его к себе на работу и дал помимо хорошей зарплаты небольшую долю в уставном капитале.

Саша был заметно пьян, что случалось с ним всегда, когда он умудрялся выйти из-под контроля жены. Его состояние выдавали блуждающая по породистому лицу улыбка, всклоченные кудрявые волосы, которые он любил ворошить после каждой выпитой рюмки, а также неестественно выпрямленная спина.

— Ну ты и нализался. Светка увидит — убьет, — заметил Родик и с подвохом спросил: — Где она?

— Не могу знать, — не почувствовав подвоха, пьяно ответил Саша. — Может, за борт упала. Ну ее к черту. Надоела…

— Ну ты и осмелел. Иди в каюту, а то не ровен час действительно выпадешь за борт, — беря Сашу под руку, посоветовал Родик.

— Не хочу. Давай лучше с тобой здесь выпьем, — доставая из внутреннего кармана пиджака початую бутылку водки, предложил Саша.

— Тебе достаточно, а я не в настроении. Вон за столом Юрка сидит. Он всегда готов выпить. Пошли, я тебя к нему пристрою.

— С Юркой пить не буду. У него все разговоры о ювелирке и о том, кому на Руси жить хорошо. Розенблат, одним словом… Я и без него знаю, что не нам… Хочу с тобой пообщаться. Друг ты мне или нет?

— Уговорил. А из чего пить будем?

— Как в детстве — из горла. Помнишь наш чердак…

— Помню… Начинай…

Однако вместо того, чтобы выпить, Саша вдруг резко выбросил бутылку за борт и уставился куда-то вдаль. Родик удивился, но в следующий момент все понял. В проходе между каютами появилась, заполнив, казалось, все пространство своими формами, Сашина жена Света. Глаза ее недобро горели. Родик, зная чем это кончится и не желая в очередной раз становиться виновником семейной ссоры, быстро ретировался в единственно возможном направлении.

Так он нашел это укромное место в носовой части речного трамвайчика, где можно было спокойно поразмышлять о том, что происходит в последнее время…

С начала своей коммерческой деятельности Родик пережил много удач и разочарований. Из успешного советского ученого, доктора наук он, изменив многие убеждения, превратился в достаточно жесткого коммерсанта, хотя до сих пор в нем шла борьба с самим собой — бывшие ценности сталкивались с новыми и конфликтовали. Однако Родик считал, что научился находить компромиссы и достигать требуемых результатов. Практика подтверждала это, но тут вдруг все начало разлаживаться, и он никак не мог выявить основную причину потрясений. Проблема с совместным предприятием не была чем-то особенным. Она вполне укладывалась в цепочку событий, неуклонно ведущих, по убеждению Родика, к краху всего, что он создавал прежде, жертвуя для этого очень многим.

За прошедший год Родик заработал немало. Он даже мог называть себя валютным миллионером. Это позволило ему без особого ущерба для производства сконцентрировать на счете более полумиллиона долларов для внешнеэкономической коммерции. Проведя анализ рынка, Родик решил закупить в Китае пуховики и заняться их продажей в Москве. Две недели назад он через Внешэкономбанк произвел стопроцентную предоплату контракта. Однако деньги до сих пор не дошли, и китайцы сообщили, что вынуждены ликвидировать заказ. Это ломало всю схему реализации и сулило огромные финансовые потери. Первый блин грозил получиться комом.

Пуховики необходимо было получить не позднее сентября, иначе не избежать паузы в межсезонье, а это заморозит деньги почти на год. Родик сочинил длинное письмо, являющее собой смесь гарантийных обязательств и критику мировой банковской системы. К нему он приложил копии платежных документов с гербовыми печатями и какие-то цифры телеграфных авизо, предоставленных ему банком. Большего он сделать не мог. Через несколько дней от китайцев пришел ответ, что реквизиты авизо ими проверены, но денег по таким реквизитам не отправлено. Тон письма был неприятным. Родик, взяв с собой главного бухгалтера Валентину Петровну, понесся на Плющиху в банк. В банке царила напряженная атмосфера, Родик почувствовал это, только переступив порог. Людей было непривычно много. Они кучковались и что-то обсуждали.

Не удовлетворившись заверениями начальника отдела, Родик потребовал встречи с управляющим отделением банка. Разговор оказался странным. Управляющий, с одной стороны, заверял, что деньги отправлены, а с другой — пускался в путаные объяснения о длинной цепочке платежей, порядке расходования валюты и о сложностях молодого валютного рынка страны. При этом он часто употреблял специальные термины, и Родик, не выдержав, позволил себе заявить, что, по его мнению, банк просто использует его деньги для своих целей. Он потребовал проведения проверки по всей цепочке платежей, настаивая на том, что телеграфный перевод не может идти так долго. Управляющий, прекратив сыпать терминами, дружелюбно улыбнулся и заверил Родика в том, что все необходимые проверки будут срочно сделаны и оснований для беспокойства нет. Покинув его кабинет, Родик наткнулся на группу людей, шумно обсуждающих аналогичную проблему. Извинившись, что вмешивается в чужой разговор, он спросил, надолго ли задержан их платеж. Оказалось, что их деньги идут уже более двух недель. По предположению этих людей, возникли какие-то принципиальные проблемы с иностранными банками или готовится новый закон, в преддверии введения которого банк задерживает валютные платежи. Беспокойство Родика возросло. Он обзвонил всех знакомых, деятельность которых хоть как-то была связана с валютными операциями, и констатировал, что ничего нового узнать не удалось…

Воспоминания оборвались, душу затеребило новое чувство. Родик не сразу его распознал. Он никак не мог смириться с тем, что у него вырвали средства для решения задачи. Может быть, навсегда. Разум предлагал подождать, а натура противилась этому. Тут он впервые за всю сознательную жизнь ощутил беспомощность.

Ему вдруг стало неуютно на ранее нравившемся настиле. Захотелось общения. Вероятно, началась какая-то защитная реакция. Родик встал и направился в каюту.

Воздух каюты, пропитанный запахами от неубранного стола, человеческого пота, табачного дыма и чего-то специфически корабельного, показался ему омерзительным. Захотелось домой. Он подумал, что банкеты на корабле — не самый лучший вариант. Из ресторана можно в любое время уйти, а здесь ты — добровольный заложник, и вынужден терпеть. Родик посмотрел на часы: мучение окончится в лучшем случае через два с половиной часа.

— Босс, — услышал он знакомый голос. — Что-то ты на себя не похож. Давай выпьем, а то мне, как твоему историографу, не о чем будет написать. Ты почему-то непривычно незаметен.

— Серафима, дорогая! С тобой я готов пить всю жизнь. Могу даже штрафную.

— Вот. Это уже знакомые нотки. Тут Углов спьяну у бокала ножку отбил… — наливая до краев водки, задорно пояснила Серафима, — поставить не удастся. Пей. Доходи до нашей кондиции.

— Ох, Серафима, ты неисправима, — срифмовал Родик. — Подчиняюсь насилию. Лена, заметь, меня спаивают чужие женщины.

— Тебя споишь, — отозвалась жена Родика, отвлекаясь от разговора со Светой. — Друга твоего уже баиньки уложили. Назюзюкался. Теперь твоя очередь.

— Напраслину на босса возводите, мадам, — вместо Родика ответила Серафима. — Он стойкий товарищ, проверенный в боях. Про него среди транспортников легенды ходят. На моих глазах он перепил последовательно двух моих начальников в «Мострансагентстве». Страшно подумать, что с ними стало. Тем самым он спас советское транспортное обслуживание от разграбления. Родик, дай я тебя на глазах жены облобызаю.

— Серафимушка, успокойся. Ты меня раздавить можешь, — шутливо уворачиваясь от объятий, заявил Родик. — Давайте лучше танцевать. Я сейчас попрошу капитана, чтобы он музыку громче сделал. Серафима! Первый танец со мной. Для остальных — белый танец. Дамы приглашают кавалеров.

Призыв Родика возымел действие. Когда он спустился из капитанской рубки, на верхней палубе уже кружились несколько пар. Взяв Серафиму за локоть, Родик увлек ее за собой.

— Все же ты какой-то сегодня не такой. Что произошло? — спросила Серафима. — Я за тебя волнуюсь.

— Неприятности. В понедельник все узнаешь. Сегодня не хочу портить настроение. Суббота ведь, святой выходной для каждого еврея.

— Все шутишь. У нас что, теперь главными эти американские евреи будут?

— Антисемитка… Можешь не надеяться. Для тебя все останется по-старому. Командовать буду я. Кстати, в Израиле я настоящий еврей. Так что в твоих словах есть доля истины.

— Да я не в том смысле. Все люди — евреи, только не все об этом знают.

— Раньше ты утверждала, что все люди роботы.

— Это было при социализме. Кое-где это осталось, но только не на нашем предприятии.

— Что с Сашей произошло? — спросил Родик, чтобы сменить тему разговора.

— Да Юрка Розенблат его накачал, а Светка ему вмазала. Слабый он какой-то, бесхарактерный. Жену боится. Жаль мне его. Он что, всегда таким был?

— В детстве я подобного за ним не замечал. Наоборот, нас заводилами считали. Три мушкетера и д’Артаньян. Сейчас только двое остались — он и я. Арамис в Австралию эмигрировал, а Портос спился.

— А ты что, Атосом был?

— Угадала. Сашка — прекрасный д’Артаньян. Девчонкам страшно нравился. Мы ему даже завидовали. Да и получалось у него все хорошо. Потом на Светке женился… Тут все кувырком и пошло. Мы ведь из-за нее почти пятнадцать лет не общались…

— Ничего себе…

— Чего-то у нас сегодня какие-то грустные темы. Давай найдем Юрку и посидим своим тесным кружком. Я на носу тихое место нашел, нас там никто не побеспокоит. Да мы никому и не нужны. Я во всяком случае…

— Опять шарманку завел. Юрку искать легко. Он там, где водка. По-моему уже ведро выпил. Думаю, что он тоже жену боится, никогда ее с собой не берет.

— Ошибаешься. Тут другое. Воспитание. Он очень хороший муж. Жене не изменяет, детей любит. Таких, как Юра, уже не делают. Да и ювелир он от Бога. Я рад, что жизнь нас свела. Всю его сумасшедшую эмоциональность ему за это прощаю. Да и ювелирку, хоть она и убыточна, не закрываю. Жить без отдушины трудно. Вы с ним в нашем предприятии — такие отдушины. Вы мне ближе, чем все мои родственники, вместе взятые. Жалею только, что затянул вас в совместное предприятие…

— Сейчас слезу выбьешь. Я за Юркой пошла. Жди здесь, а то тебя кто-нибудь перехватит…

Когда речной трамвайчик пристал около Киевского вокзала и капитан объявил об окончании плавания, пожелав всем повторения банкета, Родик, Юра и Серафима выпили на посошок и нехотя вышли по шатким мосткам на причал. Было то время, которое уже нельзя назвать днем, но и вечер еще не наступил.

Гости прощались. Родик, понимая, что должен соблюсти этикет, обошел всех и поблагодарил за участие в банкете. То же самое делали и его партнеры.

В создавшейся из-за этого суете он не заметил, как исчезли Григорий Михайлович и Михаил Абрамович. Родик попрощался с американцами, которых отправились провожать в гостиницу «Украина» Боря с женой.

Наконец все разошлись, и на причале осталась только компания из сотрудников. Родик окинул их взглядом и предложил:

— Приглашаю на продолжение банкета. Едем ко мне.

— Чем угощать будем? — спросила Лена.

— Все сыты. А водка у нас есть. Легкую закуску найдем. В конце концов, пельмени сваришь.

— Моему уже хватит, — твердо заявила Света. — Мы домой.

— Вольному — воля, спасенному — рай, — процитировал Родик и добавил: — Уместимся в одно такси. Погнали.

Утром Родик проснулся в своем любимом кресле. Из всех возможных ощущений он испытывал только одно — жажду. Он огляделся, но ничего подходящего для ее утоления не увидел. Стол и комната были чисто убраны. Родик поплелся на кухню. Содержимое холодильника его тоже не порадовало. Жажда стала невыносимой. Он открыл кран и начал жадно лакать воду. Ни с чем не сравнимое наслаждение овладело им. Наконец, зачерпнув пригоршню воды, он протер лицо и пошел в спальню. Жена и дочь еще не проснулись или делали вид, что спят. Родик растормошил Наташу. Та сонно заворчала.

— Брысь с моего места, как с соленого теста, — прошипел Родик, сделав шутливо-страшную гримасу.

— Папчик, спать хочется.

— Иди к себе и спи хоть до вечера. У тебя каникулы. А мое место освобождай, я тоже спать хочу. Бросили папу на произвол судьбы.

— Ты сам из кресла не хотел уходить.

— Рассуждения… Брысь на свое место.

Наташа нехотя встала и ушла. Родик закрыл дверь, разделся и залез под одеяло. Жена притворялась спящей. Он обнял ее за талию и поцеловал в шею.

— Пьянь, — нежно сказала Лена. — Давай еще поспим. Ты знаешь, во сколько вчера разошлись?

— Ничего не помню. Потом поспим. Сегодня воскресенье. Ты, похоже, вообще меня разлюбила…

Проснулся Родик от яркого света, бившего через полузакрытую штору. В спальне никого не было. Родик посмотрел на будильник и удивился: уже около двух часов дня. Вставать не хотелось. По телу разливалась томительная усталость.

— Лена, Наташа! — крикнул он.

Дверь открылась, и на пороге появилась жена:

— Проснулся, пьяница? Обедать будешь?

— Не хочется. Вернее, чего-то хочется, но чего — не знаю. Дай чего-нибудь вкусненького и холодненького.

— Да ну тебя… Иди лучше обедать. Супа похлебай. Тебе жидкого и горячего надо.

— Не-е-е. Зажимаешь вкусненькое, тогда буду валяться до вечера. У меня воскресенье.

— Ну и валяйся. В кои веки ты свободен… Сходили бы куда-нибудь, погуляли. С ребенком пообщался бы. Мы же скоро уедем в круиз на пароходе. Так все лето и пройдет.

— А что ты предлагаешь?

— Вставай. Приводи себя в порядок, и поехали гулять. Погода прекрасная.

— Хорошо. Через час буду готов. Только давай не на ВДНХ и не в Парк культуры. Там все стало безликим и безрадостным. У меня и без того настроение плохое. Может, в Коломенское? Заодно зайдем в гости к Льву Марковичу. Они с Ираидой Захаровной давно нас зовут. Скучают старики. Они к Наташке как относятся… Да и ей со Львом интересно. Он из своего журнала «КВАНТ» ей всякие истории научно-познавательные рассказывает. Когда я с ним последний раз виделся, он говорил, что для Наташки какой-то дореволюционный альбом художественный нашел. Что-то уникальное. Ты же знаешь, что журнал практически прикрыли. Он где-то в редакции формально числится, но делать ему там ничего не дают. А он так не привык. Чувствует себя брошенным. Мечется между созданием какого-то еврейского Центра и конгрессом соотечественников. Меня всякими задачками пытает, а мне, по правде, не до него. Он, по-моему, обижается. Тут попросил съездить с ним в представительство по продаже «Жигулей». Там всем его ученик заправляет, он какой-то эксклюзив от завода имеет. Кандидат наук, но по виду аферист. Все на миллионы считает. Я старика не стал расстраивать. Похвалил. Так он иззвонился — мол, давай этим бизнесом займемся. Даже не знаю, как ему отказать… Кстати, новые песни Юлика послушаем. Я его творчество очень люблю. Его ни с кем даже сравнивать нельзя. Визбор отдыхает…

— Поехали. Только Льва Марковича надо предупредить. Вдруг у них другие планы.

— Пока я моюсь-бреюсь, позвони им. Думаю, что старики дома и будут рады.

В Коломенском Родик уверенно повел дочь и жену на берег Москвы-реки. Он очень любил этот уголок города.

Институт, в котором учился Родик, располагался совсем рядом, и он со студенческой компанией проводил здесь много времени. Знал каждый закоулок, а некоторые места даже вызывали трепет в его душе. Повинуясь порыву, он вдруг захотел показать дочке и жене одно из чудес. Взяв Наташу за руку, он повлек ее за собой. Лена заспешила следом. Миновав овраг и поднявшись на горку, они увидели часовенку, а вокруг старое кладбище.

— Смотрите. Скамейка моя любимая сохранилась! — воскликнул Родик. — Пойдемте посидим. Оттуда такой вид открывается.

— Это же кладбище, — воспротивилась жена.

— Кладбище. Очень старое… Не надо бояться кладбищ. В студенческие годы мы тут даже иногда выпивали. Думаю, те, кто здесь похоронен, не обижались, да и сейчас не обидятся. Идите сюда.

Жена и дочь послушались и нехотя подошли.

— Ну как? — зачарованно спросил Родик и, помолчав, добавил: — Я хотел бы, чтобы меня похоронили здесь.

— Тьфу. Несешь незнамо что, — возмутилась жена. — Пить надо меньше.

— Жизнь и смерть всегда рядом. Не вижу ничего плохого в мыслях о смерти. Не путай их с желанием умереть. Я умирать пока не собираюсь. Посмотри, какое место. Чувствуешь?..

— Место красивое…

— Да-а-а, — разочарованно протянул Родик. — Ну ладно. Вы идите, а я еще несколько минут здесь побуду и вас догоню.

Он присел на скамейку, но ожидаемые ощущения не посетили его. Ему вспомнились счастливые студенческие годы, друзья, с которыми он, после празднования защиты докторской диссертации, перестал общаться, обидевшись на их зависть. Захотелось все простить и вернуть прежние отношения. Зачесались глаза, и он инстинктивно помассировал их пальцами. Желая остановить нахлынувшую волну сентиментальности, встал и попытался через кроны деревьев разглядеть здания института, но их не было видно. Он опять опустился на скамейку и грустно заключил:

— Та жизнь ушла. Так и должно быть, не надо жалеть. Можно только оборачиваться, иногда совершая путешествия в прошлое. А жить нужно только настоящим и будущим. Ностальгия — удел никчемных и слабых людей, а сентиментальность вообще недопустима.

Он посмотрел туда, куда ушли жена и дочь. Их уже не было видно.

Родик крикнул:

— Лена, Наташа, подождите!

Ответа он не услышал. Встал со скамейки и, как в детстве, не оборачиваясь, большими прыжками понесся с горы. Вскоре он догнал взявшихся за руки дочь и жену и с разгона вклинился между ними. Обнял и поцеловал сначала Лену, потом Наташу.

Остаток воскресенья прошел замечательно. Нагулявшись, пошли к Льву Марковичу. Там уже был накрыт стол. Пока ждали прихода других гостей, Родик сыграл со Львом Марковичем партию в шахматы. Потом ужинали, немного выпивали, слушали под аккомпанемент гитары песни, недавно сочиненных соседом — знаменитым бардом. Хвалили. Говорили ни о чем.

Все это заглушило ненадолго чувства тревоги и беспомощности, царящие в душе Родика последние дни. Однако стоило ему в понедельник утром пересечь порог офиса, как неприятные ощущения вернулись. Когда он просматривал накопившиеся бумаги, в кабинет без стука вошла главный бухгалтер Валентина Петровна с ворохом платежек. Подписывая их, Родик, скорее по инерции, поинтересовался:

— Что-то вы проигнорировали наше субботнее мероприятие.

— Никак не могла вырваться, — посетовала Валентина Петровна. — Домашние дела, неотложные. На неделе ничего не успеваю… Отчеты. Да еще проблема с китайским платежом. У меня самые плохие предчувствия. Хуже нет, чем неопределенность. Надо срочно прояснять ситуацию.

— Я пытался. Никто ничего не знает. Сегодня у меня в одиннадцать оперативка. Буду всех озадачивать, а вы еще раз в банк позвоните, хотя вряд ли это что-то даст.

— Звонила. Вы правы — ничего нового. Я вот им запрос составила. Подпишите.

— Запрос — это хорошо, — бегло просмотрев текст, кивнул Родик. — Однако денег от него не прибавится. Допишите в конце, что мы вынуждены обратиться в суд. Подготовьте мне все копии платежных документов, я передам их юристу. Да, еще… Назовите эту бумагу «претензией», и пусть ее подпишет Григорий Михайлович.

— Хорошо. До обеда постараюсь сделать.

В дверь заглянула Серафима:

— Совещание не отменяется? — спросила она.

— Конечно нет. В одиннадцать, как и положено, — ответил Родик. — Заходи. Скоро все соберутся. Как в субботу, вернее, в воскресенье добралась до дома? Лена говорит, что мы досидели почти до двух ночи?

— Ой, молчи. Юра на такси довез. Вчера целый день болела.

— Выглядишь бодро. Хочешь, чая вскипяти.

— А что случилось? Ты нас с Юрой весь вечер пугал, но так ничего и не сказал.

— Через пятнадцать минут узнаешь. Мне тоже чая налей, а то не сегодня завтра, может, пустую воду придется хлебать.

— Типун тебе на язык. Печенье пожуешь?

Родик не ответил.

Вскоре в кабинете собрались руководители работ. Родик обвел всех взглядом и, немного помедлив, заговорил:

— Сегодня у нас необычная оперативка. Вы знаете, что я не паникер, но у меня плохие предчувствия, и они подтверждаются конкретными фактами. Уже почти десять дней наши деньги из Внешэкономбанка не могут дойти до Китая. Заметьте, что перевод телеграфный. По моему мнению, больше трех дней деньги таким способом идти не должны. Думаю, что их либо вообще не отправляли, либо по какой-то причине заморозили где-то за границей. Ваша задача — попытаться найти выход на зарубежные банковские круги. Я продолжу попытки получить информацию в Союзе. Надо понять, что происходит.

— Я позвоню Дэвиду, — предложил Боря.

— Делайте все возможное. Возьмите копии нашего авизо… Удастся вам что-то узнать или нет — это большой вопрос. Даже если узнаете, то сумеем ли мы что-то предпринять? Давайте исходить из худшего. Предположим, мы потеряем валюту, на покупку которой потратили почти все наши оборотные средства. Чем для нас это чревато? Высказывайтесь…

— По ювелирке проблем с оборотными средствами пока нет, и если не произойдет чего-то экстраординарного, то сбоев не будет, — успокоил Юра.

— По спецодежде, думаю, тоже пока обойдется. Теперь всюду наши люди. Врио начальника управления выдал письмо, из которого следует, что в порядке оказания нам помощи он приказывает отпустить костюмы ОКЗК в количестве пятисот тысяч комплектов с последующей оплатой ЦВУ МО. Поэтому сможем все сделать на чужих деньгах, — сообщила Серафима.

— Я думал, Владимира Петровича уже давно утвердили в должности? — отвлекся Родик.

— Он все еще врио, но для нас это даже лучше. Он слегка обижен, не чувствует уверенности в завтрашнем дне и потому очень сговорчив, — отозвалась Серафима.

— Это, наверное, ты на него благоприятно воздействуешь. Напомни, чтобы я пригласил его поужинать. Он нормальный мужик, и дай бог, чтобы подольше на этой должности удержался, — сказал Родик и, заметив скорбное Борино лицо, спросил: — Боря, у тебя, как всегда, нет денег?

— У меня масса денежных проблем. Нужны средства на поисковые работы, в августе — начале сентября у нас срок поставки сухого картофеля. Там одной зарплаты тысяч на двадцать пять. Вот-вот должно прийти платежное требование по нержавейке для сушилок. Это тысяч тридцать. В работе четыре циклона, которые изготавливают под честное слово, но к концу июля надо будет заплатить тысяч пятьдесят. Это только то, что пришло на ум. Есть еще масса неоплаченного…

— Понял. Саша, что по терраблоковым прессам? Мне тут из Киргизии председатель исполкома города Пржевальска звонил. Я ему битый час объяснял, как из глины без обжига можно кирпичи марки пятьдесят получать, а потом из них дома строить без цементного раствора. Вроде понял и очень заинтересовался. Приедет посмотреть. Кстати, если меня не будет на месте, то тебе его придется принимать. В Солнечногорск его свозишь, наш терраблоковый домик покажешь. Вдруг заказ получим, хотя мой последний опыт работы с киргизами негативный… Так что там у тебя?

— Не до новых заказов. По имеющимся сроки валим. Затраты растут, а денег ты не даешь даже на серийную программу. Я уже молчу об опытном участке, где делают мини-пресс для «Жигулей». Возможно, этот пресс станет народным строителем. Перспектива — блеск. Все комплектующие уже готовы, но нам их не отдают, пока не поступит оплата. У меня соответственно сборка стоит. Я не готов ответить точно, но, думаю, в ближайшие месяцы понадобится пятьсот — семьсот тысяч. Если надо, посчитаю до копейки. Кстати… по Солнечногорску… Швейники срывают нам все сроки. Противорадиационные и другие вкладыши мы произвели, а они реорганизовались в какое-то ГПО и, несмотря на наши предоплаты, даже не приступают к пошиву. Естественно, и сборочный участок у меня простаивает. Рабочих я пока нашел чем занять, но это не выход. Туда надо ехать и разбираться. По ложкам-вилкам — обратная ситуация. Заготовок завод наделал сверх меры, и мы не успеваем наносить нитрид-титановое покрытие. Два «булата» работают в три смены. Однако проблема не в этом. База, которая раньше у нас забирала всю продукцию, ликвидируется, с розничной сетью мы работать не умеем. Скоро получим затоварку, а складских помещений нет. Пока складываем на производстве терраблоков. Это ненормально. Думаю, что надо приостановиться. Единственное, что по Солнечногорску работает, — это производство сетки рабица, но прибыли почти нет, так как проволока подорожала…

— Понял. На этой неделе выберусь в Солнечногорск. Ты, вероятно, прав. Эти направления — сплошная обуза. Такие товары — вчерашний день. Наша металлическая посуда в сравнении с привозимой из-за рубежа никуда не годится ни по качеству, ни по дизайну, ни по цене. А защитные жилеты… Думаю, они понадобятся тогда, когда, как говорят некоторые народные оракулы, перестройка перерастет в перестрелку. Пока же у Министерства обороны другие задачи. Да и денег нет. Наверное, и это направление надо закрыть, а уплаченные деньги вернуть. Основания для этого, как я понял, у нас имеются. Подготовь мне к поездке все документы. Что же касается склада…

— Родик, у меня тоже затоварка, — перебил Юра. — Ты ведь знаешь, что я новое оборудование поставил. Огранка бесподобная. Камнерезка стала приятным времяпрепровождением. Полуавтоматы на обдирке и полировке. Все под кожушками, блеск! Да ты видел. А реализация упала. Изделия из поделочных камней магазины пока берут, но все меньше и меньше. Драгоценные металлы и камни им подавай, а у нас нет разрешения на работу с ними. На камнерезку с обороткой я как-нибудь разживусь. Ну, может быть, тысяч сто еще подбросишь, а обеспечение требований гохрана и пробирной палаты не потяну. Вспомни, ты обещал выделить на это средства. Я тебе завтра всю раскладку дам. Предупреждаю: если опоздаем, будет как с ложками.

— Не возбуждайся. Я свои обещания, как тебе известно, выполняю. А ты постарайся смотреть на наши трудности не только с позиций ювелирного производства. Я не принижаю значимости твоего направления. Не забывай, что ты еще в своей квартире халтурил, когда я камнерезку в кооперативе открыл. Сегодняшний разговор связан с проблемой общего характера. Да и проблема эта еще не свалилась на нас. Может, не так страшен черт, как его малюют, — разрядил обстановку Родик и подытожил: — Завтра к четырнадцати прошу предоставить мне точные данные по приходам и расходам. Не занимайтесь любимым вами завышением. Особенно это относится к Боре… Прошу предоставить все письменно, с подписями, и постарайтесь указать точные сроки оплат. На сегодня все…

Достоверных сведений о Внешэкономбанке получить никому не удалось. Слухи же были неутешительные. Мелкие выплаты банк производил, а крупные платежи задерживались. Запросы через зарубежные банки по реквизитам имеющегося авизо дали отрицательный результат. Эго свидетельствовало о том, что деньги из Союза не уходили. По непроверенным данным, уже несколько месяцев не производились выплаты по внешнему долгу страны. Если все это правда, то государство — банкрот, надеяться не на что. Ограбят под благовидным предлогом. С этой информацией Родик еще раз посетил управляющего отделением банка, выслушал очередные заверения в том, что все будет хорошо, а предположения Родика беспочвенны, и, вероятно, имеются временные сложности в расчетном центре. На вопрос о том, что это за центр, управляющий дал пространные объяснения, из которых Родик понял одно: мучить его дальше бессмысленно.

Возвратившись в офис, он заглянул в бухгалтерию. Валентина Петровна о чем-то беседовала с Григорием Михайловичем. Родик поздоровался и быстро закрыл дверь, не желая мешать. Однако Айзинский что-то ему сказал, а когда Родик не среагировал, вышел в коридор и окликнул его:

— Родион Иванович, приветствую, если есть время, не мог бы ты зайти ко мне?

— Вообще-то я только ввалился. Еще не знаю, на каком свете нахожусь, — отозвался Родик. — Что-то срочное?

— Не так чтобы срочное, но для тебя интересное. Это насчет того, что мне сейчас рассказала Валентина о Внешэкономбанке.

— Ради такого повода готов все отложить… Поговорим у тебя?

— Пойдем, — Григорий Михайлович направился к своему кабинету. Закрыв за собой дверь, он продолжил: — У меня есть достоверная информация о том, что Внешэкономбанк обанкротился, а государству помочь ему нечем. Более того, все это не случайно. Президенты продолжают борьбу, в ход пошли валютные интервенции. Ельцин хочет получить собственную банковскую систему, а без развала союзной, и в первую очередь Внешэкономбанка, это не сделать. У Горбачева не хватает для противостояния средств и авторитета. Пустить же в ход силу он не решается. Все государственные внешнеторговые организации тоже не имеют возможности проплачивать контракты. Мой близкий приятель из «Союзпромэкспорта» прогнозирует ухудшение обстановки и утверждает, что Совмин Российской Федерации подготовил предложения по изменению банковской системы и отмене монополии в обслуживании внешнеторговых операций. Знающие люди обещают в ближайшее время радикальные изменения и в экономической, и в политической сферах. Все государственные институты могут перестать работать…

Родик о чем-то подобном думал, но не верил, что такое произойдет. Он считал государственные гарантии, элементом которых, бесспорно, являлись банки, абсолютно надежными. Потеря таких гарантий в сознании Родика равнялась уничтожению государства, а допустить подобное он готов не был и поэтому возразил:

— Если так, то ни СССР, ни России уже нет… Тогда о чем говорить?

— Родик, вспомни отмену облигаций и денежную реформу, — убеждал его Айзинский. — Это что, не нарушение государственных гарантий? А сегодня у нас два дуэлирующих президента. Где мы живем — в России или в СССР? Может произойти что угодно.

— Это другое дело. Во-первых, облигации не отменили, а на время заморозили, и денежная реформа проходила вполне планово. Во-вторых, это не касалось внешнеэкономической деятельности. Мы всегда очень внимательно относимся к нашему международному имиджу. Представляешь, какой будет скандал? А живем мы, конечно, в СССР, и Российская Федерация — ее составляющая.

Не в силах этот алкаш развалить такую махину. Он и его окружение — интеллигентные демократы, бывшие завлабы. С кем он пойдет на баррикады? С Гайдаром? Да не смеши меня. Держава…

— Ты никак не можешь понять, что мы строим или пытаемся строить подобие госкапитализма. Перестройка — только название, а на самом деле — это отмена социализма. Плавный переход. При капитализме крах банка — обычное дело. Никто этому даже не удивится. Кстати, по моим данным, Внешэкономбанк отдает деньги зарубежных вкладчиков. Международного скандала не будет, а внутри страны они могут перекачать деньги куда хочешь без каких-либо последствий. Мало примеров?..

— Экспроприацией меня не удивишь. Я ее с начала перестройки жду. Ты же говоришь совсем о другом… Это ты сам придумал или в «правлении» узнал?

— Узнал… А если тебя мнение «правления» интересует, то они считают, что деньги банк нашему совместному предприятию не отдаст. Закроют двери, повесят новую вывеску. Что ты станешь делать? Письма в газеты писать?

— А ты помнишь про гарантии сохранности моих денег?

— Помню… Поэтому предупреждаю тебя и ищу способ их спасти. Тебе же пора избавиться от идеализации нашего государства. Начни уже, наконец, забывать про социализм и коммунизм, с которыми ты вырос. Реалии другие.

— Я пока еще ношу партбилет. Долдоном не был никогда, но и убеждать себя, что у нас нет социализма, не буду. Ты не ищи способ спасти деньги, знаешь, иной пирожок и корова не ест. Просто отдай мои. Потом можешь делать все, что хочешь, но без меня. Это хотя бы честно. Ведь ты меня уговорил ссудить тебя деньгами на время. Если бы я их не дал, то и разговора сегодняшнего не возникло бы.

— Не спорю. Вероятно, ты прав… Однако форс-мажор…

— Не надо красивых слов. Обещал — выполняй. В этом ключе посмотри мои потребности в оборотных средствах. Без них у меня все развалится. Вот выверенные данные, там есть подписи руководителей направлений. Это самое необходимое. Дай для начала их.

— Потребности твои существенно меньше, чем сумма, о которой идет речь.

— Верно. Эти средства я рассчитывал получить от покупателей пуховиков по факту отгрузки из Китая. Образно говоря, вчера. Лишнего не прошу, хотя мог бы. Кроме того, не забывай, что доллар существенно потяжелел. За два месяца — почти на пятнадцать рублей.

— Это смотря, где покупать. Давай так: оборотные суммы я возмещу, а остаток попробуем все же извлечь из Внешэкономбанка.

— Ну-у-у… Давай. Хотя это нашими договоренностями не предусмотрено.

— А банковские проблемы предусмотрены?

— Согласен. Что за способ ты предлагаешь?

— Как я тебе говорил, деньги ряда зарубежных организаций пока возвращают. На это имеются соответствующие международные государственные гарантии, связанные с условиями выдачи кредитов. Поэтому деньги надо переадресовать зарубежной фирме, но под программу, предусмотренную межправительственным соглашением. Такая возможность есть с одним из предприятий Танзании. Если ты не против, то буквально завтра надо встретиться с послом Танзании и срочно зарегистрировать совместное предприятие.

— Это что, будет дутое бумажное предприятие?

— Не обязательно. Лучше, если мы найдем реальные программы совместной работы и, как ты любишь говорить, «убьем двух зайцев».

— Опять ты меня во что-то втягиваешь. Я начинаю подозревать, что являюсь пешкой в твоей хитрой игре. Не мытьем, так катаньем. Может, задержку платежа вообще организовал ты со своим «правлением»? Колись…

— Ты слишком высокого мнения обо мне. Если бы я умел играть так масштабно и тонко, то не разговаривал бы сейчас с тобой, а вращался бы совсем в других денежных сферах, о которых советский народ даже не догадывается.

Да и себе ты, по-моему, тоже льстишь. Твой финансовый уровень можно разглядеть лишь под микроскопом, которого у людей, способных руководить Внешэкономбанком, нет, и они тебя просто не заметят. Еще имей в виду: вероятно, у нас очень мало времени. Месяц, от силы два…

— Снова ты меня насилуешь. Пытаешься произвести новый заход? Только не переходи на угрозы. Второй раз не выдержу, врежу!

— Поверь, я совершенно искренне хочу, чтобы все было хорошо. А о том, что надо спешить, ты сам всем говоришь. Что конкретно произойдет — не знаю, хотя и догадываюсь. А вот чем все закончится… Семьдесят лет назад это привело к гражданской войне, голоду и расстрелам.

— Возвратом к прежнему социализму закончится. Все этого хотят. Войны не будет. После НЭПа войны не было, только репрессии. А они и сейчас не повредят.

— Не скажи. Ельцин набирает силу. За ним стоят капиталистические реформаторы типа Гайдара, Чубайса и моего однокашника Явлинского. Они способны поломать социалистическую экономику. Если им дадут власть, они возьмутся строить капитализм и крушить социализм.

— Давай не лезть в политические дебри. Я много думаю о том, что нам готовит будущее, но знаний моих для пророчеств не хватает. Я не Нострадамус и даже не Джуна. Мои предчувствия — как у ковбоя в старом анекдоте: внутренний голос говорит, что надо работать, а разум советует меньше заниматься производством и больше — примитивной коммерцией типа «купи-продай». Ты же опять сбиваешь меня на производство. Да еще и черт-те где, в Африке. Как его контролировать? «Ближняя соломка лучше дальнего сенца». Не переезжать же туда жить? И вязаться с твоим «правлением» мне не хочется. Я считал, что моя позиция тебе ясна…

— Опять ты за старое. Успокойся, проехали. Давай о другом. Почему производство? Почему не торговля?

— Очевидно. Нам от них мало что нужно. Не бананами ведь торговать будем? Капиталисты у них природные ресурсы разрабатывают. На то и есть третий мир. Что у них можно купить? Только сырье. А сырье надо добывать. Следовательно, мы обсуждаем производство в Африке.

— А если предложить им что-то из советских товаров?

— Не смеши… Танзания — почти соцстрана, и ей все, что могли — дали, причем бесплатно. У них, вероятно, иждивенческие настроения. Папуасы…

— Ты не совсем прав. Там тоже масса изменений. У них происходит что-то похожее на нашу перестройку. Зарубежные инвестиции…

— Гриша, я не специалист по Африке, но как бы не получилось, что «битый небитого везет».

— Надо на чем-нибудь останавливаться. Если не хочешь выручать деньги — не надо. Я твою оборотку обещаю пополнить, а остальные деньги буду возвращать по мере возможности. Средства во Внешэкономбанке, естественно, передашь в мое распоряжение.

— Дай до завтра подумать? Утро вечера мудренее.

— Хорошо.

— Договорились… Ты что-то перестал ходить в баню. Мы же пока еще партнеры.

— Боюсь, что ты меня запаришь до смерти, — в несвойственной себе манере пошутил Григорий Михайлович и уже серьезно добавил: — Родик, надеюсь, ты понял больше, чем я тебе сказал. Африка очень перспективна. Я все равно займусь совместным с Танзанией предприятием, так надо.

— По-моему, ты пошел по второму кругу. Умный детина знает, что хлеб, что мякина. Обещаю сегодня весь вечер думать и советоваться. Завтра ровно в десять скажу, «да» или «нет». У меня уже от твоего табачного дыма голова кружится и в горле першит. Все… Привет… правлению.

Дома Родик уселся в любимое кресло, по привычке закинул ноги на подлокотник и в который уже раз начал анализировать свою деятельность: «Последний год пролетел как во сне. Скорее, не я руководил событиями, а события мной. Я жил той счастливой для себя жизнью, когда каждый день рождал новое и необычное. Это новое и необычное нужно было изучать, творчески осмыслять и, что самое главное, преодолевать. Такая работа мне нравилась всегда, но, как только она становилась рутинной, интерес пропадал. Последние месяцы были именно такими. Глобальных проблем, нового в производстве возникало мало, а утомительной текучки, всякого рода мелочей, требующих внимательного отношения, — много. Кроме того, все больше мучили сомнения о наличии у всех производств будущего. В моей голове засели слова Гриши о том, что в стране производство надолго лишается рынка сбыта. Если в них есть хоть доля истины, то это крах. Остановить производство сразу сложно. Начнется, да уже началась затоварка, появятся долги. Нечем будет платить зарплату. Возможно, поэтому интуиция подсказывает, что необходимо заняться импортными операциями и истратить на них все деньги. Однако получится ли импорт? Сейчас с пуховиками — явно сбой. А если не сбой? Может, не дано мне стать таким коммерсантом? Не мое или не для меня…»

Родик физически ощутил пустоту, образовавшуюся внутри. Он понял, что его гложет честолюбие, заставляющее устремляться в будущее и требующее новых свершений, которых нет и не будет в его сегодняшнем бытии, являющемся по сути уже вчерашним. Как ни старался Родик уверить себя в обратном, предложение Айзинского являлось тем, что искала его натура. Само слово «Африка» манило чем-то сказочным, навеянным еще детскими грезами, совершенно неизведанным, требующим его знаний и опыта, рождающим надежды.

Разум противился, выдавая все новые аргументы — начиная с невозможности контролировать производство на таком расстоянии и кончая опасениями по поводу расширения контактов с Григорием Михайловичем и его «правлением». Интуиция же, возбужденная разговором о неустойчивости, непредсказуемости экономики и политики, выкидывала идеи типа: «надо иметь «запасные аэродромы», «не класть все яйца в одну корзину», и тайно от разума натягивала авантюристические струны, возбуждая Родиково воображение.

В комнату вошла дочка и, не спрашивая разрешения, включила телевизор. Как по заказу, шел «Клуб кинопутешествий» и Сенкевич рассказывал об африканском сафари.

— Папчик, вот бы в Африку попасть, — ничего не подозревая, подлила Наташа масла в огонь.

— Вырастешь и съездишь. У тебя все впереди, — автоматически, не в состоянии задумываться о тривиальности сказанного, ответил Родик.

Наташа, то ли обидевшись, то ли поняв, что отец занят своими мыслями, замолчала, но не надолго.

— Папчик, а почему ты с нами по Волге на пароходе не плывешь? Нам без тебя будет скучно.

— Много работы, малыш, — отозвался Родик. — Я бы с удовольствием. Вы все волжские города посетите. Кижи, Соловецкий монастырь посмотрите. Очень интересно. Побольше запоминай, потом мне расскажешь.

— Ты вообще в отпуск теперь ходить не будешь?

— Не знаю, малыш. Пока не до того.

— Обещал меня в Таджикистан свозить. Сам был там недавно, а меня не взял.

— Я по делам ездил. Тебя развлекать не смог бы.

— А тетя Окса?

— Извини, но я как-то не подумал… Она ведь тоже работает… Скучно…

Родик осекся, представив Наташу и Оксу вместе в Душанбе. Дочка уже достаточно взрослая, чтобы, попав в душанбинскую квартиру Родика, понять, в каких отношениях он находится с Оксой. Возможная реакция Наташи его напугала. Он почувствовал себя мерзким предателем. Предателем собственной дочери. В ушах неприятно зазвенело, и ему пришлось предпринять неимоверное усилие, чтобы опять включиться в разговор:

— …Думаешь только о работе. Мы даже коллекции не помню, когда с тобой вместе смотрели.

— Права, права… Обещаю исправиться. Вот попутешествуете, возвратитесь… Тогда поживем недельку на даче, походим за грибами, на рыбалку…

— Не обманешь?

— Постараюсь…

— Наташа, — послышался из кухни голос жены, — иди, помоги мне…

Скоро на столе появился ужин.

— Девчонки, — сказал Родик, — давайте бросим этот ужин и пойдем в ресторан. А то через три дня вам отплывать, а когда вернетесь, сразу отправитесь на дачу, потом учебный год начнется… Да и я могу куда-нибудь уехать. Давайте пользоваться случаем.

— Здорово! — восторженно крикнула Наташа.

— Родик, поздно. Пока доберемся, будет девять, — возразила жена.

— Нормально. Собирайтесь. Ребенку в школу не надо, ты вообще вольный стрелок. А у меня завтра дел мало, один телефонный звонок — и я снова в вашем распоряжении, пойдем куда-нибудь погулять.

— Ура! — закричала Наташа.

— Родик, давай лучше завтра в ресторане пообедаем. Куда ребенка в такое время тащить? Там все уже пьяные. Да и я в домашнем виде…

— Наташа, мама твоя — неисправимая домоседка. Надо тебе взять над ней шефство. Поход в ресторан отменяется.

— Папчик, она всегда так…

— Ну ладно. Завтра так завтра. Будем надеяться, что ничего срочного не возникнет и погода не испортится. Принесли бы хоть папе выпить…

Сидя в семейном кругу, Родик осознал, что принял решение. Эмоции победили разум. Он был готов и уже хотел забраться в неизвестные африканские дебри.

Утром Родика разбудил не будильник, а Наташа.

— Предки, пора вставать! — просунув голову в дверь спальни, задорно выкрикнула она. — Погода — класс. Солнце, ни облачка. Завтракаем и едем гулять. Чайник я уже поставила.

Родик, вспомнив про вчерашнее обещание, нехотя вылез из-под одеяла и пошел в столовую.

— Ты куда, папчик? Ванная в другой стороне.

— Я же тебе говорил, что мне сегодня надо сделать один телефонный звонок. Всего один.

— Чувствую, опять все срывается, — заныла Наташа. — Мам, он же вчера обещал…

— Ничего не срывается. Звонок будет коротким. Идите готовьте завтрак. Быстро позавтракаем — быстро уедем.

— Ура… Мам, вставай.

Родик позвонил домой Айзинскому и, поздоровавшись, произнес только одно слово: «да».

— Я так и думал, — ответил Григорий Михайлович. — Сегодня договорюсь о встрече с танзанийцами. Ты будешь в офисе?

— Нет. Мои скоро уплывают в круиз по Волге, я обещал побыть с ними. К вечеру сам тебе позвоню.

— Хорошо. Однако на всякий случай подготовься к разговору. Возможно, он состоится уже завтра. По понятным причинам никого из твоих брать с собой не будем.

— Что мне готовиться? Это пусть они готовятся. Деньги ведь мы даем. Вернее, я.

— Не так просто. Деньги — еще не все. Разговор, вероятно, организуют на самом высоком уровне.

— Вечером позвоню. Не прощаюсь, — закончил беседу Родик и крикнул: — Наташа, пятнадцать минут на бритье и душ, а потом я полностью в твоем распоряжении! Куда поедем?

— В Парк культуры на аттракционы! Хочу на американские горки!

— Может, куда-нибудь в другое место? Там народа полно. Да и вообще…

— В прошлый раз ты то же говорил. Из-за этого болтались в Коломенском, ребенок мучился от скуки. Потом в гости пошли, там вам весело, а ребенок опять страдал. Воскресенье пропало…

— Мне так не показалось. Ты со Львом Марковичем очень хорошо и долго общалась.

— Просто ребенок приличный и воспитанный. Твой Лев Маркович своими наставлениями меня утомил.

— Давай на машине покатаемся, а потом в Водники купаться поедем? Жара…

— Хочу на аттракционы.

— Тогда так. Заедем на часик в парк, а потом двинем в другое место. Например, в зоопарк. Там мороженое вкусное.

— Так можно.

В это время зазвонил телефон. Родик поднял трубку и услышал возбужденный голос Саши:

— Родик, у нас проблема. Началась комплексная проверка завода. Пришла какая-то комиссия. Трудно разобраться, но среди них — представители санэпидемстанции и пожарные.

— Ну и что? Решай сам.

— Что решать? Ты же знаешь, у нас тут нарушений хватает. Они уже инструкции запросили. Говорят, что огнетушители просроченные…

— Ты что, маленький? Дай им денег. Подумаешь — огнетушители.

— Я этого никогда не делал. Как-то неудобно.

— Неудобно штаны через голову надевать. Ты руководитель или кто?

— Кому давать? Их много. Сам приезжай, вопрос важный. Опечатают — производство встанет.

— Черт… Ладно приеду. Ты их хотя бы поморочь. Скажи, что директор скоро будет, документы привезет. Пусть пока никаких протоколов не составляют.

Наташа, подслушав разговор, скорчила обиженную гримасу и жалобно спросила:

— Никуда не едем?

— Придется, малыш, вам обойтись без меня. Мне надо на работу. Я постараюсь побыстрее освободиться.

— Знаю я твое «побыстрее». Мам, иди сюда…

— Давайте так… — Родик посмотрел на часы. — В час дня позвоните мне. Думаю, что уже освобожусь и подъеду, куда скажете.

— С тобой все ясно, — резюмировала Лена. — Мы, конечно, позвоним… Звонить в офис?

— Нет, на завод. Ты номер знаешь.

— Может, мы с тобой поедем? Подождем, а потом…

— Думаю, не стоит. Чего вам по жаре слоняться? Езжайте в Парк культуры. Покатайтесь на аттракционах, а потом, как наметили, двигайтесь в сторону зоопарка и звоните. Я побежал.

Миновав проходную завода, Родик направился к своему цеху, но остановился, услышав, что его кто-то окликнул. Повертев головой, он увидел главного инженера.

— Приветствую, Николай Андреевич. Что у вас тут происходит?

— Сами не понимаем. Такого давно не было. Как будто в старые времена возвращаемся. Откуда-то комплексная проверка свалилась.

— Что значит комплексная?

— То и значит. Все службы трясут. Даже по линии первого отдела проверяют. Я уж не говорю о бухгалтерии. Инициатива сверху. Всех арендаторов шерстят.

— Интересно… Это неспроста. Может, вас реорганизовать задумали? Или руководство поменять?

— Не дай бог! Директор в министерство поехал. Полагаю, к вечеру появится какая-то ясность.

— Будем на связи. Пойду к себе, попробую уладить ситуацию своими методами.

— Попробуй. Если получится, то меня обязательно извести. Мы тоже в столовой стол накрываем. Приглашаю присоединиться. Тебе с членами комиссии в неформальной обстановке пообщаться не повредит даже в том случае, если твой метод, мне хорошо известный, сработает.

— Не обещаю. У меня незапланированный приезд, времени в обрез. Пообщаемся как-нибудь в другой раз. Ты же знаешь, что за мной не заржавеет.

У входа в цех Родика встретил Саша.

— Ты опоздал, — сообщил он. — Они уже ушли.

— Какие-нибудь документы составили?

— Нет, но сказали, что составят, если мы в течение суток не устраним их замечания.

— Странно. Так проверяющие себя обычно не ведут. Больше похоже на разведку. Прав, Николай Андреевич — надо идти с ними водку пить. А не хочется… Наташка меня поедом съест. Пошли-ка ему звякнем.

Трубку никто не поднимал, и Родик решил:

— Пойду в столовую. Он, наверное, там.

За накрытым в директорском зале столом сидел один Николай Андреевич.

— Когда нежданные гости придут? — спросил Родик.

— Никогда. Они все отказались. Сейчас обедают в общем зале. Во времена настали… Присаживайся, Родион Иванович. Давай по рюмке выпьем. У тебя с ними, я вижу, тоже ничего не сложилось?

— Они ушли до моего прихода. Протоколов не составляли. Странно…

— Ничего странного. Ты им до лампочки. Им весь завод нужен.

— Откуда такой пессимизм?

— Реализм. Только что с директором по телефону разговаривал. Ему в министерстве предложили организовать скупку акций. Мы же акции выпустили, дураки. Решение трудового коллектива… Современно… Теперь фиг до пенсии доработаешь.

— Не паникуй. Ты же еще не разобрался. Может быть, все к лучшему. Появится инвестор, глядишь, зарубежный…

— И станем выпускать оборонную продукцию, — перебил Николай Андреевич. — Полагаю, сценарий другой.

— Чего гадать? Поживем — увидим. Только думаю, что для таких, как ты, при любой власти работа и кусок хлеба с маслом найдется. Главных инженеров твоего класса больше не делают.

— А-а-а… Мели, Емеля… Скоро никому производство вместе с производственниками не понадобится. В сборочном цехе устроят рынок или склад зарубежного барахла. Кой-где это уже есть. Меня, может, возьмут сторожем…

— Не хочу тебя слушать. Поеду. У меня и так из-за твоих проверяющих полдня пропало.

Родик посмотрел на часы. Лена и Наташа должны были уже позвонить.

«Наверное, они что-то передали Сашке, — подумал Родик, направляясь в цех. — Не стоило сюда ездить. Паникер Сашка. Ответственности на себя брать не хочет, а ведь в детстве во все первым лез… Детство… Наташка, наверное, почем зря меня ругает. Лена тоже. Она вообще считает, что я плохой отец. А с чем сравнивает? Росла без отца. У меня он был, но я не помню, чтобы хоть раз он поинтересовался моими делами. Хотя нет, однажды поинтересовался… Кончилось тем, что я ему два ребра сломал, а он мне нос. Да… Все познается в сравнении. Одно правда — надо выкраивать больше времени для общения с Наташкой, а то успеваю в основном ее поучать, да еще и тому, во что сам не всегда верю. Повторяю ошибки своего отца. Нужно формировать ее ум и характер. Лениных усилий для этого мало…»

— Саш, мне никто не звонил? — спросил Родик, входя в цех.

— Звонила Лена. Сказала, что они в зоопарке. Ждать тебя будут до трех, а потом поедут домой.

— Успею, если прямо сейчас поеду, — посмотрел на часы Родик и, окинув цех взглядом, спросил: — У тебя ко мне вопросы есть?

— Есть. Рекомендации этой комиссии выполнять?

— Я же не знаю, что они наговорили. Ты руководитель. Пожарную безопасность обязан обеспечивать, эпидемиологическую тоже. Помни только одно: денег на это у меня нет, и на штрафы не дам. Усек? Все. Я полетел.

К зоопарку Родик подъехал без нескольких минут три. Лену и Наташу он заметил издалека. Они стояли у входа и озирались, вероятно, пытаясь разглядеть его в толпе.

Родик незаметно подошел к ним сзади и хрипло крикнул Наташе в ухо:

— Девочка! Где твои родители?

Наташа встрепенулась и, схватив мать за руку, обернулась:

— Ой, папчик. А мы тебя высматриваем. Думали, не приедешь. Мама уже уходить собралась.

— Я же обещал… Поехали куда-нибудь обедать.

— В «Макдоналдс». В классе все девчонки уже там были. Говорят, здоровско.

— Это который на улице Горького, на месте кафе «Лира»? Слышал. Даже видел, какие очереди стоят. Боюсь, что не обед получится, а поздний ужин. Да и пища там не для обеда.

— Ну, папчик…

— Ладно. Баловство это, конечно, но что поделать. Я сегодня провинился. Буду реабилитироваться.

— Уж лучше тогда домой. У меня полный обед есть, — вмешалась Лена. — Находилась я, устала.

— Ну, мам… Вы уже два дня обещаете…

— Лен, придется пойти на поводу у ребенка.

— Балуешь ты ее, а не воспитываешь. Потом все на меня валишь.

— Ну не ворчи. Нам с тобой тоже интересно эту пищу попробовать. Поехали.

2 глава

Мы часто забываем самые дорогие свои интересы, спокойствие, безопасность из любви к новизне.

Ж. Лабрюйер

Около посольства Танзании Григория Михайловича, Михаила Абрамовича и Родика встречали. Встречающий издали выглядел как типичный представитель негроидной расы, с которыми Родик периодически сталкивался в общественном транспорте и на улице, и это не вызывало у него положительных эмоций. Стараясь настроить себя на оптимистический лад, Родик отметил, что мужчина, несмотря на иссиня-черную кожу, имеет вполне европейские черты лица, а высокий лоб и вдумчивый взгляд свидетельствуют о наличии у него интеллекта. «Надо перестать зацикливаться на расовых вопросах и не обращать внимания на цвет кожи, а сосредоточиться на сути дела, — дал себе установку Родик. — Вообще неважно, кто и как выглядит. Нужно слушать слова и смотреть на реакции. Позитив и еще раз позитив».

— Шабаан, — представился мужчина, пожимая всем руки, и добавил на ломаном русском языке: — Господин посол ожидает вас.

В просторной комнате находились три человека. Один из них, с восточными чертами на смуглом лице, поспешно встал из-за переговорного стола и сообщил, что он переводчик и зовут его Рифат.

— Вы, Рифат, сотрудник посольства? — спросил Родик, протягивая ему свою визитку.

— Нет, я работаю диктором на радио «Суахили», вещающем на Африку. Во всем остальном я такой же советский человек, как и вы.

Двое других чернокожих мужчин поднялись и поклонились, но представляться не спешили.

Родик впервые был в посольстве зарубежного государства и не знал тонкостей этикета. Поэтому он, повторяя за Айзинским, занял один из стульев со свободной стороны большого прямоугольного стола, на котором стояли бутылки с минеральной водой и стаканы.

Образовалась пауза. Все чего-то ждали. Григорий Михайлович взял стакан и, наполнив его минералкой, картинно пригубил. Родик хотел последовать его примеру, но в этот момент дверь открылась, и через зал энергичным шагом проследовал тучный африканец. Все встали. Вошедший молча устроился во главе стола. Родик понял, что это посол. Тот подал знак рукой, и все заняли свои места. Воцарилась напряженная тишина. Посол, сверкнув белками глаз, обвел взглядом присутствующих и с легким акцентом сказал:

— Здравствуйте, господа! Хочу вам представить наших граждан. Мистер Луспа — комиссар по минеральным ресурсам. Мистер Мбаго — директор одного из крупнейших предприятий «Танмайн Кo. ЛТД». Мистер Мбаго был моим предшественником на посту посла в вашей великой державе. Мистер Шабаан — сотрудник посольства. Наша страна очень нуждается в инвестициях, в передаче технологий, да и просто в сотрудничестве с вашим государством. Мы не устаем учиться у вас. Программа, в рамках которой проходит сегодняшняя встреча, долго и подробно обсуждалась на самом высоком уровне. Я обещаю вам всемерную поддержку от всех правительственных и неправительственных организаций Танзании. Мы полностью открыты для любых контактов. К сожалению, теперь я вынужден вас покинуть. Извините. Но я уверен, что мое отсутствие никак не отразится на ходе переговоров. Ко мне вы можете обращаться в любое время. Мистер Шабаан обеспечит все необходимое. Еще раз извините. До свидания.

С этими словами посол встал и также энергично удалился. Напряженность как-то сразу спала. Обменялись визитными карточками и начали обсуждать конкретные вопросы. Григорий Михайлович быстро захватил инициативу. Программа носила общий характер, и под нее можно было подогнать любые работы. Поэтому решили послушать, какими возможностями располагает советская сторона, а потом попытаться найти точки взаимодействия.

Айзинский попросил Родика, делая паузы для перевода, коротко ознакомить собеседников с производственными возможностями. Их очень заинтересовали камнеобработка, производство терраблоков и изготовление сушеных продуктов. Родик не был уверен, что танзанийцы до конца правильно поняли, в чем состоят эти направления деятельности, но уточнять не стал, справедливо полагая, что послушать любое их мнение будет интересно.

— Горная индустрия является одним из приоритетных секторов экономики Танзании, — начал мистер Луспа. — Геологические условия нашей страны благоприятны для разработки многих полезных ископаемых. Десятки лет мы добываем драгоценные камни из красноземных почв реки Умбы, разрабатываем несколько золоторудных месторождений в районе Чуньи, Мбеи. К югу от озера Виктория расположена крупнейшая в мире алмазоносная кимберлитовая трубка Мвадуи. К сожалению, в настоящее время ведется мелкомасштабная добыча, главным образом силами старателей без использования современного оборудования, и объемы ее незначительны. Кроме того, проведенные нашими специалистами теоретические исследования с привлечением аэромагнитной съемки показывают высокую вероятность обнаружения многих месторождений цветных камней, в том числе рубинов, сапфиров, зеленого турмалина, гранатов. Ведомство, которое я возглавляю, готово оформить соответствующие проспекторские лицензии, предоставить необходимые геологические документы, создать все возможные условия для геолого-разведочной, а впоследствии и добывающей деятельности. Конечно, нас интересует и переработка добытого сырья. Мы готовы предоставить земельные участки под строительство перерабатывающих предприятий. У нас активно развивается банковская система. Банк Танзании либерализовал процесс закупки золота и драгоценных камней. Сегодня налажена международная система оценки, закупки и кредитования, не уступающая любой европейской банковской системе.

— Это очень интересно… — заметил Родик и спросил: — А какая имеется инфраструктура?

— Автомобильные дороги, хотя и плохие, есть, железнодорожная сеть достаточно развита. Производственных и жилых помещений мало, бензозаправочных пунктов тоже. Нужно строить. При этом затраты во много раз меньше, чем у вас, а отопление вообще не требуется. Температура не опускается ниже плюс двадцати градусов. Кстати, тут могут пригодиться ваши установки для производства кирпича…

— Понятно… А как с местной рабочей силой? — спросил Григорий Михайлович.

— Неквалифицированной очень много. Есть возможность привлечь часть старателей. Однако квалифицированных специалистов мало.

— Имеются ли какие-нибудь зарубежные банки? — поинтересовался Григорий Михайлович.

— Есть отделение Банк оф Ингленд, но я уверен, что Банка Танзании или NBC банка вполне достаточно. У них большой опыт работы по реализации золота и камней. Текущие курсы отслеживаются. Национальная банковская система у нас хорошая.

— Какие предусматриваются налоги? — вмешался Михаил Абрамович.

— Мы гарантируем для инвестиционных программ самые льготные условия налогообложения. Для примера: ставка налога на строительство не превысит двух процентов, на все остальное — не более десяти процентов. Есть еще налог на добычу. Это три процента от стоимости реализованного сырья. От налогов на прибыль инвестор освобождается минимум на пять лет.

— А что вас интересует в плане сушки? — спросил Родик.

— На этот вопрос лучше ответит мистер Мбаго. Его предприятие занимается сушкой продуктов сельского хозяйства.

— Мы сушили многие продукты сельского хозяйства, — начал переводить Рифат. — Часть — естественным способом на открытом воздухе, часть — в сушильных шкафах на поддонах. Мы знакомы с вашей многокамерной технологией «кипящего слоя»… Я верно перевожу? — извинившись, прервался он.

— В целом верно. Не заморачивайтесь, я пойму, — ответил Родик.

— Если не сложно — в будущем делайте для меня памятку со специфическими терминами, — попросил Рифат и, обратившись к мистеру Мбаго, предложил: — Продолжайте, пожалуйста… Если верить литературе, этот метод не только более производителен, но и позволяет сохранить биохимический состав продуктов в сухом виде. Правда, мы не знаем, каковы будут эти результаты в отношении наших продуктов. Это тропические фрукты и овощи, а также кардамон. Мы понимаем, что для ответа на этот вопрос потребуются эксперименты и последующие сертификационные работы. Наши сухие продукты идут на международный рынок, и необходима их сертификация по единой европейской системе. Это достаточно дорогостоящая работа.

— Как вы видите организацию нашего сотрудничества? — спросил Родик.

— У нас практикуются два способа. Это либо совместное предприятие, либо компания, ограниченная паями. Во всех случаях должно быть зарегистрированное юридическое лицо Танзании, которое будет осуществлять деятельность в соответствии с танзанийским законодательством, — ответил мистер Мбаго и поинтересовался: — О какой сумме инвестиций идет речь?

— Во Внешэкономбанке у нас зарезервированы более полумиллиона долларов. Вот, посмотрите банковские выписки, — ответил Григорий Михайлович, вынимая из папки банковскую справку. — Плюс к этому готовы подключить наш производственный потенциал для изготовления нестандартного оборудования.

— Думаю, что при такой сумме инвестиций целесообразно начать контакты с образования совместного танзанийско-советского предприятия. Ваши инвестиции могут быть внесены в виде уставного капитала. В случае вашего согласия мы зарегистрируем меморандум в течение десяти дней. Решение за вами. Объемы и направления работ надо конкретизировать. Свою часть уставного капитала мы будем вносить частями и в основном в виде материальных ресурсов. Наше законодательство это допускает, — заключил мистер Мбаго. — Если такой подход вам интересен, то предлагаю составить предварительное соглашение по результатам сегодняшних переговоров.

— Я думаю, мы еще не готовы к подписанию соглашения, достаточно краткого протокола совещания, — предложил Григорий Михайлович. — Соглашение потребует проведения предварительного технико-экономического анализа, который желательно провести в самое ближайшее время. Полагаю, это можно сделать до конца месяца. После этого станет ясна целесообразность совместной деятельности…

По дороге из посольства Родик, пытаясь сосредоточиться, размышлял о том, что правы основатели марксизма — все развивается по спирали. Таджикистан, выполнив свою стартовую миссию, начинает жить своей новой жизнью, в которой нет места Родику, а Черный континент открывает объятия, принимая эстафету. Как будет раскручиваться эта танзанийская спираль? Хорошо бы, в сторону Европы или Америки. Хотя вряд ли с Черного континента можно стартовать туда. Как бы спираль на этом не оборвалась. Ведь это социалистическая спираль, а ее законы чужды капитализму. Для Черного континента, где капитализма пока мало, мы старшие братья, а для «белых» — злобные и никчемные карлики, бывшая «империя зла».

— Родик, — услышал он голос Григория Михайловича, — может быть, сразу поедем в баню? Там и пообедаем.

— Ты прогрессируешь на глазах. Перестал бояться, что я тебя до смерти запарю? Что, назрел банный саммит?

— Конечно… Миша обещает стопроцентную явку коллектива.

— Твоя предусмотрительность начинает пугать. До нашего сеанса еще больше двух часов… Ладно, поехали. Если баня занята, то перекусим в кафе на первом этаже.

Люкс оказался свободным, и, доплатив, они разместились в комнате отдыха, заказали закуски и шашлык на горячее. Григорий Михайлович задымил сигариллой, а Родик пошел заниматься парной, не желая преждевременно обсуждать полученную информацию и используя редкую возможность насладиться паром в полном одиночестве.

К приходу остальных членов коллектива он успел даже похлестаться напоследок в предбаннике можжевеловым веником. Организм легко принял пар, расслабился, мысли выстроились в четкую логическую цепочку, все существо Родика наполнилось оптимизмом, предвкушением чего-то большого и нового.

Григорий Михайлович и Михаил Абрамович даже не раздевались. Они о чем-то беседовали, поглощая приготовленные банщиком шашлыки.

— С легким паром, — приветствовал Айзинский закутанного в простыню Родика. — Считаю целесообразным в связи с чрезвычайными обстоятельствами продолжить банную процедуру после обсуждения новостей…

— Что случилось? — спросил Боря.

— Я хотел бы, чтобы нам обо всем доложил Родик, — ушел от ответа Григорий Михайлович.

— Мог бы и сам рассказать… Ладно, это не имеет значения. Вы все в курсе наших проблем с Внешэкономбанком. С большой степенью уверенности сегодня можно утверждать, что оплату пуховиков банк никогда не осуществит, и есть шанс потерять эти деньги…

— Откуда такая уверенность? — перебил Юра.

— Полной уверенности, конечно, нет, более того, нет прямых фактов. Имеются только неофициальные сведения. Однако сведения эти от людей, причастных к государственной информации, и не верить им нет оснований. Я еще раз подчеркну, что мы можем потерять все деньги. В основном это деньги моего кооператива, но прибыль от их прокрутки общая. И еще замечу, что такая ситуация возникла из-за направления большей части этих средств на внесение уставного капитала в наше совместное предприятие. Сделано это под личную ответственность Гриши, и возможные убытки подлежат компенсации лично им. Поэтому он предложил… э-э-э… операцию, позволяющую их уменьшить. Надо это обсудить. Если нет пока вопросов, я изложу принципиальные моменты…

— Я правильно тебя понял: если мы потеряем деньги, то их и неполученную прибыль должен компенсировать Гриша? — спросил Боря.

— Насчет неполученной прибыли надо говорить отдельно, а средства, предназначенные на оплату пуховиков, я любым способом верну, — ответил Григорий Михайлович. — И начну возвращать уже в ближайшие дни. Вы сможете взять деньги в суммах, указанных в ваших записках по требуемым оборотным средствам. Родик мне их передал. Это, конечно, небольшая часть, но других возможностей пока нет. А вот…

— Не понял, о каких оборотных средствах идет речь? — спросил Юра.

— Помните записки, которые вы мне готовили? — отозвался Родик. — Указанные в них суммы вы получите через старое совместное предприятие любым удобным способом. Все вопросы к Грише.

— Понятно… То, что ты пытаешься рассказать, является попыткой вырвать деньги из Внешэкономбанка, а чтобы пока можно было работать, Гриша дает свои, — резюмировал Юра.

— Именно так. Неужели я не четко сформулировал? Только Гриша дает не свои, а возвращает мои. Если всем наконец стало ясно, то продолжу… Молчание — знак согласия… Есть сведения, что Внешэкономбанк задерживает не все платежи. Выплаты по международным программам, отдельным зарубежным компаниям и правительственным учреждениям пока осуществляются. Поэтому если перевести внутри банка средства на такие расчетные счета, то можно получить их назад. Хотя, возможно, и не деньгами…

— И что за это хотят? — опять перебил Юра.

— Такой вариант пока нам не предлагали. Предложение иное. Это инвестиции в экономику другой страны, дальнейшее получение прибылей либо в совместном предприятии, либо в компании типа ЛТД. Разговор идет о Танзании.

— Иными словами, денег мы не увидим, — уточнил Боря.

— Совершенно верно. Это будет вынужденное развитие производства в Африке. Там придется работать и жить. Естественно, гарантий, что инвестиции дадут прибыль или хотя бы вернутся, нет. Это риск, но если на него не пойти, то мы, вероятно, просто потеряем свою валюту.

— Почему потеряем? Гриша же обязуется вернуть все, — заявил Юра.

— Конечно, но как и когда он это сделает — неизвестно. В том числе и ему. Кроме того, не забывайте — мы партнеры. Гриша не отрицает своей ответственности, но он не виноват в сложившейся ситуации, и выкручивать ему руки, по моему мнению, не по-товарищески… Хотя решать вам…

— Я согласен с Родиком. Гриша взял деньги для общих целей, на создание совместного предприятия. Это почти форс-мажор, — вмешался Боря. — Однако то, что предлагается, потребует многого другого. Африка — у черта на рогах…

— Именно это и является основой нашего совещания. Если все считают так же, как я и Боря, то можно обсуждать дальше, — сказал Родик. — Высказывайтесь…

— Я разбирался в этом предложении, присутствовал при предварительных переговорах и считаю идею перспективной. Даже если бы не было проблем с Внешэкономбанком, я рекомендовал бы вложить деньги в такой проект. Преимуществ очень много. Если все получится, мы сумеем приобрести действующий бизнес в другой стране. Кроме того, бизнес этот организуется при поддержке правительства этой страны. В нем предполагается участие бывших крупных правительственных чиновников. Таких возможностей у нас здесь нет и не предвидится, — сообщил Михаил Абрамович.

— Видимо, все, кроме меня и Саши, знают, о чем идет речь. Родик, расскажи подробно: что за работа, с кем и как, — обиженно проговорил Юра.

— Юр, ты же сам не даешь мне все последовательно изложить. Пока мы опять куда-нибудь не отклонились, повторяю: страна — Танзания. Для необразованных поясняю: это около Кении, Мозамбика и Заира, почти на экваторе. Предлагается обдумать три направления работы. Разведка перспективных месторождений камне-самоцветного сырья и золота с последующей совместной добычей, продажей, возможно, переработкой, а также изготовлением ювелирных изделий. Юра, это по твоей части. Здесь у нас партнером выступит комиссар по минеральным ресурсам Танзании. В его руках — все разрешения и лицензии, а также данные по геологии и горному делу. Второе направление — сушка продуктов сельского хозяйства. Это Борино. Имеется базовая компания, возглавляемая бывшим послом Танзании в СССР. Обещают, что проблем, начиная от виз и кончая рынком сбыта, не возникнет. Третье направление связано с производством терраблоков. Я его пока вижу больше как вспомогательное при строительстве необходимых производственных помещений и других элементов инфраструктуры. Танзанийцы гарантируют в течение пяти лет льготное налогообложение. Все эти работы запланированы, по их словам, в программе, подписанной правительствами Танзании и СССР. Программу нам не показали, но полагаю, что это правда.

— Теперь стало понятнее. А какие камни они предполагают копать?

— Хочу, чтобы все поняли: мои знания почти не отличаются от ваших. Сегодня надо принципиально решить, беремся мы за это или нет. Если беремся, а мое мнение, что браться надо, то организуем ознакомительную поездку. Предварительно они упомянули зеленый турмалин, рубин, сапфир, фанат. По сушке говорили про тропические фрукты и кардамон.

— Знаю одного крупного специалиста, доктора наук. Надо посоветоваться, — сказал Юра.

— Опыта сушки таких продуктов я не имею, но, думаю, это решаемо. Можно попробовать. На лабораторной сушилке для отработки технологии. Она вполне мобильна. Ее легко доставить в Танзанию, — добавил Боря.

— Ребята, все это, конечно, нужно сделать, но сейчас давайте сосредоточимся на главном — беремся или не беремся. Решать, к сожалению, надо быстро. Желательно сегодня. Конечно, это немного похоже на аферу, но кто не рискует, тот не пьет шампанского, — попытался направить разговор в нужное русло Родик.

— Вообще-то рискуем мы в основном твоими деньгами, — заметил Юра. — Работы и Африки я не боюсь. Так что я не против.

— Я тоже, — присоединился Боря. — Хотя имейте в виду: это ближе к научно-исследовательской деятельности, чем к бизнесу. Давайте пробовать.

— Саш, а ты чего все время молчишь? — спросил Родик.

— Я — как все. Пару прессов сделаем.

— Ну что же. Пускаемся в очередное безнадежное предприятие. Жребий брошен, — подвел итог Родик. — Для порядка проголосуем. Кто «за»?

Все подняли руки, а Юра — даже две.

3 глава

Политика — это не искусство возможного. Это выбор между плохим и очень плохим.

Д. Гэлбрейт

К посещению Танзании все было готово еще в первых числах августа, но задерживали прививки. Наконец медики дали добро. Билеты купили на двадцать пятое.

Жена и дочь возвратились из плавания на пароходе и на следующий день уехали на дачу. Срочных дел не было, и Родик в пятницу вечером отправился к ним. Хотелось побродить по лесу, пособирать грибы, сходить на рыбалку, да и вообще сменить надоевшую городскую обстановку.

В субботу, несмотря на пасмурную и неприветливую погоду, предвещавшую раннюю осень, он проснулся с рассветом. Разбудив жену и дочку, надел старые брезентовую куртку и брюки, любимую соломенную шляпу «прощай молодость», сапоги, вооружился корзиной и березовой палкой с рогулей на конце. Полусонная Наташа и Лена присоединились к нему, и они втроем через мокрое кукурузное поле отправились в лес за грибами.

Собирание грибов было любимым семейным занятием, которым Родик и его жена увлекались с детства. Как только наступала грибная пора, Родика непреодолимо начинало тянуть в лес. Воображение рисовало живописные картины грибных чудес, которые являлись в сновидениях. Родик чувствовал лес. Каким-то непостижимым образом ноги сами несли его туда, где было больше грибов. Внутренний компас всегда указывал правильное направление и не позволял заблудиться даже в совершенно незнакомом месте. По лесу Родик передвигался быстро, будто боялся, что кто-нибудь соберет его грибы. На самом же деле так проявлялась его энергетика, именно в лесу достигавшая пика и вырывавшаяся на свободу. Родику казалось, что если его лишат возможности ходить в лес, то он умрет или тяжело заболеет.

Даже при выборе жены на его решение повлиял тот факт, что Лена тоже очень любила лес и походы за грибами. Выросшая в деревне, она отказалась ехать в свадебное путешествие по городам Прибалтики, на чем настаивали родственники, и с радостью приняла предложение Родика в конце лета, когда появятся грибы, отправиться в двухнедельный поход на озеро Пено, в самую глушь центрального заповедника.

Странно, но при всем этом они не сумели привить свою любовь к природе Наташе. Дочка ходила в лес, собирала грибы, но делала это скорее из уважения к родителям. Она росла асфальтовым ребенком…

В это пасмурное субботнее утро вся семья в приподнятом настроении, обуреваемая грибным азартом, бороздила знакомый лес. Грибов по подмосковным масштабам попадалось много, и к десяти утра корзины наполнились так, что таскать их стало тяжело. Наташа начала ныть. Надо было возвращаться. Родик планировал вечером поехать на лодке на рыбалку, а завтра отоспаться перед рабочей неделей и к обеду вернуться в Москву.

Дома Лена занялась готовкой, Наташу заставили чистить грибы, а Родик отправился на скотный двор копать червей для вечерней рыбалки.

Однако после обеда погода совсем испортилась — подул сильный ветер, похолодало, на водохранилище появились волны с «барашками». От рыбалки пришлось отказаться. Наташа пошла гулять, но скоро вернулась и запросилась в Москву. Родику стоило больших трудов убедить ее не дергаться, аргументируя тем, что до начала учебного года осталось меньше двух недель, и желательно еще подышать свежим воздухом. Наташа нехотя согласилась. От всего этого у Родика возникло какое-то щемящее чувство тревоги, которое он заглушил, выпив за ужином — с символическим участием жены — почти бутылку водки.

Спать легли рано. Наташа и Лена быстро заснули, вероятно, не выспавшись из-за грибов. Родик же долго ворочался, а потом включил настольную лампу и принялся читать старую подшивку журнала «Наука и жизнь»…

Утро не принесло улучшения погоды. Было все так же пасмурно и ветрено. Решили затопить баню. Наташа, потеряв надежду на отъезд в Москву, попыталась хотя бы избежать бани, которую не любила, хотя Родик приучал ее к парной с детства.

— Пап, мам, я пойду гулять, — заявила она.

— Приходи не позднее часа, буду тебя купать, — отозвалась Лена.

— Ну, мам… Мы с девочками планировали поехать на велосипедах в Марфино. Я не успею, — захныкала Наташа.

— Захочешь — успеешь. Чтобы к часу была. Пока вода в бане горячая. Ты и так уже больше недели не купалась. Завшивеешь.

— Давай лучше вечером в тазу голову помоем…

— Нытье закончили!

Наташа, поняв, что спорить с матерью без толку, молча вышла с террасы. Родик услышал, как возмущенно звякнул где-то на участке велосипедный звонок.

— Ты с ней уж очень строго, — пожурил он.

— Ты бы молчал. Твое участие в воспитании ребенка равно нулю. Тебя и дома почти нет, и дочь тебя не интересует. Тебе вообще-то семья нужна?

— Думаю, что я семье нужен.

— Ты опять о деньгах. Да не самое это главное. Наташа говорит, ты обещал неделю на даче с нами пожить, но, похоже, делать этого не собираешься. А деньги… Раньше у нас без них семья была. Вспомни…

— Может быть. Но без денег тоже плохо. Да и работаю я, как ты знаешь, в основном не из-за них. Просто сейчас время такое. Все очень быстро меняется, можно все потерять. А Наташка растет нормально. Просто она другая. В ней, наверное, силен ген с моей еврейской стороны. Хотя в чем-то ты и права, я об этом уже думал. Однако…

— Философ. А то, что ты семью почти потерял, тебя не волнует?

— Ты хочешь поскандалить? Не с той ноги встала? Ладно, пойду баню топить…

В понедельник Родик проснулся, когда рассвет еще чуть брезжил. Хотя, возможно, так только казалось из-за отсутствия солнца. Будильник почему-то не сработал. Накануне вечером распаренное баней тело и слегка утомленная ездой в машине голова потребовали сна, и Родик, даже не поужинав, завалился спать, вероятно, забыв завести будильник. Наручных часов нигде видно не было. Родик встал, пошире раздвинул шторы и привычно глянул в окно — погода оставалась неприветливой. По небу быстро бежали черносиние тучи, из которых моросил мелкий осенний дождик. В столовой на столе он нашел свои часы, но они стояли. Узнав по телефону время, он завел их и решил, что можно не спешить.

По телу разливалась ленивая сонность. Делать что-либо не хотелось. Родик уселся в кресло и включил телевизор. Шло «Лебединое озеро». Хотелось чего-то другого, и он переключил программу. Экран запестрел разноцветными точками. «Наверное, технические работы», — подумал Родик и переключил дальше. Снова тот же балет… Внутренне усмехнувшись, Родик вспомнил, как в пионерском лагере ему — десятилетнему мальчику, не обладающему ни вокальными, ни хореографическими способностями, — предложили участвовать в танце маленьких лебедей из-за его уже тогда волосатых ног. Комедийность в этом и состояла, а Родику почти ничего не надо было делать. Два других танцора, держа его между собой, обеспечивали все необходимые движения. Выступление многократно повторялось и имело успех. Однако любви к балету не привило…

— Чертовщина какая-то, — выругался Родик и сам себе сказал: — Посмотреть нечего. Ладно… Пойду мыться-бриться.

По пути к ванне он вспомнил, что нет горячей воды. Надо кипятить. От этого настроение совсем испортилось.

Налив большую кастрюлю и чайник, Родик поставил их на плиту, а сам полез в холодильник в поисках завтрака. Пооткрывав крышки кастрюль и не найдя там ничего для себя привлекательного, он вынул из холодильника батон колбасного сыра, отрезал от него здоровый кусок и возвратился в столовую. Балет еще не кончился, и он вспомнил о подобном в восемьдесят втором году.

Жуя сыр, Родик смотрел на экран, ни о чем не думая. На него напало какое-то отупение и расслабленность. Мысль была только одна: выключить телевизор, но команда «встать» не проходила, и тело оставалось на прежнем месте.

Из кухни раздался настойчивый свист чайника. Преодолев себя, Родик поднялся и доплелся до стола. Посмотрел на часы — они показывали пятнадцать минут восьмого — времени до выезда из дома еще достаточно. Нехотя дошел до кухни, насыпал чай прямо в чашку, залил его кипятком, снял кастрюлю с закипающей водой и понес ее в ванную. Такой способ мытья был мучительно неудобным. Родик лил на себя воду из ковшика, пытаясь смыть мыло со спины и других малодоступных мест. Горячей воды ему не хватило, и, издав страшный рык, он ополоснулся холодным душем. Это взбодрило. Слегка обтеревшись полотенцем и наскоро причесав волосы, Родик почувствовал, что голоден, и вернулся в кухню. Чай как раз остыл до приятной температуры, сыр манил копченым ароматом.

С таким нехитрым завтраком Родик вернулся в столовую. Балет, слава богу, кончился, и транслировали какие-то новости. Шло заседание членов правительства. Родика удивило, что сидят они в ряд за столом, будто хотят сфотографироваться. Он увеличил громкость, прислушался и замер, перестав жевать.

«Мы зовем всех истинных патриотов, людей доброй воли положить конец нынешнему смутному времени. Призываем всех граждан Советского Союза осознать свой долг перед Родиной и оказать всемерную поддержку Государственному комитету по чрезвычайному положению в СССР, усилиям по выводу страны из кризиса…» — впечатались навечно в память Родика казенные слова, вылетающие из телевизора.

Мозг мгновенно сбросил остатки сонливости и начал интенсивно работать. «Что это? Неужели, пока я отдыхал, произошло то, о чем предупреждал Гриша? Не может быть…»

Родик пощелкал кнопками на пульте управления, но всюду шел балет или не шло ничего. Это пугало. Он полез в шкаф за приемником, однако вспомнил, что его утащила на дачу Наташа. Задумавшись на минуту, побежал на кухню и включил трехпрограммный «Маяк», работающий от городской радиосети и не используемый уже много лет. На удивление, он заработал, и Родик услышал, что президент Горбачев по состоянию здоровья не может исполнять свои обязанности. Его заменяет Янаев. Вводится чрезвычайное положение. Переключая программы, Родик сумел прослушать весь текст обращения к советскому народу Государственного комитета, в который входили председатель КГБ, министр обороны, министр внутренних дел и еще кто-то из правительства. Однако, как рассудил Родик, этих троих вполне достаточно для любого переворота. Патетика обращения напоминала сталинскую в начале войны с Германией. «В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час…» Это вызывало тревожные ассоциации, хотя многие тезисы казались справедливыми. «Вот они, мои опасения, что прежний социализм вернется, — подумал он. — Побаловались и хватит. Сейчас начнут закручивать гайки, сажать, не пускать. Интересно, работает ли еще телефон?»

Родик возвратился в столовую. По телевизору снова начался балет. Он поднял трубку и, услышав длинный гудок, набрал номер домашнего телефона Гриши.

— Ты в курсе событий? — не здороваясь, спросил он.

— В курсе…

— Ты это предполагал?

— Не совсем…

— Какие теперь у тебя прогнозы?

— Никаких. Надо подождать.

— А тебе не кажется, что мы можем дождаться пули или чего-нибудь худшего? Считаю, что надо забирать семьи и уезжать куда-нибудь на периферию. В глушь, в Таджикистан, и пережидать там.

— Думаешь, ты один такой умный? Наверное, уже все билеты раскупили, а Таджикистан — не самое подходящее место. Там и без того неспокойно. Уверен, это происходит по всей стране.

— Поедем в Челябинск. Я попрошу Колю и Володю, чтобы они устроили нас в закрытый дом отдыха. Там точно будет тихо. Плюс шикарные условия, озера. Это недалеко от «Челябинска-70». Заодно вы все отдохнете. Революция начинается в столице и затухает к периферии.

— Я не порол бы горячки. Надо понять, что происходит. Мы слышим одностороннюю информацию, да и той почти нет, и не видим вообще ничего. Ты на улице был?

— Давай так… Ты разбираешься в обстановке, а я все же добываю билеты. Ты знаешь, что у меня блат в кассах «Мострансагентства». Если там не куплю, то заеду на Преображенку — у них могут быть билеты прямо до «Челябинска-70».

— Надо согласовать со всеми.

— Ты согласовывай, я отвечаю за дорогу. Думаю, что лучше ехать поездом. Самолеты могут заблокировать…

— Поезда тоже…

— Это вряд ли. Железная дорога — государство в государстве. Для них ни война, ни революция — не указ. Пока рельсы не разобрали, они ездят. Кроме того, железнодорожного министра по телевизору не показывали. Может, он тоже еще не в курсе.

— Телеграф, телефон, вокзалы… Вспомни Ленина.

— Ладно. Телефон работает. Давай действовать. В двенадцать — общий сбор в офисе. Договорились?

— Хорошо. Я всех соберу. Да они и сами скоро проявятся. Просто еще спят.

Выйдя из подъезда, Родик несколько минут постоял под козырьком, наблюдая, как мелкий дождь поливает мостовую, и размышляя, вернуться за зонтиком или нет. Было безлюдно и ничто не свидетельствовало о произошедших изменениях. Из подъезда соседнего дома вышел мужчина. Он тоже задержался ненадолго под козырьком и побежал к машине. Родик последовал его примеру. Пока он заводил и прогревал двигатель, страшно запотели стекла. Пришлось минут десять продувать салон. В голову лезли самые невероятные мысли и идеи. Чтобы как-то отвлечься, Родик включил приемник и начал крутить ручку настройки. Эфир трещал, но какой-либо новой информации, кроме уже надоевшей и однообразной, не выдавал. Родик чертыхнулся и выключил радио. Стекла, как назло, никак не хотели отпотевать, а протереть их было нечем. Повозив по ним ладонью, Родик почти на ощупь вывел машину на проезжую часть и медленно двинулся в сторону Красной Пресни. Спустившись с моста у Ваганьковского кладбища, он посчитал, что в такой день можно нарушать правила дорожного движения и, развернувшись через сплошную, сразу въехал во двор «Мострансагентства». Служебный вход уже открыли, и Родик поднялся на второй этаж. Директор отсутствовал. Родик вошел в кассовый зал. Там, как обычно, в нескольких окошках копошились кассирши. Кабинка с надписью «начальник смены» пустовала. Родик посмотрел на часы и, поняв, что еще рано, вернулся в машину. Время тянулось необычайно медленно. Наконец мимо прошла высокая худощавая женщина. Она немного сутулилась под зонтиком, будто он был тяжелой ношей. Родик опустил боковое стекло и окликнул ее. Женщина остановилась и начала озираться по сторонам. Родик окликнул еще раз. Она наконец увидела его, приветливо улыбнулась и направилась к машине. Родик быстро вышел навстречу, засунул голову под зонтик и поцеловал ее в щеку.

— Привет, — сказала женщина и символически коснулась губами его щеки. — Ты, конечно, в курсе произошедшего.

— Что произошло — не знаю. Сообщение слышал.

— Какие прогнозы?

— Спроси чего полегче. Хотя для тебя все к лучшему. Думаю, билеты станут еще дефицитнее. Готовь кубышку.

— Как ты можешь шутить?

— А что остается? Кстати, мне нужны билеты.

— Крысы бегут с тонущего корабля?!

— Ну-у-у, возможно. Береженого бог бережет. Народная мудрость.

— Значит, что-то все же знаешь. Рассказывай.

— Клянусь, знаю меньше, чем ты. Просто что-то надо делать. Вот у меня и возникла мысль на всякий случай запастись билетами.

— Хитришь… Ладно, пойдем посмотрим, работает ли система…

Все работало, но нужное количество билетов было только на двадцать второе. Родик попросил придержать их часа на два и поехал на Преображенку в надежде добыть средмашевскую бронь на вагоны, следующие прямо в «Челябинск-70».

Путь до Преображенской площади он проделал необычно быстро — машин было мало. Даже пересечение с проспектом Мира он проскочил без остановок — светофоры работали в режиме «мигалки». За зданием метро «Рижская», несмотря на дождь, толпились люди, судя по всему, продавая и покупая всякий хлам. По железнодорожным путям буднично двигался поезд. Внешне Москва жила обычной жизнью, хотя и казалась притихшей, но это, может, была только видимость. Родик расслабился, и в голову настойчиво начала стучаться мысль о том, что паника его напрасна. Происходит то, что и должно происходить, то, из-за чего он никак не мог поверить в постоянство декларируемых законов и принципов перестройки. Просто придется опять пойти работать в институт, наверное, в другой. «Ярмо на шею» всегда найдется. Ведь работать нужно при любом строе, а для каких-то репрессий вряд ли дойдут руки. Не то время, не те руководители. Может, плюнуть на все и просто ждать… Небрежно припарковавшись, он вошел в мало кому известное помещение, одно из тех немногих, через которые можно было попасть в секретные и закрытые города Средмаша. В ответ на приветствие он получил волнующий сегодня всех вопрос, заставивший его вновь ощутить беспокойство.

Пышнотелая, с зачесанными назад и убранными в пучок русыми волосами женщина, буравя Родика строгим взглядом, приняла документы и, привычно перелистывая их, произносила, судя по всему, сегодня уже не впервые, монолог, одобряющий происходящее. Родик, слушая знакомые слова о прекращении в стране бардака и разврата, о наведении порядка, смотрел в ее правильное партийное лицо прапорщика КГБ и физически чувствовал, как что-то неприятно сосет изнутри. Чувство это было сродни тому, которое он ощутил в молодости, забравшись на геодезическую вышку. Она предательски раскачивалась под ним, и Родик никак не мог заставить себя спуститься. Сейчас он понял, что испытывает страх, растущий и захватывающий его полностью. Родик машинально поддакивал женщине, но мысли его смешались, а сознание рисовало ужасные картины, напоминающие кадры из фильмов про сталинские лагеря. Ему стоило огромных усилий отбросить все это и ответить на вопросы по поводу уже изученных документов. Отсутствовало подтверждение наличия пропуска в город, а объяснения Родика о том, что, в крайнем случае, все сойдут с поезда раньше и воспользуются автомобильным КПП, где давно уже лежат пропуска, не убедили. Женщина твердо заявила, что не может оформить билеты. Спорить было бесполезно. Страх парализовал свойственный Родику кураж, и идти к руководству не захотелось. Он снова вышел под дождь, бросил свое тело на сиденье автомобиля и помчался в «Мострансагентство».

Там за время его отсутствия почти ничего не изменилось, только людей прибавилось. В коридоре Родик встретил директора. Они дружески обнялись и обменялись фразами, суть которых сводилась к народной мудрости «поживем — увидим». Родик объяснил, что спешит, и побежал в кассу. Оформление билетов не заняло много времени, хотя четыре купе в одном вагоне организовать не удалось. До офиса было «рукой подать», и Родик, мокрый то ли от дождя, то ли от пота, приехал на работу раньше назначенного времени.

Григорий Михайлович сидел в кабинете и уже успел изрядно надымить.

— Гриша, я открою окно, — утвердительно вместо приветствия сказал Родик, снимая пиджак. — Билеты я взял. Правда, на двадцать второе. Что-то новое узнал?

— Узнал… В город вводят войска или уже ввели. Устанавливается чрезвычайное или военное положение. Будет комендантский час…

— Серьезно… А на улице спокойно.

— Говорят, что все происходит на Арбате, на Кутузовском, около Верховного Совета.

— Что делать с отъездом в Африку?

— Не знаю… Это чистый форс-мажор, хотя чего-то такого ожидали, но позднее. Я тебе намекал…

В кабинет вошел Юра. Весь вид его говорил о крайнем возбуждении.

— Доигрались! Опять Государственный комитет, чрезвычайное положение, ЧК, НКВД, КГБ, ГУЛАГ… Еврейские погромы будут? Я на всякий случай мастерскую закрыл и людей отпустил домой…

— Успокойся. Сейчас все соберутся, и обсудим извечный российский вопрос «Что делать?», — попытался остановить словесный поток Родик.

— А что обсуждать?.. Бежать надо. Я на баррикады не пойду, — не желая успокаиваться, продолжил Юра. — У меня семья. Говорили мне: уезжай. Все умные люди уже давно в Германии. Даже дураки, и те уехали в Израиль, живут спокойно. А здесь всегда революция…

— Остынь, еще толком ничего не известно, — спокойно и твердо потребовал Григорий Михайлович.

Юра то ли уже выговорился, то ли внял приказным ноткам в голосе Айзинского, но замолчал и принял позу древнегреческого философа.

Родика вдруг пробил озноб. Он встал и заходил по кабинету, пытаясь просушить одежду. Потом, не обращая ни на кого внимания, разделся по пояс и закутался в неуспевший промокнуть насквозь пиджак. Стало комфортнее, тело согрелось.

Все молчали. Григорий Михайлович нервно курил.

Боря, Михаил Абрамович и Саша появились одновременно и, как бы подчиняясь общему настрою, молча расселись вокруг стола. Родик невольно провел ассоциации с поминками, не хватало только водки и закуски. Желая разрядить обстановку, он сказал:

— Вы как на похоронах. Пока ничего не известно. Перестройку и наши дела хоронить рано. Давайте обсудим сложившуюся ситуацию.

— Я слушал вражеские голоса, — отозвался Боря. — Они твердят, что у нас путч, подобный чилийскому. Что-то говорят про консолидацию демократических сил страны. Обещают поддержку.

— Это здорово, но против лома нет приема, — прокомментировал Юра.

— Действительно, на стороне этого Комитета все силовые министры, — пессимистически добавил Михаил Абрамович. — Демократия — это Ельцин, Хасбулатов… Но у них только должности, а реальной власти никакой. Рассчитывать на самосознание нашего народа не приходится. Это сборище алкоголиков, воспитанных социализмом. Им любой «изм» годится. Дай только водки.

— Миша, ты не прав. Я ехал в метро и слушал, что говорят. Народ волнуется. Возврата прежнего хотят в основном старики. Да и то не все. Люди возмущаются произошедшим, — возразил Боря.

— У нас всегда на кухне возмущаются, а как дело доходит до публичного волеизъявления, все начинают поддерживать власть. Я вообще удивляюсь, как в России произошла революция. Даже готов признать гениальность Ленина, хотя есть мнение, что революцию сделал Троцкий, — парировал Михаил Абрамович.

— Ребята, мы уходим в демагогию и политические дебри, — вмешался Родик. — Давайте спустимся на землю. Я еще утром предложил сыграть «труса» и уехать из Москвы. Билеты я добыл, через три дня можем отправиться на Урал. Там месячишко отдохнем в чудесных условиях, порыбачим, пособираем грибы. Атам, глядишь, либо падишах умрет, либо осел.

— Три дня — срок большой. Многое может измениться. Поэтому об отъезде говорить рано… То, что ты, Родик, достал билеты — хорошо. Пусть полежат. Семьи предупредить надо, но аккуратно, чтобы женщины не запаниковали. Работу прекращать нецелесообразно. При любом исходе это расценят негативно. Мы живем и работаем по тем законам, которые существуют, нарушать их не имеем права. Отпускать людей с работы без уважительной причины нельзя, а выгонять — тем более. Чем бы ни кончилась сегодняшняя ситуация, рано или поздно будет анализ и нас могут призвать к ответу. Поэтому мы должны действовать строго в рамках законов и имеющегося юридического и экономического поля. Вмешиваться, я считаю, не следует, — сказал Григорий Михайлович. — И еще предлагаю: в коллективах обсуждение свести до минимума…

— Философия китайского тигра, сидящего на горе. Не наивничайте. Отсидеться вам так просто не удастся. Боря же сказал: у нас военный путч. Вас завтра повяжут и отправят на какой-нибудь стадион, а потом распределят по лагерям. Благо, их у нас еще много. А брать нас будут как раз на работе по доносу наших же сотрудников, — горячо, вероятно, отдохнув от предыдущего выступления, вмешался Юра. — Я лично ждать, пока меня, как овцу, поведут на убой, не стану…

— Юр, твои эмоции утомили. Что в них толку? Ты предложи что-нибудь, а пугать всех бессмысленно, мы и без твоих страшилок все осознаем. Думаешь, я так просто побежал с самого утра за билетами? Понадобятся они или нет — не знаю, но это хоть какие-то действия, а ты только орешь, — начиная выходить из себя, прервал Юру Родик. — И вообще, если подумать: кому ты нужен — стареющий русский еврей? Иди лучше выпей водки и успокойся. В твоем любимом Чили народа меньше, чем в нашем Свердловском районе. Этому комитету в ближайшие месяцы предстоит разобраться с вновь испеченными российскими и другими президентами, с их демократической свитой. Ельцинцев, хасбулатовцев, силаевцев и иже с ними больше, чем всех коммунистов и им сочувствующих во всем Чили. А вот если начнутся в Москве уличные бои, мародерство, разбои, как это было в Душанбе, то спасать свою шкуру придется. Думать сейчас надо об этом. Гриша прав, за три дня может многое измениться. Я согласен с ним по стратегии и тактике сегодняшнего дня. Как говорится, надо дать всякому делу перебродить на своих дрожжах. Останется ли это верным завтра — не знаю. Давайте завтра соберемся в это же время, а сегодня пусть каждый делает что хочет. Лично я поеду и привезу семью с дачи. Лучше быть вместе.

От возбуждения по спине Родика заструился пот. Он скинул пиджак и уселся на стул, переводя дыхание и намереваясь продолжить монолог.

— Я тоже съезжу за своими на дачу, — впервые за весь разговор подал голос Саша.

— А я пойду слушать вражеские голоса, — спокойно добавил Боря. — Мои сидят дома. Я как чувствовал вчера, привез их помыться и вдохнуть городских благ.

— Давайте разбегайтесь, а мы с Мишей останемся в офисе. Мало ли что… — предложил Григорий Михайлович. — Звоните, но по телефону никакой информации. Если что-то важное, то приезжайте сюда. Я попробую послать Валентину Петровну в банк и снять возможно большее количество налички. Миша, позвони Галине Моисеевне, успокой ее и скажи, что ты придешь, как обычно, после работы.

— Вы меня все-таки не дослушали… — начал опять Розенблат.

— Завтра, завтра, завтра… — прервал его Родик, не боясь, что Юра обидится. — Утро вечера мудренее. Разбежались, а то уже два. Мне ехать до дачи больше часа, хочется вернуться домой засветло. А то ходят слухи о комендантском часе. Еще загребут куда-нибудь…

Дождь не прекращался. Около въезда в деревню машина попала в размокшую глину и забуксовала. Родик чертыхнулся и попытался враскачку высвободиться из глиняной ловушки. Ничего не получилось, автомобиль только увяз еще глубже и сел на мост. В какой уже раз за этот день Родик пожалел, что не вернулся за зонтиком. Открыв дверь, он увидел под порогом глиняное месиво, в которое, хочешь не хочешь, надо было ступать. Мгновенно промокнув, Родик смирился с судьбой и, не разбирая дороги, пошел к даче…

Жена и дочка сидели на террасе, пили чай и смотрели телевизор.

— Привет! Собирайтесь. Поедем в Москву, — бодрым голосом заявил Родик. — Вопросы зададите по дороге. Да… Сухие носки мне найдите. И еще — захватите с собой приемник.

Домой приехали в шестом часу. Родик, не раздеваясь, включил телевизор. Транслировали пресс-конференцию с руководством страны. Он увеличил звук и стал внимательно слушать. Вопросы задавались именно те, которые задавал себе Родик. Однако из ответов понять что-то он не смог. Даже на прямой вопрос какой-то журналистки о том, произошел ли государственный переворот, прямого ответа Янаев не дал, а начал объяснять, что Горбачев болен, и как только выздоровеет, приступит к исполнению своих обязанностей. Оператор, вероятно, умышленно, постоянно переводил крупный план на руки Янаева, которые нервно тряслись, выдавая его предельное возбуждение. Родик в недоумении откинулся на спинку кресла и опять почувствовал себя отвратительно. Чтобы не заболеть, он нагрел воду, заполнил ею таз и, морщась от боли, погрузил в него ноги. Минут через десять он прекратил экзекуцию, налил себе стакан водки, выпил и пошел, не дожидаясь, пока жена и дочка помоются, спать.

Несмотря на усталость, водку и ножную баню, сон не приходил. В голове прокручивались события дня, настойчиво повторялись одни и те же мысли. Родик страшно потел, и это усугубляло дискомфорт. За закрытой дверью раздавались разные звуки — вероятно, жена купала Наташку и что-то готовила, о чем свидетельствовали навязчивые запахи, дополнительно нервирующие Родика. Он перевернул намокшую с одной стороны подушку и принялся считать про себя слонов. Однако это не помогло. Тогда он встал и поплелся на кухню. Лена почти закончила готовить жаркое. Говорить было не о чем — все сказали по пути в Москву. Родик взял глубокую тарелку, навалил в нее гору картошки и мяса, достал из холодильника початую бутылку водки… Все это он, не слушая удивленных восклицаний жены и пользуясь только столовой ложкой и чашкой, впихнул в себя, хотя особого желания ни пить, ни есть не испытывал. Последняя порция водки почему-то расплескалась и показалась ему настолько противной, что Родик, против обыкновения, изрядно забрызгавшись, запил ее водой прямо из-под крана.

— Пойдем спать, — сказал он жене, чувствуя подступающее опьянение.

— Пойдем… Наташку я уже уложила.

— Там у меня пододеяльник и простыня намокли. Вспотел я.

— Сейчас поменяю.

Прохлада свежего постельного белья доставила разгоряченному телу Родика какое-то особое удовольствие, а знакомое тело жены усилило это ощущение. «Постель примиряет все, — пришла ему в голову народная мудрость, и он дал себе установку: — Надо спать, надо спать…»

Казалось, что он не спит, а сидит в первом ряду того самого сельского клуба, где, будучи руководителем комсомольской агитбригады, ставил вечерние концерты. Сидевшая рядом жена ласково обнимала его за шею. Агитбригадовский вокально-инструментальный ансамбль играл тихую музыку. На сцене Тарапунька и Штепсель разыгрывали сцены из жизни советских бюрократов. Они страшно походили на Горбачева и Ельцина. Приглядевшись, Родик понял, что это действительно Горбачев и Ельцин. Они потешно ругали друг друга, употребляя совершенно нецензурные выражения. Родик, смотря на них, то смеялся, то грустил. Сцены были самые разные — позерство сменялось детективными ситуациями, аферы одного натыкались на фальшивые идеалы другого. Потом они обнялись и поцеловались, Ельцин достал бутылку и налил в чайную чашку водку. Хитро подмигнув, он протянул ее Горбачеву, но в последний момент отстранился и выпил сам. Горбачев заплакал, жалостливо клянча водку, а Ельцин, улыбаясь, вытер тыльной стороной ладони рот и подбородок.

Тут вдруг появилась колхозная самодеятельность, разодетая в национальные то ли русские, то ли украинские костюмы, и пустилась в пляс. Жена наклонилась к Родику и сказала, что эту самодеятельность она послала в другой клуб, а они перепутали адреса, и сейчас разразится скандал.

Горбачев и Ельцин обиженно отошли в угол сцены и уселись в кресла спиной к залу, но хоровод развернул их. Родик с изумлением понял, что это опять Тарапунька и Штепсель. Они начали возмущенно требовать режиссера. Жена объяснила, что режиссер — это Родик, но он сейчас спит и не может с ними поговорить. Тогда они попросили помощи зала, но люди, все еще занимающие места, на них не отреагировали, полагая, что так и задумано режиссером. Наконец, всем надоело это представление, зрители попытались выйти, но двери были заперты. Возникла неразбериха, люди толкали друг друга, а со сцены кричали: «Разбудите режиссера! Родик, проснись. По радио сообщают, что в Москву вошли Таманская и Кантемировская дивизии и еще какие-то подразделения. У здания Верховного Совета стоят танки»…

Сон мгновенно слетел с него. Вспомнилось, как он впервые в казахстанской степи увидел танковую роту на марше. Потом он много раз видел танки в разных условиях, но никак не мог привыкнуть к их устрашающей мощи.

Представив эти грозные машины на московских улицах, Родик внутренне содрогнулся.

«Неужели началось самое страшное?» — подумал он и прокричал жене:

— Неси сюда приемник!

Крутя ручку настройки и переключая диапазоны, Родик удивился огромному числу радиостанций. Весь эфир был заполнен тревожными сообщениями, повторяющими слово «путч», новую аббревиатуру «ГКЧП», имена Горбачева, Ельцина. Однако разобраться в происходящем было невозможно. Вероятно, комментаторы сами ничего не понимали и только транслировали получаемые от корреспондентов противоречивые сообщения. Ясно было только, что основные события разворачиваются вблизи здания Верховного Совета в Москве, но и в других городах — Ленинграде, Минске, Свердловске и даже в Воркуте — волнения. К Ленинграду стягивают танки, и они уже в Гатчине. ГКЧП хотел восстановления законности и правопорядка, ратовал за истинную демократию. Другие призывали к саботажу ГКЧП, к забастовкам под теми же демократическими лозунгами. У Родика создалось впечатление, что и те и другие говорят одно и то же. Все эти заявления заканчивались одинаково и при этом требовали от граждан сделать выбор и не находиться в преступном бездействии. Между чем выбирать, было непонятно. Родик чувствовал, что тупеет, однако усвоил, что никто, даже ГКЧП, не покушается на развитие предпринимательства и кооперации.

Бреясь, он беспрерывно задавал себе тривиальный вопрос «Что делать?», но ответа не искал, и это было самое неприятное. Казалось, что какой-то внутренний механизм перестал работать.

«Может быть, пойти в город? Увидеть все своими глазами? Будет легче», — подумал он, но тут же перед мысленным взором возникли картины из кинофильма «Броненосец Потемкин», и Родик отбросил эту идею.

— Становиться пушечным мясом глупо и безрассудно. Идти с голыми руками против танков в надежде что-то изменить — наивно. И без того нагуляется Иван — достанется и нам, — глядя в зеркало, сказал он сам себе, добрился и потом облился холодным душем, постаравшись вытерпеть как можно дольше.

Автоматически, не чувствуя вкуса пищи, Родик позавтракал, настрого запретил жене и Наташе выходить из дома и, несмотря на ранний час, поехал в офис.

Залитые дождем улицы Москвы были, как и вчера, спокойны, магазины и палатки в основном не работали. Увидев выходящую из дверей большого универсама на Петровско-Разумовской старушку, Родик остановил машину, зашел, купил черного и белого хлеба, пару пакетов молока. Продавцы в непривычно пустом торговом зале были вялые и настороженные, в обсуждение событий не вступали, а только молча отпускали немногочисленный товар… Удивляло отсутствие гаишников, обычно дежуривших на пересечении с Нижней Масловкой. «Наверное, и милиция не знает, что делать, — подумал Родик. — Не удивлюсь, если милицейские начальники все на бюллетене. Я бы на их месте так и поступил».

В офисе все было по-прежнему. Григорий Михайлович сидел в прокуренном кабинете, словно и не выходил из него со вчерашнего дня.

— Что нового? — больше для того, чтобы начать разговор, спросил Родик.

— Ничего…

— А танки тебя не смущают?

— Смущают…

— Это твое правление устроило.

— Ошибаешься…

— А Крючков?

— Я тебе уже сто раз говорил, что к этому ведомству не имею отношения.

— Ладно. Это я так, от нервов и от беспомощности. Хочется что-то предпринять, а что — не знаю. Бешусь и начинаю себя презирать.

— Подожди… Надо уметь держать паузу. Не так все плохо, как кажется.

— Ты что-то знаешь?

— Нет, но распределение сил быстро изменяется. Думаю, что момент для настоящего переворота упущен. Они должны были сегодня ночью захватить ключевые точки, но все, судя по сообщениям, осталось по-прежнему. Даже средства массовой информации работают сами по себе. Промедление для них смертельно. Время играет на Ельцина.

— А что, Ельцин лучше? Он же демагог, позер.

— Для нас лучше, чем он, ничего и никого нет. Он будет строить для себя капитализм, поэтому только его сейчас поддержат Запад и США. Думаю, что бездействие правительства связано с работой Запада. Они их как-то блокировали. По-другому объяснить их нерешительность трудно — присягу и исполнение приказа в армии никто не отменял. Значит, приказов нет.

— Не знаю… Не знаю… Может быть, ты и прав. Я не политик, и вообще что-то в последнее время плохо соображаю, но Ельцин мне очень не нравится. Он весь фальшивый, да еще и пьяница в плохом смысле этого слова.

— А что, у этого слова есть хороший смысл?

— Конечно… Вот Юрка, например. Кстати, где его черти носят? Дома телефон молчит…

— Не знаю… Твой кадр. Его эмоциональность может завести куда угодно.

— Остальные не появлялись?

— Пока нет… Рано… Кстати, банки работают. Во всяком случае, наш. Деньги выдают.

— Я знаю. У меня, правда, никаких банковских потребностей нет. Да и денег на счете кот наплакал. Что будем делать с поездкой в Танзанию?

— Подожди день-два. Сдать билеты все равно не удастся — они апексные. Мне вчера Шабаан звонил. Я ему сказал, что все остается в силе. Рифат заезжал, сообщил, что его радио временно не вещает, а в танзанийском посольстве все выжидают.

— Нет ничего хуже, чем ждать в состоянии неизвестности. Внутри как-то противно, и уверенность в себе теряешь. Это как в последнюю ночь перед защитой диссертации…

— Доброе утро, — поприветствовал, входя в кабинет, Михаил Абрамович.

— Ничего себе «доброе», — сыронизировал Родик. — Танки по Москве разъезжают…

— Согласен — совсем не доброе, — бесцветным голосом отозвался Михаил Абрамович. — Ужас какой-то… Я еще письменный прибор, который вы мне подарили, случайно портфелем задел…

— Разбил, что ли? — перебил Родик. — Все одно к одному. Плохая примета.

— Не разбил, но портфель тяжелый, и боковинки визитницы отвалились. Думаю, что Юра сможет починить…

— Талисманная часть. Логично, если верить в чертовщину. Юре, если появится, не говори об этом. Он и так, вероятно, в дикой панике, — посоветовал Родик. — Если переворот удастся, то письменный прибор тебе больше не понадобится. Хотя, может быть, ты захочешь утопиться, положив его в штаны. А можешь…

— Кончай юродствовать. Не то настроение, — прервал Родика Айзинский. — Предлагаю разбежаться до вечера. Думаю, никто больше не появится.

— Разумно… Я поеду домой, — отозвался Родик. — В поле за ветром не угоняешься.

Дома он завалился на Наташкин диван, прихватив давно валяющийся детектив, но чтение не получалось. Он читал слова, но уследить за сюжетом не мог, постоянно возвращался к началу главы, старался сосредоточиться и вскоре бросил эту затею. Положил раскрытую книгу листами на грудь и, прикрыв глаза, принялся следить в окно за тем, как тяжелые бело-синие облака несутся по небу. Наконец Родик медленно перевел взгляд на комнату и стал изучать трещины в потолочном русте. Мысль переключилась на необходимость проведения ремонта. Вопрос «Что делать?» перестал его волновать. Захотелось отвлечься и развеяться. Телевизор своими балетными изысками его не вдохновлял. «Поставить мультики», — лениво подумал он, остановив взгляд на видеомагнитофоне.

— Наташа! — позвал он.

Где-то на кухне раздавалось звяканье, но на его призыв никто не отозвался.

— Наташа! Наташа! — повторно крикнул Родик.

— Что, папчик? — послышалось наконец в ответ.

— Иди сюда. Мультики посмотрим.

— Мультики надоели, — деланно плаксиво сказала Наташа, входя в комнату.

— А что ты предлагаешь?

— Давай с камнями повозимся.

— Можно. Неси альбомы.

Это занятие отвлекло Родика. Обед же в домашней обстановке навеял приятные мысли о том, что главное в жизни у него, вероятно, есть, и отнять это он никому не позволит. После еды Родик все же поставил какой-то видеофильм и, развалившись в своем любимом кресле, бездумно наблюдал, как американские супермены колотят друг друга, не оставляя на лицах синяков. К концу фильма он задремал. Разбудил его телефонный звонок — первый за весь день. Звонил Юра.

— Ты куда пропал? — спросил Родик, не ответив на приветствие. — Утром собирались в офисе.

— Я не пропал. Сижу дома. Телефон отключил.

— Зачем?

— Так понадежнее. Пусть думают, что меня нет.

— Ты рехнулся…

— Это ты легкомысленный. По радио передают, что стреляют уже около американского посольства.

— Я не слышал. Да и не слушаю. Бессмысленно. Чему быть, того не миновать.

— Говорят, что есть жертвы.

— Это все сплетни. Полагаю, официальную информацию пока никто не дает.

— «Голоса» всегда дают объективную информацию. Они утверждают, что создано мощное сопротивление демократических сил. Что провели социологический опрос, и всего несколько процентов населения поддерживают путч. Значит, будет война. Запад опасается за свои инвестиции.

Поэтому они выступят против Комитета. Ты, кстати, знаешь, что его называют ГКЧП? Почти ЧК. Точно начнется гражданская война…

— Слушай, не паникуй. Все равно мы ничего не можем сделать. Гриша в данном случае совершенно прав. Я не уверен насчет войны. И даже не уверен, что при перемене власти что-то изменится для нас. Куда им деваться? Они же реально мыслящие люди, государственники. Конечно, гайки подзакрутят, но для принципиального разворота нет экономических возможностей. Думаю, что аналитики КГБ уже все рассчитали. Там работают специалисты. Наверняка они и с капиталистами о чем-то договорились, без международных кредитов что-либо начинать бессмысленно. Государственная казна пуста, мы бедны, как «конторские крысы». Не спонтанно же это все. Успокойся и расслабься…

— Меня пугает, что податься некуда. На твоем Урале, похоже, то же самое… А насчет бедности… Именно она доводит до революции и погромов.

— Ленин учил, что революция экспоненциально ослабевает от центра к периферии. Поэтому если реализуется твое карканье, то послезавтра поедем отдыхать на Урал. На всякий случай собирай вещи. О финансах не беспокойся — у меня есть. Гриша тоже какую-то наличку в банке взял, я не стал уточнять. А если там будет, как в Москве, то у нас Таджикистан в запасе имеется. Оттуда можно уехать за границу. Живы будем — не помрем.

— Умеешь ты успокоить… Царскую семью как раз на Урале расстреляли. Мне не звони. Я сам буду связываться.

— А если что-то срочное? Ты лучше не отключай телефон, а просто не подходи к нему без условного сигнала. Я тебе сделаю три звонка, потом положу трубку и перезвоню. Договорились?

— Договорились.

— Повторяю: не паникуй. Своим привет передавай.

Родик вышел на лоджию. Дождь продолжался. Москва с высоты пятнадцатого этажа, пропадая в туманной дымке, не радовала глаз. Стены домов с водяными подтеками, мокрые, разноцветные и разноформенные крыши создавали ощущение беспорядка. Во дворе, старательно обходя лужи, с собакой на поводке двигалась бесформенная фигура в плаще с капюшоном. Собака дергала поводок, фигура совершала резкие шаги, стараясь попасть под кроны тронутых осенней желтизной деревьев. Больше никого не было, и даже просматриваемая в просвете домов улица пустовала.

Не получив никаких положительных эмоций, Родик решил заняться сборкой стенного шкафа, заготовки для которого сделал еще во время работы в институте.

Дерево всегда доставляло ему удовольствие. Когда-то давно он получил квалификацию краснодеревщика, и почти вся мебель в квартире была изготовлена на этой же лоджии его руками. Здесь стоял столярный верстак, висели и лежали различные инструменты — от длинных фуганков до самодельных остро отточенных стамесок и разнообразных ножовок, выполненных из специальных сталей, где-то добываемых советскими умельцами. Родик очень любил хороший инструмент и при любой возможности пополнял свой арсенал — предмет постоянной заботы и гордости. Даже вид всего этого приободрил его, а запах первой стружки заставил забыть о невзгодах.

Незаметно прошло несколько часов. Отдельные бруски, раньше сиротливо лежавшие на балконном полу, превратились в шипованные дверные рамки, в углу лоджии вырос каркас будущего шкафа.

— Родик, Родик! — услышал он возбужденный голос жены. — Иди сюда, по телевизору танки показывают!

Шла программа «Время». Судя по съемкам, танки и бронетранспортеры находились в разных местах Москвы — на набережной у Нового Арбата, у кинотеатра «Ударник», на Садовом кольце, на мостах через Москву-реку. Людей толпилось много. Создавалось впечатление, что их откуда-то привезли на автобусах, припаркованных повсюду. Плотно прижавшись друг к другу, стояли мусорные и поливальные машины. Это сначала вызвало у Родика удивление, но потом он понял: их используют для перекрытия дорог, создавая тем самым некое подобие баррикад. Комментарии были очень пространные и не поясняли расстановки сил. Кто за кого, кто что хочет — Родик разобраться не смог. Было ясно одно — информационная блокада снята. Значит, кто-то уже победил или кто-то с кем-то о чем-то договорился, а возможно, и договариваться не собирался. Просто разыгран очередной политический спектакль.

Родик позвонил Юре и высказал свои соображения. На Розенблата телевизионные картинки произвели обратное впечатление. Он был уверен, что все только начинается, и с минуты на минуту войска КГБ примутся расстреливать демонстрантов…

Ночь была беспокойная. Около двух часов позвонил Юра и сообщил, что Родик ошибся, танки и бронетранспортеры горят, идет дикая перестрелка, много жертв, людей давят гусеницами и расстреливают в упор из пулеметов. Родик все выслушал и предложил ложиться спать…

Однако выспаться ему не удалось. Часов в шесть утра опять позвонил Юра с информацией, что союзные республики объявили бойкот ГКЧП, Кантемировская и Таманская дивизии уходят из Москвы, а Витебская дивизия в столицу идти не хочет. Войска нарушают присягу, не подчиняются приказам. Однако и Ельцина они тоже пока не поддерживают. Все демократические силы объединяются и собираются выступить единым фронтом.

Родик в полной апатии выслушал это и заметил, что, по его мнению, страшного вообще ничего нет, а спать очень хочется. ГКЧП заявил о поддержке частной инициативы, значит, отката назад не будет, а остальное «нам, татарам, все равно». Похоже, что просто хотят убрать Горбачева, а кем заменить его, еще не решили. Смахивает на приход к власти Брежнева. Ельцин боится, что выберут не его, и творит всю эту бузу под названием «объединение демократических сил», хотя от них за версту пахнет чинушами. Если ГКЧП действительно жаждет крови, то эта кровь уже давно полилась бы рекой. А тут даже не видно таких попыток. Границы открыты, телевидение работает, банки функционируют. Как на параде, стоит бронетехника, люди и автомобили. У демократов — мусорные машины, а у ГКЧП — все Вооруженные силы. Сложно разве подавить это «демократическое объединение»? Арестуй несколько десятков главарей, и все объединение развалится. Но нет арестов… Не дослушав презрительную Юрину оценку своей позиции, Родик прервал его и заявил:

— Мудрость народная гласит: «Времена переходчивы, а злыдни одни». Ты меня всю ночь дергаешь. Что это изменит? Я лучше придавлю минут сто пятьдесят. Привет!

Он положил трубку и, свернувшись калачиком в кресле, закрыл глаза. Однако разговор все же вызвал неприятные ассоциации. Поворочавшись с боку на бок, он вышел на лоджию. Рассвет высвечивал почти чистое голубое небо. Воздух был наполнен приятным запахом дерева, источаемого усеявшими пол стружками и опилками. Голова после почти бессонной ночи слегка кружилась, ощущалась какая-то невесомость, хотелось потянуться всем телом и сбросить предательскую слабость. Наташа и Лена находились во власти утреннего сна. Родик тихо прошел в коридор и взял из книжного шкафа томик Швейка. Открыв наугад, он углубился в чтение. Это оказалась глава о том, как Швейк едет на фронт — самая, на взгляд Родика, смешная и поучительная. Он знал текст почти наизусть, но каждый раз чтение доставляло ему новую радость. Вообще, эта книга не теряла актуальности. И сейчас текст вполне отражал происходящее. Родик как будто слышал высокий, с повизгиванием, голос подпоручика Дуба: «Вы меня знаете!.. Я вас до слез доведу!»

Чем дальше он читал, тем символичнее и современнее казалось ему произведение. «Пойти, что ли, в город и почитать Швейка солдатам, — подумал Родик и сам себя поправил: — Идиотизм приходит в невыспавшуюся голову, Швейк так не поступил бы. Доброго сумасшедшего дома, где кормят с ложечки, не будет. Застрелят или морду набьют».

За чтением незаметно пролетело время, вокруг все разительно изменилось: улица ожила шумом моторов и колес автомобилей, солнце появилось из-за крыш домов и начало слепить глаза. Родик нехотя закрыл книгу и покинул лоджию. Наташа уже не спала. Она лежала на диване, натянув одеяло до подбородка.

— Замерзла? — спросил Родик.

— Нет, — ответила Наташа, вынув руку из-под одеяла и приветливо, с зевком, помахав ею.

— Доброе утро. Вставай.

— Доброе утро. Вставать лень. Я еще поваляюсь.

— Я включу телевизор — не возражаешь?

— Включай…

Оттуда, как из рога изобилия, посыпались новости. Язов по состоянию здоровья попросил отставку, Павлов тоже, снято оцепление с резиденции Горбачева в Форосе, и тот вывезен в Симферополь. Ельцин принял обязанности главнокомандующего и уже успел подписать какие-то очень важные указы, ставящие ГКЧП вне закона и допускающие нарушение присяги. Военные переходят на сторону демократов, которых олицетворяет Ельцин. Интеллигенция в лице Евтушенко, Хазанова, Боннэр поддерживает Ельцина…

«Похоже, все заканчивается и заканчивается в пользу Ельцина, — подумал Родик и, вспомнив подпоручика Дуба, мысленно добавил: — Вы меня знаете! Вы меня еще узнаете! Я вас до слез доведу!»

Родик попереключал программы, но почти ничего нового не услышал. В столовую вошла заспанная жена. Она залезла к Наташе под одеяло и потребовала дать ей пульт от телевизора. Родик молча покинул свое любимое кресло и пошел в ванную бриться и умываться холодной водой.

Все собрались в кабинете Айзинского. Говорить было не о чем. Даже Юра молчал.

— Похоже, Родик, билеты не понадобятся. Давай пошлем кого-нибудь их сдавать, — нарушил тишину Григорий Михайлович.

— Думаю, Гриша, ты не прав. Билеты эти — теперь история. История нашей глупости, а может быть, и наивности. Давайте распишемся на них и сохраним… Когда-нибудь расскажем детям о двух днях, потрясших Союз нерушимых… — отозвался Родик, раскладывая билеты на столе.

— Вы уверены, что все кончилось? — спросил Юра.

— Кончилось противостояние. Кончилась угроза гражданской войны. Кончился ГКЧП. А вот эпоха перемен продолжается. Наша работа продолжается. Экономические и политические перемены ускорятся. Нам придется многому учиться, — задумчиво ответил за всех Григорий Михайлович.

— Так что, летим в Танзанию? — поинтересовался Юра.

— Все планы остаются в силе. Считайте, что ничего не произошло. Наоборот, можно сказать, наша взяла. Ельцин со своими нукерами ускорит капитализацию экономики. Это для нас откроет новые перспективы. Не нравится он мне, но что поделать. Мы выбрали путь, на котором, хотим того или нет, его нужно поддерживать. А то, что мы пережили, требует отдельной оценки. Мне кажется, это был плохо отрепетированный спектакль, в котором на сцену вышли сразу два состава актеров. Мне даже сон такой приснился. А может, я ошибаюсь… Давайте подпишем билеты, — сказал Родик, ставя свою размашистую подпись на бланках.

— Их что-то очень много, — заметил Михаил Абрамович, подписываясь на оборотной стороне.

— А это для жен и для детей. Пусть тоже помнят, — пояснил Родик.

— Я не торопился бы делать окончательные выводы. Все еще может измениться, — уже без прежнего запала сказал Юра. — Ладно, давайте ручку, подпишусь.

— Все ясно… Я слушал «Голоса». У них полная эйфория. Можешь больше не прятаться, погромов не будет. Наоборот. Сейчас откроют все, что можно открыть. КГБ ликвидируют, милицию почистят, армию загонят в казармы, — высказался до этого молчавший Боря.

— Хорошо бы еще и евреев возвеличили, — добавил Юра, передавая ему стопку билетов.

— Я сегодня утром ездил на Арбат, — включился в разговор Саша. — Там полное братание. Залезают на танки.

Выступают, пьют водку. Думаю, что по телевизору это уже показывают. Надо нам в офисе телевизор поставить.

— Среди нас есть герой, своими глазами видевший исторические события. Это поступок… Давайте начнем нормально работать. Дела не ждут, — подвел итог собранию Григорий Михайлович.

4 глава

…Не ходите, дети, в Африку гулять.

К. Чуковский

Родик открыл глаза. В голове гудело, и он не сразу понял, что находится в самолетном салоне. Рядом мирно посапывали Боря и Юра, а через проход сидел, сосредоточенно читая какую-то книгу, Рифат. Кресло Лены, постоянной спутницы и незаменимого сотрудника Бори, которую после долгих дебатов все же включили в делегацию, пустовало, но откидной столик был заставлен разными предметами, свидетельствовавшими о ее близком присутствии. Во рту было противно, хотелось пить. Поозиравшись в поисках остатков воды или сока, Родик попросил Рифата посмотреть, нет ли у Лены чего-нибудь, способного утолить жажду.

Рифат, оторвавшись от книги, обследовал откидной столик и предложил Родику чашку с недопитым кофе. Тот взял чашку, но, увидев по краям многочисленные следы от губной помады, вернул ее обратно.

Посидев еще несколько минут, Родик нехотя поднялся и побрел по проходу в сторону ширмы, за которой, по его расчетам, должны были обитать стюардессы.

Там действительно мирно дремали две девушки в форменной одежде «Аэрофлота».

— Будьте добры, дайте попить, — обратился Родик, добавив в голос игривые интонации. — Умираю от жажды.

— Минералка устроит? — отозвалась одна из стюардесс, доброжелательно улыбнувшись.

— Конечно. Только побольше.

— Это у вас, молодой человек, жажда от водки. Вот попадете в Дар-эс-Салам и поймете, что такое жажда от жары, — наливая воду, заметила стюардесса.

— Я привычный к жаре. Часто бываю в Душанбе. Там летом иногда, как в парной. Я хорошо переношу жару, даже люблю ее. В бане парюсь порой часов по пять.

— А мы каждый раз с ужасом ожидаем посадки в этой Африке. Слава богу, что туда летаем не так часто. По мне лучше на Северный полюс. В этом Дар-эс-Саламе не просто жарко, а противно жарко. Какая-то липкая влажность. А грязь какая? Жуть… И всюду дикие негры. У некоторых уши до плеч. Страшные и мерзкие… Все время хотят что-то своровать…

— Ну ты и расписала, — прервала другая стюардесса, до этого тихо сидящая на откидном служебном кресле. — Не слушайте ее. Все там нормально. Во всяком случае, лучше, чем у нас. Хоть в магазинах все есть. Жара и негры — чепуха. Наши алкаши хуже. А тут океан. Песочек. Фрукты. Экзотика. Конечно, долго не протянешь, а недельку — отлично…

— То-то в этот раз тебя еле уговорили лететь. А что ты прошлый раз говорила про запахи в салоне? Может, теперь и негров полюбила?

— Девушки, девушки, не ругайтесь, — вмешался Родик. — Лучше налейте мне еще водички. Хотите, я вас виски угощу?

— Мы на работе, нам нельзя. Кстати, пить в этой ужасной Африке надо только виски. Все остальное на жаре мгновенно выходит потом. Да и зараза на каждом углу, а еще комары и другая летучая ядовитая гадость. Виски, говорят, от них защищает, — наливая Родику воды, продолжила стюардесса. — А пыль? Пылища! Машина проедет — друг друга не видно. Блузки несколько раз в день меняю. Я бы вообще из гостиницы не выходила… Сумасшедшие черные все время на тебя грузовиком наехать норовят. Дикость какая-то…

— Ну и не выходи. Кто тебя заставляет? — примирительно отозвалась ее напарница, поднимаясь с откидного кресла. — Налей и мне воды. А виски я бы выпила, но, боюсь, ты меня заложишь. Она, молодой человек, у нас очень правильная. Недавно против танков с зонтиком воевала. Комсомольский вожак.

— Не может такая красивая девушка заложить, — предположил Родик. — Пойду за виски. Вода — не виски, много не выпьешь.

Он вернулся к своему креслу. Боря и Юра все также спали. Рифат о чем-то беседовал с Леной. Она, увидев Родика, приветливо улыбнулась, продолжая слушать Рифата. Родика всегда удивляло, как женщины умеют уделить внимание сразу нескольким людям. Особенно, если это мужчины. Он впервые посмотрел на Лену как на женщину. Гладко зачесанные русые волосы, резкие, но при этом недостаточно контрастные черты лица, на котором выделялись крупные серо-голубые глаза и высоко поднятые брови. По-своему она была красива, но не относилась к типу женщин, нравящихся Родику. Лена, вероятно, заметила его пристальное внимание и, еще раз улыбнувшись, спросила:

— Родион Иванович, вам что-то надо?

— Надо, но у вас этого нет. Это есть только у одного человека в нашем коллективе. Попробую его ограбить…

Стараясь не разбудить Юру, Родик извлек из сетчатого кармана сиденья любовно сжимаемую его коленями более чем наполовину заполненную квадратного сечения бутылку с красной металлической пробкой. Юра, потеряв любимую опору, зашевелился и что-то пробормотал. Несколько раз плотоядно поводил мясистым носом, дернул рукой, но, не получив требуемых ощущений, вернулся в первоначальное положение и затих.

— Рифат, Лена, хотите выпить? — спросил Родик шепотом.

— Родион Иванович, вы же знаете, что я не пью крепкие напитки, — отозвалась Лена. — У меня есть яблоко. Будете?

— Спасибо, нет. Рифат, а вы примете пятьдесят грамм?

— Благодарю, Родион Иванович, не хочется.

— На нет и суда нет, — заключил Родик. — Я буду вон за той ширмой. Если передумаете — заходите.

— Еще раз спасибо, Родион Иванович, — учтиво улыбнувшись, поблагодарил Рифат и вернулся к разговору с Леной.

Родик дошел до ширмы. Сначала просунул руку с бутылкой, потом голову и сказал:

— Девчонки! Я опять к вам. И не один, со мной «Red label».

Девушки приветственно захихикали.

— Вы пейте сами. Мы не будем, — почти одновременно отозвались они, доброжелательно улыбаясь.

— Да ладно вам, девчонки. Никто не узнает. Перед посадкой выпить очень полезно. Кровь разжижается… Поэтому выпьем не удовольствия ради, а здоровья для.

— Не уговаривайте. Не будем, — ставя перед Родиком кофейную чашку, твердо заявила одна из стюардесс. — Лучше расскажите нам что-нибудь смешное.

— Могу про негров-евреев…

— А такое бывает? — удивилась вторая.

— Сплошь и рядом. Это одно из двенадцати колен Израилевых, и поэтому они живут даже в Иерусалиме на крыше храма Гроба Господня, а в Африке, особенно в Эфиопии, их очень много. Кстати, это говорит о том, что Африка — не самое плохое место. И вообще, все евреи из Египта вышли, а это край Африки. Кстати, в Марокко живут евреи-арабы. Тоже одно из колен Израилевых. Говорят, Моисей, водивший евреев по пустыне, был таким евреем-арабом.

— Это что же, евреи бывают всех цветов?

— Именно так…

— Никогда бы не подумала… — продолжила удивляться стюардесса. — Вот ужас…

— Ужас — это когда у белой еврейки рождается черный ребенок, и не от того, что она жила с негром, — просто сработал ген колена Израилева. Попробуй, докажи это мужу.

— Вы это серьезно? — округлила глаза стюардесса.

— Конечно. Выходите замуж за еврея и рожаете ему черного ребенка. И все потому, что у него негритянский ген одного из колен Израилевых. Вернее, не негритянский, а еврейский… В общем генетика, которую очень любил русский академик Лысенко. Чрезвычайно много он для генетики сделал. Лженаукой ее объявил. А дети, похожие на рыжих соседей, до сих пор рождаются. Их даже по телевизору показывают.

— Вы все шутите, — хихикнула вторая девушка.

— Почти нет. Шутить сейчас начну. Слушайте анекдот…

В самый разгар общения, превратившегося в монолог Родика, послышалось извещение о посадке. Стюардессы засуетились и с извиняющимся видом попросили Родика занять свое место.

— Слушаюсь и повинуюсь, красавицы, — он вылил оставшуюся в бутылке жидкость в чашку, объявил: — За счастливое приземление! — и выпил, картинно, по-гусарски, оттопырив локоть.

Юра и Боря сидели на своих местах, сонно оглядывая салон.

— Ты где был? — спросил Боря.

— С девушками общался, — ответил Родик.

— Этот подлец споил им все наше виски, — возмутился Юра.

— Девушки на работе, им пить нельзя. Так что ты занимаешься клеветой, — заметил Родик.

— Значит, ты сам обокрал друзей, воспользовавшись их бессознательным состоянием. Где виски? — закончил, бешено вращая зрачками, свою обличительную речь Юра.

— Какой виски? Тебе что-то приснилось. Ты что, забыл? Мы давно его выпили, — улыбаясь, заявил Родик.

— Борь, посмотри на этого гада… У него, как у мартовского кота, глаза блестят. Бабник и алкаш…

— От алкаша слышу, — шутливо отозвался Родик. — Тебе вообще пить вредно. Ты превращаешься в склочника и клеветника. Это еще полбеды. Ты на почве алкоголизма стал путать явь и сон. Причем снится тебе преимущественно выпивка. Сколько виски, по-твоему, я выпил?

— Было больше половины бутылки.

— Во… Если перестанешь меня ругать, обещаю, что в следующий раз тебе приснится целая бутылка или две, а если очень повезет, то и ящик.

— Ладно, кончай шутить. Налей, а то скоро приземлимся, — еще на что-то надеясь, жалобно попросил Юра.

Родик сложил руки на груди и, закрыв глаза, стал ожидать посадки. Юра, вероятно, поняв бесперспективность своих попыток, обиженно отвернулся к иллюминатору, делая вид, что разглядывает землю.

Вскоре самолет, мягко ударившись шасси, заскользил по посадочной полосе и остановился. В салоне началась суета, захлопали крышки багажных ящиков, люди, толкая друг друга, выстроились в проходах, стараясь побыстрее покинуть самолет. Родика всегда удивляла эта бесполезная торопливость. Сам он никогда не спешил и вставал с кресла одним из последних, беспрепятственно преодолевая короткий путь до выхода. Так произошло и в этот раз.

Стюардессы столпились у двери. Родик на минутку задержался, поблагодарил всех и выразил надежду, что назад они тоже полетят вместе.

Получив в ответ порцию улыбок и прощальных слов, он вышел на залитый солнцем и окутанный влажным зноем трап. Представшая перед ним картина очень напоминала душанбинскую. Та же побитая зноем жухлая трава, пыльное марево на горизонте. Если бы не странно раскрашенные самолеты с латинскими буквами на фюзеляжах и стоящие у трапа чернокожие люди, сходство было бы полным.

Еще до прохождения паспортного контроля их встретил белозубо улыбающийся мистер Мбаго. Он приветствовал Родика как старого знакомого, заключил его в объятия и попытался поцеловать. Родик мягко отстранился, сделав вид, что ищет паспорт. Контроль ограничился несколькими непонятными словами, произнесенными мистером Мбаго, и понятным «О’кей», сказанным пограничником, ставившим печать в паспорте Родика.

Вещи каким-то чудесным образом уже оказались в руках неизвестно откуда взявшихся иссиня-черных молодых людей.

Рифат вручил Родику для подписания заполненную декларацию. Этим таможенная процедура закончилась, не начавшись.

Прямо у входа их ожидал ранее невиданный Родиком, но чем-то похожий на советский «УАЗ», серебристого цвета то ли большой джип, то ли маленький автобус с надстройкой из никелированных труб на крыше. Туда вела прикрепленная к задней части кузова лестница. Молодые люди с необычайной проворностью погрузили вещи на это никелированное чудо и, к изумлению Родика, сами уселись среди них.

Внутри автомобиль был прохладным и просторным, с семью комфортабельными сиденьями и откидным столиком. Не успели разместиться, как машина резко сорвалась с места. Родик забеспокоился по поводу всего, что находилось на крыше. Однако шума падающих людей и вещей не послышалось, и он не стал комментировать свои чувства. Это сделал за него Юра — забыв, что Рифат может все перевести, он стал размахивать руками и бессмысленно повторять: «Люди! Там люди! Они не успели сойти! Стоп!..»

Мистер Мбаго, сидящий рядом с водителем, повернулся и, улыбаясь, попытался успокоить Юру. Однако тот, возможно, из-за недополученного виски, успокаиваться никак не хотел и весь путь до отеля приставал к спутникам с различными предположениями о том, что происходит на крыше автомобиля.

Родик, привыкший к Юриным выплескам эмоций, переключился на созерцание проплывающих мимо городских пейзажей. Нескончаемые ряды магазинчиков и лавчонок сменялись то облупившимися коробками жилых домов, похожих на советские хрущобы, то роскошными белыми дворцами, утопающими в буйной зелени экзотических растений. Самое же интересное являл людской поток, заполняющий все пространство улиц и состоящий из черных и иссиня-черных, белозубых, ярко одетых людей, двигающихся словно в каком-то танце. Смотрелись они очень живописно, особенно выделялись женщины, несущие на головах свертки и кувшины.

Неожиданно взору открылся песчаный пляж, обрамленный пальмами, а за ним — бирюзовый океан. Родику сразу захотелось искупаться и полежать в тени этих пальм, но не успело это чувство окрепнуть, как океан пропал из виду, и автомобиль пополз по узким улицам, рискуя задавить беспорядочно снующих людей, не обращающих на него никакого внимания. Рассматривая эту пеструю автомобильнолюдскую суету, Родик вспомнил слова стюардессы про африканский ужас. Однако увиденное производило на него обратное впечатление. Когда же автомобиль, выпутавшись из тесноты улочек, помчался по широкому проспекту, а потом въехал в зеленый оазис с небольшим отелем в центре, Родик понял: его первое впечатление об Африке — однозначно положительное.

В отеле все было привычно за исключением москитных сеток над кроватями. Молодые чернокожие люди, вопреки предсказаниям Юры, не погибшие на крыше автомобиля, быстро перенесли вещи и оборудование в три двухместных номера, вероятно, предполагая поселить Лену отдельно. Однако Боря и Лена решили занять один номер, а Родику досталась целая комната, что его очень обрадовало.

Времени на отдых после утомительного пути фонтанирующий гостеприимством мистер Мбаго почти не дал, ссылаясь на запланированный торжественный обед.

Наскоро приняв душ, Родик спустился в холл. Там ожидали Рифат и Юра, о чем-то беседующие с мистером Мбаго. Не успел Родик вступить в разговор, как появились Боря и Лена, а еще через двадцать минут вся компания по тенистой аллее вдоль берега океана приближалась к причудливой ограде, за которой просматривались атрибуты открытого ресторана.

У входа к ним присоединились мистер Луспа и мужчина, которого мистер Мбаго представил как своего заместителя по имени Майкл.

Началось застолье, удивившее даже повидавшего венесуэльское разнообразие Родика. Стол ломился от блюд, обладающих совершенно новыми, часто специфическими вкусовыми качествами. Рифат, хорошо знающий танзанийскую кухню, давал пояснения, поражающие необычным сочетанием продуктов. Хозяева, видя, с каким азартом угощаются гости, белозубо улыбаясь, поднимали стаканы с виски за будущее сотрудничество. Родик тоже произнес несколько ответных тостов. Перед десертом мистер Мбаго коротко описал программу их недельного пребывания в Танзании. Предстояла очень напряженная работа, требующая разделения на две группы. Боря и Лена должны были заняться пробными сушками различных продуктов с использованием привезенной установки и для этого совершить путешествие куда-то в горные сельскохозяйственные районы. Остальные оставались в Дар-эс-Саламе для оформления и согласования документов, начиная с меморандума о создании компании и кончая предварительным выбором — на основе изучения карт — земельных участков для добычи минералов. Результирующий договор с соответствующими приложениями — основой для бизнес-плана — должен был быть готов к концу недели, а бизнес-план предполагалось делать в Москве с учетом данных по сушке и оценок объемов геолого-разведочных и горных работ.

Юра дополнительно настоял на организации нескольких встреч с ювелирами и торговцами ювелирными изделиями.

По самым скромным оценкам, времени было не просто мало, а очень мало.

Мистер Мбаго по этому поводу страшно расстраивался, чувствуя себя виноватым из-за невозможности проявить должное гостеприимство. Кроме того, он опасался, что за неделю им будет чрезвычайно трудно выполнить производственную программу.

Родик заверял его, что это первый предварительный визит, после которого последуют другие встречи— и в Танзании, и в Москве, за неделю же они, бесспорно, проведут всю запланированную работу. А вот культурную программу целесообразно перенести на следующий приезд. Однако мистера Мбаго это не успокоило. Он начал настаивать на том, чтобы отложить отъезд на неделю, обещая массу экзотических развлечений: сафари, посещение знаменитого озера Виктория, острова Занзибар и кратера Нгоро-Нгоро.

Конечно, посмотреть все это хотелось, но московские события требовали скорейшего возвращения. Родик, напомнив мистеру Мбаго о недавней попытке переворота и очень сложном положении в Москве, твердо отказался продлевать пребывание в Танзании.

Мистер Мбаго, вероятно, поняв весомость аргументов, согласился и больше эти вопросы не поднимал, хотя каждую свободную минуту старался проявлять гостеприимство — организовывал походы в лучшие рестораны, на экзотические рынки и в другие примечательные места Дар-эс-Салама, около которых — случайно или нет — они оказывались.

Неделя пролетела как один миг. Объем письменной и устной информации оказался огромным. Только предварительный договор с приложениями занял более пятидесяти листов машинописного текста, который Рифат с утра до вечера переводил на суахили. Боря и Лена умудрились пересушить чуть ли не все фрукты и овощи, произрастающие в Танзании, хотя некоторые из них брались еще незрелыми или после длительного хранения. Экспериментаторов очень волновал способ доставки такого большого объема образцов в Москву, где могли задержать груз по эпидемиологическим причинам.

Впечатлений было хоть отбавляй. Самое яркое ощущение Родика состояло в том, что он полностью изменил свое отношение к неграм, а вернее, к африканцам. Слово «неф», используемое в советской печати и обиходе повсеместно, являлось оскорбительным, и Родик теперь старался не употреблять его. Однако изменился не только лексикон Родика, но и отношение к этим людям. Пропала антипатия к чернокожим. Воспитание в советской школе, как он теперь отчетливо понял, внушало с детства неприязнь к другим расам, хотя на словах было все наоборот. Равенство и братство существовали лишь на страницах учебников и газет, на самом же деле любой советский человек был в той или иной мере расистом, а многие и националистами.

Родика не миновала эта участь. Еще совсем недавно, видя в вагоне метро или в автобусе людей с черным цветом кожи, он начинал брезгливо сторониться, стараясь не касаться поручней и других предметов, до которых те дотрагивались. Он не мог читать переводные американские детективы, где главным героем был чернокожий полицейский или частный детектив — пропадал интерес. Вероятно, это началось в детстве при прочтении «Хижины дяди Тома» и «Приключений Тома Сойера» — произведений на первый взгляд антирасистских, а в действительности пронизанных американской терпимостью, но нелюбовью к чернокожим, и поэтому выставляющих их людьми второго сорта. Именно в этом и заключался, как теперь стало совершенно очевидно Родику, расизм. Первый сдвиг в его сознании произошел в Таджикистане. Однако сдвиг этот был незначительным — Родик лишь стал более терпимо воспринимать корейцев. Хотя, не испытывая к ним брезгливости, в душе он считал себя выше, если не умственно, то физически. Они все равно ассоциировались у него с чем-то неполноценным, второсортным. Это в полной мере касалось и Оксы…

Сейчас, пробыв неделю в Танзании, он начал стыдиться такого поведения. В его душе родились совершенно иные чувства, вызванные близким общением с чернокожими и при этом интеллектуальными, образованными и очень доброжелательными людьми, не только равными ему, но и во многом превосходящими его. Он стал замечать в них внешнюю и внутреннюю красоту. Особенно его поражала и волновала женская красота. Точеные фигуры с высокими шеями, гордо посаженными головами, зовуще изогнутыми талиями, а также величественная и грациозная походка страшно возбуждали его, а непосредственность и сексуальность поведения требовали ответных действий. Все это дополнялось сходством менталитетов. Вернее, присутствием в Африке яркого восточного менталитета, который очень импонировал Родику и тонкости которого он хорошо понимал.

Настрой Родика, вероятно, не ускользнул от проницательного взгляда мистера Мбаго. Поэтому или по какой-то другой причине в ночь накануне отлета в Москву в его гостиничном номере появилась смущенно улыбающаяся очень молодая девушка, закутанная в кусок яркой ткани, рельефно обрамляющей ее не до конца сформировавшуюся фигуру и призывно выступающую грудь.

Родик сперва растерялся, вспомнив о том, что на африканском континенте свирепствует СПИД. Но еще раз оглядев прекрасный образец того, что уже несколько дней занимало его воображение, он выбросил из головы все сомнения…

Когда он проснулся утром, в комнате никого не было. «Будем считать, что это сон. Очень приятный, но сон», — сам себе сказал Родик, рассматривая намыленное для бритья лицо в мутном зеркале ванной комнаты.

В холле их, как всегда, ожидал мистер Мбаго. Родик поздоровался и, подмигнув, сказал: «Спасибо». Мистер Мбаго, сверкнув белозубой улыбкой, ответил по-русски: «Пожалуйста». На этом закончилось первое знакомство Родика с африканскими женщинами, но не с Африкой…

В аэропорту представитель «Аэрофлота» вежливо сообщил, что, несмотря на наличие билетов, регистрировать их не будут, поскольку положено заранее подтверждать вылет, а этого никто не сделал. Сейчас же, по предварительным данным, в самолете свободных мест нет. Чудодейственная сила мистера Мбаго не произвела на представителя «Аэрофлота» никакого впечатления. Следующий рейс ожидался только через неделю. Оставалось ждать конца регистрации в надежде на появление свободных мест.

Их оказалось всего три. Посовещавшись, решили, что Родик вместе с переводчиком Рифатом задержатся в Танзании еще на неделю, а остальные со всеми материалами вернутся в Москву.

Родик сам пока не мог сказать, радует его такое стечение обстоятельств или нет. В нем, по обыкновению, боролось два чувства: желание посмотреть экзотические красоты Африки, о которых он много читал, и боязнь вовремя не среагировать на возможные изменения, связанные с недавними гэкачепистскими событиями.

Мистер Мбаго, бесспорно, обрадовался. Родик даже заподозрил, не подстроил ли он это нарочно. Такое предположение так и осталось предположением, хотя Родик часто впоследствии спрашивал об этом мистера Мбаго в разных ситуациях и каждый раз получал ту или иную удивленновозмущенную реакцию.

Словно торопясь наверстать упущенное, мистер Мбаго прямо из аэропорта повез Родика и Рифата к себе домой куда-то на окраину Дар-эс-Салама, а может быть, и за его границу. Вероятно, дом был построен недавно и представлял собой одноэтажное, площадью в триста — четыреста квадратных метров, спроектированное почти в авангардном стиле здание, окруженное чудесным садом с самыми разнообразными растениями, из которых многие Родик видел впервые.

Обходя дом, он поймал себя на мысли, что снова попал в ставшую родной восточную среду, сильно повлиявшую на него сегодняшнего. Все здесь — от ковров на полу до низенького национального столика и даже посуды — было совершенно таким же, как в Таджикистане. Что-то теплое наполнило его душу. Он вдруг отчетливо ощутил: не будь в его жизни Таджикистана, он давно, как многие в России, потерял бы себя или, что одно и то же, уверенность в себе. Там, в Таджикистане, он открыл первый кооператив, впервые позволил себе роскошь, впервые почувствовал себя настоящим мужчиной, впервые, возможно, полюбил, впервые… В общем, многое из того, что изменило его мироощущение и в конечном счете привело его в этот дом, впервые произошло там. Он вспомнил Оксу, о которой в последнее время почти не думал, и понял, что соскучился. Запоздало забеспокоился о том, как она живет без него в сотрясаемом переменами Душанбе, что делает. Ведь она считает себя его женой и по своим корейским обычаям никуда без него не ходит. Хотя… Ревность вдруг посетила Родика, к на этом фоне вдруг захотелось обнять ее миниатюрное хрупкое тело, провести рукой по скуластому лицу и заглянуть в узкие щелочки глаз, прикрытые столь нравящимися ему похожими на средневековые латы веками. Он живо представил ее бронзовую гладкую кожу, покорные губы и маленькие, помещающиеся в его ладонь, груди. Сексуальное возбуждение завладело им.

Чтобы как-то отвлечься, Родик стал объяснять мистеру Мбаго, что в одной из советских республик — Таджикистане — люди живут в очень похожей обстановке, и это удивительно.

Рифат, переводящий его слова, прервался и пояснил:

— Родион Иванович, это проявление мусульманства и исламизма. Мистер Мбаго — мусульманин. Хотя в Танзании мусульман меньше половины населения, они придерживаются достаточно жестких норм исламского поведения. Вероятно, мы посетим Занзибар. Там практически все мусульмане, и вы окончательно поймете, о чем я говорю.

— Рифат, но ведь Танзанию и Таджикистан разделяют десятки тысяч километров, континенты и еще бог знает что. А складывается впечатление, что даже орнаменты на коврах одинаковые.

— Конечно. Это персидские ковры.

— А посуда? Пища? Вон там стоит блюдо не с чем иным, как с пловом…

— Думаю, что муллы учились по одним и тем же учебникам, а Коран переводился с одного арабского подлинника.

— Да, но в Москве, более близкой к Таджикистану, не найти столько сходного, однако мусульман в России всегда было очень много, среди русского дворянства — чуть ли не половина, плюс татары… Думаю, что объяснение какое-то иное, это меня и интригует…

— В России перевод Корана появился только при Петре Первом, да и то с французского бестселлера, а после революции сами знаете, что было. Я вам это говорю как мусульманин. Мне преподавали Коран в институте — он имеет мало общего с истинным Кораном. Его рассматривали лишь как литературный шедевр. Здесь же и, вероятно, до революции в Таджикистане больше обращали внимание на традиционное арабское толкование Корана, на соблюдение диктуемых им норм и обычаев.

— Возможно. Не буду спорить… Но все же удивительно! Воистину, великое учение…

— Считайте, что это как устав в армии. Мусульманину в этом смысле легко — не надо ничего нового придумывать. Все давно расписано, выполняй и не думай.

— Ну, наверное, не совсем так. Мы знаем массу великих мусульманских ученых, писателей, поэтов, художников… Они, без сомнения, много думали.

— Я не об этом. Я о поведенческой стороне учения. О соблюдении норм в повседневной жизни. Возьмите плов… Он во всем мире уже тысячу лет готовится почти одинаково. Откуда это?

— Говорят, от Александра Македонского.

— Сомневаюсь. Александр прошел множество стран, где о плове до сих пор не слышали.

— Мы зашли в глубокие исторические и философские дебри. Хозяин обидится. Давайте поменяем тему. А вы, Рифат, мистеру Мбаго вкратце расскажите о нашем разговоре, думаю, ему будет интересно. Да и приличия ради…

В свете этой беседы Родика не удивило, что за столом не было женщин, а пищу приносили мальчики, которых он сначала принял за детей мистера Мбаго. Однако оказалось, что его дети учатся в Англии, а это слуги. Родик заинтересовался тем, сколько у мистера Мбаго слуг и сколько им платят, но спросить он постеснялся. Сам он к этому моменту видел четырех, включая тех, которые открывали ворота, а потом копались в саду.

Принесли фрукты, какое-то заплетенное в косички печенье и белый хлеб. По дому разнесся аромат кофе. Танзанийский кофе производил на Родика, еще не забывшего вкус венесуэльского, сильнейшее воздействие, причем не только вкусовое. В отличие от венесуэльского, он еще и пьянил. Окружающие Родика танзанийцы предпочитали чай, но, вероятно, стараясь угодить гостям, постоянно готовили кофе. И сейчас мистер Мбаго, не спрашивая, угощал им гостей, а сам пил чай, по-английски разбавляя его молоком. Вкус кофе на этот раз был другим, и Родик спросил: «Мистер Мбаго, что туда добавлено? Лимон? Эвкалипт? Гвоздика?».

— Это кардамон. Мы много говорили с вашим коллегой, господином Борисом, о возможности сушки этого продукта. Я собрал для него несколько образцов. К сожалению, мы не смогли его посушить, поскольку он еще не доспел. Кардамон очень популярен на Востоке. Вы, вероятно, знаете о целебных свойствах этого растения семейства имбирных?

— По правде говоря, слышу о кардамоне второй или третий раз в жизни, а пробую впервые, хотя восточные традиции мне не чужды. Вкус и аромат — приятные.

— Это широко распространенная на арабском Востоке и у нас в Африке специя, добавляется почти во все блюда. Однако мало кто знает, что кардамон в больших количествах растет в Танзании, родина же этого растения — Индия и Цейлон или Шри-Ланка. Оттуда в основном его и везут. В рамках нашей взаимной работы мы придаем большое значение кардамону как коммерческому продукту. Если вы научите нас производить зеленый кардамон, соответствующий международным требованиям, мы скоро станем очень богатыми. Сейчас наши крестьяне сушат кардамон под солнцем и в результате получают низкосортный и дешевый желтый кардамон в основном для внутреннего рынка. Иными словами, они портят прекрасный исходный продукт, получая из тысяч тонн собираемого ими кардамона всего несколько тонн дефицитного и дорогого зеленого кардамона в год. Причем и это у них выходит случайно, без технологического обеспечения и надлежащего контроля. Таким образом наша страна теряет огромные деньги.

— Я за ворохом бумаг как-то не ощутил важности и актуальности этого направления. Может, стоило не распыляться, а сосредоточить все усилия в части сушки на кардамоне. Боюсь, что и господин Борис не до конца это понял. Я учту это при составлении бизнес-плана в Москве.

— Господин Родион, — пригубив пиалу с чаем, хозяин изменил тему разговора. — Я думаю, что за проведенную в нашей стране неделю вы посмотрели Дар. Однако наш прекрасный город — это не вся Танзания. Аллах предоставил нам возможность побыть вместе еще неделю, и я предлагаю вам путешествие, полезное для нашей будущей работы. Я покажу вам не только красоты, но и те места, где мы предполагаем развивать совместный бизнес. У вас есть какие-нибудь пожелания?

— Спасибо за предложение, мистер Мбаго, — ответил Родик. — Я полностью в вашем распоряжении. А пожеланий немного — я хотел бы увидеть производство изделий из черного дерева и мыльного камня, а также приобрести морские ракушки.

— Это очень легко выполнимые пожелания, господин Родион. Мы как раз будем проезжать мимо деревни, где производят фигуры из черного дерева. Ракушки купим на рынке около гавани здесь, в Даре. Мыльный же камень обрабатывают индийцы. Они нам ничего не покажут, но продать изделия из него могут. Это надо делать в центре Дара.

— Еще раз спасибо. Когда мы трогаемся в путь?

— Если вы не возражаете, то я приглашаю вас провести ночь в моем доме. Вам будет очень удобно и комфортно. Утром мы заедем в советское посольство — необходимо уладить некоторые формальности в связи с вашей задержкой. А потом на автомобиле отправимся в Тангу. Это один из крупнейших городов Танзании. Там мы обоснуемся в очень живописном отеле. Один день посвятим осмотру помещений и территории для бизнеса, на другой — организуем сафари, а в четверг вылетим на Занзибар. Там проведем ночь и день, все оглядим и в пятницу возвратимся по морю в Дар. К сожалению, увидеть наши всемирно известные достопримечательности — озеро Виктория и гору Килиманджаро — в этот раз не удастся. Времени мало.

— Спасибо. С удовольствием принимаю ваше предложение. У вас прекрасный дом. Здесь хорошо дышится и совсем не жарко. Как вы этого добиваетесь? Я не вижу кондиционеров.

— Кондиционеры здесь есть, но прохлада и свежий воздух обеспечиваются специальной системой вентиляции, изобретенной еще нашими предками. Пойдемте, я вам покажу, как устроен африканский кондиционер…

Как ни пытался Родик понять физический смысл явления, обеспечивающего поток прохладного воздуха, который поступал в дом через широкую трубу, завешанную полосами ткани, ничего разумного придумать не смог, а хозяин то ли сам не понимал принцип устройства, то ли не хотел в это углубляться. Африканский цикл Карно не поддавался объяснению, хотя, конечно, имел место. Поскольку это была не первая загадка Африки, Родик, немного поломав голову, решил обдумать увиденное позднее, сейчас же полностью посвятить себя общению с мистером Мбаго — очень приятным и при этом полезным и много знающим собеседником.

Родик, мистер Мбаго и Рифат удобно расположились в саду в тени деревьев. Говорил в основном мистер Мбаго. Рифат синхронно переводил с суахили, которым, как Родик давно убедился, владел в совершенстве. При этом он не скрывал своих эмоций, свидетельствовавших о глубоком сочувствии проблемам Африки и каком-то особо теплом отношении к африканцам. Обсудили, а вернее, выслушали информацию о государственном устройстве, о партийной системе, о медицинском обеспечении, об образовании, об экономике. Родик в несвойственной ему манере не вступал в полемику, а только задавал уточняющие вопросы. Его продолжала мучить мысль, возникшая еще при первом разговоре с Айзинским: какие перспективы есть в этой слаборазвитой стране? Стране, потребности которой существенно превосходят то, что она может дать, и чей национальный продукт всего в пятьсот— тысячу раз больше объема финансирования организуемой работы?

«Битый небитого везет, — вновь всплыла в голове Родика подходящая пословица. — Все это может кончиться как в известной сказке, делением «вершков и корешков», — подумал он и спросил:

— Мистер Мбаго, вы уверены, что задуманное нами предприятие защищено от посягательств других сил, в том числе государства? Не случится ли очередная национализация или иной отъем основных и оборотных средств?

— Господин Родион, никто не способен предоставить нам такую защиту. Все возможно. Даже в вашей стране произошел путч, не говорю уж о других проблемах. У нас их тоже много. Гарантировать можно только одно — мы узнаем о переменах одними из первых. Мы очень близки к президенту. Кроме того, я вам предложу ряд мер по защите наших финансовых интересов. Думаю, они вам понравятся. Обсудим это через несколько дней.

— Я примерно представляю, что вы мне предложите. Однако я не об этом. Ваша страна всегда зависела от других стран — сначала от Германии, потом от Англии. Сейчас, наверное, тоже от кого-то. Так вот, эти силы не начнут нас вытеснять? Они хоть как-то управляемы? Об их намерениях информация имеется?

— Вы задаете очень сложные вопросы. Формально наше государство почти тридцать лет ни от кого не зависит. Мы, как и вы, строили социализм. У нас и у вас происходят схожие процессы. Мы, как и вы, пускаем к себе капиталистических инвесторов. Конечно, при таких условиях возможна конкурентная борьба, особенно в тех областях, которые мы собираемся совместно развивать. К этому надо быть готовыми. Наши интересы могут пересечься с интересами крупных международных картелей, таких, например, как «Де Бирс». И внутри страны, несмотря на нашу бедность, есть противоборствующие силы, имеющие связи в Заире и Кении…

— Ясно, что ничего не ясно. Поживем — увидим. Одно могу констатировать — нам предстоит работать в зоне большого риска. Хотелось бы получить поддержку со стороны силовых структур вашей страны.

— У нас есть поддержка президента.

— Президент — это очень хорошо и важно. Я о другом. Требуется охрана. Особенно, когда мы начнем строить и производить. Нужен режим благоприятствования не только сверху, но и снизу.

— Я не готов обсуждать эти вопросы. Обещаю отнестись к вашим предложениям очень внимательно и рассмотреть их на самом высоком уровне…

В саду непривычно быстро стемнело. Ночь вблизи экватора сменяла день почти без привычных сумерек. Зажужжали насекомые.

— Пойдемте в дом, — предложил мистер Мбаго. — Поедим и будем устраиваться спать. Завтра нас ждет утомительный день…

Утром, легко позавтракав, поехали в советское посольство.

Консул, приветливо встретив всю компанию, передал мистеру Мбаго какие-то бумаги, необходимые по существующим порядкам при продлении пребывания в стране, а также при оформлении документации для совместной деятельности. Мистер Мбаго начал объяснять Родику суть полученных документов, но консул вмешался в их разговор и сообщил, что посол хотел бы познакомиться и задать несколько вопросов.

Посол, лучась благожелательностью, долго и внимательно слушал пояснения Родика по поводу будущих проектов, что-то помечал в красивом ежедневнике, поощрительно кивал, а в заключение произнес длинную речь о перспективах всестороннего развития советско-танзанийских отношений. На этом официальная часть закончилась, и посол, взяв Родика под руку, предложил прогуляться по небольшому парку, расположенному на территории посольства.

Говорил в основном посол, а Родик слушал и поддакивал. Тот жаловался на полное отсутствие средств, на противоречивость получаемых директив, на задержку зарплаты и на массу других сложностей в работе его ведомства.

Родик напрягся, пытаясь понять цель и последствия такого разговора, но, когда посол предложил ему осуществлять обмен долларов на танзанийские шиллинги лично через него, стало ясно, что лукавства и опасности нет. Мысленно Родик ужаснулся происходящему. Посол — один из самых высокопоставленных чиновников страны, вероятно, находился в состоянии нищеты и унижения.

Представить себе, что этот осанистый, на вид гордый человек будет менять пачку долларов на сумку засаленных, полуистлевших связок танзанийских шиллингов, которые пересчитать покупюрно почти невозможно, было как-то совестно. До чего нужно довести человека, олицетворяющего великую державу, чтобы он начал заниматься унизительной работой уличного менялы?

Родик сделал все возможное, чтобы эти мысли не отразились на его лице, и заверил посла, что непременно обратится к нему в случае необходимости обмена денег, но сейчас это не требуется, поскольку танзанийцы взяли все расходы на себя.

Ему захотелось перевести разговор на проблемы, возникшие после ГКЧП, но, поразмыслив, он решил подождать, пока посол сам не затронет столь важную для страны тему. Однако этого не произошло, и Родик сделал вывод, что в официальных кругах окончательное мнение еще не сформировалось, а процесс глобальных изменений далек от завершения. Сев в автомобиль, Родик принялся анализировать их разговор.

Только проехав почти весь Дар-эс-Салам, он осознал весь ужас положения этого чиновника. Он понял, что говорил не с послом, а с несчастным, беспомощно мечущимся человеком, брошенным на произвол судьбы теми, кому верно служил всю жизнь. Он готов был на любые действия, которые хоть как-то поддержат его благополучие. Вероятно, весь штат посольства находился в аналогичном или худшем состоянии. «Неужели, — думал Родик, — такая ситуация сложилась в наших посольствах во всех странах? Воистину рыба гниет с головы. Надо ожидать каких-то глобальных перемен. Что ждет могучую советскую державу?..»

— Родион Иванович, — прервал его размышления Рифат. — Мистер Мбаго, вспомнив ваше желание посмотреть и купить изделия из черного дерева, предлагает заехать в деревню, жители которой занимаются резьбой. Там целый рынок изделий.

— С удовольствием воспользуюсь его предложением, — отозвался Родик. — Скажите, что я буду очень признателен ему за это.

Вскоре автомобиль свернул на проселочную дорогу, петляющую среди буйной растительности. Ветви и листья деревьев царапали кузов и закрывали боковой обзор. Сзади тоже ничего различить было невозможно из-за столба пыли, поднимаемой колесами. И только через лобовое стекло просматривался кусочек разбитой дороги, швыряющей машину во все стороны. Ехать пришлось около часа. От постоянной тряски и мелькания ослепляющих солнечных лучей, пробивающихся через листву и скачущих по салону, Родик непрерывно ерзал на сиденье, пытаясь устроиться так, чтобы муки стали меньше. Поэтому он почувствовал огромное облегчение, когда они наконец остановились.

Выйдя из автомобиля, Родик увидел несколько десятков ветхих строений, которые можно было назвать хижинами. Именно такие, покрытые пальмовыми листьями, с облупившимися глинобитными стенами жилища любили показывать в советской хронике, иллюстрирующей колониальную нищету Африки до прихода туда народно-освободительного движения и социализма. Рядом с хижинами на земле и на пеньках сидели мужчины-резчики и создавали удивительные вещи. Поражали огромные — до трех-четырех метров в высоту — столбообразные изваяния непонятного назначения, игрушки с многочисленными, вложенными одна в другую геометрическими фигурами. Как резчик умудрялся вырезать сферу, внутри которой находились еще несколько сфер с ажурным сквозным орнаментом, и шар, испещренный замысловатой резьбой, было непонятно.

Танцовщицы, застывшие в стремительном беге звери, изготовившиеся к бою воины, шахматные фигуры с ферзем в виде женщины, несущей на голове кувшин, ладьей в виде африканской хижины, пешками в виде впавших в глубокую задумчивость человечков, выполнялись с такой изобретательностью и тщательностью, что смело могли быть причислены к предметам изобразительного искусства. Стены хижин украшали богато декорированные, добрые и злые маски, передающие фактуру африканских лиц и национальных татуировок.

Родик полностью погрузился в этот мир деревянных чудес. Он с присущим ему знанием восточного рынка торговался, потом покупал за совершенно незначительные деньги удивительные предметы, изготовление которых, вероятно, требовало многих дней или даже месяцев работы. Лишь один только раз он не смог выторговать ни одного шиллинга, причем за вещь, которая к Африке не имела отношения.

В одной из хижин, увидев фигуру многорукого Шивы, Родик вспомнил, что Окса давно хотела приобрести изображение этого божества. В ответ на вопрос о цене африканка, до этого продавшая Родику две большие фигуры воинов примерно за два доллара, попросила пятьдесят долларов, что составляло стоимость почти всего ее товара и, вероятно, выручку нескольких месяцев. Родик удивился, позвал Рифата и мистера Мбаго, но ни их вмешательство, ни его уговоры ни к чему не привели. Он отказался от покупки и продолжил свой поход, однако мысль, что Оксе надо сделать такой подарок, его не покидала. Он вернулся и еще раз попробовал поторговаться, но ничего не добился. Африканка стояла на своем, очевидно, просто не желая продавать скульптуру. Что-то загадочное было в ее поведении, и Родик, заинтригованный, протянул пятидесятидолларовую купюру. Африканка нехотя взяла эти огромные для нее деньги, но упаковывать покупку не стала, а жестом дала понять Родику, что он может взять Шиву сам. От всего этого на Родика повеяло мистицизмом, и, как показали дальнейшие события, тому имелась причина.

Рифат предложил завершать, как он выразился, шопинг, поскольку время, запланированное мистером Мбаго на посещение этого места, подошло к концу.

Уезжать Родику не хотелось. Однако, постояв еще какое-то время возле резчика и поняв, что на серьезное изучение секретов его мастерства времени нет, он направился к автомобилю, где его с нетерпением ожидали Рифат и мистер Мбаго.

— Вы уж извините, что мы вас торопим, но до Танги еще несколько часов езды, а нам надо бы до темноты успеть посмотреть город и будущую производственную площадку. Да и отель, в котором мы предполагаем остановиться, расположен за городом, — извиняющимся тоном сказал мистер Мбаго, любезно открывая перед Родиком дверь.

— Все отлично. Я получил массу впечатлений. Мне очень все понравилось. Конечно, хотелось более подробно познакомиться с технологией, но, будем надеяться, такая возможность мне еще представится. У нас говорят: делу время, а потехе час. Могу я узнать, почему вы выбрали для нашей деятельности не Дар-эс-Салам, а Тангу?

— Для реализации всех наших планов Танга географически и климатически удобнее. Производственная площадка принадлежит нашей компании, а в Даре ничего подходящего у нас нет. Кроме того, Танга — моя родина. Там проживают мои родственники. Многие вопросы будут решаться намного легче. Впрочем… Давайте продолжим наше сафари[1]…

Танга оказалась уютным городком, состоящим в основном из малоэтажных зданий с красными черепичными крышами, вероятно, унаследованными от немецких колонизаторов.

Все были достаточно голодны, поскольку после деревни резчиков останавливались только один раз, около придорожного рыночка, где мистер Мбаго купил горячие пирожки с мясом и бананы. Пирожки, очень похожие на таджикские самбусаи, Родик есть не стал, опасаясь за свое здоровье, а бананы сытости не принесли. Выражая общее мнение, Родик шутливо заметил:

— Бананы — не водка, много не съешь, надо где-то пообедать.

— Мы специально не заезжали никуда для обеда. В Танге есть прекрасный ресторан с удивительным видом на океан. Через несколько минут мы туда приедем, — отозвался мистер Мбаго.

Действительно, вскоре машина въехала в тщательно ухоженный парк и остановилась около живописного здания Викторианской эпохи. За ним просматривалась голубая гладь океана. В нижней части здания находился ресторан с огромной, нависающей над водой террасой, с которой открывался чарующий вид на прибрежную полосу. Здесь было очень комфортно и — в отличие от Дар-эс-Салама — не чувствовалось изнуряющей жары. После дорожной тряски свежесть океанского бриза в сочетании с показавшейся очень вкусной пищей и несколькими рюмками виски настроили Родика на добродушно-лирический лад. Но его расслабленное состояние длилось недолго — мистер Мбаго предложил посетить площадку для будущего производства. Родику пришлось приложить немало усилий для того, чтобы встать и дойти до машины.

Площадка представляла собой пыльные развалины какого-то старого производства. Единственным ее достоинством являлось наличие трансформаторной подстанции и водопровода. Канализация отсутствовала, а то, что раньше служило очистными сооружениями, было совершенно непригодно для использования.

— Печальная картина, — подытожил Родик, обращаясь к мистеру Мбаго. — Сюда надо вкладывать и вкладывать. Я затрудняюсь даже предварительно оценить объемы вложений. Надо знать цены на стройматериалы, заработные платы строителей. Вероятно, придется делать какие-то проектные работы…

— Мы можем предоставить вам все необходимые сведения. Рабочая сила, как вы уже знаете, у нас очень дешевая, а строить все можно было бы из ваших терраблоков…

— Терраблоки — это только для стеновых панелей. Здесь же много бетонных работ, прокладки коммуникаций, кровельные работы…

— Не забывайте, что у нас не требуется толстых стен, глубоких фундаментов, отопления и других привычных вам элементов зданий. Многие производства в Танзании работают просто под навесами. Поэтому стоимость постройки здесь значительно ниже, чем в России.

— Я это понимаю, но все равно нужно оценить…

— Конечно. Для этого я вам все показываю. Завтра приглашу соответствующих специалистов и подрядчиков. Думаю, мы сможем сделать необходимые оценки за несколько часов.

— Следует учитывать, что сегодня не известны все наши потребности. В частности, по сушке мы еще не определились. Так что такие оценки преждевременны.

— Я не имел в виду оценку затрат. Я хотел дать вам все данные для будущих расчетов к бизнес-плану в виде расценок на различные строительные работы.

— Это, конечно, полезно. Жаль, что на прошлой неделе мы не затрагивали этот вопрос. Ведь предполагалось, что вы в счет своего участия предоставите необходимые производственные площади и земельные участки. То, что я вижу, существенно меняет структуру будущих затрат. Прежде всего надо обсуждать, на кого они лягут.

— Мы думали об этом. С учетом того, что мы передаем в совместное предприятие эту площадку, желательно, чтобы финансирование реконструкции взяла на себя советская сторона.

— Мистер Мбаго, я не готов сейчас обсуждать такое предложение. Да я и не имею на это полномочий. Максимум, что мы можем сейчас сделать, — это изучить вопрос.

— Хорошо, я вас понял. Мы на большее и не рассчитывали. Поедемте в отель. Устроимся, а за ужином еще вернемся к этим вопросам.

Автомобиль выехал из города. Вдоль дороги потянулись поля, засаженные какими-то неизвестными Родику растениями.

— Мистер Мбаго, что здесь выращивают? — спросил Родик, меняя тему разговора.

— Здесь — ничего. Это пастбища. А вообще в этом районе растет в основном сизаль, есть кукуруза, рис. Чуть дальше — орехи кешью, на юге — хлопчатник, кофе, в горах — чай, на Занзибаре, куда мы полетим послезавтра, — гвоздика. Мы занимаем первое место в мире по экспорту сизаля и гвоздики. Естественно, собирают много фруктов. Наши ананасы, как вы уже смогли убедиться, самые крупные в мире.

— Я думаю, что еще и самые дешевые. На прошлой неделе мы заезжали на базар, и я купил за один доллар пять огромных ананасов. Правда, поторговался. Ребята повезли их в Москву.

— Ну, я бы не сказал, что это дешево. Мы покупаем дешевле.

— Да?.. А Лена меня изругала, утверждая, что я обидел продавца. Если ей верить, то она потом возвратилась и дала ему еще пять долларов.

— Сейчас будут снимать урожай апельсинов, и за пять долларов можно купить их целый грузовик. Я же вам говорю: у нас все очень дешево. В отдаленных деревнях пять долларов — невиданное состояние. Там почти натуральное хозяйство. Мы посетим такие деревни, это совершенно неисчерпаемый источник дешевой рабочей силы…

Автомобиль въехал в укутанные буйной растительностью ворота и остановился на поляне, заканчивающейся отвесным океанским берегом. На поляне под кронами огромных баобабов стояли домики, стилизованные под уже виденные деревенские хижины. О том, что они именно стилизованы, свидетельствовали оконные рамы и двери, сделанные с заводской тщательностью и покрытые лаком.

Баобабы в природе Родик видел впервые, но узнал эти могучие деревья сразу. Стволы их были настолько толстыми, что выглядели рядом с домиками несуразно, и это придавало пейзажу нереальность детского рисунка. Родик подошел к дереву и потрогал его ствол, оказавшийся мягким и пористым, как пробка. Родик с трудом преодолел в себе желание залезть на этого ветвистого гиганта, возраст которого мог исчисляться тысячелетиями.

Мистер Мбаго, видя интерес гостя, подошел и начал рассказывать, как его предки использовали баобабы для добывания воды в засуху. По его утверждению, одно такое дерево могло обеспечить водой целую деревню, но при этом само погибало. Потому таких огромных и древних баобабов сохранилось немного, а место, куда они приехали, вообще уникально не только для Танзании, но и для всей Африки. Чтобы поселиться в этом отеле, требуется специальное правительственное разрешение, поскольку расположен он в национальном парке. Его часть занимает водно-болотный комплекс, где можно в природных условиях увидеть сотни птиц и земноводных, в том числе огромных анаконд, способных заглотить даже человека. Ходить в окрестностях одному опасно. Поэтому передвижение желательно ограничить берегом океана и огороженной территорией.

Все услышанное Родику не очень понравилось, и он спросил:

— Вероятно, здесь могут ползать мелкие змеи? Ведь для них забор — не преграда.

— Все может быть, — буднично ответил мистер Мбаго. — Хотя змеи не очень любят людные места, но на всякий случай смотрите под ноги. Кстати, если хотите увидеть змей, то недалеко есть террариум.

— Спасибо, в этот раз не будем тратить на них время. Я предпочел бы гиппопотамов, — шутя, предложил Родик.

Однако мистер Мбаго воспринял шутку всерьез и сообщил, что в ближайшие дни Родик посмотрит не только гиппопотамов, но и львов, слонов, жирафов, а также множество других более мелких животных в естественных условиях их обитания.

Такая перспектива Родика нисколько не обрадовала. Он не любил наблюдать животных в неволе. Они вызывали у него жалость. Перспектива встретиться с ними в джунглях страшила. Подвергать себя опасности ради того, чтобы увидеть какого-нибудь злобного хищника, не хотелось. Однако отказываться он не стал, здраво рассудив, что время само расставит все по местам, и если ему суждено встретиться с дикими зверями, то стоит набраться смелости. Терять имидж Родик не собирался.

Быстро стемнело, в зарослях зажглись многочисленные фонари, подсвечивая еще недавно буйную зеленую растительность мертвым люминесцентным светом. Океан, погруженный в темноту, мерно шумел прибоем. Джунгли издавали неизвестные звуки. Опустилась приятная прохлада. Мистер Мбаго предложил поужинать на улице, махнув рукой в сторону освещенной веранды. Родик согласился и пошел туда, стараясь наступать только на каменные дорожки и внимательно глядя под ноги. То ли ему мерещилось, то ли он на самом деле слышал шуршание в траве и в придорожных кустах, и фантазия рисовала ужасные сцены появления ненавистных ему змей. На веранде Родик немного успокоился. Однако тут же ощутил новую опасность — в свете фонарей роилось огромное количество насекомых. Ему вспомнилась смертельно опасная муха цеце… В общем, ночь в полудиких африканских условиях никакого удовольствия ему не доставляла. Даже во время ужина он старался поджимать под себя ноги и рефлекторно озирался по сторонам. Последним испытанием стало размещение в одном из домиков-хижин, для чего пришлось пересечь почти всю территорию отеля, двигаясь иногда в кромешной темноте.

Внутри домик был оборудован прекрасно. Имелось все: от кондиционера до современной душевой кабины. Легкая плетеная мебель с мягкими подушками выглядела очень удобной. Перед тем как воспользоваться благами цивилизации, Родик обследовал помещение на предмет отсутствия ползучих гадов и обнаружил в душе на стене ящерицу — та при виде него не спеша ушла под душевой поддон. «Вдруг под кроватью или где-нибудь в углу затаилась змея? — подумал он, ложась в постель. — Жуть какая-то». Вспомнились слова Корнея Чуковского: «Не ходите, дети, в Африку гулять. В Африке ужасный…» Однако день был длинный и утомительный. Природа взяла свое, и Родик крепко уснул.

Проснулся он рано. На стене, теперь уже напротив кровати, сидела ящерица. Он хлопнул в ладоши, и она куда-то юркнула. Других ползучих гадов в комнате не наблюдалось, но Родик на всякий случай надел ботинки. Солнечные лучи, проникая через окно, упирались в дверь, как бы пытаясь открыть ее. Родик помог им, и в комнату ворвался поток прохладного воздуха, насыщенного знакомыми и незнакомыми запахами. Все вокруг стрекотало, свистело, пело и неизвестно что еще делало, создавая необычную природную симфонию. «Можно просто записать на магнитофон и продавать, как музыку джунглей», — выдал коммерческое предложение практичный мозг. Непрактичная душа, отвергнув такое кощунственное предложение, потянула Родика к океану, бирюзовая даль которого призывно проглядывала сквозь листву. Родик наскоро умылся, отметив, что ящерица опять устроилась на стене в душевой. Он попытался прежним способом испугать ее, но она не среагировала, и он решил оставить ее в покое.

На берегу Родик увидел впечатляющую картину океанского отлива. За песчаной чертой пляжа остались лужи, водоросли, куски кораллов. Родик представлял, как в этих лужах лежат океанские звезды, ежи, ракушки, плещутся разноцветные рыбки и множество другой живности, не сумевшей обогнать отлив и поэтому обреченной на смерть. Смерть эта в виде многочисленных птиц и людей уже заполнила удивительную скатерть-самобранку, каждодневно расстилаемую природой и обеспечивающую неизбежный круговорот. Родик с удовольствием ощутил ни с чем не сравнимый аромат отлива и, зажмурив глаза, впустил в себя ласкающие лучи восходящего солнца. Он был убежден: такая процедура, проделываемая им с детства, позволяет восстановить внутренний энергетический баланс и закрепить утреннюю бодрость. Действительно, все чувства обострились, а звуки, удивительно дополняя друг друга, сложились в кружащую голову музыку — музыку дикой Африки.

Боясь нарушить эту идиллию, он погрузился в созерцание. «Баобаб-отель» просыпался. Со стороны веранды потянулись кулинарные ароматы, которые, смешиваясь с запахом океана, вызвали у Родика острый приступ голода и отвлекли его от поглощения солнечных лучей. Впрочем, солнечные лучи, особенно сильные здесь, в Африке, наверное, уже произвели свое благодатное воздействие, и организм потребовал дополнительного топлива.

Повинуясь физиологическим потребностям, Родик устремился на веранду. Мистер Мбаго, к его удивлению, уже сидел за круглым плетеным столом и потягивал какой-то напиток. При виде Родика он приветливо улыбнулся, привстал для рукопожатия и одновременно другой рукой подал знак официанту. Тот услужливо подскочил к столу и застыл в выжидательной позе.

Родик, глядя на него, подумал, что поведение африканцев — это калейдоскоп поз: женщина, грациозно несущая на голове груз, грязный нищий, подобно мыслителю подпирающий рукой подбородок, прыгающие босоногие мальчишки, гребцы на лодке, воин с копьем и оттянутыми к плечам ушами, выжидающий официант или торговец… Всего не вспомнить. Когда-то и в России можно было создать галерею поз. Однако социализм нивелировал различия между людьми. В серой массе, движущейся по улицам советских городов, выделить что-то яркое и самобытное стало почти невозможно. Единая общность, гордо именуемая теоретиками коммунизма «советским народом», не позволяла различать людей даже по профессиональным особенностям. Продавца можно было принять за академика, а академика — за шахтера, крестьянку — за манекенщицу, а официанта или банщика — за крупного чиновника или партийного деятеля.

Виденные Родиком Африку, Японию, Венесуэлу легко показать посредством жанровых сцен, а Россию — нет. Нас лишили индивидуальности. Еще чуть-чуть — и перестанем мыслить. Утопия Оуэна почти реализовалась. Сколько потребуется поколений, чтобы мы смогли изобразить свою жизнь в виде цепочки жанровых сценок? Вернется ли это когда-нибудь?..

Его размышления прервал мистер Мбаго, пытающийся без переводчика выяснить, что Родик хочет съесть на завтрак. Делал он это на английском языке, который, как и все образованные танзанийцы, знал в совершенстве, и тем самым вызывал у Родика чувство собственной неполноценности. Сосредоточившись, Родик сумел понять, что ему в очередной раз предлагают отведать мясо крокодила или слона. Есть слонов, которые в сознании Родика ассоциировались с домашними животными типа собак и кошек, было противно. А мясо крокодила он уже попробовал, и оно ему не понравилось, поскольку напоминало курицу. Полистав меню, он увидел написанное латинскими буквами слово «каша». Вспомнился пионерский лагерь. Стандартная манная каша и омлет, который тоже значился в предлагаемом перечне блюд. Добавив чай, Родик получил нечто похожее на «завтрак пионера», который съел с большим удовольствием. Правда, при этом с иронией подумал о том, как сильно в нем засело советское воспитание: «Вероятно, девяносто советских людей из ста поступили бы так же. Надо выработать индивидуальный стиль поведения и подавить в себе стадное чувство. Для начала в обед закажу рагу из осьминогов, ракушки и салат из водорослей, а за ужином попробую жареный бок бородавочника с тушеными бананами. В Дар-эс-Саламе я от этого отказался в пользу утки с рисом, свинины и креветок. Было привычно вкусно, но опять же стандартно. Начнем ломать стереотипы поведения с пищи. Пусть это будет первым шагом на пути к индивидуальности. Стану любителем экзотики. И конечно же, соглашусь ехать к диким животным…»

За такими глупыми мыслями прошел завтрак, в конце которого появился Рифат. Со слов мистера Мбаго он описал дальнейшую программу действий.

Сегодня предполагалось проехать на запад, в глубь страны, посмотреть производство кирпича. На обратном пути заглянуть в национальный парк и посмотреть диких животных — то, что в ряде стран и у нас принято называть «сафари». На самом же деле «сафари» в переводе с суахили означает просто поездку и никак не связано с животными. Завтра на самолете из Танги предстояло лететь на Занзибар…

До кирпичного завода ехали очень долго — сначала по шоссе, а потом по пыльным проселочным дорогам. Завод оказался чрезвычайно примитивным. Оборудование, состоящее из слабенького парогенератора, маленькой печи и нескольких транспортеров, стояло под навесами. Стены отсутствовали. Заготовка глиняной массы и ее размещение в формы осуществлялись вручную.

Родик выразил сомнение в целесообразности посещения такого примитивного предприятия.

— Дорогой господин Родион, цель поездки — продемонстрировать вам организацию производства в нашей стране, — пояснил мистер Мбаго. — Как вы видите, стоимость его подготовки в части строительства помещений, автоматизации, жилой инфраструктуры в сравнении с Россией во много раз меньше. Все происходит под открытым небом. Минимальные энергетические затраты плюс дешевая рабочая сила являются главными факторами инвестиционной привлекательности Африки. Кроме того, думаю, вам ясно, насколько перспективно применение ваших прессов.

— В этом ключе действительно познавательно, — согласился Родик. — Однако необходимо понять, как это согласуется с получением международных сертификатов, особенно для пищевой продукции. Ведь эти полуголые люди должны, вероятно, пройти медицинское освидетельствование, получить спецодежду. Помещения, даже если это простые навесы, тоже должны быть проверены на соответствие санитарно-эпидемиологическим и другим требованиям.

— Конечно, но у нас все иначе, чем вы себе представляете. Предлагаю эти задачи возложить на нашу сторону без изменений распределения вложений и прибылей.

— Согласен. Это снимет ряд вопросов, возникших у меня сегодня. Однако нам все равно нужен специалист в части такого «строительства». Ведь деньги даже на навесы следует планировать в ближайшее время.

— Мы найдем такого человека. Я же вам обещал еще вчера. Оплачивать его услуги мы будем сами. Давайте отложим обсуждение этого момента на несколько дней…

— Хорошо, но строить производство прошлого века мы не планировали. Надо искать какую-то золотую середину. Гордиться отсутствием механизации я не стал бы. На примитивном ручном труде далеко не уедешь.

— Не хочу с вами спорить. В целом вы правы, но нашу специфику вам необходимо понять и учесть. Сегодня для нас важнее создание рабочих мест, а не механизация и автоматизация. Прогресс мы не отрицаем, но социальные вопросы в части занятости населения чрезвычайно важны. А это сегодня в основном ручной труд. Стоимость одного экскаватора, для которого следует еще найти и обучить оператора, в несколько раз превышает затраты на содержание нескольких деревень в течение двух-трех лет. Нужно ли в таких условиях покупать экскаватор?

— Думаю, что нужно…

— А не боитесь нарушить существующий баланс?

— Но нельзя же жить одной ногой в двадцатом веке, а другой — в восемнадцатом. Вы детей в Оксфорде учите. У вас имеется достаточно серьезная научно-техническая интеллигенция. Городская инфраструктура в некоторых случаях развита лучше, чем у нас. А такие диспропорции действительно опасны.

— В этих диспропорциях живет почти вся Африка. Вы еще не видели настоящей нищеты сельского труженика. Какая механизация? Он мотыгу купить не может, палками землю обрабатывает. В отдельные сезоны голодает. Детская смертность — огромная. Медицинского обслуживания даже на бумаге нет. Болезни, эпидемии…

— Нашли чем гордиться… И все же я с вами не согласен. Как производить горные работы без техники?

— Я не говорю обо всех работах. Конечно, есть области, где без механизмов сложно обеспечить требуемые объемы только за счет ручного труда, но и там его доля велика. Вы еще не встречались с умышленными поломками техники…

— Читал в учебниках по истории Средних веков.

— Вы опять о другом. Мы — в Африке. Это реалии, с которыми надо считаться. Так было, так есть и, я думаю, так еще очень долго будет. Я хочу, чтобы вы поняли — это то, что позволит нам всем заработать деньги. А развитие Африки, борьба с голодом и эпидемиями — не наша задача. Оставьте ее общественным организациям. Им тоже надо чем-то заниматься.

— Вы меня не убедили. Развитие техники сегодня страшно ускорилось. То, что раньше внедрялось десятилетиями, нынче проходит путь от зарождения идеи до практического воплощения за месяцы. Посмотрите, как развивается вычислительная техника… Следуя вашим доводам, мы рискуем не только ничего не заработать, но и все потерять…

В это время подъехал автомобиль, и беседа на некоторое время прервалась.

Спор продолжился в автомобиле и вызвал у Родика массу противоречивых чувств. Ему как грамотному инженеру претило в конце двадцатого века создавать морально и технически устаревшие предприятия. Однако убедить в этом мистера Мбаго не удавалось. Он знал что-то такое, что было трудно или невозможно объяснить и что совершенно не укладывалось в представления Родика, воспитанного на примерах советского масштабного, оснащенного современной техникой производства.

Родик, как всегда в таких случаях, распалился, и спор начал приобретать черты острой полемики, которую прервал водитель — он сообщил, что они приехали в национальный парк, и мистеру Мбаго надо выйти и договориться о сафари. Через несколько минут мистер Мбаго вернулся. За ним шел африканец в форменной одежде с корзиной, наполненной фруктами. Автомобиль тронулся, и не успел Родик спросить, для чего принесли фрукты, как снова остановился. Все вышли, и только тогда Родик увидел, что окрестности густо заселены обезьянами. Африканец протянул ему кисть бананов. Родик едва сделал несколько шагов, как к нему, злобно скаля зубы, подскочила обезьяна и попыталась отнять лакомство. Ее примеру последовали другие, но Родик, опасаясь за себя, бросил им все, что было у него в руках. Обезьяны не схватили бананы сразу, а, перебрав гроздь, отделили спелые и стали чистить их, совсем как люди. Зеленые же плоды остались лежать на земле не тронутыми. Каким-то образом одна из обезьян залезла в машину и, пока водитель выгонял ее и закрывал двери, успела своровать банку с кока-колой. Отбежав в сторону, она принялась бить банку о землю, наконец, добралась до жидкости и, чмокая, высосала все до конца, а банку бросила в заросли. Там ее подхватили другие обезьяны, и яркая этикетка замелькала между ветвей деревьев. К этому моменту Родик уже немного освоился и заметил, что фрукты едят лишь взрослые особи. Многочисленным детенышам ничего не перепадало. Он попробовал восстановить справедливость, но получил агрессивный отпор, не на шутку испугавший его. Обезьяны скалились, совершали угрожающие движения, пытались укусить. В общем, удовольствия общение с ними Родику не доставило. Родик, не желая больше испытывать судьбу, удалился в машину, на крыше которой также устроились несколько обезьян. Вскоре вернулись все остальные. Дальнейший осмотр парка проходил из салона автомобиля. Стада слонов, жирафов, зебр, антилоп, находящиеся в угрожающей близости от них, не произвели на Родика никакого впечатления, лишь обострили чувство повышенной опасности. Он предпочел бы такое наблюдать по телевизору…

Где-то вдали, на фоне выжженной травы и деревьев с плоскими кронами, удалось увидеть львов. В конце экскурсии подъехали к затоптанному и грязному водоему, в котором лежали гиппопотамы. Остановились вдали и, чтобы лучше разглядеть этих гигантов, решили немного пройти пешком. Родик открыл дверь автомобиля и ступил на землю. Вдруг трава под ногой ожила крупной зеленой змеей. Родик отпрыгнул и выругался, а сопровождающий их служитель парка радостно крикнул: «Грин мамба!» и начал что-то рассказывать на суахили. Рифат перевел, что им повезло увидеть королеву змей, от укуса которой не существует противоядия, кроме того, она является самой быстрой змеей в мире. Родик радости от этой информации не испытал. Подойдя к дереву, он, не обращая внимания на протестующие знаки гида, выломал палку и стал обстукивать ею траву и кусты перед собой по ходу движения. Рифат объяснил ему, что дотрагиваться до деревьев и кустов небезопасно, поскольку на них очень много древесных змей, и гид именно об этом пытался предупредить. Приглядевшись к деревьям, Родик заметил огромное количество свисающих с веток змеиных шкур, хорошо знакомых ему еще с институтского похода на подмосковное Плещеево озеро. Там он от нечего делать охотился на змей, отрубая им головы и сдирая шкуры. От этого Родику стало совсем неуютно, и смотреть гиппопотамов расхотелось. Испытывая неприятную слабость в ногах, но не желая показывать страх, он до конца вытерпел созерцание на вид неуклюжих бегемотов, потешно раскрывающих огромные зубастые пасти и прыгающих друг на друга или безучастно валяющихся в мутной воде. Картина эта была впечатляющей. Однако облегчение Родик испытал только тогда, когда наконец очутился в салоне автомобиля, взявшего обратный курс.

В завершение он долго благодарил гида и мистера Мбаго за доставленное удовольствие, мысленно дав себе слово больше никогда не ездить на сафари.

После сафари все страхи «Баобаб-отеля» показались Родику ничтожными. Поздоровавшись с ящерицей, он принял душ и почти мгновенно заснул. Разбудил его телефонный звонок. Родик поднял трубку и спросонья несколько раз сказал «да», сразу не поняв, что это автоматический телефонный будильник. Было семь утра. Он полежал еще немного и пошел бриться.

Предстояло лететь на самолете из Танги до Занзибара. Самолетик оказался крошечным монопланом. В салоне можно было разместить не более двенадцати человек. Летели же, включая Родика, Рифата и мистера Мбаго, восемь. Самолет резко, почти без разгона взмыл в небо так, что Родика вдавило в спинку кресла. В это время, вероятно, от перегрузки дверь кабины пилотов открылась, и Родик с ужасом увидел, что там сидит только один человек. Африканка. И, судя по шее, затянутой в воротничок форменной рубашки, — молодая. Родик чувствовал себя неуютно даже в автомобиле, если его вела женщина. Лететь же на самолете, управляемом девушкой, стало для него еще одним африканским испытанием. Это не было страхом. Он испытывал совсем другое чувство. Подчиняясь какой-то неведомой силе, Родик встал со своего места и просунул голову в открывшийся проем. Девушка за штурвалом, ощутив, что кто-то стоит за спиной, повернула голову, сверкнув белозубой улыбкой. Родик тоже улыбнулся, вытащил из кармана чудом сохранившийся брелок с маленькой матрешкой и протянул его ей. Она тут же бросила штурвал и со смехом что-то заговорила, подбрасывая брелок. Родик от такой неожиданной реакции оторопел. Посмотрев вниз, он увидел голубую гладь воды и разбросанные по ней острова. В голову пришла глупая мысль о том, что упасть лучше в воду… Однако самолетик продолжал лететь ровно. Вероятно, девушка продумала свои действия и предприняла соответствующие меры. Приземление прошло хорошо. Они подрулили прямо ко входу в здание аэропорта, что создало впечатление отсутствия других самолетов. В небольшом здании было безлюдно, нарушали безмятежность лишь несколько служащих и полицейских, не проявивших интереса к прилетевшим.

Само слово «Занзибар» с детства ассоциировалось у Родика с чем-то таинственным. Но никак не вызывало в мыслях живописный восточный город с узкими древними улочками, пригодными только для пешего передвижения и образуемыми в большей степени резными дверями, а не стенами почти одинаковых домиков. Здесь Родик ощущал, что время сдвинулось далеко назад. Такое восприятие усугублялось одеждой окружающих людей — в основной своей массе черной. Женщины еще и кутались в черные платки так, что видны были только их глаза, цвет же их кожи выдавали руки. Они далеко не у всех были черными — чаще шоколадного цвета, что удивило Родика.

Мистер Мбаго по-хозяйски открыл одну из бесчисленных дверей и жестом пригласил всех войти в помещение, явно сохранившееся с давних времен. Их взорам открылся огромный темный зал с покрытыми серой плесенью стенами. В углу — освещенный скудным светом — лежал ковер, на котором были разбросаны красивые, с бархатными чехлами подушки. Мистер Мбаго прошел к ковру и сел на одну из подушек. Из темноты тут же вынырнула закутанная в черное фигура с подносом. Походка выдавала в ней женщину. На подносе стояли замысловатой формы чайник, хлеб, кажущийся в полумраке белоснежным, и пиалы, в одной из которых была масса, похожая на мед. Мистер Мбаго наполнил пиалы чаем и, отломив хлеб, окунул его в эту массу, приглашая всех последовать его примеру. Родик рискнул попробовать только хлеб, действительно оказавшийся очень вкусным — хотя, возможно, Родик просто проголодался. В помещении царила прохлада, несмотря на явное отсутствие кондиционеров. Не было и никаких признаков электричества. Родик сначала решил, что это такой стилизованный ресторан, а чай — обычная прелюдия к сытному обеду. Однако продолжения трапезы не последовало. Посидев еще минут десять — пятнадцать, мистер Мбаго, сделав руками движение около лица, характерное для мусульман, заканчивающих прием пищи, поднялся и жестом предложил всем удалиться.

Яркое дневное солнце ослепило Родика, успевшего привыкнуть к темноте. Поэтому он не сразу увидел перед собой величественный храм с христианской атрибутикой, плохо сочетающейся с исламским окружением. Контраст был достаточно разительным, и Родик спросил об этом мистера Мбаго.

И тут вся таинственность поведения мистера Мбаго прояснилась. Оказалось, что они находятся на месте одного из самых больших на континенте рынков рабов. Сюда до конца прошлого века свозили людей со всей восточной Африки. Держали их без пищи и воды, истязали. В живых оставались лишь наиболее сильные, которых продавали. Основными работорговцами были арабы. После отмены работорговли они остались в Занзибаре и перемешались с местным населением. Причем смешение это происходило насильственно — с целью снятия социальной напряженности. В результате основное население Занзибара — люди, в жилах которых течет кровь африканцев и арабов, и привычный иссиня-черный цвет кожи тут редкость.

— Сегодня об ужасах рабства многие стараются не вспоминать, но я каждый раз, приезжая на Занзибар, отдаю дань памяти нашим замученным здесь предкам, — закончил свой рассказ мистер Мбаго.

— А откуда появилась эта церковь? — спросил Родик.

— Среди работорговцев, помимо арабов, были и европейцы. Вероятно, они, чувствуя свою вину, и построили этот храм. Можем зайти внутрь. Его в основном посещают туристы.

— Давайте зайдем…

Осмотрев церковь, оказавшуюся типично англиканской и не имеющей особых архитектурных изысков, вышли к порту. Там у самого берега океана разместились живописные, окутанные дымом мангалов открытые рестораны. Вблизи аппетитные запахи еще сильнее распалили чувство голода, и все решили, что лучшего места для обеда не найти. Они уселись за столиком почти у кромки воды, где легкий океанский бриз слегка компенсировал полуденный солнцепек.

Вскоре подали рыбу в банановых листьях, много фруктов, воду и виски.

— Господин Родион, мы посмотрели все достопримечательности острова. Если есть желание, завтра можем поехать и познакомиться с организацией производства гвоздики, — ловко расправляясь с рыбой, предложил мистер Мбаго.

— И снова увидим массу ручного труда? — спросил Родик, вспомнив вчерашний спор.

— Естественно.

— И что мы почерпнем там полезного для нашего бизнеса или интеллектуального развития?

— Вы посмотрите всемирно известные плантации одной из лучших пряностей Востока.

— Не вижу смысла трястись по проселочным дорогам и жечь бензин. Тем более что вам, вероятно, придется нанимать автомобиль. Давайте на этот раз сэкономим деньги и время. Лучше вернемся в Дар-эс-Салам. Я хотел бы связаться с Москвой, меня волнует, что там происходит. Да и, может, возникли вопросы, решение которых требует моего вмешательства. Если останется время, то лучше пройдем по сувенирным магазинам в Дар-эс-Саламе. Вы обещали показать мне мыльный камень, а я должен дочке привезти ракушки — мы с ней собираем коллекцию. И в океане хочется искупаться, я вам об этом уже говорил…

— Желание гостя — закон. Завтра утром возвратимся в Дар.

— Я надеюсь, не на самолете? Я с большим удовольствием воспользовался бы, если это возможно, морским путем.

— Я так и планировал. До Дара — полтора-два часа хода на скоростном катере.

— Спасибо. Мистер Мбаго, вы устроили нам чудесную поездку. Я хочу выпить за ваше здоровье, за процветание вашей семьи…

Утром у причала их ждал с детства знакомый катер на подводных крыльях типа «Метеор», явно изготовленный в Советском Союзе. Родик обрадовался ему, как родному, и громко выразил свои эмоции несколькими нецензурными эпитетами. Неожиданно он услышал, как кто-то в той же манере пожурил его за то, что он матерится в общественном месте.

Родик обернулся и увидел двух молодых людей, внешность которых, несмотря на загар, не оставляла сомнения в их происхождении.

— Привет. Вы откуда? — больше для того, чтобы начать разговор, спросил Родик.

— Мы из Поти, — радостно улыбнулся один из парней.

— А мы из Москвы, — сообщил Родик. — Давайте знакомиться. Это Рифат, меня зовут Родион, а это наш партнер — мистер Мбаго. Вы чем занимаетесь?

— У нас тут бизнес. Мы переправили сюда шесть судов. Открыли офис, прилично зарабатываем. Меня зовут Георгий, моего помощника — Марат. Проходите. Мы вас сейчас познакомим со всем экипажем. У нас редко бывают свои. Услышали мат и обрадовались. Что там у вас в Москве за буза произошла?

— Да сами не успели разобраться. Пришлось сюда ехать. Думаю, что это плановое мероприятие наших руководителей.

— Мы тут много чего наслушались, и нам так не кажется…

— Ладно, ребята, не мучайте себя политикой. Давайте лучше выпьем за встречу.

— С удовольствием!

Родик достал чудом сохранившуюся бутылку водки и спросил:

— Стаканы на судне есть?

— Какое же судно без стаканов? Давно водку не пили… Мы вас тоже угостим местным напитком под названием «Виски», — ответил Марат. — Вот только отчалим.

— Отдадим концы, — поправил Родик.

— Концы — это в СССР отдают, а здесь будем отчаливать. Чем вы здесь собираетесь заниматься?

— Внедряем технологии по переработке сельскохозяйственной продукции.

— Это ничего, можно. А то тут одни приезжали золото добывать… Ха-ха. Хорошо, что своими ножками утопали.

— Что, им лицензии не дали? — спросил Рифат.

— Дали… Потом еще добавили. Вы что, с неба свалились?

— С неба, — чтобы перевести разговор на другую тему, сказал Родик. — Сюда прилетели на самолетике. Его африканка пилотировала. Я чуть от страха не помер, но потом подарил ей матрешку, и все обошлось.

— Африканки — это нечто. Есть очень-очень… но опасно. Это как русская рулетка. Восемь из десяти могут таким наградить, что всю жизнь лечиться будешь. А им мы нравимся.

— Это вам так кажется, — заметил Рифат. — Вы думаете, что если они до вас дотрагиваются, то это знак сексуального интереса? Ошибаетесь. Они так общаются.

— Я не это имею в виду. Мы здесь уже больше года, все знаем. Их только позови… Они тут же за твой банан ухватятся. Первобытный инстинкт, а если еще доллар дать… Ну, вроде все загрузились. Поднимайтесь вон туда. Подождите чуть-чуть, сейчас из порта выйдем и присоединимся к вам.

5 глава

Там, где существует одна общая всеподавляющая цель, не остается места ни для каких общих правил и этических норм.

Ф. Хайек

Приближался новый, тысяча девятьсот девяносто второй год. За месяцы, прошедшие с памятных событий ГКЧП, все стремительно изменилось. Никто не знал, какие сюрпризы готовит заложенная в августе социально-политическая мина. Страна кипела переменами. Люди реагировали на них по-разному. Одни, как бы стараясь отомстить за свои унижения и вынужденную ложь, публично жгли недавно еще самое дорогое — партийные билеты; другие, не зная, куда себя приложить, боролись за возвращение городам и улицам старых дореволюционных названий; третьи по западному образцу создавали партии и двухпалатный Верховный Совет; четвертые, уверовав в невероятное, ждали прихода Сталина; бабушки на дворовых скамейках в очередной раз предрекали наступление конца света. Многие пили и ничего не хотели делать, хотя после второй бутылки заводили разговор о водовороте каких-то глобальных перемен, но каких — понять было трудно. Средства массовой информации по-детски радовались всему — от празднования ста дней президентства в России и отпуска цен до наделения Ельцина всевластием и чрезвычайными полномочиями. Капиталистические радиоголоса ликовали, делая псевдосерьезные анализы будущих перспектив страны.

Руководство металось в экономической беспомощности двоевластия, то выдвигая капиталистические принципы свободного рынка, то запуская социалистические регуляторы, сводящие на нет все предыдущие усилия, то пытаясь возродить двуглавого имперского орла. Вместо него получалось другое, тоже неизвестное науке, создание без головы, но с двумя нижними частями тела, не способными вместе произвести даже естественные отправления.

Центральная власть, олицетворяемая Горбачевым, по инерции, вероятно, понимая отсутствие перспектив, развивала идеи перестройки в условиях дезинтеграции. При этом президент СССР по примеру Ленина в Разливе был занят совместно со своей выдающейся женой Раисой Максимовной созданием основополагающего печатного труда, надеясь с его помощью сохранить целостность вверенного ему Союза.

Странно, но союзные республики, не понимая важности такой работы, активно образовывали собственное управление, включая армию, правительственный аппарат, банковскую систему и другие самостоятельные структуры, которые неминуемо должны были уничтожить сам объект исследования союзного президента и его окружения.

Ельцин, получив неограниченные полномочия президента и премьер-министра РСФСР, тоже писал книгу, хотя устно высказывать заложенные в ней мысли не мог и потому отменил свой доклад на сессии Верховного Совета. Он, опираясь на огромный опыт прорабской работы на советских стройках, пытался формировать заведомо неформируемое, а цензурно объяснить, как это делать, был не в состоянии. Строительный способ — «слой мата — слой бетона» — не работал.

Все понимали одно: великая держава перестает существовать и распадается на отдельные беспомощные государства, разрываемые внутренними противоречиями во всех областях жизни. Никто не знал, хорошо это или плохо, общественное мнение по этому поводу разделилось. Вообще понятия «хорошо», «плохо», «полезно», «вредно» непрерывно подменяли друг друга. Все стало относительным. Даже когда Россия потеряла Крым, многие восприняли эту трагедию как позитивное проявление новых для страны свобод.

Приехав из Африки, Родик первое время активно поглощал информацию, но мозг его, привыкший к логическому мышлению и однозначным формулировкам, вскоре заблокировал даже примитивный анализ, что исключило какое-либо участие в происходящих событиях даже на уровне бытового обсуждения будущего. Газет он не читал, а вечерние информационные программы проходили перед его взором как привычный калейдоскоп, не затрагивающий мыслительного процесса. Впрочем, и многие другие действия и события, составляющие быт Родика, стали интересовать его в меньшей степени. Однако даже если бы обстановка в обществе была идеальной и логичной, реакция его изменилась бы не сильно. Так случалось всегда, когда появлялась Цель. Противодействовать движению к Цели Родик не умел, а обращаться к психотерапевтам, относящим такие реакции к трудоголизму и старающимся с этим бороться, было не принято.

Родик, впадая в такое состояние, продолжал выполнять свойственные ему действия — от повседневных обязанностей до развлечений и хобби. Однако делал он это без участия мозга — на одних только эмоциях и рефлексах. Мыслительный аппарат был занят лишь стремлением к Цели и переставал обращать внимание на очень важные, но не относящиеся непосредственно к главному делу события. Это не раз приводило Родика к большим проблемам. Часто даже получалось так, что Цель достигалась, а эффект от этого терялся в ворохе накопленных за это время неурядиц.

В такие периоды мозг Родика непрерывно выдавал ответы на вопрос «Как делать?». Причем ответы эти были в большинстве своем безошибочными. Просыпаясь, Родик уже был переполнен ими, весь день проходил в их реализации, а во сне мозг формировал новые. Эта цепочка поглощала всю энергию мозга и не разрывалась ни на минуту, иногда подавляя эмоциональную сферу. Как-то Родик, находясь в таком положении в связи с работой над докторской диссертацией, присутствовал в крематории на похоронах достаточно близкого человека. В самый разгар траурной церемонии мозг, несмотря на то что его хозяин осознавал кощунственность подобного поведения, проанализировал конструкцию подачи фоба и выдал давно искомое решение проблемы перемещения источника излучения к месту эксперимента…

Вот в таком фудоголическом состоянии Родик пребывал уже несколько месяцев. Цель на этот раз была самой крупной в его жизни — бизнес-план предусматривал почти два миллиона долларов затрат и шесть с лишним миллионов долларов чистой годовой прибыли. До февраля девяносто второго года совместно с Академией наук, под руководством известного геммолога профессора Сировича, они должны были провести работы в районах Умба и Мерелани с целью оконтурирования горных участков для добычи минералов. Боря, получив из Танзании наконец созревший кардамон, произвел пробную сушку. Лабораторные исследования соответствующих характеристик свидетельствовали о том, что изготовлен зеленый кардамон с выходом не менее восьмидесяти процентов от объема собранного. Даже если при переходе к промышленному производству выход уменьшится в два раза, экономика получалась фантастической. Поэтому приняли решение о срочном создании промышленной установки, основные детали которой, затормозив выпуск терраблоковых прессов, произвели в рекордно короткие сроки. В Тангу ушло несколько морских контейнеров с деталями сушилки, горным инструментом, мотоциклом «Урал», кондиционерами, грохотом, отсадочными машинами, холодильниками, походными кроватями, палатками, тентами, электростанцией и множеством другого мелкого и крупного оборудования, перечень которого с фудом умещался на семнадцати страницах. Боря со своими сотрудниками находился в Танге. По плану, они должны были запустить производство к Новому году и не позднее января выдать первую партию кардамона, урожай которого обещали собрать в достаточном количестве в связи с благоприятными погодными условиями.

С финансами все складывалось нормально. Григорий Михайлович возвратил требуемые оборотные средства, которых суммарно с прибылью от производств хватало на все. Деньги из Внешэкономбанка без видимых проблем перевели в Дар-эс-Салам на расчетный счет уже зарегистрированного в Танзании совместного предприятия, без осложнений прошедшего все стадии натурализации в союзном МИДе. Родик расходовал эти средства очень экономно, стараясь прибегать к ним только в случаях крайней необходимости и лишь для ремонтно-строительных задач, которые после долгих споров с мистером Мбаго взял на себя. Ему хотелось иметь резерв на случай непредвиденных трат при запланированных на начало следующего года геолого-разведочных и производственных работах. Мелкие направления, проводимые в Солнечногорске еще со времен НТТМ, Родик сразу после приезда из Танзании закрыл, хотя это вызвало ряд экономических претензий как со стороны работников, так и со стороны контрагентов. По производству сетки рабица он удовлетворил их, подарив коллективу все оборудование и запасы сырья, включая хранящиеся на складе термопластавтоматы, фрезерные станки и комплект приспособлений для изготовления гвоздей, купленный по случаю еще несколько лет назад. Другие претензии уже он сам имел к контрагентам, не желающим возвращать полученные предоплаты. Пришлось брать на работу юриста, который активно занялся арбитражными исками. Действия по ним Родик контролировал больше из любопытства, стараясь постичь азы юриспруденции.

Все остальные направления он почти перестал контролировать, отложив на будущее их реорганизацию. Саша, Серафима и Юра действовали почти самостоятельно.

Финансирование оборотных средств отслеживала бухгалтерия, а других проблем не возникало, правда, и успехов было мало.

Движение к Цели отодвинуло на дальний план и интерес к Таджикистану, хотя там происходили не менее, а, может быть, более драматичные, чем в России, события. Руководство республики во главе с Макхамовым, поддержавшее ГКЧП, ушло в отставку, вернув власть ленинабадским коммунистам, что, в отсутствии контроля со стороны Москвы, вызвало резкое ослабление клановой легитимности. Несмотря на усилия новой власти и приведенного к президентской присяге Набиева, таджикское общество со свойственной Востоку непримиримостью разделилось на «юрчиков» и «вовчиков». «Юрчики» олицетворяли социалистические идеалы Ленина, Сталина и Андропова, а «вовчики» — ваххабитские принципы. Разрываемый теми же противоречиями Верховный Совет в качестве попытки консолидации двух полярных общественных течений объявил государственную независимость Таджикистана. Однако вместо ожидаемого объединения произошла дестабилизация, а последовавшие за этим выборы президента усугубили противостояние двух чуждых идеологий. Двуполярное таджикское общество, не привыкшее к самостоятельному управлению, металось от одной крайности к другой и, по всем оценкам, вот-вот должно было взорваться.

Таджикское окружение Родика чувствовало это особенно остро. Иногда по несколько раз в день в офисе раздавались междугородние телефонные звонки, по специфическому звуку которых Родик безошибочно определял, что они из Душанбе. Все душанбинские знакомые, надеясь на наличие у него связей и денежных возможностей, пытались хоть как-то упрочить свое положение. Родик сначала всех выслушивал, но вскоре, поняв бессмысленность подобной траты времени, просто перестал поднимать трубку.

Единственными, с кем он общался, были Окса и Абдужаллол — два самых близких человека. Абдужаллол, продолжая заниматься безопасностью республики, иногда посвящал Родика в тонкости сложных многофакторных событий, расставляя необходимые акценты и давая объективные оценки происходящему. Однако и он собирался уезжать, хотя не по своей воле. Его как сотрудника пока еще союзной организации переводили на работу в Воронеж. Окса же изнывала от безделья. Ехать в Москву повода не было, всех работников кооператива Родик уволил, а ее дела в Душанбе ограничивались уборкой в Родиковой квартире, получением выписок из банков и проведением необходимых текущих платежей, которых с каждым месяцем становилось все меньше.

Неразбериха в таджикском правительстве сводила на нет любые усилия Родика по обязательствам в части изготовления терраблоковых прессов. Всем было не до того, хотя о прекращении финансирования никто и не помышлял. Родик осознавал, что тем людям, с которыми он общался, нужны были только откаты. О поставках автомобилей «Волга» или возврате денег за них говорить вообще не приходилось, хотя Родик, пренебрегая восточными принципами, направил в Министерство транспорта письмо с просьбой вернуть ему деньги. Устно попросил Абдулло Рахимовича, все еще занимающего пост заместителя министра и недавно усилиями Родика получившего диплом о защите кандидатской диссертации, ускорить этот процесс в связи с инфляцией.

Однако достижению Цели таджикские проблемы практически не мешали. Все сводилось к нескольким десяткам минут телефонных разговоров в неделю.

Последним, что привязывало Родика к Таджикистану, был заграничный паспорт. Родик продолжал ездить за рубеж с таджикским паспортом, что противоречило его статусу учредителя совместного предприятия и вызывало массу вопросов. В очередной приезд Абдужаллола, теперь часто бывающего в Москве в связи с переводом в Воронеж, Родик спросил, как сделать так, чтобы таджикское разрешение на выдачу загранпаспорта стало бы основанием для получения нового в Москве. Через несколько недель Абдужаллол перезвонил и сообщил, что можно официально в Москве отдать документы на оформление заграничного паспорта. В случае возникновения сложностей надо сослаться на разрешение, номер которого он продиктовал. Родик подключил Григория Михайловича и через месяц стал обладателем совершенно законного заграничного паспорта.

Так завершался бурный тысяча девятьсот девяносто первый год и приходил полный надежд и планов девяносто второй, который, по мнению Родика, должен был стать годом огромных финансовых и производственных свершений, годом достижения самой значимой, как ему казалось, Цели.

6 глава

Главное всюду — начать: начало — важнейшая часть дел.

Авсоний

Новый год Родик встретил с семьей дома. Решили никуда не ехать, поскольку он двенадцатого января вместе с Борей (тот, изображая рьяного семьянина и оставив своих сотрудников в Танзании, прилетел на праздник в Москву), Игорем Николаевичем Сировичем и его коллегами вылетал в Дар-эс-Салам. Планировалось длительное пребывание в Танзании. Как говорится, «до победного конца». Необходимое оборудование для геолого-разведочных работ уже находилось в Танге. Там же Боря успешно запустил сушилку и изготовил на ней пробные партии зеленого кардамона, хотя с сырьем пока было трудно — сезон еще не начался, и пришлось доставлять его из отдаленного района, где кардамон частично успел созреть. Отправлять эти партии на международную сертификацию не имело смысла, поскольку при промышленном производстве могли появиться отличия. Поэтому ограничились предварительным анализом в Москве. Результат превзошел все ожидания. Содержание Д-барнеола, барни-лацитата, камфоры, неролидора, линалола было близко к верхнему пределу требований при выходе сортированного зеленого кардамона — почти шестьдесят процентов. Это в двадцать— тридцать раз превосходило показатели, получаемые даже при сушке с использованием дровяных печей и сушильных камер статического типа, только внедряемых в Танзании. Экономика выглядела более чем фантастической, а учитывая то, что все мировое производство такого продукта не превышало пяти тонн в год, маячила возможность поглотить весь мировой рынок и стать практически монополистами. Основным же поставщикам — Индии, Цейлону, Шри-Ланке и Гватемале — оставить рынок дешевого желтого и черного кардамона. Танзанийцев, с одной стороны, такая перспектива радовала, а с другой — пугала необходимостью ликвидации огромного для страны количества рабочих мест и возникновением связанной с этим социальной напряженности. Давний спор Родика и мистера Мбаго о технологической революции, ручном труде и путях развития Африки вспыхнул с новой силой.

Мистер Мбаго считал необходимым сохранить имеющиеся рабочие места и даже увеличить их количество. При этом выпуск зеленого кардамона ограничить десятью — пятнадцатью тоннами в год, что, по его мнению, не повлияет на мировые закупочные цены и оставит прежним соотношение сил на рынке как внутри страны, так и за рубежом. Он вообще опасался каких-либо резких изменений. Родик придерживался совершенно противоположной концепции. Он хотел взорвать рынок. Для этого надо было изготовить столько зеленого кардамона, сколько позволяли производственные возможности. По его оценкам, это составляло более ста пятидесяти тонн, а если научиться сохранять сырье, то и больше. Цены при этом, по его расчетам, должны были уменьшиться в два-три раза. На этом фоне следовало организовать дополнительный демпинг и «задушить» других производителей. Что же касается социальных проблем, то он предлагал обратиться в правительство по поводу выделения пособий по безработице из средств, получаемых в виде налогов и других сборов при продаже зеленого кардамона. Он резонно полагал, что переводить хорошее сырье в дешевый желтый кардамон нерационально с любых позиций.

Спор этот пока носил теоретический характер. Все это понимали и не вмешивались, ожидая, что будущее расставит все по своим местам. Удивительно, что даже после общения с коммерсантами из Поти, недвусмысленно намекнувшими на возможные проблемы при входе в существующий бизнес, ни Родик, ни мистер Мбаго не приняли в расчет ущемление интересов многочисленных посредников и спекулянтов, живущих продажей кардамона. Будучи воспитаны на социалистической государственной монополии, они полагали, что карт-бланш от правительства дает им право по своему усмотрению управлять ситуацией.

Ничто уже не могло остановить промышленное производство, начало которого запланировали на конец января. Причем выпуск продукции было решено начать без сертификации, а образцы для исследования в Международном биохимическом центре отобрать из первых партий. Такое решение было полностью экономически оправдано, поскольку реализация готового кардамона, требующая наличия сертификата, планировалась на весну, а риск получить не тот продукт при производстве, судя по заверениям Бори и анализам пробных партий, практически равнялся нулю. Казалось, что все ясно — и с чего начать, и чем все должно завершиться.

Последние дни перед отлетом Родик провел в возбужденно-приподнятом настроении. Хотелось побыстрее приступить к работам в Танзании, и даже лыжный поход с женой и дочкой не доставил ему обычной радости. Его душа и мозг уже находились в Африке. Он еще и еще раз прокручивал в голове основные этапы предстоящих действий, стараясь найти в них что-то новое, не до конца продуманное. Спал он мало, а когда наконец засыпал, сознание порождало сны, в которых снова возникала Африка.

Перелет из Москвы в Дар-эс-Салам прошел для Родика на редкость легко и быстро. Это, вероятно, было связано с Игорем Николаевичем Сировичем, оказавшимся на редкость хорошим собеседником и человеком с очень близким Родику кругом интересов и жизненных устремлений. Игорь Николаевич был лет на пятнадцать старше Родика, но это никак не влияло на их отношения.

Родик имел давно сложившееся представление о геологах. Он считал, что это опытные и закаленные трудностями люди, способные переносить неудобства и невзгоды полевой работы, умеющие все делать своими руками, обладающие навыками для решения любых задач — от организации коллективов до обыденного приготовления пищи, обустройства жилья, охоты и рыбалки. Именно таким, судя по рассказам Юры и подчиненных, был профессор Сирович, прошедший пешком почти всю страну и имеющий глубокие познания не только в области геологии и геммологии, но и в производстве ювелирных изделий и огранке камней.

Внешне Игорь Николаевич тоже выглядел как типичный геолог: окладистая борода, по-спортивному подтянутая фигура, несколько сгорбленная, вероятно, от частого ношения рюкзака, гладко зачесанные волосы, загрубевшее лицо, по которому трудно было определить возраст. К тому же Игорь Николаевич мог и любил выпить, при этом почти не пьянея, и это добавило ему авторитета в глазах Родика.

С первых минут общения Родик понял: все рассказы про достоинства Игоря Николаевича — правда, и пожалел, что они не познакомились раньше. Для Игоря Николаевича это была первая поездка за рубеж, и потому он пребывал в состоянии почти эйфорическом, что придавало их беседам дополнительной остроты и занимательности.

Родик больше слушал, чем говорил — а такое происходило с ним очень редко. За время полета они смогли обсудить огромное количество вопросов, но было ясно: интересные темы еще не исчерпаны. Родик уже жалел о скором расставании — Игорю Николаевичу предстояло сначала заняться изучением карт и различного геофизического материала в Дар-эс-Саламе, а потом отправиться в глубь страны для оконтуривания участков добычи минералов, разработки проектов будущих поселков, водных стоков и проведения других исследований, необходимых для намеченных горных работ.

Родик же должен был организовать деятельность предприятия в Танге и, кроме того, обеспечить материально-техническое снабжение экспедиции Сировича.

7 глава

Лишь в конце работы мы обычно узнаем, с чего нужно было ее начинать.

Б. Паскаль

Вот уже две недели Родик работал в Танге. Весь коллектив разместился в небольшой гостинице на окраине города. Ее выбор в основном определялся ценой и территориальной близостью к производственной площадке. Гостиница была не очень благоустроенной, и в представлениях Родика ее сервис никак нельзя было отнести к какой-либо категории, даже если забыть о возможной звездной классификации. Лена уехала в Москву, и в целях экономии Родик поселился в одной, хотя и очень большой, комнате с Борей. Они называли ее штабной. Такое название, привычное для Родика со времен студенческих строительных отрядов, прижилось, и вскоре все стали использовать его, тем более что оно полностью соответствовало ее назначению. Здесь собирались после трудового дня, чтобы пообщаться, закусить и выпить. Здесь же Родик работал, как в офисе, поскольку на производственной площадке никаких условий для этого не было. Здесь он выдавал зарплату. Сюда мистер Мбаго приносил корреспонденцию, включая личные письма из Москвы. Сюда же сдавали свою корреспонденцию сотрудники для отправки в Москву. Здесь наконец хранилось самое ценное оборудование и документация.

Такая организация оказалась удобной еще и потому, что в штабной комнате почти круглые сутки находились либо Родик, либо Боря. Это решало проблемы со связью, а координировать по телефону и факсу приходилось очень многое.

Смущало Родика лишь то, что он спал достаточно чувствительно. Боря же ночью часто разговаривал сам с собой и издавал много других звуков, будящих Родика, особенно в предрассветные часы. Проснувшись, он обычно долго не мог заснуть. Ему начинало казаться, что из-за москитной сетки усиливается духота, но откинуть ее не решался. Он мучился, вертелся, а утром на руках и ногах обнаруживал рисунок, повторяющий тот, что был выткан на москитной сетке. Сначала он удивлялся, но вскоре понял: комары умудрялись искусать его, когда он, ворочаясь, прислонялся к сетке.

Однако эти страдания продлились недолго. Спустя несколько дней после отъезда Лены Боря, не способный существовать без женщины, стал с вечера исчезать, а появлялся только утром. Родик, привыкший контролировать ситуацию и опасающийся за Борину жизнь и здоровье, попытался прекратить его похождения. Произошел тяжелый разговор. Боря смирился, но вместе с этим у него появились чудачества, мешающие работе. Пришлось подключить мистера Мбаго и найти безопасный, по мнению танзанийцев, вариант. Боря же после этого вообще практически перестал ночевать в гостинице.

Родик, втайне завидуя ему, не упускал случая подшутить. Он мог утром не открывать Боре дверь, требуя предъявить справку об отсутствии венерических болезней, во время еды прыскал на него виски, а, выпивая, выдыхал в его сторону со словами: «дезинфекция тонким слоем». Изобретательность Родика в этой части не имела границ. Боря молча терпел, что еще больше распаляло Родика. Эти шутки, впрочем, были небезосновательны — в Танзании, по официальным данным, свыше половины населения имело венерические заболевания.

Именно этот факт, помноженный на врожденную брезгливость, удерживал Родика от того, чтобы последовать примеру Бори. Хотя он часто вспоминал дни, проведенные в венесуэльском публичном доме, а живой подарок мистера Мбаго, сделанный при первом посещении Танзании, будоражил воображение…

Все развивалось по плану. Переработка кардамона шла практически «с колес». Склад сырья был минимальным. За две недели удалось изготовить более двадцати тонн, что поражало всех без исключения танзанийцев — от рабочих, занятых на сортировке и упаковке, до руководителей бригад и африканских коллег. Информация о таком масштабном производстве быстро распространялась по стране. Появилось несколько заметок сперва в местной прессе, а потом и в газетах, издаваемых в Дар-эс-Саламе. Производство начали посещать различные люди, задающие самые неожиданные вопросы. Требовалось срочно сертифицировать производство и продукцию. Проблема сертификации кардамона волновала всех, и Родик, посоветовавшись с Борей, занялся отбором образцов, подойдя к этому как грамотный физик, знающий теорию погрешностей. Такая работа заняла почти неделю, и в первых числах февраля Родик и мистер Мбаго подписали соответствующий акт и опечатали две одинаковые коробки с образцами, одна из которых должна была отправиться в Лондон, а другая — в Москву.

В Лондон планировал лететь мистер Луспа — единственный из сотрудников и учредителей «РУСТАНа», имеющий многократную английскую визу и, по его словам, массу связей в различных организациях Англии. По заверениям мистера Луспа, работы по сертификации должны были пройти в его присутствии и максимум за неделю. Он планировал лететь сразу после получения факсового подтверждения оплаты сертификационных работ.

В Москву коробку любезно согласился переслать посол по своим дипломатическим каналам, минуя таможенные и санэпидемиологические формальности. Вообще посол живо интересовался ходом работ и даже один раз лично приехал на производство. Выглядел он теперь совсем по-другому, став послом России и, вероятно, получив какие-то денежные средства и поддержку. Поэтому его чрезвычайно волновало, что на всех документах фигурирует название «танзанийско-советское предприятие». Он настоятельно рекомендовал сменить название на «танзанийско-российское». При этом с каким-то раболепским придыханием хвалил Ельцина и великого экономиста Гайдара, газетно комментируя их действия.

Родик дипломатично со всем соглашался, хотя все время порывался спросить чиновника об обещанном обмене валюты и его партийной принадлежности.

Подготовка экспедиции Сировича шла полным ходом и близилась к завершению. С оборудованием проблем не было. Задерживала только теоретическая работа, которую проводил Игорь Николаевич в Дар-эс-Саламе. Родик периодически связывался с ним по телефону. Однако эти короткие разговоры не устраивали Игоря Николаевича, и он передавал через мистера Мбаго, курсирующего между Тангой и Дар-эс-Саламом, небольшие письма. Родику было приятно получать эти письма. Он давно сам не писал, и ему не писали. Кроме того, переписка давала возможность составить стройную картину проводимой работы, которую Родик должен был контролировать, и он просто подшивал их в отчетную документацию. Письма всегда начинались словами «Дорогие друзья», которые Игорь Николаевич почему-то писал по-английски.

«Наши хозяева очень предупредительны и внимательны, — сообщал в первом письме Игорь Николаевич. — Опекают нас Майкл, мистер Мбаго и мистер Луспа. Вчера посетили рай земной — поместье мистера Мбаго. И вообще впечатлений очень много — почти все впервые. Есть мелкие неудобства, но положительные эмоции преобладают. Здоровы. Из неприятностей — на второй день у меня на улице сорвали с руки часы…

Самое лучшее место здесь, конечно, пляж Osterbay. Посещаем его регулярно, а по вечерам никуда не выходим — опасаемся. Работаем много.

С топографическими картами все в порядке. Зато геологической карты на нужные площади, увы, не заказали к нашему приезду. Есть и другие несуразности.

В целом наши партнеры, бесспорно, стремятся к успеху, но рассчитывают, что вот мы приедем и все расскажем — где искать и где копать…»

«…Дело пошло веселее, — писал Сирович во втором письме. — В работу активно включился мистер Луспа. Оказывается, он сам возглавляет компанию «Gem Craft», которая ведет работы на юге. Он, судя по всему, достаточно квалифицированный геолог и знаток месторождений. Он достал нам геологическую карту, по которой удалось провести анализ ситуации…»

«Успехов пока мало, все идет вяло, — читал Родик в третьем письме. — Тот самый участок, который, помните, изображен на карте в статье Солсбери, занят полностью таиландско-танзанийским совместным предприятием. Участок Мерелани, Аруша, тоже оккупирован большим количеством старателей. Правда, выяснилось, что, помимо танзанита, там добывают также очень ценный зеленый гроссуляр, а многие лицензии старателей ликвидированы.

Мы все рассчитываем, что найдем свободный перспективный участок. Если этого не произойдет, то вынуждены будем вступить в партнерство с «Gem Craft». Мистер Луспа не возражает, а для нас в целом это неплохой вариант, чтобы зацепиться и сделать первый оборот…»

«…При анализе геологических карт мы сумели наметить площади для нашей экспедиции, — писал Игорь Николаевич в четвертом письме. — На этих площадях, к сожалению, находится огромное количество мелких проспекторских участков. Сейчас уточняем их местоположение. В пятницу надеюсь с вами увидеться — наш путь лежит через Тангу. Думаю, что на их обследование уйдет пять-семь дней. Затем наши друзья хотят, чтобы мы отправились в горы Лелатемп (Аруша), где также предстоит, по-видимому, выбор свободного участка.

На выбранных участках, кроме рубинов, имеются месторождения циркона и зеленого турмалина. Лицензии можно брать на все участки. Будем производить геолого-разведочные работы с попутной добычей и с минимальной техникой.

Кстати, о золоте. Мы провели осторожный разговор о возможном нашем участии, сославшись на привлечение крупного советского специалиста. Реакция очень положительная…»

В пятницу к обеду, как и обещал Игорь Николаевич, в Тангу прибыла вся геологическая партия. Утром они должны были выехать в район Умбе, а потом — в Арушу. Погода стояла не очень хорошая, особенно для намеченного шлихового опробования рек и ручьев, способных разлиться от дождей. Да и шурфование могло быть осложнено. Несмотря на это, Родик увидел Игоря Николаевича в приподнятом настроении, полного планов и надежд. Расстраивала того лишь невозможность отработать полноценный полевой сезон, из-за чего он, вероятно, не сможет задать все шурфовые линии и гарантированно получить новые участки с максимальным содержанием минералов. Однако Сирович с оптимизмом полагался на удачу и свою интуицию.

Родик накрыл в штабной комнате стол. Получились душевные проводы.

Утром, прощаясь с Игорем Николаевичем и его сотрудниками, он очень жалел, что не составит им компанию. Ночью ему снился длинный сон, в котором он находил какие-то крупные и изумительно чистые зеленые кристаллы.

Проснувшись, Родик первым делом опробовал рацию. Связь была прекрасная — экспедиция уже достигла хребта Усамбары… Родик еще раз пожалел, что не участвует в этом предприятии, и переключил все внимание на проблемы доставки кардамонового сырья.

8 глава

Купи прежде картину, а после рамку!

Козьма Прутков

Недаром говорят, что понедельник — день тяжелый. С утра не привезли сырье. Рифат долго обзванивал поставщиков, но ничего выяснить не удалось. По их словам, все было отгружено. Наконец, около одиннадцати часов позвонили непонятно откуда и сообщили, что грузовик сломался где-то в горах. Больше никакой информации не поступало, а за субботу и воскресенье практически все запасы кардамона переработали. Сушилку пришлось остановить, работников занять уборкой территории и помещений.

К обеду в штабной комнате появился мистер Мбаго. Родик уже научился различать эмоции на лицах африканцев и, посмотрев на него, понял, что произошли серьезные неприятности.

Рифат был на производстве, а со слов мистера Мбаго Родик разобрал только, что проблемы связаны с Лондоном и анализом кардамона.

Поняв важность вопроса, он предложил поехать на производство, где находился Рифат и, главное, Боря.

Рифат и Боря встретили их около ворот — там они вдвоем руководили ремонтом дороги. Мистер Мбаго на суахили объяснил Рифату суть проблемы.

Оказывается, мистер Луспа позвонил из Лондона и сообщил, что проведенный анализ не подтверждает качества предоставленных образцов. Специалисты утверждают, что это обыкновенный желтый кардамон. И хотя цветовые характеристики у него близки к зеленому, биохимический состав совершенно не тот. В требуемые параметры укладываются только калий, натрий, цинк и борнилацитат. Все остальные компоненты соответствуют семенам желтого кардамона.

— Мистер Мбаго, мы будем разбираться. Не волнуйтесь. Вероятно, это ошибка. Занимайтесь своими делами. Я все проконтролирую, выясню, и мы вместе с вами примем соответствующее решение, — успокоил всех Родик.

— Хорошо, разбирайтесь. Я передам ваши слова мистеру Луспа.

— Боря, как это понимать? — спросил Родик, как только мистер Мбаго уехал. — Ты соображаешь, что даже если это случайность, нам придется всю жизнь отмываться. Мы же не научно-исследовательской работой занимаемся. Следовало все проверить, прежде чем отправлять в Англию.

— Такого не может быть, — задумчиво произнес Боря. — Надо срочно связаться с Москвой. Второй ящик с образцами должен быть уже там. Необходимо сделать независимую экспертизу.

— Кто там этим займется? — спросил Родик. — Твои все здесь, кроме Лены, но она — лаборант.

— Она и займется. Я скажу, к кому обратиться.

— А что это даст? Для Англии Москва — не авторитет.

— Верно. Для получения сертификата не даст ничего, а нам это необходимо. Я думаю, в Лондоне что-то перепутали.

— Дай бог… Но я сомневаюсь. Сколько мы наработали кардамона?

— Уже более пятидесяти тонн…

— Если насчет результатов — правда, то мы в диком пролете. Да и у танзанийцев сейчас начнется откат. Что им сказать?

— Ничего… Однако я уверен, что наш продукт хороший. Все технологические параметры были соблюдены. Пробные партии внешне ничем не отличались от всех остальных.

— А если ты ошибся при проведении биохимических анализов? Ведь делали их в твоей лаборатории. Вдруг что-то в аппаратуре не так? Мы же с тобой знаем, что такое определение составов. Где-то что-то не оттарировано, не отнормировано, репер сбился или еще что-то. Кроме того, сырье у тебя было какое-то раннее. Может, недозрелое?

— Нет, вряд ли. Я сам все проверял. Пусть делают в Москве независимую экспертизу… Хотя ты прав… Единственное, что мы не контролировали, — качество сырья. Вдруг в этом году кардамон уродился дефектный, и в нем другой химический состав? Скажем, мало эфирных масел…

— Это надуманно… Хотя проверить не мешает. Вообще надо наладить здесь хотя бы экспресс-анализ. Я об этом давно говорю.

— Да я об этом думал. Трудно. Тут нет специалистов, а привозить нашего — накладно.

— Обучи. Кстати, как ты сортировал кардамон?

— Естественно, только по цвету. Я обучал сам.

— Может быть, в этом ошибка? Плохо обучились? Да и критерий ли — цвет?

— Пойду на склад вскрывать мешки. Может, эти идиоты плохо отсортировали? Хотя вряд ли. У нас двойная сортировка не только по цвету, но и по размеру. Дважды ошибиться трудно.

— Пошли вместе. Я, когда брал образцы, не обращал внимания на цвет, но мне кажется, что весь кардамон был ярко-зеленым.

Обследование готовой продукции ничего не дало. Во всех вскрытых мешках был по внешнему виду зеленый кардамон. Критерий внешнего вида казался достаточно надежным — ведь именно так сотни лет отбирался из огромной массы сушеного кардамона нужный. Однако мерилом истины являлся, конечно, биохимический анализ. Поэтому надо было решать вопрос о целесообразности продолжения производства до выяснения причин случившегося. Посовещавшись, Родик и Боря решили все же не останавливать процесс. На то имелось два весомых аргумента. Во-первых, если действительно получался желтый кардамон, то он тоже имел свою цену, тем более при таком внешнем виде. Продав его, можно было несколько уменьшить возможный ущерб. Во-вторых, сырье поступало по предоплате, и прекращать отгрузку казалось нецелесообразным. Отказ от поставок привел бы к увеличению убытков.

Возвратился мистер Мбаго. Он выглядел спокойным, но по задаваемым вопросам и поведению Родик понял, что это не так. Как и Родика, его волновали не только экономические последствия, но и моральные. Вероятно, он дал обязательства на высоком правительственном уровне. Родик пытался успокоить его, а заодно и себя. Однако удавалось ему это плохо. Мистер Мбаго, выслушав партнера, продолжал сидеть напротив него и красноречиво молчать. Так прошло достаточно много времени. Наконец он поинтересовался: «Вы остановили производство?» Родик вновь пустился в объяснения…

В это время дверь штабной комнаты распахнулась, и появился Боря. Вид его страшно не понравился Родику.

— Что еще произошло? — спросил он.

— Привезли кардамон. Начали сушить. Вдруг пропала фаза… У нас сгорели два двигателя.

— Не было печали, черти накачали. Беда не приходит одна, — бездумно констатировал Родик. — Надо отдавать на перемотку. Я давно говорил, что необходимо сделать электрозащиту. Вы же уже второй раз их сжигаете. Бардак… Однако сейчас это не страшно. Темпы производства нас не очень волнуют. Ремонтируйте…

— В этом и вопрос. Мы поставили защиту, но она почему-то не сработала.

— Это не физика элементарных частиц. Надо разобраться, а пока пусть снимают движки. В сравнении со всем остальным поломка — чепуха.

— Уже дал команду. Придется покупать новые, эти мы уже перематывали. Здесь, в Танге, таких нет, я узнавал. Надо покупать в Дар-эс-Саламе.

— Борь, а почему фаза пропала?

— На трансформаторе из-за чего-то отгорел провод.

— Небось, клемму не затянули.

— Все может быть…

— Двигатели — не проблема. Завтра-послезавтра привезем. Может быть, даже лучше, что такое произошло. Я не совсем согласен с вашим решением продолжать производство, — вступил в разговор мистер Мбаго. — Вот дождемся возвращения Луспы и тогда будем думать. Я пока никому докладывать о результатах сертификации не буду. Сколько мы насушили?

— Около пятидесяти тонн, — ответил Родик.

— Не так уж и много, если учесть, что скупили почти весь урожай кардамона. Это привело к закрытию многих кустарных сушилок. В деревнях безработица. Если мы весь этот кардамон переведем в желтый, разразится скандал. Огромный скандал. Мы имеем контракты на поставку зеленого. Они будут сорваны. Страна вообще не поставит на международный рынок зеленый кардамон, цена индийского возрастет… Огромный скандал… Может быть, пока не поздно, перепродать сырье кустарям? Пусть делают грин кардамон по старинке. Мы хотя бы не взорвем рынок и займем людей, — предложил мистер Мбаго.

— Я уверен в качестве продукции! — выпалил покрасневший Боря.

— Не нервничайте, господин Борис, — отреагировал мистер Мбаго. — Я не хотел вас обидеть. Просто мысли вслух…

— Дыма без огня не бывает. Должна быть причина, необходимо ее понять. Мнения сторон ясны. Поживем — увидим. Будем ждать возвращения мистера Луспы и данных биохимического исследования из Москвы, — постарался Родик завершить неприятный разговор на примирительной ноте. — Надеюсь, что дело под монастырь не подведем.

— Прошу прощения… А вы не думаете, что это все не случайно? — вдруг вмешался Рифат. — Я слышу не только вас, но и рабочих, приезжих. Они много говорят, не обращая на меня внимания. Среди них очень есть недовольные. Вдруг это диверсия?

— Я всегда знал, что Рифат — сотрудник КГБ, — усмехнулся Родик. — Давайте не искать врагов и не сочинять детективные истории. Думаю, что все проще. Где-то ошибка. Хотя ошибка эта нам может дорого обойтись.

— Еще раз извините, но я не мог сдержаться. Конечно, это не мое дело… — слегка обиженно произнес Рифат.

— Ну почему? Ваше… Мы все очень рады, что вы болеете за общее дело. Не стесняйтесь, высказывайтесь. Ваше мнение нам важно, — похвалил Родик.

— Если это так, то позвольте задать один вопрос… Мы можем как-то отличить сухой кардамон, который изготавливаем, от кардамона, посушенного ну, скажем, в деревне Минди?

— Теоретически можем, но для этого надо делать спектральный анализ и искать характерные линии. Наша установка должна оставлять следы, — ответил Боря.

— А это сложно? — не успокаивался Рифат.

— В Москве относительно не сложно. Я могу заказать такой анализ в институте неорганической химии Академии наук, — сообщил Родик. — Правда, надо анализировать и другие продукты сушки.

— Я предлагаю это сделать, — настаивал Рифат.

— Вы подозреваете подмену? — удивился Родик.

— Да…

— Мы вместе с мистером Мбаго опечатывали образцы. Подменить их достаточно трудно, — усомнился Родик.

— Но теоретически же возможно? — упрямился Рифат.

— Ну хорошо. Боря, надо посушить что-то еще, кроме кардамона, и послать в Москву. Однако английские результаты это уже не изменит, — согласился Родик. — Хотя можно связаться с мистером Луспой. Пусть он попробует забрать наши образцы. Мы их проверим. Мистер Мбаго, вы это сделаете?

— Постараюсь, хотя вдруг это обидит мистера Луспу? Я считаю, что подмена исключена.

— Я тоже в этом уверен, — успокоил Родик. — И, полагаю, мистер Луспа нас правильно поймет.

— А что ты хочешь сушить? Маленькая загрузка нерентабельна. Будем греть воздух, — усомнился Боря.

— Меня это не пугает. Мы сейчас в таком дерьме… Чуть больше убытков, чуть меньше… А посушить в промышленных условиях что-то другое даже интересно. Вдруг с кардамоном придется кончать… Пока меняем двигатели — подумай, что просушить. Может, гвоздику? Она поспела?

Все промолчали, а Родик заметил про себя: он уже допускает возможность краха кардамоновой программы и ищет альтернативные варианты.

9 глава

Беда вымучит, беда и выучит.

Народная пословица

Здание гостиницы фасадом выходило на улицу. То ли поэтому, то ли из-за архитектурно-строительных особенностей в номере было очень шумно. Ночью любой проезжающий автомобиль заполнял звуком двигателя комнату и мешал спать. Если же проезжала тяжелая машина, то все здание начинало вибрировать. Со временем Родик привык к этому и просыпался редко. Сегодня же их с Борей разбудил не только грохот тяжелых машин, но и вой сирен. Родик встал и через противомоскитную сетку попробовал разглядеть улицу, однако увидел только дальнее мелькание огней.

— Устал я от этого шума, — сонно сказал Боря. — Надо переселиться.

— Тебе ли ворчать? Ты здесь спишь раз в год по обещанию. Удобнее для работы места нет, — отозвался Родик. — К шуму я почти привык. Это какие-то специальные машины. Что-то случилось.

— У них постоянно что-то случается…

В это время в дверь комнаты постучали. Родик открыл. На пороге стоял служащий отеля. Из всего сказанного Родик понял, что ему надо спуститься в холл и поговорить по телефону. Он указал на стоящий в комнате аппарат и предложил соединить его. По непонятным причинам служащий отказался. Родик, нехотя натянув джинсы, спустился и взял трубку. Из услышанного в ответ на его «ес» монолога, произнесенного на английском языке, Родик понял, что на территории «РУСТАН» произошел пожар.

— Файер?[2] — уточнил Родик.

— Ес, — подтвердил голос в телефонной трубке.

— Сейчас приеду! — крикнул Родик по-русски и ринулся по лестнице назад в штабную комнату.

Боря лежал на кровати за опущенной противомоскитной сеткой.

— Вставай. У нас чепэ. Похоже, пожар! — возбужденно гаркнул Родик и побежал будить Рифата.

Тот жил в комнате вместе с двумя сотрудниками Бори. Сообщение о пожаре выкинуло всех из постелей.

— Рифат, быстро выдвигаемся на площадку, — скомандовал Родик, — а вы оставайтесь здесь и ждите распоряжений. Разберемся и свяжемся.

— Родион Иванович, мы с вами. Что нам здесь делать? Там мы можем оказаться нужнее, — одновременно заявили сотрудники.

— Ладно, но только быстрее собирайтесь. Жду на улице.

Обычно работников доставляли из гостиницы утром на производство и вечером обратно автомобилем. Иногда днем Родик ездил на автобусе. Сейчас же не было ни того ни другого.

— Придется добираться на одиннадцатом номере трамвая, — грустно пошутил Родик, когда все собрались.

Быстрым шагом вышли на проезжую часть, где отсвет ночного неба хоть как-то освещал путь.

— Побежали, — предложил Боря.

— Попробуем, — отозвался Родик, переходя на трусцу.

Все последовали его примеру.

Ворота на площадку были открыты. В темноте различались только силуэты двух пожарных машин, освещенные габаритными фонарями. Вокруг машин происходило какое-то движение. Огня видно не было.

От машин отделились две светящиеся точки и направились к ним. При ближайшем рассмотрении они оказались двумя мужчинами с ручными фонарями. Судя по одежде, один был полицейским, а второй, вероятно, пожарным. Рифат на суахили приветствовал их. Пожарный пожал всем руки и лучом фонаря пригласил следовать за ним.

Пахло гарью и чем-то синтетическим. Фары машин освещали путь.

Вскоре всем открылась ужасная картина. От склада готовой продукции, раньше представляющего собой деревянный навес, осталось только грязно-черное пятно с разбросанными остатками мешков и головешек. От пятна черный след тянулся к обгоревшему трансформатору, испускающему неприятный синтетический запах. Свет ручных фонариков выхватывал то обуглившийся корпус, то свисающие провода, то треснувший изолятор.

— Что произошло? — спросил Рифат пожарного.

— Когда мы приехали, все уже догорало. Мы только отключили высокое напряжение и затушили остатки пламени.

— А где наши ночные дежурные?

— Нас вызвала полиция. Здесь никого не было. Нам самим пришлось открывать ворота.

— Причина возгорания?

— Можно предположить, что произошла утечка трансформаторного масла, разогрев конструкции трансформатора и искрение подводящих проводов. Масло воспламенилось, и… вот результат. Хотя это лишь моя версия, утром приедет эксперт. Мы дадим вам наше заключение.

Родик молчал. От бега по спине, лицу и даже рукам у него струился пот, дыхание никак не восстанавливалось.

В отличие от Рифата, он все понял. Заниматься расследованием причин пожара, а тем более исчезновением ночных дежурных в присутствии полиции он считал лишним. Поэтому прервал поток вопросов, задаваемых переводчиком.

— Утро вечера мудренее, — произнес он свою любимую поговорку. — Рифат, поблагодари, пожалуйста, всех. Они могут нас покинуть. Пусть не беспокоятся, мы здесь будем минимум до рассвета. Спроси, не могут ли они оставить нам два-три ручных фонарика. Потом вернем.

Фонари им оставили, пояснив, что аккумуляторов хватит часа на два. Родик пожал на прощание всем руки и поблагодарил. Рифат отправился провожать, а Родик с Борей двинулись обследовать пожарище, дав указание сотрудникам изготовить светильники. Благо, основной корпус не пострадал, и там на кухне имелось все необходимое.

Пожарище в свете фонариков не выглядело каким-то особенным. Родик и Боря ступали по уже подсохшему пеплу, хотя кое-где еще стояли лужицы воды. От кардамона почти ничего не осталось. Ничто не свидетельствовало о том, что еще вчера на четырехстах квадратных метрах в сотнях мешков хранилось почти пятьдесят тонн кардамона.

— Странно, я не чувствую запаха пряности, — заметил Боря.

— Думаю, что его перебивает запах трансформаторной гари, — предположил Родик.

— Но тут сгорело пять десятков тонн! Должно вонять на несколько километров. В нем же огромное количество эфиров! Суммарно не меньше, чем трансформаторного масла.

— В этом костре температура была огромной, — поднимая гвоздь, ставший мягким, как алюминиевая проволока, сказал Родик. — Твои эфирные масла просто испарились. Вон, гвоздь, смотри, как отпустился. Температура поднялась под тысячу градусов. А алюминия вообще нигде не видно — наверное, расплавился. Проволоки же было много, ею стягивали стеллажи.

— Пойдем, посмотрим трансформатор.

— Да что его смотреть? Так ничего не поймешь, надо разбирать. Если обмотки погорели, то мы попали очень сильно — и по деньгам, и по времени. Когда у тебя фаза пропала — это, наверное, был первый звонок. Может, началась утечка масла, и не клемма отгорела, а обмотка перегрелась…

— Ну, он же потом работал.

— Так бывает. Зависит от того, как вытекало масло. Надо было мне, дураку, самому осмотреть трансформатор. Как, впрочем, и результаты твоих лабораторных анализов. Что-то мне все это не нравится. Я начинаю поддерживать подозрения Рифата. Боря, ты мне все рассказываешь?

— Родик…

— Я почти сорок лет Родик. Отвечать нам с тобой. Но не это самое главное. Все летит в тартарары. Я душу в это производство вложил. Да и деньги тоже. Если что-то знаешь, скажи сейчас. Рано или поздно неправда выйдет наружу.

— Ты что, мне не доверяешь?

— Да доверяю, но два таких события… Ребенку ясно, что они связаны.

— Похоже…

— Ни с кем это не обсуждай. Пусть будет официальная версия по пожару, а об анализе кардамона больше никто не должен знать.

— Согласен, но… Верь мне: я не виноват. Запомни это.

— Странно излагаешь… Я тебя не виню, хотя прокол налицо, и, конечно, он твой. С себя ответственность не снимаю — должен был все проверить. Слишком тебе доверился, считая, что ты в этом больше всех понимаешь. Ошибся… Еще раз убеждаюсь, что нарушать правила нельзя…

Появился Рифат. Он был подчеркнуто озабочен, и эта нарочитость легко читалась на его лице, что вызвало у Родика скептическую усмешку.

— Теперь вы будете более внимательно относиться к моим подозрениям? — спросил он.

— При чем тут ваши подозрения? Дело почти ясное, — отозвался Родик. — Трансформатор начал дурить, вероятно, уже давно. Мы пролапухали — вот результат.

— А если это кто-то специально подстроил? — не унимался Рифат.

— Завтра все проверим, — спокойно ответил Боря. — Сейчас давайте как-то устраиваться. До рассвета еще часа три. Пойдемте посмотрим, что мои балбесы придумали с освещением, а то в темноте жутковато.

На подходе к производственному корпусу Родик заметил в одном из окон отблеск света.

— Ребята, похоже, справились со своей задачей, — констатировал он.

— А куда делись наши ночные дежурные? — спросил Рифат. — Вам это тоже не кажется подозрительным?

— Мне — нет. Я думаю, они так поступают каждую ночь. А может, сбежали, испугавшись огня, — ответил Родик.

— А почему они тогда не вызвали пожарных?

— Думаю, объяснение простое. Либо их здесь не было, либо телефон не работал без электричества. Вероятно, тепловые реле отключили низковольтную часть трансформатора… Я о телефоне давно думаю, так как необходимо связаться с мистером Мбаго. Наверное, Рифат, вам надо возвратиться в гостиницу и позвонить ему. Пусть выезжает сюда.

— Тут идти одному опасно. Можно мне взять с собой кого-нибудь из ребят? — спросил Рифат.

— Конечно. Возьмите лучше Женю, Коля мне здесь понадобится. Я хочу еще кое-что проверить, — отозвался Боря.

Коля и Женя сидели около стола, заставленного разноразмерными консервными банками, из которых торчали горящие самодельные фитили. От этого в комнате стоял мерцающий сумрак и пахло сгоревшим ужином. Однако света вполне хватало, можно было даже читать. Родик и Боря выключили фонарики.

— Женя, ты с Рифатом должен сходить в гостиницу. Надо связаться с мистером Мбаго, — сообщил Боря. — Поставьте его в курс дела.

— Без проблем, — Женя поднялся из-за стола. — Мы тут с Колей походили — посмотрели. Вроде все в порядке. Только воды нет, а пить после этого бега очень хочется.

Родик тоже ощутил жажду.

— Давайте так. Вы свяжетесь с мистером Мбаго, захватите воду и вернетесь, — предложил он. — Идет?

— Мы пошли, — вместо ответа сказал Женя и вслед за Рифатом вышел из комнаты.

— Да… Попали… — нарушил тишину Родик. — Нашему Абраму нигде нет талану.

— Может, Рифат и ты правы, — задумчиво произнес Боря.

— Брось… Просто череда неудач. Так бывает. Черная полоса, — отозвался Родик. — Хотя я тоже полон подозрений.

— Ты стоимость этой черной полосы подсчитал? Мне кажется, мы близки к краху.

— Не паникуй. Пока еще не крах и даже не банкротство. Если недели за две удастся преодолеть английский кризис, то еще сможем отыграться. Конечно, большой прибыли не получим, но и в минусах не останемся.

— Опасаюсь, что не преодолеем… Надо начинать все с нуля. Потеряем сезон.

— Что-то я не слышу в твоем голосе прежней уверенности. Ты допускаешь, что мы не получим сертификата?

— Да… Такое может произойти. Во всяком случае, в требуемые сроки.

— Причина?

— Я уже ничего не знаю… но проверять придется всю цепочку, начиная от качества сырья. Это долго. Да еще и твоя идея с сушкой гвоздики… Определение аппаратурных линий. Куча проблем…

— Так… Ты скис… Мне это не нравится.

— Мне тоже… Но все пошло вверх ногами. Я виноват…

— Тебе надо отвлечься. Думаю, дня три-четыре без тебя обойдутся. Коля, справитесь со сменой двигателей и трансформатором без Бориса Семеновича?

— Постараемся. Трансформатор — это не наше дело, а с двигателями справимся.

— Боря, отправляйся в Дар-эс-Салам и уточни ситуацию с сертификацией. С трансформатором я разберусь. Поедешь сегодня с мистером Мбаго. Да, кстати, а кардамон-то у нас остался?

— Если ты имеешь в виду сушеный, то надо посмотреть, — беря в руку одну из самодельных свечей и направляясь к двери, ответил Боря.

Родик, тоже вооружившись свечой, последовал за ним.

В цехе, где размещалась сушилка, обнаружились десятка полтора открытых мешков с сухим кардамоном.

— Это все, что осталось, — грустно констатировал Боря.

— Печально, но для моей задумки хватит. Отбери, пожалуйста, килограмма два-три.

— Что, прямо сейчас?

— Да нет, конечно. Когда рассветет.

— Объясни — зачем?

— Я скажу позднее, когда согласую некоторые вопросы с мистером Мбаго.

— Черт с тобой, отберу, но я хочу быть в курсе всех дел.

— Хоти. А пока постарайся отобрать самый лучший кардамон.

— Ясно, что не худший, но здесь весь одинаковый. Вообще, как ты знаешь, брака было очень мало.

— А был?

— Смотря что понимать под браком. Сортировку мы хорошо контролировали, но только по цвету и наличию механических дефектов.

— Ты хочешь сказать, что может быть внешний вид, как у зеленого кардамона, а состав, как у желтого? Ты, я вижу, это уже допускаешь.

— Не дави, Родик. Как ученый, я должен допускать все.

— Да? Допускать надо было раньше. Прежде я ничего о таких допущениях не слышал. Когда принимали решение, ты ни одного сомнения не высказал. Почему?

Боря промолчал и, желая перевести разговор на другую тему, спросил:

— Кстати, эти местные ночные дежурные так и не появились?

— Пусть мистер Мбаго с ними разбирается, его кадры. А ты не увиливай. Постарайся дать мне объективную информацию. Чем дальше я с тобой говорю, тем больше сомнений закрадывается в мою душу. Может, ты принял желаемое за действительное?

— Только не это, Родик. Все, что я делал и делаю, поверь, не афера.

— Кто-то подъехал, — прервал беседу Коля.

— Потом договорим, — завершил разговор Родик. — Веди себя спокойно. Лучше помалкивай, а то от тебя разит сомнениями.

Вышли на улицу. Светало. Оказалось, что возвратились пожарные — им требовалось что-то уточнить. Пофотографировав, они удалились.

Родик посмотрел на поникшего Борю и решил больше его не пытать.

10 глава

Старайтесь лучше обезоруживать ваших врагов, нежели побеждать их.

П. Буаст

Мистер Мбаго молча ходил вокруг пожарища, то ли неодобрительно, то ли вопросительно мотая головой. Родик, Боря и Рифат наблюдали за его действиями.

— Следователь приезжал? — наконец спросил он.

— Приезжал. Фотографировал, — ответил Родик.

— Неприятно… Огласки не избежать. Странно, что еще не было прессы.

— Не только прессы, но и рабочих. Никто не вышел на работу, а ночные дежурные вообще исчезли, — отозвался Боря.

— Боятся, что мы их обвиним. У нас такое бывает. Появятся. Майкл уже поехал собирать их по домам. Кстати, электродвигатели я заказал. Через два дня доставят. А что с трансформатором?

— Обмотки мы прозвонили — вроде короткого замыкания нет. Странно, но больше копоти, чем повреждений. Судя по всему, пламя было сильным, но кратковременным. Почему-то не сработали тепловые реле. Переберем уплотнения, зальем масло, поменяем подводящие провода и попробуем подключить высокое. Может, заработает, — ответил Боря.

— А почему вытекло масло?

— Пока не ясно. Но, похоже, оно долго кипело, — пояснил Боря.

— А что, если масло кипит, то тепловые реле не должны сработать? — вмешался Рифат.

— Рифат, дорогой, должны. Однако есть масса причин для их отказа. Вы лучше занимайтесь своим делом. Вам уже несколько дней не дают покоя лавры Шерлока Холмса. Успокойтесь, — Родик дружески похлопал его по плечу. — Всему свое время. Вы как переводчик все узнаете раньше других. Не мутите воду, и без того она очень мутная.

— Что будем делать дальше? — спросил мистер Мбаго, не обратив внимания на возникшую перепалку.

— Прежде чем ответить на этот вопрос, я хотел бы обсудить с вами кое что тет-а-тет. Хорошо бы на нейтральной территории, — предложил Родик.

— Да, я знаю, где мы сможем спокойно поговорить. Поедемте…

Место было действительно достаточно уединенным. В тени деревьев располагалась очень маленькая площадка с несколькими столиками, стоящими вдоль живой изгороди. За ней просматривался океан. Зеленая изгородь переходила в фасад незатейливого одноэтажного, небрежно заштукатуренного и покрашенного белой краской строения, незастекленные окна которого зияли черной пустотой. Строение, однако, имело дверь. Она незамедлительно открылась и выпустила толстого, приветливо улыбающегося африканца, заключившего мистера Мбаго в объятия.

— Познакомьтесь, — оборачиваясь к Родику, сказал мистер Мбаго. — Это мой брат Джугба. Господин Родион, господин Рифат — мои партнеры из Москвы.

— Очень рад. Присаживайтесь, — пожимая всем руки, пригласил Джугба.

— Здесь самое тихое и надежное место. Можно поговорить спокойно, ничего не опасаясь. Да и перекусить не помешает, — пояснил мистер Мбаго.

Пока Джугба суетился, накрывая на стол, Родик и мистер Мбаго завели разговор по-восточному — ни о чем. Родик поинтересовался, как тот добрался. Мистер Мбаго в ответ посочувствовал тому, что Родик, вероятно, не выспался. Наконец, Джугба удалился, и Родик перешел к главному.

— Мистер Мбаго, мы взрослые и достаточно опытные люди, — начал он. — Я не считаю, что вереница последних печальных событий — цепь случайных совпадений, хотя и стараюсь убедить в этом своих сотрудников. Помните, я говорил вам о защите и охране?

Рифат, переводя эти слова, удовлетворенно кивал, всем своим видом показывая, что согласен со сказанным.

— Думаю, что вы правы, — мистер Мбаго отломил иссиня-черной рукой кусочек белоснежного хлеба и отправил его в рот. — Я, похоже, недооценил ряд обстоятельств, но, поверьте, в этом нет с моей стороны злого умысла.

— Я всецело доверяю вам, — продолжил Родик, — и поэтому хочу вместе с вами узнать истинные причины сложившейся ситуации. Иначе не завел бы этот разговор.

— Уточните, пожалуйста, что вы под этим понимаете?

— Прежде всего я сомневаюсь в результатах лондонских исследований кардамона.

— Вы не доверяете англичанам и считаете, что они ошиблись или намеренно подтасовали результаты?

— Я далек от этой мысли. Такая солидная организация вряд ли способна на такое.

— Что тогда?

— Полагаю, образцы кардамона кто-то подменил.

— Вы подозреваете мистера Луспу?

— Логично подозревать всех, кто дотрагивался до образцов, исключая вас и меня.

— А почему вы исключаете меня?

— Откровенно говоря, только по одной причине: если это вы, то изменить что-либо будет невозможно, и работа во всех случаях потеряет смысл. Вернее, уже потеряла. И разговор, который мы начали, становится бессмысленным… А я и мои партнеры — полные идиоты.

— Аргумент слабый, но я, пожалуй, с ним соглашусь, хотя мог бы привести массу возражений. Однако что вы предлагаете?

— Я предлагаю упаковать новые образцы, предварительно пометив содержащийся в них кардамон.

— Вы думаете, злоумышленник, если он есть, об этом не догадается?

— Может догадаться, а может и не догадаться. Поэтому мы сделаем сложные метки, которые сработают в любом случае, и пропустим образцы через всех, включая и моих сотрудников. Необходимо понять, с чем мы имеем дело.

— А как насчет сгоревших электродвигателей и склада? Вы тоже считаете это злым умыслом?

— Скорее всего. Но это может быть и роковой случай или действия другого злоумышленника. А может, все это звенья одной цепи. Это нам и надо понять. Более того, некоторые необходимые мероприятия потребуют не совсем законных действий, которые сумеете осуществить только вы. Согласны ли вы участвовать в этом?

— Зависит от сути действий.

— Могу сказать лишь, что это касается таможенного законодательства.

— С таможенным законодательством я справлюсь. Для меня тоже очень важно разобраться в том, что происходит. Я связываю наше предприятие со своим будущим. Причем не только финансовым. Однако я должен знать все подробности…

— Естественно. Я могу расценивать ваши слова как согласие?

— Да…

— Тогда изложу основные моменты моего плана… Еще раз замечу: нам не удастся сегодня определить, что было отдано на экспертизу. Поезд ушел. Даже если мы получим образцы назад, то на их идентификацию уйдет уйма времени. Да и гарантии, что нам вернут именно те образцы, которые изучали англичане, нет. Поэтому единственный выход, как я уже говорил, — отдать на экспертизу новый образец. При этом упаковать его надо так, чтобы мы смогли точно определить, вскрывали ли пакет, и если вскрывали, то когда и кто. Для этого надо поместить в пакет детектор, способный фиксировать время его вскрытия. Такой детектор изобретен мною несколько лет назад, хотя и для других целей. Я позднее расскажу, как он работает… Главное, он будет визуально неразличим, являясь частью упаковки. Составляющие для его изготовления потребуется доставить из Москвы. По ряду причин желательно сделать это через дипломатическую почту посольства Танзании в Москве. Кроме того, нам надо четко проследить, когда и у кого будет находиться пакет с образцами. Своих сотрудников я беру на себя, а вот дальнейшее его движение придется проследить вам. Этот этап не самый сложный. Труднее получить пакет обратно. Просить англичан вернуть упаковку — глупо, нас не поймут. Поэтому мы должны подменить пакет в удобный для нас момент и тем самым убить двух зайцев одним выстрелом — убедиться, что переданы нужные образцы, и получить всю необходимую информацию о возможных подменах. Эту операцию подготовлю я сам, используя наши связи в Англии. Ваша задача будет состоять в том, чтобы курьер — вероятно, опять мистер Луспа — был под благовидным предлогом снят с борта самолета в Дар-эс-Саламе. При этом он должен будет сам уговорить кого-нибудь из пассажиров, а лучше — членов экипажа взять пакет для передачи нашему человеку в Лондоне. Причем уже не важно, будут ли после этого пакет вскрывать, предъявлять и прочее. Интересующая нас информация сохранится.

— Все это кажется мне очень сложным. Не проще ли вам или мне отвезти новые образцы в Лондон? Или использовать упомянутые вами связи в Англии?

— В предложенном мной плане это осуществляется параллельно. Мы повторим работу, проведенную мистером Луспа, но для дальнейшего функционирования очень важно выявить врага, если он, конечно, существует, а потом обезоружить его.

— А вдруг это только наша фантазия?

— Дай бог… Однако что-то мне подсказывает, что все намного сложнее и может иметь самые непредсказуемые последствия. Подождите… Дайте мне изложить весь план действий… Мы, конечно, послушаем, что скажут пожарные. Однако я считаю, что это искусно подстроенный поджог. Более того, я не уверен, что кардамон сгорел. Слишком быстро все сгорело и очень мало чего осталось. Я предполагаю хищение, замаскированное под случайный пожар. Да и с чего было трансформатору кипеть и искрить при такой ничтожной ночной нагрузке — он обеспечивал лишь освещение. Думаю, кто-то создал условия, близкие к короткому замыканию, и заблокировал автоматы. Это легко сделать при помощи двух отверток. Правда, остатков отверток или чего-то похожего я не нашел, но их могли убрать. Может, я не прав, но проверить такую версию необходимо. Майкл, если я вас правильно понял, в ближайшие часы соберет наших немногочисленных рабочих. Осуществить все это без них или так, чтобы они ничего не заметили, затруднительно, что-то они должны знать. Для начала мы их опросим, но, полагаю, это вряд ли принесет какой-нибудь результат. Я предлагаю во время опроса дать им информацию, которая заставит их действовать в нужном нам направлении. Во-первых, необходимо сообщить, что вся продукция застрахована и убытки будут компенсированы… Вообще со страховкой мы прокололись. Надо эту недоработку ликвидировать как можно быстрее… Во-вторых, скажем, что мешки пропитаны специальным составом для лучшей сохранности кардамона и состав этот является ноу-хау русских. В-третьих, надо всех уведомить об увольнении. Подчеркиваю, всех без исключения, и, соответственно, начать подбор новых рабочих. На все это у нас есть не более недели. Через неделю мы либо узнаем много нового, либо будем вынуждены заменить всех рабочих и продолжить производство.

— В целом я не возражаю. Все это не так уж сложно проделать. Я хотел бы разобраться в способе определения судьбы пакета с образцами. Что это за детектор, что мы должны доставить из Москвы и почему в Лондон это может лететь без проблем для случайного пассажира?

— В детектор входит источник альфа-излучения. Из-за малой длины пробега альфа-частиц он не опасен для здоровья человека, если, конечно, его не глотать. Однако доставлять его в Танзанию желательно, как я уже сказал, неофициально. Законным путем ввозить источники ионизирующих излучений чрезвычайно трудно либо даже невозможно. Хранение его в контейнере с толщиной стенки несколько миллиметров обеспечивает почти полное поглощение альфа-частиц и гарантирует отсутствие вредных последствий. Поэтому пакет после установки в него детектора тоже будет совершенно безопасным для здоровья людей. Определить наличие в нем источника альфа-частиц практически невозможно. Для этого потребуется специальная аппаратура, имеющаяся в распоряжении некоторых научно-исследовательских центров и, конечно, недоступная для людей, в руках которых может оказаться пакет. Кстати, именно эти обстоятельства являются почти стопроцентной гарантией безопасности перевозки пакета в Лондон. Физическая сущность не имеет принципиального значения. Скажу лишь, что любое открытие упаковки будет зафиксировано, в том числе и по времени, прошедшему с момента установки детектора. Это достигается подсчетом треков на пленке, входящей в его состав. Открытие пакета повлечет отделение пленки от источника альфа-частиц. Случайное повторение геометрии после повторного запечатывания конверта практически невозможно. Более того, если нам повезет, то мы получим и другую информацию о вскрывшем пакет. Обработка пленки потребует некоторых усилий и главное — времени. Поэтому для его экономии я установлю в пакет светочувствительный слой, который сразу покажет, было ли вскрытие. Таким образом, получив пакет, прошедший через руки всех интересующих нас людей, мы определим, был ли он вскрыт, и если да, то, сделав обработку пленки, узнаем, через какое время после упаковки детектора. Погрешность составит не более тридцати — сорока минут. Для выявления злоумышленника останется только выяснить, у кого в этот момент находился пакет. Это должны будете сообщить вы, мистер Мбаго.

— Это не так просто, как вам кажется… Вдруг пакет попадет в совсем посторонние руки и мы обвиним невиновного? Я же не смогу контролировать его все двадцать четыре часа в сутки. Вдруг злоумышленник воспользуется доверчивостью или завладеет на время пакетом каким-то другим способом? Кстати, а вдруг пакет просто заменят?

— Все возможно, но мы как минимум узнаем главное: есть ли злоумышленник и с кем он в контакте. Дальше будет проще.

— Хорошо… Вы меня убедили. А что вы ожидаете от опросов сотрудников?

— Целей много. Какая из них будет реализована — неизвестно. Злоумышленник, поняв, что наносит ущерб не нам, а крупной страховой компании, может по ряду причин отказаться от дальнейших замыслов по уничтожению нашего имущества. Кроме того, он, вероятно, испугается грядущего расследования со стороны страхового общества. Нам это, естественно, выгодно. Это профилактические действия. Важнее момент с пропиткой. Если часть продукции похищена, то эта информация заставит злодея перепаковать кардамон. Ему понадобятся мешки, много мешков, очень много мешков. Вы должны предупредить известных нам продавцов мешков или как-то иначе узнать, кто в ближайшее время в Танге приобретет большую их партию.

— А если они умнее и станут покупать малыми партиями или где-то далеко от Танги? А вдруг у них есть свои мешки?

— Все может быть. Но вряд ли. Это очень сложно, а главное — дорого. Итак, они попадают на переупаковку. Время, деньги… Они будут оптимизировать процесс. Свои мешки в таком количестве есть только у крупных фирм. Возможно, что наши злодеи продадут краденое кому-то из них. Либо они вообще работают по их заданию. Это еще один вопрос, который вам стоит проработать. Надо узнать, сколько кардамона такие фирмы могли закупить. Мы же почти монополисты. Да и фирм этих очень мало. Я знаю только «РАСИ». Может, существуют еще одна-две фирмы, но не больше.

— Попробуем выяснить… Это разумно.

— Будем считать, что обо всем договорились. Надеюсь, всем ясно, что разговор совершенно секретен? Мне надо откуда-то позвонить в Москву без свидетелей.

— Давайте поедим, и я вам обеспечу такую возможность.

Брат обидится, если мы не позволим ему проявить гостеприимство.

— Конечно, конечно! Извините, мистер Мбаго, последнее. У меня просьба: возьмите с собой в Дар-эс-Салам Бориса. Я хотел бы, чтобы он отдохнул и заодно пообщался с мистером Луспой. Это стабилизирует обстановку.

— Конечно. Место в машине есть. Мистер Луспа завтра утром будет в Даре. Пусть едет. Я устрою его в отель. Как я понимаю, он не посвящен в ваш план?

— Не посвящен. Он будет знать только о подготовке повторных анализов в Лондоне и Москве. Но я хочу заметить — это не из-за того, что я ему не доверяю. Просто боюсь утечки информации. Кроме того, за его поведением возможные враги наблюдают особенно пристально, и лучше, если оно будет естественным. Рифат, и вы забудьте все свои подозрения. Вас прошу, если зайдет разговор, продвигайте версию несчастного случая, а о сертификации вообще молчите. Не обсуждайте это даже с нашими сотрудниками.

— Родион Иванович, могли бы мне это не говорить. Я все понял. Можете на меня полностью положиться.

11 глава

Лучше поздно, чем никогда.

Народная мудрость

«Дорогие друзья!

Посылаю это письмо с оказией. Примите моего посланца с максимальным гостеприимством. Это опытный геолог-старатель, работающий в районе реки Умба много лет.

Пишу, сидя в изумительно красивом месте, около водопада, глядя на который (о, грех!) думаю об использовании его для выработки электроэнергии при будущих горных работах. Мы застолбили рядом с этим водопадом участок площадью в 7,8 га. Участок, на счастье, не вскрыт горными выработками, но, по нашему мнению, очень перспективен на турмалин и, возможно, на сапфиры. Шурфование дало неожиданный результат — мы нашли несколько вполне пригодных для ювелирных работ кристаллов темно-зеленого турмалина. Жаль, вы их не видите. Рано говорить, но надеюсь, что здесь можно ожидать 6–8 карат на кубометр. Помните наши расчеты? Если нет, то напомню: даже при трех каратах на кубометр уровень рентабельности составит не менее тридцати тысяч долларов в месяц, а запаса турмалина хватит на несколько десятков лет. Шурфы пробиваем в великолепных элювиальных красноцветных фунтах. Все хрестоматийно. Многому учимся у местных старателей. Отдельные участки буквально издырявлены примитивными шахтами, уходящими на глубины 15 и более метров…»

Чтение прервал звук открываемой двери. Вошел Боря. Родик отметил, что от прошлой растерянности не осталось и следа.

— Всем большой привет! Чем заняты?

— Да вот письмо от Игоря Николаевича вслух читаем. Товарищ привез. О новостях не спрашиваю, только вчера по телефону разговаривали. Присаживайся, послушай.

Родик продолжил:

— «Старатели к нам относятся по-разному. Некоторые доброжелательно, но в основном — настороженно, а часто враждебно. Встречались со специалистами крупной по местным меркам добывающей компании — «Агеmа Mererani Branch», поставляющей камнесамоцветное сырье на международный рынок. Это наши возможные конкуренты, хотя работают они на уровне прошлого века. Они даже не применяют обогатительных устройств. Меня и всех нас удивило большое количество среди сотрудников этой компании вооруженных людей. Даже геологи носят на поясах кобуры с пистолетами. Как в кино.

Старатели и разные непонятные люди предлагают покупать камни. Цены представляют интерес. Например, зеленый турмалин предлагают иногда даже по одному доллару за карат, а превосходный альмандин — по пять тысяч танзанийских денег за килограмм! Для сравнения, даже в магазинах Аруши (правда, в огранке) за турмалин просят 150–200 долларов за карат, а за альмандин — 2–5 долларов за карат. Подумайте. Может, заняться коммерческой деятельностью? Скупать, гранить или кабашонить, а потом продавать? Во всяком случае, пока не наладили собственную добычу.

Всем большой привет!

P.S. Позвоните, пожалуйста, если возможно, моей жене и поздравьте от моего имени с днем рождения (вчера мы с Сергеем пили водку за ее здоровье). Ну, естественно, у нас все хорошо».

— Луч света в темном царстве, — произнес задумчиво Родик, закончив чтение вслух письма Игоря Николаевича. — С каким удовольствием я бы к ним присоединился. Рифат, поблагодари товарища за доставку письма. Предложи ему с нами поужинать… Спроси, может, ему нужна какая-то наша помощь…

— Родион Иванович, он вежливо от всего отказывается. Ему надо сегодня быть в Дар-эс-Саламе, — поговорив с принесшим письмо человеком, сообщил Рифат.

— Хозяин — барин. Баба с воза — кобыле легче, — Родик с улыбкой протянул для прощания руку вставшему со стула мужчине. — Рифат, проводите его, пожалуйста, и как можно быстрее возвращайтесь. Не занимайтесь, как обычно, совершенствованием своего суахили.

— Слава богу, у Игоря Николаевича все нормально, — неизвестно для кого констатировал Боря. — Хорошо, что ему ничего не известно о наших проблемах…

— Давай не перемывать собственные кости. Где ты видел, чтобы все получалось без проблем? Будем извлекать уроки и учиться. Обратил внимание на замечание Игоря Николаевича о пистолетах? Мы совершили еще одну ошибку. Еще при социализме работникам геологических партий выдавали оружие, а мы пустили ребят даже без охотничьего ружья. Надо это исправить. А Игорь Николаевич — молодец. Не ограничивается сухими сообщениями по рации. Кстати, интересно, какой радиус действия у этой рации? Не дай бог, потеряем с ними связь или что-то худшее случится. Я уже скоро на воду начну дуть.

— Игорь Николаевич — самостоятельный мужик. Разберется. А вот что делалось в мое отсутствие у нас?..

— Благодари Бога, что не пришлось менять трансформатор. Все возможное мы сделали. Даже навес новый построили. Продолжай производство. Пожарные утверждают, что во всем виноваты электрика и наша халатность. Может, и так… Однако меня больше волнует сертификация. Вдруг ты таки ошибся, и мы делаем не зеленый кардамон?

— Ты начинаешь говорить, как мистер Луспа. Я все нервы с ним истрепал. Упертый. Он слепо верит англичанам. Я ему показываю наши результаты, а он их игнорирует. Бланк с королевской короной его буквально загипнотизировал.

— А как ты хочешь? У него заключение высшей, самой авторитетной инстанции. Хорошо еще, что я уговорил мистера Мбаго повременить с выводами и организовать повторный анализ.

— Родик, а новые образцы уже отправили?

— Пока нет. В Москву они улетят послезавтра. Просто не было самолета. С Лондоном — сложнее. Думаю, что образцы туда попадут в лучшем случае недели через две. Пока ты был в Дар-эс-Саламе, мы произвели отбор, но я их еще не передал мистеру Мбаго. Есть чисто технические проблемы…

— Постарайся ускорить. Я очень волнуюсь.

— Не ты один… Хотя если ты уверен, то что волноваться?

— Гвоздику сушить?

— Подожди. Мы с мистером Мбаго не обсуждали возможности ее получения в виде сырья. По моим сведениям, дерево еще не набрало достаточное количество то ли бутонов, то ли почек. Там не все так просто.

— А что Гриша говорит?

— Да ничего существенного. Расстроился, конечно. В Москве тоже большие проблемы. Цены на сырье растут не по дням, а по часам. Гриша твердит о какой-то гиперинфляции. Я пока попросил договориться с банком о приостановлении оплаты платежных требований. Юре и Саше дал задание постараться обналичить все деньги и купить валюту. Однако пока у них ничего не получилось. Юра утверждает, что оплатить все накопившиеся платежные требования просто невозможно, но и не оплачивать тоже нельзя — все остановили отгрузку. Успокаивает одно: не мы одни в таком положении. Все надеются, что цены вернутся на прежний уровень. По-хорошему, надо ехать в Москву и разбираться. Вот отправлю образцы в Лондон, дождусь peзультатов и поеду. Хотя если результаты повторятся, поедем вместе. Думаю, к этому времени и Игорь Николаевич завершит свои работы, и…

— Родион Иванович, — прервал разговор вошедший в комнату Рифат. — Я побеседовал с принесшим письмо старателем, и он рассказал много интересного. Он…

— Рифат, опять вы проявляете ненужную инициативу, — перебил его Родик. — Игорь Николаевич — профессионал высокого уровня. Он разберется.

— Я не о том. Он говорит, что всем каменным бизнесом в Танзании управляет «Де Бирс», и нам, даже если мы добудем камни, не дадут их продать. Мафия… Надо что-то предпринимать.

— Рифат, что вы слушаете всех подряд? Мы работаем на правительственном уровне. У нас соответствующие гарантии. С банком достигнута предварительная договоренность. Занимайтесь своим делом. У нас и без этих сплетен проблем хватает. Плевать нам на любую мафию.

— Я хотел, как лучше, — насупился Рифат.

— Не обижайтесь. Это я от плохого настроения. Спасибо за информацию, я поговорю с мистером Мбаго. А для вас у меня есть одна срочная работа. Я написал правила пожарной безопасности. Переведите их, пожалуйста, а ты, Боря, заведи журнал трехступенчатого контроля, в том числе и по технике безопасности работы на сушилке. Надо было сделать это раньше. Виноват. Хорошо еще, что обошлось без человеческих жертв. Я расслабился и забыл, чему меня учили. Пока не проведете инструктаж и не получите подписи — работы не начинать. Есть вопросы?

— Нет, — одновременно ответили Боря и Рифат.

— Да, кстати, в течение двух-трех дней нам поставят вооруженную охрану. Мистер Мбаго договорился. Кроме того, сегодня должны прислать договоры страхования. Я попросил застраховать отдельно оборудование, сырье и готовую продукцию. Как только получу — почитаем, а ты, Боря, пока подумай, не надо ли учесть в этих договорах какие-то особые условия.

— А вооруженная охрана зачем? — спросил Боря.

— Не волнуйся. Просто другой здесь не существует. Хуже, что оплачивать эту охрану, как, впрочем, и страховку придется нам. Ну все… Работаем.

— Родион Иванович, вы извините меня… Но старатель усиленно рекомендует принять меры по охране экспедиции. Есть случаи…

— Рифат, опять… Вы думаете, он нам Америку открывает? Знаю я все. Если вас это успокоит — то да, прокололись мы в этом вопросе. Мистер Мбаго охотничьи ружья или послал, или пошлет. Однако это для защиты от диких животных. Вы, вероятно, имеете в виду иное?

— Конечно. Там кто только не шляется. Может произойти что угодно.

— И что вы или ваш старатель предлагаете?

— Надо направить к ним вооруженную охрану.

— Здорово… Умные вы какие. Какой же численности должна быть охрана? Они ведь не в Танге находятся. Там ни войск, ни полиции нет. А тех, кто, как вы выразились, там шляется — сотни, а возможно, и тысячи. Сколько стоит один боец с оружием, посланный в джунгли, вы знаете? То-то… А я знаю. Нет у меня денег даже на одного. Заметьте, что это не главное. Один может принести только вред. Увидят такого и черт-те что подумают. Еще отрицательный эффект получим. Решать эту задачу надо было раньше и не так. Подготовкой к экспедиции это называется. Всем нам не мешало бы исторические книги почитать, типа дневников Семенова-Тяньшаньского или Пржевальского. Они связь с армией создавали, местные племена подкупали или порабощали. Мы же решили, что коль у нас в учредителях бывшие крупные госчиновники, то опасаться нечего. Вот и хлебаем щи лаптем. Это касается не только экспедиции. Здесь урок вышел наглядный. Сейчас ничего исправить нельзя. Будем надеяться, что у Игоря Николаевича хватит здравого смысла и опыта, а лучше — везения… Понятно, Рифат?

— Вы напрасно со мной так, Родион Иванович. Я же обязан вам все докладывать.

— Обязаны. Извините, что вспылил. Просто мне кажется, что вы приключенческих романов перечитали. Да и после драки кулаками махать, как известно, бессмысленно. Я все больше задумываюсь над тем, что мы по наивности за неподъемную ношу взялись. Однако взялись… Знаете пословицу: «Взялся за гуж — не говори, что не дюж». Надо двигаться дальше, а не заниматься исправлением неисправимого.

12 глава

У всякой проблемы всегда есть решение — простое, удобное и, конечно, ошибочное.

Г. Менкен

— Родик, Родик, ты меня слышишь? — кричала трубка голосом Юры. — У нас полный кошмар! Банк оплатил все требования. У нас полный кирдык, банкротство.

— Не ори, успокойся. Расскажи все по порядку.

— Что по порядку? Пришли деньги из Таджикистана и еще что-то. А платежные поручения… Ну я тебе рассказывал… Лежали без движения. Что-то там не сработало, и они их все оплатили. У нас теперь даже на зарплату нет.

— Что, наличку так и не сняли?

— Какая наличка? Ее даже по личным вкладам в Сбербанке почти невозможно получить.

— А твоя реализация?

— Как назло, никто ничего не покупает. Мертвый сезон. Начало года… Ты же в курсе. А тут еще Володя с Колей насилуют, мы им задолжали. А цены… Ты знаешь, какие цены? Некоторые вещи подорожали почти в сто раз. Это еще мелочи… Ничего достать нельзя. Может, все держат товар, а может, тоже разорились. Трудно понять. Тебе надо срочно приезжать!

— Тут тоже одни проблемы… Хочу дождаться результатов одной операции.

— Ты дождешься полного краха. Ты просто не представляешь, что у нас происходит… Я не знаю, где брать деньги.

— А что по линии Серафимы?

— Ничего. У нее вообще тишина. Пойми: все цены надо пересматривать. Себестоимость возросла на порядки. Сейчас продавать по старым ценам — себе в убыток. На эти деньги потом ничего не купишь. Нужно цены повышать… Кто к этому готов? Никто. Ты там в своей гребаной Африке ничего не понимаешь, а я чувствую, что не могу тебе объяснить. Бросай все и приезжай. Боря там без тебя разберется.

— Твои эмоции… Свяжи со мной Гришу.

— Да он рядом. Мы все здесь. Сейчас передам трубку, если тебе моей информации мало. Все равно он тебе ничего другого не расскажет.

— Приветствую, — раздался спокойный голос Айзинского. — Юра излагает в целом все верно. Произошло то, что должно было произойти. Отпустили цены, и проявилась давно скрываемая инфляция, усиленная нашей экономической тупостью.

— Не стоило ничего оплачивать. Ты что, договориться не мог?

— Не вышло. Думаю, банки получили какие-то указания.

— Да… Понятно… После драки кулаками… Ты тоже считаешь, что мне следует возвращаться?

— Да. То, что ты просил по Англии, я организовал…

— Это хорошо. Однако здесь только я в курсе всех дел, и по ряду причин мне не хотелось бы расширять этот круг.

— Решай сам. Я не знаю всего, что у вас там происходит, но думаю, здесь сегодня быть важнее. Поставь в курс Борю. Будешь руководить по телефону. Однако, похоже, работы в Танзании придется притормозить. Кредитные деньги я все раздал. Другой кредит вряд ли дадут, особенно сейчас. Поэтому денег нет, и я боюсь, что в ближайшее время не будет, а то, что лежит в Танзании, я не стал бы тратить… Вообще это все не телефонный разговор.

— Ладно. Передавай всем привет. Я подумаю и завтра перезвоню. Давай в десять по Москве. Будь на месте.

— Договорились. Боре и всем пожелай от нас самого хорошего.

«Вот, дьявол. Беда за бедой, как волна за волной, — подумал Родик, по московской привычке несколько раз стукнув по рычагам телефонного аппарата. Линия и без того разъединилась, и в трубке послышался длинный гудок. Родик набрал свой домашний номер. Соединение прошло почти мгновенно, но к телефону никто не подходил. Он положил трубку на аппарат и задумался. — За последние дни сделано очень много для реализации намеченного плана. Необходимая информация должна появиться со дня на день. Если она будет такой, как предполагается, то придется менять очень многое. По силам ли это Боре? Как этим руководить из Москвы? Какие будут ответные ходы, когда все тайное станет явным? Как поведут себя танзанийцы в новых условиях? Мистеру Мбаго, вероятно, можно верить. А остальные на чьей стороне? Майкл — темная лошадка, себе на уме. Других сотрудников «Танмайна» я вообще плохо знаю. А вдруг это заговор? Они без меня Борю живьем съедят. Хотя и со мной могут… Вопрос на вопросе. Что-то Гриша про сворачивание работ в Танзании сказал? Чепуха какая-то. Вдруг все это одна цепочка? Тогда и Боря может быть в этой цепочке. Цепочка простая. Если здесь с кардамоном все лопнет, то нужно с позором удирать. Все, включая деньги, останется здесь, и их возьмет в качестве компенсации танзанийская сторона. Если они в доле с Гришей, то могут все поделить, а я об этом даже не узнаю. Тогда и Мбаго, вероятно, в доле. Ему достанется производство. Я лишусь всего. Уехать и все передоверить Боре? Не хочется. Что, если он замазан? Хотя в этом случае мои шпионские потуги бессмысленны. Он уже все знает и смеется надо мной. Очень похоже на матовую ситуацию. Правда, один ход есть. У Игоря Николаевича пока никаких проблем. Он лучше меня знает, что делать. По его снабжению, включая оружие, я с мистером Мбаго все обговорил. Он сам все сделает. И его результаты забрать не так-то легко. В Москве, судя по Гришиной реакции, огромные проблемы. Хотя чего они от меня ждут — не ясно. Я что, факир? Ну, мои, понятно, не желают брать на себя ответственность. А Гриша? Наверное, что-то знает и, как всегда, темнит, либо это часть большой интриги, что дела не меняет. Однако если он зовет, вероятно, что-то очень серьезное, иначе он не преминул бы выставить себя спасителем человечества. Видно, ему в хвост перышко воткнули, или это входит в его планы… Да, так можно устать думать, надо принимать решение. Ситуация такова, что куда ни кинь, в какое-нибудь дерьмо попадешь. Вернусь в Москву. Ближайший самолет через три дня. За это время успею проинструктировать Борю и договориться с ним об условных словах для телефона. В конце концов, всегда смогу быстро сюда прилететь. Объясню ему, как действовать в разных ситуациях. Если он не виноват, то, конечно, обидится… Не страшно. Страшнее, если все перепутает или если виноват…»

13 глава

Дом — это то место, в котором нас всегда принимают.

Р. Фрост

Родик улетал из Дар-эс-Салама с тяжелым сердцем. Последние два дня, заставив себя забыть все подозрения, он беспрестанно инструктировал Борю, проигрывал с ним различные ситуации. То ли от избытка информации, то ли от предчувствия возможных больших проблем Боря, не привыкший брать на себя всю полноту ответственности, находился в состоянии глубокой растерянности, которую даже не пытался скрывать. Это чувство, вероятно, было столь сильным, что Боря, вопреки ожиданиям Родика, даже не обиделся на то, что его использовали втемную, и это всколыхнуло в Родике прежние подозрения. Как-то не вязалось это с Бориным характером. Прощаясь в аэропорту, он поймал Борин тревожный и неуверенный взгляд, от которого внутри у Родика неприятно защемило, а настроение вконец испортилось.

Самолет летел по странному маршруту — с посадкой на Сейшельских островах. Там пассажиров долго держали в салоне, опрыскивая каким-то дезинфицирующим аэрозолем, а потом выпустили в безлюдный зал, где нельзя было даже выпить кофе. В салоне самолета было еще хуже. Вокруг Родика все кресла занимали африканцы, не стремящиеся к общению. Пить в одиночку Родик не хотел, спать тоже, к болтовне со стюардессами не располагало настроение. Он погрузился в состояние тупого безразличия, в котором и пребывал до посадки в Москве.

Самолет по какой-то причине не пристыковали к зданию аэропорта, а остановили в поле. Из иллюминатора Родик видел заснеженную равнину с серой кромкой леса на горизонте. Эта холодная картина неожиданно всколыхнула внутри волну тепла, ему захотелось побыстрее попасть домой. Обнять жену, дочь. Только сейчас он понял, как соскучился. Это чувство, дополненное нетерпением, не покинуло его и когда он, выйдя на обледеневший трап, окунулся в сумрачную сырость зарождающегося утра. Идти до автобуса пришлось по грязному, расползающемуся под ногами снегу. Нетерпение возросло в автобусе, который медленно заполнялся людьми — против своей воли жавшимися друг к другу, освобождая место входящим. Казалось, что конца этому не будет, но вот двери закрылись, и надоевший самолет начал удаляться.

В толпе встречающих Родик сразу увидел жену и Айзинского. Он помахал им рукой и понял, что глаза увлажнились от целой гаммы нахлынувших чувств. Чувства эти оттеснили на второй план удивление по поводу появления Григория Михайловича, который никогда раньше встречать или провожать в аэропорт не ездил. Удивление свое он высказал уже потом, когда водитель загружал вещи в багажник «Вольво», но вразумительного ответа не получил. Григорий Михайлович отшутился. Жена, радостно улыбаясь, делилась домашними новостями, и так известными Родику из телефонных разговоров.

— Гриша, что, все так плохо? Без меня обойтись не получилось? — устроившись на заднем сиденье, спросил Родик.

— Плохо. Гиперинфляция. Особенно много проблем на заводе. Саша не справляется. Огромные трудности с комплектующими. Я пытался разобраться, но ни времени, ни всего другого у меня нет. Там еще то ли руководство сменилось, то ли форма собственности. В общем, они все договоры аренды расторгли, а новые пока не подписывают. Я от этого устал, сам завтра выясняй. Меня же дела финансирования совместных предприятий заботят. Деньги от твоего сектора не поступают, а содержать-то все — от офиса до танзанийского проекта — надо.

— Ты генеральный директор — ты и соображай. Кредиты обещанные бери. Я-то при чем? Свою работу, слава богу, выполняю. Зачем ты меня дергал? Знаешь же, что в Танзании проблемы. Я Боре все перепоручил, но ты же понимаешь… Это не его. Он еще до моего отъезда в панику впал.

— Не ершись. Ты с дороги… Давай завтра обо всем переговорим. Подъезжай часикам к двум.

— Хорошо, но утром я на завод загляну, проясню ситуацию. Если буду задерживаться — позвоню. Что не спрашиваешь про Танзанию?

— Завтра. Все завтра.

— Как поживает твой лошадиный бизнес? Твой партнер Рон еще существует?

— Что это ты вдруг лошадьми интересуешься?

— Да я не столько лошадьми, сколько Англией. Надо, чтобы ты туда скатал — по тому делу, о котором я по телефону с тобой договаривался. А про лошадей к слову пришлось.

— Напрасно ерничаешь, бизнес этот прекрасно себя чувствует. Я новую коневозку купил и недавно отправил двух лошадей. Рон к ним какие-то претензии имеет. Нужно ехать. Заодно…

— Ну это ты своему «правлению» втирай. Мое мнение по этому поводу ты знаешь. Я очень образно представляю тебя на бегах или аукционах, величественно восседающего с сигариллой в окружении лордов… Может, у тебя еще и прибыль появилась от лошадей?

— Если бы не купил коневозку, была бы.

— Ой… Я тебе, наверное, не раз рассказывал анекдот о том, как обезьяну учили говорить…

— Рассказывал, рассказывал. Давай переменим тему.

— Как Миша поживает?

— Работает. Мама у него что-то болеет… Я закурю с вашего позволения?

— Кури. Ты сегодня какой-то странный. Опять мне сюрприз готовишь по заданию «правления»?

— Радуйся. Нет больше «правления», как ты его называешь. Будем теперь самостоятельно плавать… Если не утонем. Ты там что, за нашими новостями не следил?

— Я здесь-то газет не читаю, а там вообще ни до чего было. Неужели контору закрыли? Вот радость-то…

— Не юродствуй. Еще плакать будешь.

— Никогда. Я уже все слезы выплакал. Однако полагаю, что ты врешь. Эта субстанция не тонет. Да и коневозку ты купил… Зачем? Она ведь дорогая небось. Лучше бы машину поменял. Да и лошадей теперь тебе никто не продаст. Чем же тебе себя занять, трижды генеральный директор? Может, ко мне референтом пойдешь? Будешь английским манерам учить. Я даже в таком случае сигариллы готов начать курить…

— Язык твой…

— Поганый, поганый. Ера я, как ты изволил заметить. Да и не язык это — душа. Хотела бы радоваться, да грехи не дают. Придумай чего-нибудь пореальнее. Хотя… У каждой песни свой конец. Почитаю газеты. Заодно, чем черт не шутит, вдруг догадаюсь, кто твои кукловоды.

— Хочешь верь, хочешь нет, неважно. А обсуждать нам надо текущие дела. Просто то, что раньше решалось легко, и ты об этом даже не знал, теперь станет проблемой. Дела-то все остались.

— Завтра расскажешь, что это за дела?

— Конечно нет. Вспомни наш разговор в парной. Ты сам отказался…

— Так зачем ты сегодня приехал меня встречать? Зачем эту тему затронул?

— Считай, по велению души. На самом деле это Юра меня уговорил. У него машина сломалась.

— Опять врешь. Во-первых, мог бы водителя прислать, а во-вторых, Юрка обязательно приехал бы, я его знаю. Он когда со мной по телефону говорил, здорово дергался. Нетерпение у него было последней стадии. Ох, как ему хотелось все свои проблемы излить. И он сейчас дома сидит и терпит? Не верю… Так что тебе надо?

— Замучил. Сказал же: завтра. Кстати, мы уже почти доехали. Объясни водителю, как по твоему двору рулить.

— Хитрец… Ну да бог с тобой, завтра так завтра. Тогда и сувенир завтра получишь…

Дома все было по-старому. Дочка уже ушла в школу.

Пока Лена накрывала на стол, Родик приводил в только ему известный порядок коллекцию камней, экспонаты которой, вероятно, она же бездумно переставила, вытирая пыль. Потом он открыл чемодан и принялся доставать сувениры, разбрасывая по полу одежду, в которую они были завернуты для сохранности. Вдруг Родик понял: в суматохе последних дней забыл купить подарок жене. Мысленно обозвав себя идиотом, он взял из груды предметов огромную, размером с голову человека, семирогую ракушку Spider conhs и приложил ее к Лениному уху.

— Слышишь океанский прибой? — спросил Родик, обняв жену за талию.

— Слышу, слышу… Подожди, я уже заканчиваю накрывать. Потом послушаю.

— Я тебе неземную красоту привез, а ты, нечувствительная женщина, только о пище думаешь. Посмотри, экая диковина.

— Какая-то рогатая эта твоя неземная красота. Ты бы еще рога бизона привез. Небось в Африке с негритянками развратничал? — шутя, отозвалась Лена.

— Было немного. Только они не негритянки, а африканки. Я же тебе объяснял, — в тон жене ответил Родик. — Не обижай танзаниек. Они красивые и очень сексуальные. А бизоны не в Африке, а в Америке живут, и с рогами у них проблемы.

— Вот и оставался бы там со своими сексуальными африканками, бизон чертов.

— …Дым отечества нам сладок и приятен… А если серьезно, то соскучился, — целуя жену, произнес Родик. — Пойдем в спальню.

— Поел бы сначала, — прижавшись к Родику и нежно расстегивая ремень его брюк, тихо проворковала Лена.

14 глава

Без запевалы и песня не поется.

Народная поговорка

Проснулся Родик от ощущения навалившейся на голову тяжести. Все тело ныло и казалось разбухшим от тянущей усталости. Вчерашняя эйфория исчезла, все вокруг было сумрачным и тусклым. Он лежал один, кутаясь во влажное одеяло, что не приносило желанного облегчения, а наоборот, усиливало внутреннее томление. Родик встал и прислушался к звукам, наполняющим квартиру. Лена провожала дочь в школу, произнося стандартные напутственные слова. Родик близоруко поднес к глазам будильник — половина восьмого. «Пора собираться», — лениво сам себе сказал он, вспоминая, что договорился с Айзинским провести совещание в два, а до того планировал разобраться с положением на производстве и в банке.

Родик раздвинул шторы, ожидая бодрящего светового удара, но вместо этого увидел заснеженную крышу соседнего дома с грязно-черными проплешинами, плывущими на фоне серого пасмурного небо. Чувство тяжести и усталости дополнилось тревогой. Почему-то подумалось об Оксе. Родик взял телефонный аппарат и набрал номер. Однако трубка молчала. Привычные манипуляции с кнопками ни к чему не привели. Автоматическая связь не работала, а заказывать разговор не было времени. Положив трубку, он побрел в ванную. В коридоре столкнулся с дочкой.

— Привет, папчик, — чмокнув Родика в щеку, сказала Наташа. — Я страшно опаздываю. Ты вчера рано заснул, и мы с мамой не хотели тебя беспокоить. Вечером пообщаемся…

Родик ничего не ответил. Он ненавидел дежурные фразы, считая их неприемлемыми для общения с близкими людьми, а другое в голову не шло.

«Все как-то наперекосяк. Даже дочка отдаляется. Похоже, надвигается что-то серьезное. Надо собраться, взбодриться и начать активно действовать. Не время расслабляться», — подумал он, входя в ванную. Залезая под холодный душ и стараясь выгнать таким способом надоевшее томление, бодро пропел: «Раз, два, три, четыре, пять — вышел зайчик погулять».

На улице было холодно и ветрено. Дверь машины не хотела открываться — за долгое время простоя замерзли замки. Чертыхаясь, Родик вернулся домой, взял спички и старую газету, чтобы погреть ключ и замок. Лифт где-то застрял, и Родик, не надеясь его дождаться, побежал вниз по лестнице. Минут через двадцать наконец удалось попасть в промороженный салон автомобиля. Двигатель как ни странно легко завелся, стекла мгновенно запотели. От этих бестолковых хлопот Родик взбодрился…

В цех он входил уже в привычном уверенно-напористом настроении.

— Что вы паниковали? — бегло осмотревшись, спросил он. — Ничего страшного я не вижу. Ну, получили излишки материалов — хорошо… Сталь, она и в Африке сталь. Рано или поздно используем. Слава богу, места у нас хватает.

— Много чего не хватает, а купить не на что, — грустно возразил Саша. — Второй месяц без зарплаты сидим. Мы терпим, а рабочие бунтуют.

— Ты паникер. На работу, как я вижу, все выходят? — Родик указал на сборочный участок, где копошилось несколько человек в синих халатах. — Полагаю, нас поймут и потерпят. С зарплатой я сегодня-завтра решу. Успокой рабочих и себя заодно. Действительно здоровый некомплект? Дай мне список того, чего не хватает. Только с ценами.

— Он у меня уже стал настольным. Смотри…

— Тут почти на полтора миллиона рублей. Не может быть! Ты ошибся минимум на порядок.

— Я не ошибся, теперь такие цены. И это сегодня… Вернее, вчера. Завтра может быть еще дороже.

— И какой теперь станет себестоимость прессов?

— Окончательной цифры нет, но думаю, что стоимость одного пресса превысит сумму всего таджикского заказа.

— Вы об этом в Душанбе написали?

— Написали…

— И что?

— Они молчат.

— Чудеса в решете. Я надеялся закрыть дыры своей наличкой, но у меня такой суммы сейчас нет. Зарплату я вам выдам, а на комплектующие по этим ценам не хватит… Что на черном рынке за все это просят? Ведь воровать у нас не перестали.

— Точно не знаю. Конечно, дешевле. Однако дело не в этом. Ты еще не врубился… Кто у тебя купит пресс даже по сегодняшней себестоимости?

— Ты думаешь, меня в Африке пыльным мешком из-за угла ударили? Я давно врубился, но сейчас стараюсь думать на несколько шагов вперед. Рабочим все равно надо заплатить. Получив зарплату, они еще минимум месяц поработают, а сознательные — дольше. За это время либо падишах умрет, либо осел. Уж во всяком случае успеем собрать те шесть прессов, которые стоят на сборочном участке. Пусть даже не продадим их сейчас, но это товар, и товар дефицитный. Рано или поздно цена на него возрастет, и он будет востребован. А чтобы это осуществить, ты беги добывать ворованное. Уверен, наши советские люди воруют пока по старым ценам. Зарплату им тоже не платят, поэтому воруют еще больше. Наличку на это, хотя и немного, дам. Сделай гарантийные письма. Поеду к поставщикам и постараюсь договориться об отсрочке платежей. Думаю, что мне не откажут. Да, еще… Налички в обрез. Узнай, сколько дадут скупщики за латунь и бронзу. У нас тонн пять-шесть в излишке. Тысячи две-три долларов, наверное, получим, а это почти десять процентов требуемой суммы… Есть у меня еще мысль… Надо попробовать оформить в банке платежки с исполнением. Их можно будет предъявить поставщикам. Пока разберутся, комплектующие уже отгрузят. Платежки повиснут на картотеке, и со временем мы их оплатим.

— Было бы хорошо, но…

— Сейчас не до «но». Делаем все возможное. Кстати, чем та комплексная проверка закончилась? Гриша мне вчера что-то про арендный договор рассказывал.

— Это отдельная тема. Тут целый переворот произошел. Какие-то люди, оказывается, акции скупили, чуть ли не семьдесят процентов. С помощью этой комплексной проверки доказали наличие массы нарушений. Было общее собрание коллектива. Несколько дней завод практически не работал. В общем, теперь новый директор. Он такой продвинутый. Всем арендаторам разослал письма о расторжении договоров.

— Здорово. С этого надо было начать. Мы еще без помещения останемся. Думаешь, так легко цех найти? Ты хоть представляешь, во что выльется переезд? Дай письмо… Угу. Более или менее ясно. Договор дай… Похоже, выгонять нас не собираются. Надо идти знакомиться с новым руководством. Николая Андреевича сняли?

— Нет. Он работает.

— Соедини меня с ним…

— Николай Андреевич, приветствую… Жмакин… Да… Верно. Только из Африки. Сувенир тебе привез… Если не возражаешь, завтра хочу напроситься на встречу… В курсе. Расскажешь. Да и вопросы есть… Утречком удобно… В десять у тебя. До встречи.

Родик отдал трубку Саше и посмотрел на часы. До совещания с Григорием Михайловичем он успевал заехать в банк.

— Саш, слушай, ради общего дела верни мне маску, которую я тебе презентовал. Я тебе завтра другую подарю, не хуже. Мне презент надо в банке сделать, чтобы платежки дали.

— Бери. Вон она на столе.

— Не обижайся. Я побежал…

В банке царила непривычная тишина. Управляющий, давний приятель Родика, радушно улыбаясь, вышел из-за массивного стола красного дерева с зеленым сукном. Они обнялись и троекратно поцеловались.

— Ты, банкир хренов, действуешь сообразно своей фамилии! — приняв обиженную позу, заметил Родик. — Меня просто разорил. С каких это пор ты делаешь оплаты, не согласовав со мной? Ты действительно волк, не знающий законов дружбы.

— Родик, ты находишься в банке, но банка нет. Помещение не наше, мебель чужая, даже компьютеры нам не принадлежат, — хитро подмигнув, заявил управляющий. — Радуйся… Хвали меня, а не ругай. Я хоть куда-то отдал твои деньги. У других хуже. Все оплаты прекращены и будут ли вообще — никто не знает. Кстати, я уже не управляющий. Лицензию у нас не отозвали, но… Через два дня сюда придет новый управляющий по фамилии Берия. Не шучу… Можешь закрывать счета. Работы не будет. Я открываю новый банк с поэтическим названием «Глория». Ты для меня самый желанный клиент, обещаю режим благоприятствования.

— Берия, Берия… представь меня ему на всякий случай. Заметь, символично: тогда Ежова на Берию заменили, а теперь Волкова… Не любят у нас диких зверей. Кстати, тот Берия был не таким плохим. Если бы не он, имели бы вместо атомной бомбы третью мировую войну. А вот ты для друга ничего не совершил. Я сегодня твоими благими намерениями, которыми выстлана дорога в ад, беднее конторской крысы. Мне комплектующие купить не на что. Производство стоит. Зарплату не могу заплатить…

— Бери кредит. Я дам. Деньги в новом банке есть. Пока…

— Не привык быть в долгах, но твое предложение учту. Если не выкручусь, непременно попрошу.

— Смотри, опоздаешь. Коньяка хочешь?

— Я за рулем, но рюмку со свиданьицем можно. Скажи, если я попрошу у тебя платежки без оплаты, но с исполнением — сделаешь?

— Сделаю, но цена им грош.

— Я подошлю завтра девушку с бумажками…

— Подсылай. Но если подставишь меня, будешь компенсировать.

— Конечно. Ты меня знаешь… Не беспокойся, не подставлю. Я их только покажу. Почему не спрашиваешь, где?

— Да я и так в курсе. Думаешь, ты самый умный? Я перед твоим приходом наштамповал целую стопку таких платежек.

— Что-то я в последние дни перестал быть первым — к чему бы это? Кстати, тебе сувенирчик из Африки привез. Наливай еще по одной.

— У… Какая страшная маска. Ну, все равно спасибо. Как Африка?

— Солнце радует, а все остальное — через тернии к звездам. Только звезды все больше отдаляются. Где у тебя новый офис?

— Рядом с метро «Октябрьское поле». Ремонт уже заканчивается.

— Хоть ездить удобнее. Девчонки с тобой переходят?

— Кое-кого беру, но в целом коллектив соберется новый. Не все от меня зависит. Я человек маленький и подневольный.

— Не прибедняйся… Наливай еще, по последней — за новый банк…

Прокуренный кабинет Айзинского являл пример истинного английского консерватизма и стабильности. Казалось, что Родик только вчера покинул его, а Григорий Михайлович застыл в позе денди, курящего сигариллу, и ожил лишь сейчас, примеряя величественные гримасы и совершая телодвижения, означающие радость от встречи.

— Ну как? Не жалеешь, что приехал? — спросил Айзинский.

— Твоими стараниями. Хотя не так страшен черт, как ты его малюешь. Думаю, вопросы с производством за два-три месяца я ликвидирую, а там посмотрим. Может быть, что-то заработаем, а может, придется брать кредиты. Хотя не хотелось бы. Как говорили наши предки — займом богат не будешь.

— Весь Запад живет в кредит. Эта твоя очередная пословица придумана нищими. Кредит — двигатель коммерции.

— Возможно, но залезать в долги пока не хочу. Попробую обойтись.

— Попробуй. Тут есть у меня один человечек, поговори с ним. Может, найдете общую тему.

— Ты же сказал, что «правления» нет. Это что, осколок Империи?

— Да нет, он совсем из другой оперы. Тематика, близкая тебе, — оборонка…

— Пусть позвонит завтра утром.

— Хорошо, я ему скажу, но ты тоже запиши его телефон. Ключевский Вадим Николаевич…

— А что он предлагает?

— Его интересуют противогазы. Вроде это по твоему столу. Вдруг что-то похожее на военную форму получится. Ведомство одно, связи у тебя сохранились.

— Ладно. Возьму на заметку. А теперь рассказывай, что ты от меня хотел.

— Помнишь, когда мы в бане обсуждали, кто будет генеральным директором в совместном предприятии, ты повесил на меня обязательство получить кредит?

— Конечно. Ты должен был сделать это в месячный срок, но, как обычно, продинамил. Я возникать не стал, поскольку разговор о кредите вел для обоснования твоего директорства. Остальные, вероятно, забыли или считают, что это не их дело. И что?

— Кредит, вернее, кредитную линию я получил. В пересчете на доллары почти триста тысяч.

— Молодец. А какое обеспечение ты дал?

— У меня банкир свой, ты знаешь. Договорились…

— С «правлением». Ну-ну.

— Я пустил деньги в оборот.

— Интересно. А где прибыль?

— Не думай. Я не играл в свой карман. Прибыль была и тратилась на общие нужды. Мы ее проели. Могу показать, если хочешь.

— Не сейчас, хотя это любопытно.

— Так вот, два оборота прошли без проблем, а на третьем деньги исчезли…

— Как это?

— Я работал через офшор. Длинная цепочка, ты ее примерно представляешь… Деньги пришли в Прибалтику, а оттуда в офшор не попали…

— Одновременно и «правление» исчезло?

— В общем это совпало. Исчезло оно, как ты, наверное, уже успел понять, не из-за этого, но возможно, что пропажа денег — следствие. Через месяц кредит надо возвращать либо продлевать.

— Про исчезновение «правления» подробности мне не известны. Не до чтения вчера было. Что за сумма на тебе висит?

— Те же триста. Проценты я отдавал и перевел на третий круг всю сумму.

— А как же все твои гарантии по сохранению наших средств? Свои сохранить не можешь.

— Тот разговор был почти год назад. Времена быстро меняются.

— Ясно. Чем я могу по-твоему помочь?

— Сделай гарантийное письмо от своего таджикского банка. Текст у меня готов. Не бесплатно, конечно.

— Откровенно скажу: не хочется. Однако, несмотря ни на что, мы — партнеры. Попробую, зацепка есть. Мне до сих пор ни «Волг», ни денег не отдали. Сумма там в тех еще рублях, но порядок близкий. Возможно, это сработает. Но прежде я должен знать, каковы последствия. Если я потеряю деньги, ты их обязуешься компенсировать. Если подставишь таджиков, мне следует их предупредить.

— Это понятно. Ты денег потерять не должен, да и таджики практически ничем не рискуют. Объясни им, что на основе этого письма сделают центрбанковское авизо. Кредитные деньги взаимозачтутся, и все будет списано. В банковской системе сейчас полная неразбериха, это пройдет незамеченным. Твой банкир все поймет. Вопрос, сколько он за это запросит. Мой за всю операцию получит десять процентов. Ну а твои эфемерные деньги… Ты их и без того не получишь.

— Не надо гадать. Получу.

— Считай, что я тебе дал очередную гарантию.

— Ладно. Попробую. Давай рыбу письма. Мог бы и вчера об этом рассказать, а то я измучился предположениями.

— Водитель был, жена твоя. Вопрос не для посторонних ушей.

— Проехали. А теперь о танзанийских баранах… Зови Мишу. Я вам поведаю об африканских страстях. Придется поработать, особенно тебе.

15 глава

Заниматься бизнесом — то же самое, что ехать на велосипеде: либо вы движетесь, либо падаете.

Из опыта бизнесменов

Оторвавшись от завтрака, Родик с досадой поднял телефонную трубку.

— Родион Иванович? Доброе утро. Ключевский Вадим Николаевич. Я вас не разбудил? Звоню по рекомендации Григория Михайловича Айзинского… Извините, если не вовремя. Отниму у вас несколько минут…

— Доброе утро. Григорий Михайлович предупредил меня о вашем звонке.

— Не могли бы мы встретиться и переговорить?

— Конечно…

— Когда и где вам было бы удобно?

— Я буду в офисе после тринадцати, подъезжайте. Вы знаете, где мы находимся?

— Это на улице Марины Расковой? Там же, где располагается Григорий Михайлович?

— Совершенно верно.

— Спасибо, буду. Не обессудьте, если опоздаю минут на десять-пятнадцать. Я пользуюсь только городским транспортом, а он, знаете ли, иногда подводит.

— Не беспокойтесь, дождусь.

— До встречи, Родион Иванович. Еще раз простите за ранний звонок.

Родик положил трубку на аппарат и вернулся к завтраку, машинально подумав, что, судя по разговору, этот Ключевский — противный, но, вероятно, образованный человек.

Проходя по длинному коридору административного здания завода, Родик не почувствовал изменений, о которых вчера говорил Саша. Царила обычная рабочая обстановка, и даже в курилке стоял только один не известный Родику мужчина.

Встречавшиеся же по дороге знакомые работники обменивались с Родиком обычными приветствиями и не пытались завести разговор о произошедших переменах.

В кабинете Николая Андреевича было людно. На большом столе лежали какие-то чертежи, а вокруг стояли несколько человек с кипами бумаг в руках.

— Всех приветствую, — входя, сказал Родик.

— Ох, Родион Иванович, уже десять? Извини, сейчас заканчиваем. Будь добр, минут десять — пятнадцать подожди — и я полностью в твоем распоряжении. Хочешь чая?

— Нет, спасибо. Работайте. Я здесь посижу и свои бумажки полистаю…

Вскоре кабинет опустел.

— Ну вот, я к твоим услугам. Еще раз прошу прощения, непредвиденные вопросики. Как там в Африке, жарко?

— Жарко — не то слово. В Дар-эс-Саламе как на нижнем полке парной. Да еще влажность под сто процентов. Полное нарушение закона Бойля-Мариотта. На теле какая-то мерзкая липкая пленка образуется. Рубашки по два-три раза в день менять приходится. Еще и пыль. И москиты. А воду пить можно, только если виски добавить.

— Это как раз неплохо. Виски я бы и сейчас выпил.

— Нет проблем, но водка лучше. Вот тебе сувенирчик из черного дерева. Кстати, в воде тонет. Эбонит. Будет куда окурки складывать. Обезьяна и слон — к счастью.

— Спасибо. В такую красоту жалко даже пепел стряхивать. Пусть здесь на столе стоит. А у нас изменения…

— Мне уже поведали. Надеюсь, что не глобальные?

— Как посмотреть. Поучили нас современности. Думаю, министерские постарались. Ситуация странная, в моей голове не укладывается. С одной стороны, мы оборонный госзаказ выполняем, с другой — директор себя ведет как частный коммерсант.

— Надо перестраиваться. Приходи, выпьем виски, и я тебя подкую.

— Похоже, надо. Новый директор мужик вроде неплохой. В демократию играет. Меня вот оставил. В производство пока особенно не лезет — больше в экономику. Реорганизует, конечно. Два корпуса вдоль Дмитровского шоссе освобождает, там у нас кабэ были. Говорит, надо ближе к производству. А куда ближе?

— Это понятно. Хочет в аренду сдавать. Там же можно сделать отдельные входы с улицы. Без пропускного режима цена несравненно выше, да и желающих больше.

— Верно. Мы и не подумали. Арендными вопросами он очень интересуется. Кстати, и вас это касается. Тут было совещание, директор перед плановым отделом поставил задачу по корректировке арендной платы с учетом произошедшей инфляции. Дал задание подготовить новые договоры.

— Я читал письмо. Надеюсь, новые цены не превысят наши возможности и нам не придется уходить.

— Полагаю, такого не произойдет, но тебе самому надо с ним переговорить. Ты у нас крупнейший арендатор. Еще и заказы у нас размещаешь. Большая доля нашей зарплаты идет из твоих средств, должен иметь определенный приоритет.

— В любое время готов с ним встретиться.

— А что тянуть? Он, вероятно, уже пришел на работу. Сейчас узнаю, когда сможешь пересечься. — Николай Андреевич пододвинул аппарат внутреннего телефона, набрал номер и спросил: — Светочка, шеф на месте? Отлично. Спроси его, когда я могу зайти вместе с нашим уважаемым арендатором пьяного цеха?.. Пьяный — это который у второй проходной, бывший ЛТП… По какому вопросу? Аренды, естественно… Через час? Подожди, сейчас согласую с арендатором, он рядом…

Родик, слыша разговор, согласно кивнул.

— Годится. Это значит в одиннадцать тридцать. Спасибо тебе, дорогая. — Николай Андреевич водрузил трубку на телефонный аппарат и сказал: — Это плюс нашего нового директора. Попадаем к нему без проблем. Да и на месте он всегда. Ни депутатством, ни другими общественными заботами не обременен. Если вопросов у нас больше нет, то на часик разбежимся и встретимся у него в приемной.

— Один небольшой вопросик имею, и желательно его обсудить до посещения директора. Я тут одну операцию затеял. Мне потребуется стоянка для автомобилей, хорошо бы около моего цеха. Справа, если смотреть на фасад, подходящая площадка есть.

— Знаю. Полагаю, что возможно, но надо сходить и сделать рекогносцировочку, а потом с режимниками переговорить. Пойдем прогуляемся, а на обратном пути к заму по режиму заглянем. За час обернемся.

Осмотрев площадку, Николай Андреевич сообщил, что по его службам никаких возражений нет. Нужно лишь огородить площадку сеткой, провести благоустройство, установить пожарный щит и подготовить ситуационный план для согласования. Замдиректора по режиму и кадрам посетовал на то, что скоро слово «режим» из названия его должности исчезнет, однако возражений также не имел и обещал продумать, как упростить пропуск техники.

Секретарша доложила директору по селектору и безразличным голосом сообщила:

— Проходите. Игорь Матвеевич вас ожидает.

Родик уже внутренне приготовился к стандартной процедуре знакомства с советским руководителем, когда дверь кабинета открылась и на пороге появился коренастый мужчина. Возраст его было трудно определить из-за круглого со здоровым румянцем лица и очень короткой стрижки. Внешность сразу расположила Родика к этому человеку, а энергичное рукопожатие довершило хорошее восприятие.

Родик, устроившись за столом, протянул свою визитку и с удивлением принял от директора его карточку, отметив про себя, что подобное в госучреждении произошло с ним впервые.

— Что будете пить? Чай, кофе, можно что-то и покрепче, — начал разговор директор.

— Спасибо, Игорь Матвеевич, как-нибудь в другой раз. Не хочется надолго отвлекать вас от дел, — отказался Родик и, обведя взглядом кабинет, заметил: — Вижу массу позитивных перемен в обстановке.

— Уверяю вас… — посмотрев в визитную карточку Родика, сказал директор, — Родион Иванович. И на заводе будут позитивные перемены. Скоро.

— Не сомневаюсь, давно пора. Как это коснется нас — арендаторов? Мы от вас уже письмо получили, но хочется конкретики.

— Арендную деятельность будем развивать. Считаю, что помещения завода используются нерационально. Можно высвободить большие площади, в том числе и для сдачи в аренду, а полученные средства пустить на решение многочисленных проблем завода.

— Правильное решение в современных условиях. Я не стану тянуть быка за вымя, хочу знать, сколько придется теперь платить.

— Вот предложение по вашему цеху. Мы учли и длительность наших взаимоотношений, и наличие кооперации по производству, и огромный размер арендованной площади…

Родик полистал договор и, дойдя до приложения, заключил:

— Серьезное повышение цены. Мы такое не потянем. У нас длинный цикл производства, и подобные расходы для нас неприемлемы.

— Это соответствует среднему по Москве уровню. Однако я вас понимаю. Давайте искать компромисс. Можете ли вы платить часть арендной платы, скажем… не через банк? Вы меня понимаете?

— Хорошо понимаю. Нет проблем. Я мог бы платить, например, так… — Родик обвел ручкой предложенную ранее цифру и от кружка направил вниз две стрелки, обозначив одну буквой «Н», другую «Б». Под ними написал две цифры, общая сумма которых равнялась прежней арендной плате.

Директор взял листок и рядом с цифрой под стрелкой с буквой «Н» нарисовал знак плюс и дописал пять тысяч рублей, а потом сказал:

— Меньше не получится. Кроме того, договор заключим на полгода. Потом возможна индексация в связи с инфляцией. Кстати, это имеется в тексте договора.

— Читал, но надо иметь цифры. А как эти цифры считать в нашей стране, не знает никто. Давайте сохраним вашу формулировку и допишем к ней слова: «но не более пятнадцати процентов». Поймите, я не могу строить производство в режиме неопределенности.

— Что ж, считайте — договорились.

— Прошу сделать еще одно дополнение. Это касается прилегающей территории — хотел бы включить ее в объект аренды. Мы все равно вынуждены ее использовать. Однако у меня бывает автомобильная техника, и в целях обеспечения сохранности неплохо бы огородить эту площадку. Там около трехсот метров. Этот кусок никому не нужен, кроме нас. Николай Андреевич в курсе дела и не возражает.

— Да, вам палец покажи — вы руку откусите. Ну да бог с вами, берите. Временно, конечно. Чем еще, если не секрет, занимается ваше предприятие, Родион Иванович?

Родик понял, что это вежливое окончание разговора, и, стараясь не вдаваться в подробности, рассказал о своей деятельности.

В офисе он не стал заходить в свой кабинет, а сразу прошел в комнату для переговоров. Комната эта находилась в центре офисного помещения, поэтому не имела окон и плохо вентилировалась. Родик включил кондиционер и, убедившись, что он начал работать, осмотрелся. Здесь царил привычный порядок — все необходимое находилось на своих местах и было готово для встречи с Ключевским.

До назначенного Ключевскому времени оставалось около десяти минут, и он решил заглянуть в кабинет Айзинского, но дверь была заперта. Родик просунул голову в дверь напротив и сказал:

— Привет мученикам бухгалтерского труда. Где Григорий Михайлович?

— Здравствуйте, Родион Иванович. Мы его сегодня не видели, — за всех ответила Валентина Петровна. — Михаил Абрамович у себя.

Михаил Абрамович сидел за своим столом, что-то сосредоточенно изучая.

— Миша, привет, — прервал его занятие Родик. — У меня сейчас встреча, я буду в переговорной комнате. Если позвонит Боря или возникнет что-то срочное, позови меня. Переговоры, полагаю, бессмысленные, но Гриша просил пообщаться. Кстати, где он?

— Опять куда-то по лошадиным делам поехал. Сказал, что будет к обеду. Да, извини, забыл поздороваться. Доброе утро.

— Доброе, не доброе… Кто знает, что день грядущий нам готовит?.. Ну, я пошел. Переговорная, наверное, уже продулась.

Вадим Николаевич Ключевский оказался высоким худощавым брюнетом с тонкими и нервными чертами лица, высоким и гладким лбом, подчеркнуто открытым зачесанными назад длинными волосами.

Одет он был в аккуратно отглаженный и застегнутый на все пуговицы дешевый серый костюм, более подходящий для летнего сезона. Белая рубашка и однотонный галстук довершали советский дресс-код и напоминали Родику его одежду двух-трехлетней давности. В целом этот человек, несмотря на первое телефонное впечатление, не показался Родику неприятным. Наоборот, его манера поведения не вызвала антипатии, а предложения сначала удивили, а потом и заинтересовали.

Суть их состояла в следующем: из-за рубежа пришли заказы на миллионы штук противогазов, причем требовались как новые — типа ГП-7В с питательными трубками для использования по прямому назначению, так и старые — ГП-5, ПМГ для вторичной переработки входящих в их состав деталей из натурального каучука.

В подтверждение своих слов Ключевский предоставил целую стопку коммерческих заявок, из которых следовало, что противогазы ГП-7В готовы покупать по двадцать восемь американских долларов за штуку, а старые — по два-три доллара. По утверждению Ключевского, на каждом новом противогазе можно заработать двенадцать — пятнадцать долларов.

— Представляете, Родион Иванович, какие огромные деньги, — патетически закончил он повествование.

— Большие деньги — большие хлопоты. Думаю, что все не так просто, — попытался охладить его пыл Родик. — Вероятно, на их поставку требуются какие-нибудь лицензии, а государство, как всегда, дает их только своим чем-то особо отличившимся представителям. Да и есть прямые изготовители — им и карты в руки. Так что хорошая идея, но не для нас.

— Вы заблуждаетесь, Родион Иванович. Противогазы классифицируются под кодом 902 000 900 — «Аппаратура дыхательная прочая». Посмотрите… Товары под этим кодом не лицензируются. Постановление от конца прошлого года. Вот копия… Более того, эти товары экспортной пошлиной не облагаются. Так что все таможенные процедуры обойдутся в пятнадцать сотых процента их стоимости, из которых в валюте — пять сотых процента. На миллион противогазов потребуется всего четырнадцать тысяч долларов и около полутора миллионов рублей. Изготовители не заинтересованы в продаже. Они почти ничего с этого не имеют, а мы можем их заинтересовать частью прибыли. Не мне вам рассказывать.

— Да, но на покупку миллиона противогазов потребуется около тринадцати миллионов долларов плюс транспортные и другие расходы. Где взять такие деньги? Фантастика.

— Из-за этого я к вам и пришел. Уважаемый Григорий Михайлович утверждает, что у вас есть хороший авторитет в Министерстве обороны, Минхимпроме, в Министерстве оборонной промышленности…

— Ну, допустим… Что это может дать?

— Надо попробовать стать официальным представителем завода-изготовителя. Причем таким представителем, без согласия которого завод не может продавать противогазы. Тогда предоплата не потребуется.

— Этих заводов, вероятно, много.

— Нас интересует один. В известном вам городе на Волге.

— Знаю этот завод… А что, на складах Минобороны противогазов нет? Я думаю, что их там огромное количество. И новых, и старых. Плюс подразделения гражданской обороны.

— Конечно, вы совершенно правы, но они могут продавать только списанные, и это, как я заметил, второй вопрос. Новые же противогазы, даже ГП-7, не говоря уже о ГП-7В, продаже из этих подразделений не подлежат. Там комплект, что-то типа обеспечения боевого дежурства. Продажа — подрыв боеспособности армии.

— Вы плохо знаете сегодняшнее состояние армии. Они чего хочешь продадут. Там полный развал. О боеспособности вообще нет речи.

— Может быть. Вам, конечно, виднее. Позволю себе заметить, что одно другому не мешает. Ваш авторитет в Министерстве обороны очень высок. Я наслышан о ваших успехах по реализации военной формы. Они же в этом направлении работают только с вами.

— Это другое ведомство. Министерство обороны огромное. Если не ошибаюсь, то противогазами ведают химики Хусайнова, а он работает через МВЭС. Мы это уже проходили.

— Уважаемый Родион Иванович, если бы все было просто, то сегодня каждый продавал бы противогазы. Я очень рассчитываю на ваши исключительные возможности. Вы прямо излучаете уверенность и оптимизм. Ваша энергия, не сомневаюсь, преодолеет любые барьеры.

— Вы мне льстите. Мои возможности не столь широки. Давайте оставим комплименты для женщин. Скажите лучше, кто с нами конкурирует?

— Не скрою, что противогазами в Москве занимаются многие. Думаю, в основном это посредники, пока не имеющие выхода ни на конечного покупателя, ни на производителя. Хотя учитывать их присутствие необходимо. Да и другие могут появиться. Рынок есть рынок.

— А вы имеете выход на конечного покупателя?

— Полагаю, что да.

— Хорошо бы вы меня в этом убедили.

— С вами нелегко, чувствуется хватка. Чем дальше я с вами общаюсь, тем больше убеждаюсь в успехе нашего предприятия…

— Вадим Николаевич, мы же договорились — без комплиментов…

— Да, да, извините. Я могу доказать, что один из моих заказчиков уже купил партию противогазов ГП-7В. У меня есть копии таможенных документов.

— Вы уверены, что он купил их для себя?

— Уверен в обратном. Настоящий покупатель, конечно, засекречен. Не надо объяснять, почему. Мы под конечным покупателем понимаем генерального посредника.

— А мне кажется, надо понять, кто реальный покупатель. Крупные страны, как мне известно, производят противогазы сами, причем качество у них должно быть выше нашего. Поэтому они не будут покупать. Маленьким же странам зачем такое количество? А если и нужно, то почему покупать у нас? В Америке, например, проще.

— Да… С вами очень нелегко. У вас аналитический склад ума. Я тоже об этом думал и навел кое-какие справки. Вы можете повторить мой путь. Скажу лишь одно: это одно из государств Ближнего Востока. Вы сами догадываетесь, какое. Купить в другой стране и тем более в США они не могут даже через длинную цепочку посредников. Противогазы нужны в связи с огромными запасами химического оружия, которое применяют для решения внутренних проблем. И еще… Полагаю, что все пришедшие ко мне оферты имеют один источник. Уж очень одинаковые в них цены. Они явно взаимосвязаны.

— Предположим, мы начнем эту работу. Как вы представляете наше взаимодействие?

— Я буду выступать вашим заказчиком. Моя фирма «Континент» снабдит вас необходимыми офертами, гарантийными письмами, контрактами на зарубежные поставки. Все возможные банковские операции, включая обналичивание и валютные операции, я тоже обеспечу. Я располагаю счетами в зарубежных банках, где могу разместить возможную прибыль. Таким образом, моя фирма «Континент» выступит промежуточным звеном между заводом или другим поставщиком и конечным потребителем.

— Сколько вы за это хотите?

— Родион Иванович, я всецело полагаюсь на вашу мудрость и опытность. Как вы скажете, так мы и поступим.

— Это разговор для бедных, Вадим Николаевич. Выскажите, пожалуйста, ваше предложение. Я уверен, что вы это давно обдумали.

— Ну не знаю, не знаю… Скажем, попросить шестьдесят процентов — не будет нескромно с моей стороны?

— Ваша позиция мне ясна. Я должен все обдумать, прозондировать ситуацию. Может быть, посетить завод и министерства. Полагаю, что на это мне потребуется недели две. Вы не могли бы оставить мне копии документов и, скажем, к завтрашнему дню подготовить коммерческое предложение от вашей фирмы?

— Конечно, конечно. Однако хотелось бы поскорее. Ситуация, знаете ли, меняется. Как бы нас не опередили.

— Видите, Вадим Николаевич, даже у вас есть неуверенность. А что делать мне? Постараюсь определиться быстрее, но ничего обещать не могу. Вас же я не ограничиваю в действиях. Если вы с кем-то договоритесь раньше, то с моей стороны претензий никаких не будет.

— Что вы, Родион Иванович! Я ни с кем больше обсуждать эту оферту не стану. Подожду, сколько надо. Вы меня неверно поняли. Простите мое желание ускорить события.

— Ну и хорошо, а то поспешим — людей насмешим. Суета полезна при… сами знаете когда.

— Хо-хо-хо! Ну и славно! Созвонимся…

— Спасибо за информацию. Не буду вам ничего обещать, но постараюсь сделать все возможное. Не боги горшки обжигают. Чем черт не шутит — вдруг что-то серьезное получится.

— Получится, получится. Я в этом уверен. Очень рад был познакомиться. Надеюсь на длительное сотрудничество, — пожимая протянутую Родиком руку и пятясь спиной к двери, с придыханием и, как показалось Родику, со слезами на глазах повторял Ключевский.

Когда дверь за ним закрылась, Родик вздохнул с облегчением. «Все же первое впечатление — лучшее, — подумал он. — Какой странный человек, но предложение его интересно. Необходимо ехать на завод. По телефону ничего не решить, а Мишу надо прямо сейчас озадачить выяснением вопросов экспорта противогазов. Все надо проверить».

Размышления Родика прервал Михаил Абрамович — он начал говорить еще от двери:

— Я не хотел тебя беспокоить. Звонила Борина Лена. Анализ кардамона готов. Она едет сюда.

— Какой результат? — вмиг забыв обо всем, спросил Родик.

— Не знаю. Она сказала, что скоро будет, и мы сами все увидим, — спокойно ответил Михаил Абрамович.

— Твоему спокойствию можно позавидовать. Кто-то из великих сказал, что спокойствие — это душевная подлость. Пока она приедет, я умру от нетерпения. Ты будешь виноват.

— Это не все. Тебе прислали какой-то сверток из Англии. Он у Гриши.

— Когда прислали? Где он?

— Точно не знаю. Наверное, вчера вечером, а пакет у Гриши в сейфе.

— Я точно убью тебя. Ты когда об этом узнал?

— Сегодня утром от Гриши.

— И ничего мне не сказал? Взять у Гриши пакет не сообразил?

— Пакет Гриша мне не давал, а ты так быстро убежал, что я не успел среагировать. Потом уже не хотел прерывать переговоры. Не кипятись… Пойдем лучше чая попьем. Уже час дня.

— Лучше давай позвоним Лене.

— Она, вероятно, уже выехала к нам. Так что проще дождаться ее.

— Ладно, пойдем… Я — не ты. Думаешь, мне легче сохранять спокойствие, потягивая чай? Лучше бы водку… Ты хоть понимаешь, что решается судьба танзанийского проекта?

— Конечно, но что изменит твое волнение? Что есть — то есть, не кипятись. Скоро все узнаем…

16 глава

Зри в корень.

Козьма Прутков

Из окна Мишиного кабинета была видна часть двора и несколько ступенек крыльца. Поэтому Родик, с нетерпением ожидающий прихода Лены или Гриши, постоянно поглядывал на улицу. Наконец он увидел знакомую фигуру, движущуюся по скользкому, плохо очищенному от снега тротуару. Не допив чай, Родик бросился к входной двери и распахнул ее как раз в тот момент, когда Лена поднялась на верхнюю ступеньку.

— Ох! — вскрикнула она от неожиданности, непроизвольно остановившись, но быстро успокоилась и сказала: — Родион Иванович, здравствуйте! Вы меня напугали.

— Анализ положительный? — забыв ответить на приветствие, спросил Родик.

— Есть некоторые отличия от предыдущего, но в целом все нормально. Я уже Борису Семеновичу позвонила. Он просил переслать по факсу. Я поэтому и приехала.

— Слава богу! Давай бумажку. Сейчас Михаил Абрамович ее перешлет.

Михаил Абрамович, получив, как следовало из текста бумаги, «заключение о составе представленных образцов», долго изучал напечатанные в столбик химические термины и цифры, а потом задумчиво спросил:

— А где заключение о том, что это зеленый кардамон?

— Такой задачи не ставилось, — пояснила Лена. — Я сравнила с имеющимися у нас литературными данными и предыдущими результатами анализа образцов, представленных мистером Мбаго.

— А вы все уверены, что англичане сравнивают с такими же данными?

— Так должно быть… — растерялась Лена.

— Слушай, Миша, а в твоих словах что-то есть! Но не дай бог, чтобы в них была хоть доля истины. Вдруг в литературе под зеленым кардамоном понимают одно, а на торговых площадках и в сертификационных ведомствах — совсем другое? Тогда все объясняется существенно проще, и мы действительно попали в ужасную ситуацию. Давай-ка мне бумагу. Я напишу Боре, пусть проверит. Черт… Как я это упустил? Ведь вроде опыт есть… Доверяй, но проверяй. Борин авторитет затмил мне глаза. Дурак я… Да и акт, который из Лондона привез Луспа, не захватил.

— У нас ведь был образец, который предоставил мистер Мбаго, — робко возразила Лена.

— А где он его взял? Уверен, что в магазине. Этикетка — это еще не продукт. Особенно в Африке. На стене тоже написано… Надо срочно посмотреть пакет, который прислали из Англии. Где Гриша? Черт его побери!

— Не нервничай, — посмотрев на часы, спокойно сказал Михаил Абрамович. — Скоро будет.

— Миша, давай срочно созванивайся с Борей. Пусть акт вышлет. Я ему по телефону все объясню. Ух… Не дай бог. Лена, никому о наших сомнениях не говори. Может быть, это мои бредни. Я последнее время на воду дую. Слишком много всяких неприятностей.

— Я тоже так думаю. Я еще нужна?

— Леночка, ты всегда нужна, но сегодня отдыхай. Борису Семеновичу мы от тебя привет передадим, — шутливо сказал Родик.

— Ну, тогда я уехала. До свидания!

— Успехов, — попрощался Родик.

— До свиданья, — кивнул Михаил Абрамович, колдуя над факсом.

Наконец ему удалось дозвониться. Однако, вопреки ожиданиям Родика, ответили по-английски, из чего следовало, что Боря отсутствует. Родик жестом попросил Михаила Абрамовича не отправлять факс. Тот, зажав ладонью микрофон телефонной трубки, переспросил. Получив подтверждение, он, побеседовав еще несколько минут, повесил трубку.

— То ты торопишься, то, наоборот, тянешь, — удивился он. — Боря ведь знает о результатах и просил их переслать.

— Я решил дождаться пакета из Лондона. Если он вскрывался, то мы отправим результаты анализа, а если нет, то надо будет просить Борю пока помолчать. И вероятно, Грише придется полететь в Лондон и перехватить результаты повторной экспертизы, а заодно взять тестовый состав.

— Думаешь, что мы производим не грин кардамон?

— У меня есть очень плохое предчувствие. Мы посчитали себя умнее всех, не подумав, почему в мире выпускается так мало этого чертового грин кардамона. Ведь англичане и немцы тоже умеют делать сушилки. Пусть наша производительнее, но увеличение производительности, как мы знаем, мало влияет на качество. Почему они с их мощным развитием техники не изготовляют грин кардамон на своих сушилках? Не поверишь, но у меня как будто шоры с глаз упали. Я словно под гипнозом был. Первый раз в жизни я организовал дело, всесторонне не проверив исходную идею.

— Просто ты и все мы уверены в профессионализме Бори. Это нормально. Мы же с тобой технари, а не биологи. Я не сомневаюсь: Боря все делает правильно.

— Не успокаивай. Мы обязаны были во всем сами удостовериться, а повели себя хуже партийных работников. Те хоть независимых экспертов привлекали, а мы? Если такой прокол подтвердится — никогда себе не прощу. Миш, включи, пожалуйста, свет, а то сидим в потемках. Куда Гриша запропастился?

— Слушай, мы с этими заморочками сегодня не пообедали. У меня есть бутерброды. Хочешь?

— Знаешь же, что я редко обедаю. Ешь сам.

— Чай-то хоть будешь?

— Чая попью. Чай пить — не науку творить. Неужели мы прокололись? Вот позор-то будет. Век живи — век учись, как говорил товарищ Ленин, как учила Коммунистическая партия… Дураком помрешь.

— Ну ты, Родик, разошелся. Ничего пока неизвестно. Что меня дернуло задавать вопросы? Ты теперь всех изведешь.

— Ты прав. И это самое малое из того, что может быть. Мне надо было все самому проверить, заставить Борю провести независимую экспертизу качества, когда он делал этот чертов зеленый кардамон, а я постоянно думал, как обеспечить производство. Извечный вопрос «Что делать?», а не «Что делаем?». На слух они почти неразличимы, а на деле — в них вся беда советского народа, да и русского тоже. Идем прямой дорогой, все отлично, верим, что дорога ведет к храму. Но надо не верить, а знать. Проверить. Вдруг храма нет или он в другой стороне? А мы пройдем дорогу, поймем, что шли не туда, и успокаиваем себя — мол, и на старуху бывает проруха, кто бежит, тот и спотыкается… Народная мудрость. Не мудрость это, а самооправдание, самоуспокоение и дурость. Мозгов мало — вот мы сами себя и оправдываем. А сесть, подумать — это не для нас. Иван-дурак — народный герой. Веруем мы… В вождей, в авторитеты, в чудо, в людей веруем. Да во что только не веруем, а надо самим все проверять. Вера может только в Бога быть, да и то потому, что проверить никак нельзя…

— Вон, Гриша подъехал, — прервал философские размышления Родика Михаил Абрамович. — Сейчас окажется, что все твои сомнения и переживания надуманны.

— Что бы мы ни увидели в пакете, сомнения мои это не развеет. Однако если пакет никто не вскрывал, то сомнения перейдут почти в уверенность. Предположить, что в таком уважаемом английском учреждении ошиблись, — трудновато. Дожевывай, и пошли к Грише в кабинет.

Григорий Михайлович еще не успел принять свою излюбленную позу и закурить сигариллу. Он стоял у стола, на котором лежал знакомый Родику пакет. Родик взял его в руки и тщательно осмотрел:

— Похоже, оправдываются мои самые плохие предчувствия. Вероятно, его не вскрывали. Впрочем, гасите свет, закрывайте шторы. Сейчас мы это узнаем точно.

Михаил Абрамович щелкнул выключателем, а Айзинский сомкнул жалюзи. Комната погрузилась в сумрак, и Родику понадобилось несколько минут, чтобы зрение адаптировалось. Проникающее в окно уличное освещение позволяло различать отдельные предметы, но аккуратно открыть пакет не получалось, и Родик попросил:

— Миша, зажги свет, пожалуйста. Гриша, у тебя где-то был резак… Если не трудно, одолжи мне его.

Родик, прижав линейкой кромку пакета, провел вдоль нее резаком и скомандовал:

— Миша, быстро выключай свет.

Когда свет погас, Родик не без труда отделил от внутренней части конверта прямоугольный лист. Даже в темноте было видно, что лист совершенно белый.

— Зажигай свет, — грустно произнес Родик.

На свету лист в руке Родика начал менять цвет и вскоре стал бордово-черным.

— Ну вот… Все в дерьме, и тут выхожу я во всем белом… Это я и предчувствовал. Пакет не вскрывали.

— И что из этого следует? — спросил Григорий Михайлович.

— Пока ты по лошадям ходил, мне в голову с подачи Миши пришла мысль о том, что все мы простые лохи. Мне подумалось: может, Боря не разобрался в истинной сущности продукта, называемого в торговом мире грин кардамоном? Знаешь, часто один и тот же термин понимается по-разному. Подозреваю, что у нас могла сложиться похожая ситуация, и никакого злого умысла не было и нет. Просто Боря взял за образец не тот состав. То, что пакет не вскрывали, косвенно подтверждает мое предположение. Если я ошибаюсь, выпьем за мой счет ящик водки. Однако боюсь, что я прав.

Григорий Михайлович молча закурил, положил портсигар на стол и уставился на него так, будто видел впервые. Потом грустно окинул взглядом кабинет и произнес с какой-то странной усмешкой:

— Ты шутишь… Этого не может быть… Мы вложили огромные деньги…

— Гриша, это одно из разумных объяснений сложившейся ситуации. Мы не можем его игнорировать. Для проверки надо лететь в Лондон. Многократная виза только у тебя… На карту слишком многое поставлено.

— Я и так через два дня должен быть в Лондоне, я уже тебе говорил. Там забраковали двух лошадей из последней партии, предстоит разбираться. А вот как я разберусь с кардамоном — не ясно. Я в этом почти ничего не понимаю. Для меня все эти химические термины — еще со школы тарабарщина.

— Тебе не надо ни в чем разбираться. Нам просто нужен состав того, что они называют грин кардамоном. Ты посетишь лабораторию и объяснишь ситуацию. Думаю, тебе без проблем выдадут наше заключение. Попроси, чтобы в нем указали тестовый состав, это упростит нашу работу. Сразу по факсу перешлешь сюда. Все, на этом твоя миссия закончится, — пояснил Родик.

— А что, Луспа такое заключение не привез?

— Полагаю, что привез, но Боря мне его не показывал. Может, потому, что я не просил, а может, и умышленно. Я думал тогда о другом…

— Ты с Борей это обсудил?

— Не успел. Сейчас позвоним. Он должен быть уже в штабной комнате в гостинице. Однако давай повременим посвящать его в происходящее… И акт или заключение это не стоит запрашивать. Как полагаешь?

— Что ж, резонно. Давайте подождем. Он там один, может запаниковать. Пока это только твое предположение. Пороть панику рано. Согласен, что надо разобраться, но лучше делать это втроем. Не забывайте — у нас зарубежные партнеры. Мы имеем перед ними соответствующие обязательства… Не буду дальше развивать свою мысль. Мне трудно представить, что произойдет, если ты прав. Вложено с каждой из сторон много денег и сил. Деньги — еще ладно… У нас совместное предприятие, могут последовать оргвыводы. Они повредят всему нашему бизнесу.

— Это другой аспект, но частично я с тобой согласен. Однако не надо забывать, что образец грин кардамона предоставила танзанийская сторона. Мы же только разработали технологию получения аналога. Мы перед танзанийцами чисты. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Все последствия на их совести…

— Родик, давай не философствовать. Всегда есть две правды. Они будут доказывать свое, мы — свое. В лучшем случае разойдемся без взаимных претензий, но бизнес кончится. Деньги потеряем, партнеров потеряем…

— Вероятно… Хорошо, несмотря на разные побудительные причины пришли, как выражается вождь, к единому консенсусу — повременим будоражить Борю. Должен заметить, что твои, Гриша, опасения, мягко говоря, странные. Что-то ты вдруг стал уж слишком оберегать Борю. Горьким лечат, а сладким калечат. Боря — взрослый человек и обязан воспринимать обстоятельства адекватно. Мы же тут не бьемся в истерике, хотя я лично очень волнуюсь. Может, я чего не знаю?

— Не спорьте. Я тоже считаю, что надо ограничить информацию нашим кругом, — вмешался до этого молчавший Михаил Абрамович. — За несколько дней ничего в Танзании не случится. Я продолжаю считать, что ты, Родик, все надумал. Хотя кое-какая логика в твоих предположениях имеется. Я просто пошлю Боре бумагу, которую принесла Лена. Хуже не будет. А Гриша в Лондоне разберется. Не будем торопиться.

— Ладно. Действуй. Давайте отвлечемся от грустного. Я расскажу о переговорах с Ключевским, — предложил Родик.

— Интересно, — согласился Григорий Михайлович, закуривая новую сигариллу, — но прежде сообщи, как обстоит дело с гарантийным письмом?

— Пока никакой конкретики. В Таджикистане так быстро ничего не происходит. Восток суеты не любит. Подожди немного.

17 глава

Необходимое условие для возникновения иллюзии: ее жертва должна принимать иллюзию за реальность.

Б. Шоу

Поездки по железной дороге Родику нравились. Он, в отличие от многих почитателей самолетов, не считал это потерей времени. В поезде Родик умел спокойно поесть, выпить, пообщаться с людьми и выспаться. Кроме того, он был уверен, что в поезде человек находится в некотором среднем между работой и отдыхом состоянии, а это чрезвычайно полезно во всех случаях, поскольку позволяет оптимально адаптировать нервную систему к изменению условий обитания.

Раньше он даже в Свердловск ездил на поезде, но в последние годы такую роскошь позволить себе не мог и преимущество отдавал самолету, каждый раз жалея об этом. Исключение составляли лишь поездки на короткие расстояния, когда поезд отправлялся почти ночью, а прибывал рано утром. Родик старался использовать такую возможность по максимуму, брал билеты только в вагоны «СВ», запасался пищей и выпивкой, которыми щедро угощал случайного попутчика.

В этот раз поезд не оправдал его ожиданий, и Родик пожалел, что пренебрег услугами «Аэрофлота».

Двухместное купе вагона «СВ» трясло так, как будто поезд двигался по избитой проселочной дороге. Кроме того, постоянно что-то стучало, визжало и издавало другие неприятные звуки. К тому же было душно и жарко, а держать дверь купе все время открытой не хотелось — Родик взял с собой довольно много денег. Вначале это не очень волновало его. Ужин, бутылка водки, сносный собеседник в лице поддакивающего Михаила Абрамовича… Так прошло часов пять пути. Обсудили все: от неурядиц с грин кардамоном до проблем страны, разваливающейся, как этот поезд. Настало время ложиться спать. И тут все неудобства проявились с новой силой. В горизонтальном положении стали невыносимыми забытые за беседой толчки и вибрации, а какофония звуков в ночной тишине не давала заснуть. Повертевшись, Родик включил ночное освещение и попытался читать, но и это получалось с трудом — строчки прыгали, сосредоточиться не удавалось. Выключив свет, он занялся аутотренингом, представив себя космическим красным карликом, летящим к солнцу и растворяющимся в нем. Такой тренинг часто помогал ему от бессонницы. В этот раз метод тоже сработал, но Родик погрузился в какое-то ранее неизвестное ему состояние. Он одновременно спал и не спал, паря в невесомости, подобно альтисту Данилову из популярного несколько лет назад романа, и удивляясь тому, что спит, но слышит и ощущает все внешние факторы, находясь при этом где-то очень далеко от Земли.

Родик очнулся от вторгшегося в его сознание нового, очень сильного звука, нарушившего хрупкое равновесие двух субстанций — сна и яви. Родик прислушался и понял, что это храп. Храпел Михаил Абрамович — с присвистом и каким-то нутряным придыханием. Родик ударил ногой по дивану, на котором тот спал. Храп прекратился, но через несколько минут возобновился с новой силой. Родик несколько раз повторил свой тренинг, стараясь не слышать храпа и надеясь впасть в прежнее состояние, но в результате проснулся окончательно.

Он лежал с открытыми глазами, наблюдая, как купе то погружается в кромешную темноту, то освещается огнями встречных поездов и полустанков. Спать не хотелось.

Родик попытался занять себя размышлениями, но храп мешал. Судя по часам, наступало утро. Он тихо встал, открыл дверь и вышел из купе. Коридор, освещенный дежурным светом, обдал Родика приятной прохладой. За окном пробегали высвеченные придорожными фонарями ночные картинки, бездумное созерцание которых на время заворожило Родика. Вскоре чернота ночи начала разбавляться рассветом, рисующим черно-белые пейзажи уходящей зимы. Родик вернулся в купе. Михаил Абрамович, лежа на спине, продолжал храпеть. Его бледное лицо с полуоткрытым ртом и мясистым носом вызвало у Родика раздражение. Чтобы не дать развиться этому чувству, Родик взял полотенце, несессер и пошел умываться.

Вагонный туалет оказался грязным, с мокрым полом и конденсатом на стенах. Горячей воды не было. Родик неодобрительно посмотрел на себя в мутное и чем-то забрызганное зеркало. Отражение ему не понравилось. Попробовал причесать волосы, но скоро понял, что затея бесполезная жара и духота сделали свое дело. Поколебавшись, он засунул голову между краном и раковиной. На ощупь, давя левой рукой на кнопку крана, правой в холодной воде вымыл голову, потом почистил зубы, побрился, вылил на себя почти весь запас одеколона и только после этого ощутил уверенность в себе.

Возвращаться в купе не хотелось, и Родик, перекинув влажное полотенце через шею, устроился на мусорном ящике в тамбуре перед туалетом. Откуда-то сквозило. Боясь с мокрой головой простудиться, он зашел в коридор и сел на откидное сиденье. Чтобы как-то настроить себя на рабочий лад, вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги со списком руководства завода и стал запоминать имена-отчества директора, его заместителей и начальника военной приемки. Мысли невольно вернулись к цели поездки…

Предстоящая встреча по поводу предложений Ключевского была подготовлена быстро, но достаточно хорошо. Родик организовал звонок из Министерства обороны начальнику военной приемки завода. Тот сказал нужные слова директору. В результате телефонный разговор Родика с директором завершился предложением встретить их на вокзале, что сулило самое благоприятное отношение. Зная о всеобщем дефиците сырья, Родик заручился поддержкой Минхимпрома и даже подписал у хорошо знакомой начальницы управления малозначащую, но полезную для разговора бумажку, из которой следовало, что бутил-каучук — материал для масок противогазов — может быть поставлен сверх существующих лимитов в более чем достаточных количествах. Это было практически неосуществимо, но свидетельствовало о наличии нужных связей. Родик хорошо знал менталитет руководства периферийных оборонных заводов, почувствовавших запах невиданных ранее левых денег и находящихся в состоянии «и хочется, и колется». Поэтому отчетливо представлял себе, как и в каком составе будет проходить встреча, что надо говорить, чем заинтересовать. Завершиться все должно было рестораном, где Родик надеялся умело растопить провинциальный ледок недоверия, продемонстрировав столичное умение пить, купеческий размах и душевную открытость.

Родик мысленно повторил заученные имена-отчества и удовлетворенно сложил листок так, чтобы можно было при необходимости использовать его как шпаргалку.

В вагоне началось утреннее движение. Хотя в коридор еще никто не выходил, в купе слышались шорохи и приглушенный говор. По опыту зная, что через несколько минут советские граждане создадут очередь в туалет, Родик решил под этим предлогом разбудить Михаила Абрамовича, который продолжал храпеть так, что было слышно даже в коридоре.

— Миша, просыпайся, — сказал он, входя в купе. — Ты храпишь, как извозчик. Спать мне всю ночь не давал.

Михаил Абрамович, ничего не отвечая, сонно таращился на Родика. Наконец он понял, что от него хотят.

— Я не буду мыться. Брился перед отъездом. Еще не оброс.

— Хоть зубы почисть и пописай.

— Давай лучше чай попьем и позавтракаем.

— Кто бы возражал, но проводница еще, по-моему, не проснулась. Ладно. Одевайся. Я схожу посмотрю.

Вскоре Родик вернулся с двумя стаканами чая. Михаил Абрамович уже успел одеться и что-то расставлял на столике.

— Миша, ты свою роль помнишь? — спросил Родик, ставя на столик стаканы в звенящих подстаканниках.

— Конечно…

— Постарайся проявить эрудицию в международных вопросах. Здесь деревня. Они уже много чего слышали, но мало что поняли. Ты должен создать впечатление аса международной торговли. Загни про маркетинг, поговори о контрактах.

— Постараюсь… Ты только дай знак, когда мне говорить.

— Не волнуйся. Я тобой поуправляю. Да и сам сообразишь.

— Скоро прибываем?

— Еще почти четыре часа ехать.

— Зачем ты меня так рано разбудил? Я спал совсем мало, долго не мог заснуть. Что-то поезд уж очень болтает.

— По твоему храпу этого не скажешь. Я тебя даже ногой бил, а тебе — хоть бы хны. Имеешь, вероятно, хорошую нервную систему и мягкую задницу. Говорят, что люди, спящие на спине, самодостаточны.

— Не знаю, может быть. Я еще полежу. Надо отдохнуть, а то до вечера не дотяну. Мало спал… И голова болит, нужно выпить таблетку.

— Брось. Сон — это не отдых, а уход от самого себя. Петр Первый спал два-три часа в сутки.

— Вот рано и помер.

— Помер он, наоборот, от того, что много спал с женщинами и наспал французскую болезнь — сифилис, который пытался лечить минеральными водами в Европе.

— Ты меня опять втягиваешь в дискуссию, а я хочу еще поспать. Дать тебе таблетку анальгина?

— Нет, у меня ничего не болит. И вообще, как ты знаешь, я стараюсь лекарства не употреблять. Ладно, дрыхни. Я почитаю. Только не храпи…

Поезд, вероятно, чтобы прибыть минута в минуту, медленно двигался вдоль перрона и наконец остановился.

Не успел Родик ступить на перрон, как поймал на себе взгляд стоящей рядом с проводницей миловидной блондинки средних лет с собранными в пучок волосами. Родику нравилась такая прическа у женщин с длинной шеей — когда пучок располагается высоко, а оставшиеся волосы завитушками обрамляют открытые уши. Шея и уши блондинки тоже очень понравились Родику, они намекали на то, что их обладательница должна иметь прекрасную фигуру и кожу. Автоматически переведя взор ниже, Родик убедился в своей правоте — у блондинки были стройные и высокие ноги. Остальное скрывалось полами зимнего пальто.

— Родион Иванович? — утвердительно сказала она, нажимая на букву «О».

— Да, здравствуйте, — отозвался Родик. — А вы, вероятно, Лидия Степановна, коммерческий директор завода?

— Заместитель директора по экономике, — поправила его женщина, выпростав из муфты для приветствия ухоженную руку с узкой ладонью и длинными пальцами. — Нас ожидает машина. Правда, придется немножко пройтись пешком.

— Я не один. Познакомьтесь… Ваш коллега, Михаил Абрамович, — произнес Родик, следя, как ладошки, не получив внимания, вернулись в меховую муфту, а их обладательница сообщила:

— Очень приятно. Ну, пойдемте, а то время уже к обеду.

Родик вежливо предложил женщине поддержку, но она, произнеся что-то похожее на слова благодарности, отказалась и быстро, обгоняя идущих по перрону пассажиров, зашагала в сторону вокзального здания. Родик и Михаил Абрамович с трудом поспевали за ней. Им пришлось преодолеть привокзальную площадь, засыпанную полурастаявшим снегом, идти по которому было трудно. Родик несколько раз пожалел, что надел зимнее пальто и шапку. Шапку пришлось нести в руке, а пальто расстегнуть. Однако это не помогло, и Родик, пока дошел до машины, сильно вспотел. Вызванный этим дискомфорт усиливался желанием Родика сохранить с трудом наведенный утром в туалете внешний лоск, пропадающий вместе со стекающим за воротник рубашки потом. Это расстраивало. Все начиналось с неприятных ощущений, а ощущениям своим Родик доверял.

«Плохое начало, — подумал он, садясь на переднее сиденье «Волги». — Может, напрасно я все это затеял. Как-то на душе неспокойно. Сколько уже раз я попадался на том, что старался преодолевать препятствия, а потом оказывалось, что этого не стоило делать. Фатализм существует. Каждое действие — это какое-то предупреждение, и надо уметь его правильно истолковать. Иначе будет много безрезультатных движений, а то и еще хуже — вредных последствий. Меня научили идти вперед, преодолевая все на своем пути. Результат, конечно, положительный, но, может, он был бы таковым и без диких преодолений. Судьба — независимая от нас субстанция, и нам только кажется, что мы ею управляем…»

Размышления прервала Лидия Степановна, желающая, вероятно, заполнить образовавшуюся паузу.

— Как живет столица нашей Родины? — задала она дежурный вопрос, который Родику приходилось слышать каждый раз, когда он попадал в другой город.

— Стоит, матушка, — не задумываясь, стандартно ответил он. — Приезжайте, посмотрите. Вы в Москве часто бываете?

— Сейчас очень редко. Мы же теперь почти самостоятельные. По министерствам ездить практически нет надобности. Чаще они к нам приезжают, да и то, как вы понимаете, в основном с непроизводственными вопросами.

— Что, хотят персональные противогазы? — пошутил Родик. — Помните бородатый анекдот про солдат, которые после марш-броска по команде все сняли противогазы, старшина подходит к одному и спрашивает: «А ты, Иванов, почему не снял противогаз?» Строй отвечает: «Товарищ старшина, это у него рожа такая».

— Да, уходят времена, — как бы не слыша анекдота, посетовала Лидия Степановна.

— Это нормально. Так и должно быть. Я думаю, что все перемелется, и мы еще увидим светлое будущее, — поняв, что она имела в виду, заметил Родик.

— Вашими бы устами… — недоверчиво отозвалась Лидия Степановна. — Пока с каждым днем все хуже. Послушаем ваши предложения. Вдруг вы наш спаситель?

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Кто-то из великих сказал, что спасти человека против его воли равносильно убийству. Нам необходимо совместное желание, а перспективы мы уже имеем хорошие. Есть реальная возможность серьезно заработать…

— Да… Вы в нашем городе первый раз? — спросила Лидия Степановна и, не дождавшись ответа, начала комментировать появляющиеся то справа, то слева городские достопримечательности.

— Вы, наверное, очень любите свой город? — улучив паузу, спросил Родик. — Вы здесь родились?

— Да. Это мой родной город. Мы — провинциалы — с детства приучаемся ценить свой край. Это же не Москва… Конечно, Москва красивая, но я у вас устаю. Суета… Толпы народа. А здесь тихо, спокойно. Природа. Вы нашу природу еще не видели. Реки, поймы… Рыбалка и охота знатные.

— Вы охотитесь? Рыбу ловите?

— А чем нам еще занимать свободное время? Мы же провинция. Вся культура у вас и в Ленинграде.

— Ну, не прибедняйтесь. У вас театр знаменитый. Гастроли, небось, каждый день. Мы в Москве имеем только теоретические возможности приобщиться к культуре. Билеты доставать очень трудно, да и времени нет. Если раз в год куда-то выбираемся, то хорошо.

— Если бы я жила в Москве, то нашла бы время для театра. Я люблю театр…

— А как же охота и рыбалка? — пошутил Родик.

— Я же сказала, что долго в Москве жить не могу. Похожу по театрам и вернусь домой.

— Ну что ж… Приглашаю. Обещаю добыть самые дефицитные билеты. Хотите в Сатиру или во МХАТ?

— Хочу…

Машина, проехав без задержек в ворота завода, остановилась перед типовым зданием, почему-то называемым заводоуправлением и мало чем отличающимся от множества виденных Родиком ранее. Знамена, Доска почета, выложенная мраморной крошкой и местами поколотая лестница с протертым лаком перил, приемная, обшитая деревянными панелями, двойная, обтянутая изнутри дерматином дверь кабинета директора, длинный стол с вереницей стульев, поднявшаяся из-за стола бело-черная мужская фигура, рукопожатия, дежурные приветственные слова — все это промелькнуло перед Родиком привычной чередой, не вызвав в его сознании никаких эмоций. Обстановка была знакомой и еще несколько лет назад ежедневно видимой. Родик почувствовал себя уверенно и внутренне даже удовлетворенно. Те времена, когда продуманные сталинскими психологами длинные кабинеты с унизительными приставленными к массивному столу начальника столиками и стульчиками производили на Родика подавляющее впечатление, давно прошли. Еще много лет назад он выработал в себе неприятие этого до сих пор эффективного приема, когда человека сначала заставляют подождать в приемной, потом пройти через тамбур с двойными дверями, а затем — долго двигаться к небожителю, восседающему у дальней стены и делающему вид, что он никого не замечает. Многих людей, как и задумано, такая обстановка ломает, и они то забывают, зачем пришли, то воспринимают все сказанное как приказ, то начинают раболепствовать. Родик же научился, наоборот, сосредотачиваться и черпать в этом дополнительную уверенность.

Он по-хозяйски разместился за столом так, чтобы ближайшие стулья оказались незанятыми, положил перед собой необыкновенной красоты кожаную с иностранным тиснением папку, нарочито посмотрел на циферблат своих шикарных часов и молча перевел взгляд сначала на директора, а затем — на противоположную сторону стола, где сидели пять-шесть мужчин. Родик заочно знал состав присутствующих, оставалось понять, кто есть кто. Директор незамедлительно приступил к знакомству. Каждый сидящий напротив при упоминании его имени и должности привставал и делал приветственный жест.

— Ну, с Лидией Степановной вы, вероятно, уже познакомились, — закончил представление директор. — Это наш экономический ангел-хранитель и единственная женщина во всем руководстве…

— Надо сказать, очаровательная женщина, — сделал вполне соответствующий действительности комплимент Родик и, воспользовавшись паузой, представил: — Наш финансовый гений — Михаил Абрамович. Рыбак рыбака видит издалека. Они как раз расположились рядом. Вот, возьмите мои визитные карточки…

— Вы нас извините, но мы до визиток еще не доросли, — доброжелательно улыбнувшись, сказал директор, рассматривая карточку. — Провинция…

— Не прибедняйтесь… — шутливо парировал Родик. — Это не самое главное. Нам они необходимы, поскольку часто бываем за рубежом, там так принято. Да и вообще удобно. Думаю, что скоро это у нас привьется.

— Хотите пройти посмотреть наше производство? — пригласил директор.

— Обязательно. Я чуть-чуть разбираюсь в полимерах. Имею по этому направлению второе образование, и в докторской диссертации посвятил композиционным материалам с полимерными связующими целый раздел. Кстати, применяемые вами синтетические бутилкаучуки мы тоже широко использовали. Могу даже поделиться опытом, а если необходимо, то помочь с сырьем, — согласился Родик.

— Приятно видеть сочетание коммерции, практики и науки в одном лице. Целесообразно, думаю, осмотреть завод, потом пообедать, а затем продолжить совещание… — выйдя из-за стола, предложил директор.

Никто не возражал, а Родик даже выразил живой интерес. Прогулка по заводской территории и цехам не произвела на Родика позитивного впечатления. Это было достаточно запущенное и устаревшее производство.

Обед оказался более современным и изобиловал советскими деликатесами. Проголодавшийся Родик получил удовольствие, даже несмотря на постоянно задаваемые вопросы о жизни в столице и многочисленные тосты под ледяную водку.

К концу обеда Родик почувствовал, что его приняли за своего. Ледок, еще присутствовавший при экскурсии по заводу, растаял без следа. Возобновившееся после обеда совещание приобрело признаки свободной товарищеской беседы. Родик умудрился преподнести информацию о своих внешнеэкономических возможностях так, что никто из присутствующих (а их число увеличилось за счет нескольких начальников цехов) не смог бы точно сказать, от кого последовало предложение об открытии в Москве представительства завода с самыми широкими полномочиями, а директор просил Родика организовать и возглавить московское представительство. Родик, в душе радуясь, высказывал сомнения в целесообразности такого действия.

Наконец перешли к конкретным вопросам о возможности поставки противогазов. Выяснилось, что требуемое количество сделать в ближайшие полгода невозможно, поскольку завод полностью загружен государственным заказом. Более того, производить противогазы сверх госзаказа не из чего. Сырье и отдельные комплектующие поставляются плохо. К тому же, хотя завод и получил некоторую самостоятельность, для производства и свободной реализации сверх госзаказа требуется разрешение. Завод никогда еще не осуществлял свободную реализацию, не говоря уж о таких огромных количествах.

— Получить сырье, как я говорил, мы поможем, — доставая письмо Минхимпрома, заверил Родик. — А вот насчет госзаказа и разрешений ничего сейчас сказать не могу.

— На складах сегодня имеется необходимое количество изделий, но в самое ближайшее время мы должны их отгрузить. Завод и так не выполнил предписанные сроки, — задумчиво произнес начальник военной приемки. — Срывать госзаказ мы еще не пробовали. Однако всегда что-то делается в первый раз… Как теперь связаны мое министерство и ваш завод?

— Ты в своем уме? Соображаешь, что говоришь! — прервал его директор. — Сам первый побежишь всех подставлять. Провокатор. Мы пока еще госучреждение.

— По-разному можно подставить, — хитро улыбнувшись, продолжил начальник военной приемки. — Если вдуматься, то в стране остались лишь финансовые взаимоотношения. Денег у армии мало. Идет масштабная реорганизация, сокращение, укрупнение. Вполне возможно, что противогазы уже и не нужны, а требуется что-то иное. Платить нечем. Поэтому попытка уменьшения или отказа от госзаказа может командиров порадовать. А уж если вернуть полученные предоплаты и еще кое-кому подбросить с помощью Родиона Ивановича деньжат… Смотришь — все и решится. Другая возможность: пусть госзаказ идет куда следует, перехватим его в конечной точке. Кстати, не знаю, по стечению каких обстоятельств имеем на складах то количество, о котором идет речь. В общем, есть варианты…

— Вот времена наступили… — изумился директор. — Не упрощай. Кто разрешит эти противогазы вывезти за рубеж? Лицензии, разрешения. Нам-то дадут, а вашему министерству — нет.

— Брось. Вон танки и самолеты через «Ант» продают, и ничего. Противогазы — вообще гражданская продукция.

— Действительно, противогазы вывозятся свободно, без лицензии, — подлил масла в огонь Родик. — У меня есть официальное заключение ВВО «Внештерминалкомплекса». Однако лучше, конечно, действовать через завод, хотя с Хусайновым поговорить не вредно. Министерство обороны действительно широко торгует всем своим имуществом.

— Тогда зачем вы, Родион Иванович, к нам приехали? — с обидой в голосе спросил директор.

— Чтобы вместе с вами заработать денег, — ответил Родик. — Хотя не бизнес выбирает партнеров, а партнеры — бизнес. Давайте постараемся отбросить ведомственно-личностные претензии и попробуем выработать приемлемое для всех решение. Предлагаю для этого взять до завтра тайм-аут. Приглашаю всех поужинать в ресторане.

— Приглашать в ресторан — это дело наше. Мы хозяева, вы — гость, — сказал директор бесцветным голосом.

— Давайте считать, что я не гость, а проситель. Еще раз повторяю свое приглашение. А вы, как всезнающий хозяин, доставите нас в лучший в городе ресторан. Есть такой?

— Конечно, есть. Кстати, он рядом с гостиницей, где мы вам забронировали номера, — включился в разговор главный инженер, до этого о чем-то перешептывающийся с начальниками цехов. — А чтобы была пища для размышлений, скажу: месяца за два мы и без военной приемки с вашим объемом справимся без ущерба для госзаказа. Конечно, при условии, что вы нам поможете с сырьем и подкинете зарплату.

— Откуда это у тебя такие возможности появились? — спросил недовольно директор. — То план никак не можешь выполнить, а тут вдруг резервы нашел.

— Так это при нашей бедности. А Родион Иванович ресурсами, вероятно, располагает. Вон, в ресторан нас всех приглашает, — хохотнув, отшутился главный инженер.

— Со всех сторон обложили. Проходим урок политэкономию!. Вот они, капиталистические отношения, — примирительно сказал директор. — Думаю, что д ля сегодняшнего дня мы очень существенно продвинулись. Принимаем приглашение Родиона Ивановича?

— Вы уж меня извините, но я не смогу, — ответила Лидия Степановна. — Мне дома надо быть. Да и без меня вам будет даже лучше.

— А нельзя как-то перенести домашние заботы? Нам без вас никак нельзя. Напьемся и завтра работать не сможем. Облагораживающее влияние очаровательной женщины необходимо, — спросил Родик.

— Лидия Степановна, я лично вас прошу, — поддержал Родика директор. — Считайте это производственным заданием.

— Ну, мне тогда хоть переодеться и привести себя в порядок надо, — сдалась Лидия Степановна.

— Даем вам машину и полчаса времени. Будем ждать в ресторане…

Ресторан располагался в доме постройки сталинских времен. Чтобы попасть в зал, надо было подняться по широкой лестнице с помпезными балясинами и изрядно потертыми ступенями с бронзовыми креплениями для ковровой дорожки. Зал с тяжелыми темно-вишневыми портьерами и гармонирующими с ними бархатными скатертями производил торжественно-провинциальное впечатление. Директора тут знали. Метрдотель проводил к уютно расположенному в дальнем углу большому столу и услужливо поправил несколько приборов, демонстрируя тем самым, вероятно, глубокое уважение к пришедшим.

Сказав несколько слов, он подозвал не менее услужливого официанта, держащего в руках несколько темно-бордовых кожаных папок с золотым тиснением. Тот молча протянул одну из них Родику, другую директору. Остальные стопкой сложил на углу стола. Все расселись.

— Полагаюсь на ваше знание заведения, — не открывая папки, сказал Родик, обращаясь к директору. — На горячее мне что-нибудь мясное. Однако мы не в полном составе. Может быть, подождем Лидию Степановну, а пока примем аперитив?

— Вкус Лидии Степановны нам хорошо известен. Думаю, что есть смысл сделать заказ и выпить по маленькой. Пока сервируют закуски, она появится. Живет здесь рядом, — ответил директор и принялся перечислять официанту названия блюд.

Действительно, не успел стол наполниться закусками, как пришла Лидия Степановна. Она успела переодеться в длинное вечернее, из черного трикотажа платье, плотно облегающее ее стройную фигуру и временами показывающее через длинный боковой разрез обтянутую черными колготками ногу, стройность и сексуальность которой Родик оценил еще днем. В меру глубокое декольте открывало высокую шею, обрамленную малахитовыми бусами. Понравившиеся Родику на вокзале забранные в пучок волосы с небрежно торчащими завитушками придавали этой шее легкую эротичность, подчеркнутую элегантными сережками с крупными для маленьких, покрытых светлым пушком ушей малахитовыми вставками.

— Вы, Лидия Степановна, очаровательны… — не удержался от комплимента Родик. — Где вы раздобыли такой прекрасный малахитовый комплект? Вам очень идет…

— Не вводите меня в краску, Родион Иванович, — весело отозвалась Лидия Степановна. — Полагаю, что и мы, и вы в Москве все приобретаем на толкучках. Однако спасибо за комплимент.

— Поверьте, он искренний… А что касается бус, то у меня вполне профессиональный интерес. Мое предприятие в качестве товаров народного потребления выпускает ювелирные украшения. Мы в этом преуспели. Даже на международных выставках экспонируемся. В следующий приезд обещаю вам подарить что-нибудь из наших изделий. Надеюсь, вам понравится. У меня работают лучшие ювелиры Москвы. Хотя про толкучки вы правы. Действительно, наши произведения до прилавков магазинов не доходят, но и на толкучках их найти очень трудно.

— Полно, Родион Иванович, мне будет неудобно принимать такие подарки. Я все-таки должностное лицо. Меня коллектив осудит…

— Вы в первую очередь красавица. А красота должна иметь достойное обрамление. Кому придет в голову запрещать вставлять в рамы живописные шедевры…

— Ох, Родион Иванович, все же заставили меня покраснеть. В нашей провинции мне уже давно не говорили столько лестного. Спасибо…

— Давайте выпьем за прекрасных дам! — вмешался в разговор директор. — Пьем стоя…

Застолье развивалось непринужденно. Вскоре зал начал заполняться людьми. Заиграла музыка. Родик пригласил Лидию Степановну на танец. В туфлях на безумно высоких каблуках Лидия Степановна была почти на голову длиннее Родика, но его это не смущало. Он чувствовал себя с этой женщиной уверенно. Так уверенно, как будто знал ее уже много лет. Более того, он инстинктивно чувствовал, что и она относится к нему не просто с симпатией, а как-то иначе, по-домашнему. После окончания музыки они некоторое время стояли, держа друг друга в танцевальных объятиях и не двигаясь. Что-то неуловимое сблизило их. Вероятно, это почувствовали не только они. Когда наконец Родик проводил Лидию Степановну к ее месту, за столом на некоторое время воцарилась напряженная тишина. Родик, ощущая неловкость момента, разрядил обстановку шутливым тостом: «Давайте выпьем за то, чтобы ваш завод выпускал маски для противогазов, надевая которые, человек становился бы не резиновым чудовищем со стеклянными глазами, а прекрасным созданием, радующим взгляд не меньше, чем красивая женщина».

— Ну, Родион Иванович, ты и загнул, — засмеялся директор, перейдя на «ты». — Хотя… За бугром делают нечто похожее. В каждой шутке есть доля шутки. Ха-ха-ха… С удовольствием выпью… Хорошо сидим… Жаль, Родион Иванович, что ты раньше не приезжал…

Тосты сыпались один за другим. Не пил только Михаил Абрамович, с серьезным видом беседовавший с главным инженером. Родик, зная эту его особенность и не желая возможных пересудов, громко через весь стол крикнул: «Михаил Абрамович! Ты смотри… Я тебе пить запрещаю. На тебе ответственность… За меня».

— Ну, ты и строг, Родион Иванович. Время-то уже не рабочее, — вполне серьезно заступился директор.

— Не строг, не строг… У нас все двадцать четыре часа рабочие, — отозвался Родик. — Закон… Если я пью, мои коллеги не пьют.

— А у нас всем можно, — поднимая рюмку, парировал директор. — Давайте за угнетенного этим тираном Михаила Абрамовича… Хоть рюмку ему разреши.

— Ни за что!

Водка подействовала. Регулировать поток тостов стало невозможно. Застолье традиционно перешло в пьянку. Все говорили одновременно, не слушая друг друга, хаотично наливая и выпивая. Родик, как обычно, почти не пьянел и в привычной обстановке чувствовал себя прекрасно, чокаясь со всеми подряд, улыбаясь и отвечая на товарищеские объятия. Почувствовав отсутствие какого-либо внимания к себе, Лидия Степановна сделала попытку тихо, по-английски, убежать домой. Родик боковым зрением уловил этот момент. Извинившись перед собеседником, он устремился за Лидией Степановной и догнал ее около гардероба.

— Не покидайте нас, о, прекрасная дама, — наигранно гнусаво-просящим голосом запричитал Родик. — Хотите, я на колени встану? Мы ведь без вас впадем в первобытную дикость.

— По-моему, мои коллеги уже в эту дикость впали. Я этих пьяниц знаю. Лучше пойду домой. Поверьте, они этого даже не заметят.

— Я же заметил… Останьтесь ради меня. Обещаю быть самым галантным кавалером.

— Пойду, Родион Иванович. Поверьте, всем от этого будет лучше.

— Приглашаю вас танцевать, — почувствовав неуверенность Лидии Степановны, предложил Родик, беря ее под руку и увлекая вверх по лестнице.

— Вы насильник, Родион Иванович. Правильно про вас, москвичей, говорят… Ладно… Побуду еще полчасика, но лучше посидим за столом. Неудобно…

На площадке между двумя лестничными пролетами Родик попытался шутливо поцеловать Лидию Степановну, но она, как бы не поняв, отстранилась. Родика такая неудача нисколько не смутила, и он продолжил настойчивые ухаживания.

Лидия Степановна после неудавшейся попытки побега смирилась с необходимостью терпеть пьяный мужской кагал. Вероятно, поняв, что Родик — единственный мужчина за столом, способный за ней ухаживать, расположилась рядом с ним и с удовольствием принимала все знаки внимания. Родик, в котором выпитая водка пробудила донжуана, беспрерывно подзывал официанта и угощал Лидию Степановну напитками и десертами. Приглашая ее на танец, он позволял себе все больше вольностей. Лидия Степановна их поощряла. Танцы, несмотря на музыку, становились все медленнее и все более походили на объятия. Вскоре они уже не возвращались за стол, перешли на «ты», а паузы в музыке пережидали стоя, прижавшись друг к другу. Пьяный коллектив перестал обращать на них внимание, и они были предоставлены друг другу…

Музыка кончилась. Родик поблагодарил ансамбль словами и деньгами, а те в ответ исполнили еще какую-то танцевальную мелодию.

Ресторан закрывался. Родик расплатился, дав более чем щедрые чаевые. Официанты и метрдотель подчеркнуто предупредительно проводили их до гардероба, помогая плохо державшимся на ногах директору и начальнику военной приемки спуститься по лестнице. Родик и Михаил Абрамович, уворачиваясь от объятий и поцелуев, стали усаживать всех в такси. Как-то само собой получилось, что они и Лидия Степановна в стоящую у входа в ресторан машину не поместились. Она уехала. Другую, по словам швейцара, получившего на чай и ставшего от этого чрезвычайно любезным, надо было ожидать «с минуты на минуту». Родик, разгоряченный танцами, возвращаться в ресторан не хотел, несмотря на сырой холодный ветер и тротуарную слякоть. Он стоял в распахнутом пальто, крепко держа Лидию Степановну под руку.

— Вот пьяницы, — шутливо сказала Лидия Степановна. — Напились и забыли о гостях. Даже до гостиницы не проводили. Поросята.

— Ничего… Сейчас отвезем тебя на такси домой, а потом поедем в гостиницу, — отозвался Родик.

— Уж нет. Сделаем все наоборот, — возразила Лидия Степановна.

— Молчи, женщина. Сделаем так… Довезем Михаила Абрамовича до гостиницы, он будет квартирьерствовать, а я провожу тебя домой…

— Умный… Куда ехать? Вон гостиница светится. Пешком две минуты, — засмеялась Лидия Степановна. — Пошли…

Пока выполняли обычные формальности и получали ключи от номеров, Родик почувствовал усталость, но мужское достоинство не позволяло это показать. В душе завидуя Михаилу Абрамовичу, он подхватил Лидию Степановну под руку и вышел на улицу.

— Где эти чертовы такси? — сокрушенно спросил он неизвестно кого.

— До моего дома минут десять ходьбы. Давай проветримся… — предложила Лидия Степановна.

— Давай… Держись крепче…

Они шли молча сначала по широкой хорошо освещенной улице, а потом по темным пустынным и слякотным дворам.

— Вон мой дом, — указала Лидия Степановна на белеющую за ветками деревьев девятиэтажку. — Я живу на седьмом этаже. Будем прощаться.

Родик, подчиняясь скорее какой-то обязанности, чем сексуальному стремлению, обнял Лидию Степановну за талию и попытался поцеловать, но поскользнулся и начал падать, потянув ее за собой…

— Извини. Ты не ушиблась? — спросил Родик, приходя в себя и при этом не предпринимая ничего для того, чтобы подняться.

— Нет… По-моему, только что-то порвала, — тоже не пытаясь встать, рассмеялась Лидия Степановна.

— Дай посмотрю… — хихикнул Родик, переворачиваясь на бок и стараясь проникнуть рукой под складки одежды.

Она поймала его руку мокрыми от снега пальцами.

— Тут не надо…

— Пойдем к тебе…

— Ко мне нельзя. Там мама и дочка.

— А муж?

— Муж объелся груш…

— Ясно… В гостиницу не пустят…

— А с чего это вы, Родион Иванович, взяли, что я пошла бы с вами в гостиницу? — кокетливо переходя на «вы» и делая попытку подняться, спросила Лидия Степановна. — Шустрые вы в Москве какие.

— Ну хоть поцеловать-то можно?

— Нельзя… Лучше помоги мне встать.

Родик вскочил на ноги и протянул к Лидии Степановне обе руки. Она послушно ухватилась за них и легко встала, как бы случайно попав в Родиковы объятия. Губы их встретились.

Родик проснулся от мерзкого звона. С трудом он понял, что этот звук издает телефон, стоящий на письменном столе. Родик обвел взглядом незнакомую комнату, стараясь понять, где находится.

Наконец, сообразив, что это гостиничный номер, он встал и поднял трубку.

— Родик, тебя не добудиться, — раздался голос Михаила Абрамовича. — Нас уже ждет машина. Давай, поторопись. Я буду в фойе.

— Минут через тридцать. Побреюсь, помоюсь и спущусь. Не торопись. Думаю, что директор еще не проспался после вчерашнего. Они все были очень хороши. Да и вопросов нет — считай, все решили. Остались лишь формальности. Лучше подумай о завтраке.

— Я уже попил кофе. Тут все работает.

— Хорошо. Закажи мне, если есть, яичницу…

18 глава

Обманщик — это змея, которая жалит в темноте.

К. Гельвеций

Родик кисточкой для бритья мылил лицо, когда телефон призывно зазвонил. Звонки повторялись, но никто не брал трубку.

Родик крикнул: «Наташа, ответь!»

Телефон продолжал звонить.

Поняв, что никого уже нет дома, он, чертыхнувшись, закрыл воду и побежал в столовую. Подняв трубку, он пожалел о том, что прекратил бритье. Оттуда раздался знакомый, показавшийся нудным голос Михаила Абрамовича.

— Миш, я перезвоню, — не здороваясь, прокричал Родик и, с размаха бросив трубку на аппарат, заспешил в ванную.

Но телефон опять ожил звоном.

— …Нуда чертова, — выругался Родик и снова ответил.

— Родик, привет. Я получил факс из Лондона от Гриши. Все хуже, чем ты предполагал. Мы выпускаем недоделанный желтый кардамон. То, что мы представили в последний раз, — это полуфабрикат, из которого можно делать желтый кардамон. Поэтому он и имеет зеленый цвет.

Родик в общем-то был готов к чему-то подобному… Однако удар, вероятно, оказался сильнее, чем предполагала предварительная готовность. Впервые в жизни он не мог говорить. Что-то оборвалось внутри, расхотелось что-либо делать, даже разъединять телефон. Его тело непроизвольно бухнулось в кресло. Трубка продолжала издавать звуки, но Родик даже не понимал, что это: сигнал разъединения или спокойный голос Михаила Абрамовича. Он бездумно сидел, неподвижно уставившись в работающий телевизор, и пытался взять себя в руки.

Кожа на лице — то ли под действием сохнущего крема, то ли по какой другой причине — стянулась и мешала ему сосредоточиться. Родик провел по лицу рукой. Крем для бритья попал в глаза. Резкая щиплющая боль выбросила Родика из кресла и заставила бежать в ванную.

Холодная вода привела его в чувство, но сосредоточиться все равно не удавалось. Что-то ускользало из сознания.

Родик, так и не добрившись, со слезящимися глазами вернулся в столовую, взял трубку, прислушался… Короткие гудки.

Он положил трубку на аппарат, но тут же поднял ее и набрал номер офиса.

— Миша, извини, тут у меня что-то разъединилось. Ты все правильно понял? Если не трудно, прочитай мне факс…

Текст послания окончательно привел мысли в порядок. Хотя внутри еще оставалась какая-то пустота, мозг уже начал выдавать первые идеи.

— Миша, срочно разыщи Лену. Пусть она доставит в офис все данные по зеленому кардамону. Обрати ее внимание на то, что необходимо найти и взять с собой литературные источники, по которым Боря формировал его состав. Пока о факсе ничего ей не говори. Я скоро буду. Обсудим все не по телефону. Привет. — Не дождавшись ответа, Родик нажал на рычаги и медленно положил трубку на аппарат.

Посидев еще несколько минут, он вернулся в ванную. Перед тем как продолжить бритье, долго смотрел в зеркало, но, не увидев ничего нового, опять намылил щеки, аккуратно добрился, почистил зубы и залез под душ. Также методично он позавтракал, не спеша выпил две кружки чая, оделся и вышел из квартиры. Лифт долго не приезжал, но Родик, против обыкновения, не нервничал и даже не собирался воспользоваться лестницей, что делал каждый раз в таких случаях.

Наконец он добрался до машины, завел ее, очистил лобовое стекло от наледи и принялся прохаживаться по двору в ожидании полного прогрева мотора и салона. Все это время он не переставал размышлять, а размышлять было о чем. Родик никак не мог соединить информацию из Лондона и данные, полученные несколько дней назад от Лены.

Единственным объяснением могло стать еще раньше высказанное им предположение о том, что Боря неверно задал исходный состав зеленого кардамона, а образец танзанийцев являлся желтым кардамоном, либо его кто-то подменил. Как это могло произойти? Боря — опытный, знающий научный сотрудник. Почему он ошибся? Бред… Подмена же могла произойти только у нас. «Поеду в Ленинку разбираться», — решил Родик.

Он уже несколько лет не посещал главную библиотеку страны, в которую когда-то настойчиво стремился и сумел попасть только после защиты кандидатской диссертации, да и то приложив массу усилий и пройдя долгие мытарства. Ленинка считалась единственной библиотекой Москвы, где можно было найти ответ на любой вопрос и даже почитать запрещенные труды капиталистических философов. Здесь Родик впервые познакомился с Ницше, Фрейдом и многими другими основателями чуждых коммунистам идеологий. Книги эти были тяжелыми для чтения, и Родик временами засыпал в тишине читальных залов. Однако желание понять причины, по которым этих общепризнанных гениев ругали хуже, чем любых подонков, превалировало, и Родик с присущим ему упорством изучал придуманные ими философские концепции. В результате ничего предосудительного он не обнаружил, хотя многое из прочитанного представлялось спорным и слабо обоснованным. Вскоре Родик потерял интерес к подобному чтению и стал посещать Ленинку лишь по необходимости, связанной с возможностью получения свободного библиотечного дня, — тогда он мог заняться научными вопросами, не входящими в круг его прямых служебных обязанностей. С годами таких библиотечных дней становилось все меньше, а в последние годы они вообще исчезли.

Родик уже подзабыл методику поиска необходимых источников. Поэтому ему пришлось долго перебирать и листать многочисленные картотеки, открывая различные ящики и выписывая замысловатые коды. Наконец он заказал необходимые журналы.

Ожидая их получения, Родик окинул взглядом зал и удивился его пустынности. Когда-то здесь было нелегко найти свободное место. Сейчас лишь кое-где горели настольные лампы, свидетельствующие о наличии читателей. «Самая читающая страна в мире потеряла интерес к чтению, — подумал Родик. — Все хотят хлеба и зрелищ. Вот оно — классическое развитие Империи. Или классический конец Империи…»

Размышления Родика прервала пожилая библиотекарь, попросившая его расписаться и взять журналы.

Листая статьи о кардамоне, Родик удивился их конкретности. В статьях в основном обсуждался именно состав пряности. Исследовались особенности, связанные с местами произрастания. Родик буквально за несколько минут выписал из нескольких статей химический состав грин кардамона. Библиотекарь даже удивилась тому, как быстро Родик возвратил журналы, и поинтересовалась, не надо ли ему чем-то помочь. Родик, охваченный нетерпением, поблагодарил, попрощался и спешно покинул библиотеку.

Дорогу до офиса он мог проехать с закрытыми глазами. Поэтому его внимание не отвлекалось ни на что, а было сосредоточено на одной мысли: «При такой доступности материала ошибки быть не могло. Значит, имеющиеся у него данные должны совпасть с лондонскими. Другого не дано, но — есть. Борины данные, вероятно, другие. Скоро это будет ясно. Объяснение только одно — Боря сделал это умышленно. Но зачем? Он же понимал, что обман быстро вскроется. Боря — далеко не сумасшедший. Что-то не сходится, не вяжется…»

В офисе в кабинете Михаила Абрамовича сидела Лена и пила чай.

— Привет, — сказал Родик. — Где Миша?

— Куда-то вышел, — ответила Лена. — Наверное, скоро будет.

— Привезла бумажки?

— Да…

— Покажи, пожалуйста, где в них указан требуемый состав грин кардамона?

— Вот тут. Смотри.

Родик взял лист, который Лена вытащила из лежащей на столе тоненькой прозрачной папочки, и начал сравнивать с имеющимися у него данными.

— Лена, вы можете мне помочь? Я нашел данные по зеленому кардамону, но все они не на русском языке, а в ваших листах все по-русски…

— Конечно. Давайте сюда.

В это время вошел Михаил Абрамович.

— Привет, Родик, — сказал он. — Что делаете?

— Да вот, проводим запоздалое изучение требований по составам зеленого кардамона. Я ездил в Ленинку и выписал некоторые данные. Дай мне для полноты картины Гришин факс.

Сопоставление данных заняло достаточно много времени.

Наконец работа была закончена, и перед Родиком лежал лист бумаги с таблицей, где первый столбик показателей соответствовал Бориным данным, второй — средним значениям, выписанным Родиком из нескольких статей, третий — данным, присланным из Лондона.

Данные второго столбца вполне укладывались в диапазоны значений, принимаемых при сертификации в Лондоне, а вот первый столбец не соответствовал ничему.

— Лена, давайте проверим размерности, — предложил Родик. — Вдруг у вас они другие?

— Я уже посмотрела. С размерностями все в порядке, — растерянно произнесла Лена. — Я ничего не могу понять… Эти цифры дал Борис Семенович. Мы их уже наизусть знаем. Ваши же совершенно другие. Где вы их взяли?

— Лена, это литературные данные и данные, используемые в Лондоне при сертификации. Попробуйте нам объяснить столь разительные расхождения.

— Ничего не могу сказать. Я, да и, по-моему, никто из наших не анализировал их. Борис Семенович дал, а мы приняли. Кто будет проверять шефа?

— А когда делали анализ опытных сушек на маленькой пилотной установке, цифры были такие же?

— Родион Иванович, я не знаю. С этими цифрами я столкнулась недавно, после отъезда Бориса Семеновича. В мои обязанности сопоставление раньше не входило.

— Ладно, Леночка, спасибо. Просьба пока никому о нашем разговоре не сообщать. Даже Борису Семеновичу. Надо еще раз все проверить, а то можем дров наломать.

— Хорошо. Ну, я пойду?

— Конечно, конечно. Успехов.

— До свиданья.

После ухода Лены Родик и Михаил Абрамович некоторое время сидели молча.

— Миш, ты что-то понимаешь? — спросил Родик.

— Понимаю. Боря зачем-то всех обманул, — спокойно ответил Михаил Абрамович.

— Зачем? Может, все же сам Абрам дался в обман…

— Не знаю, факты свидетельствуют о другом. Странно, но танзанийский образец — тоже не грин кардамон.

— Что будем делать?

— Надо с Гришей посоветоваться.

— Что это изменит?

— Не знаю, но надо.

— Советуйся. Он твой прямой начальник, а я пока подумаю. Буду дома. Звони. Привет.

— Родик, подожди. Тут Боря переслал письмо Игоря Николаевича. Возьми…

Родик взял несколько аккуратно разрезанных листов факсовой бумаги, на которой отпечатались разлинованные в клеточку листы школьной тетради, исписанные крупным знакомым почерком Сировича.

Текст был длинным, и Родик решил прочесть дома, подумав про себя, что если есть письмо, то у Игоря Николаевича больших проблем, вероятно, нет.

19 глава

Если нет необходимости принимать решение, необходимо не принимать решение.

Фокленд

Дома никого не было. Родик в очередной раз удивился отсутствию жены, которая после ухода с работы, вопреки ожиданиям, не проявляла особенной домовитости, хотя забот у нее стало, по мнению Родика, существенно меньше, а свободного времени — больше.

После поездки в Австралию у Лены образовался новый круг знакомств и, вероятно, интересов. Родик, тоже бывавший дома редко, старался принимать это как должное, хотя все чаще возмущался появившейся неустроенностью — то на ужин ели готовые пельмени, то утром не находилась чистая рубашка, то в квартире царил кавардак с горой немытой посуды на кухне. Подросшая Наташа старалась исправить ситуацию, выполняя часть домашней работы, но у нее это не всегда получалось. Да и она после школы предпочитала домашнему времяпрепровождению общение с подругами. По вечерам всем собраться тоже не удавалось — Наташа делала уроки, жена, если была дома, пропадала на кухне, а Родик либо работал, либо смотрел телевизор. В общем, семьи, по мнению Родика, уже не было. Он часто задумывался над тем, с чем это связано, и находил кучу субъективных и объективных причин, анализировать и тем более исключать которые не имел ни времени, ни возможностей. Родик каждый раз успокаивал себя фразой: «Все так живут…»

Он разделся, засунул ноги в теплые домашние тапочки и открыл бар. Ему уже давно хотелось выпить. Осмотрев ряд бутылок, выбрал водку. Поразмыслив, сходил на кухню и принес из холодильника чешское пиво и кусок сыра. Опрокинув без закуски рюмку водки, он устроился в кресле и стал, попивая из бутылки пиво, читать письмо Сировича.

«Dear friends! — как всегда, приветствовал Игорь Николаевич. — Мы почти выполнили все, что задумывали, и, вероятно, через два дня выедем в Арушу, а оттуда уже и до дома рукой подать. Здоровы, климат и пища в норме. Устали здорово, напряжение огромное и из-за этого не всегда хорошо спим. Само собой, огромное количество впечатлений — были все же в самой глубинке Африки.

Однако хватит лирики. По делу. В целом все успешно. Собрали огромную коллекцию камней, в которой есть очень крупные образцы циркона и рубина. Ближайшая задача — оценка их качества, их цены в сыром виде и в огранке. После этого окончательно утвердимся в выборе участков. Хочу особо вас предупредить, что на всех изученных участках работают либо старатели, либо достаточно известные в мире фирмы, например, «AAPS», «Skyline», «Down to Earth». Как с ними договариваться, мы не знаем. Сейчас они смотрят на нас доброжелательно и даже пополняют нашу коллекцию. Тут подарили несколько довольно крупных прекрасных кристаллов циркона чистого гиацинтового цвета. Однако, как только мы заводим разговор о наших планах на производство, появляется стена непонимания, а то и враждебности. Вам надо проработать эти вопросы с нашими партнерами. Тут мы бессильны. Можем только с уверенностью сказать, что, по нашему мнению, район в геологическом отношении имеет огромные перспективы. Ну а коммерция — это оценивать вам. Опасаемся за сохранность коллекции и перемещение ее через таможни. Подумайте об этом. К нам в палатку уже проникал вор, но мы его отпугнули. Теперь более подробно…»

Родик дочитал письмо до конца, не вдаваясь в геологические термины, данные аэромагнитной съемки и технические характеристики необходимого оборудования. Письмо очень походило на предыдущее или просто являлось его расширенным вариантом, где-то залежавшимся. Все перспективы Родик понимал и раньше. Трудности, связанные с конкуренцией, тоже были очевидны. Важно другое — что будет, когда танзанийцы узнают о Бориной диверсии? Деньги в банке надо спасать, а результаты работы Игоря Николаевича попробовать не упустить. Времени на это очень мало, а может, и вообще нет. Не хватает информации, чтобы оценить ситуацию в целом. Возможно, все намного сложнее, и вовлечены, кроме Бори, другие люди. Если среди них Гриша, то все пропало. Он обладает всей информацией, и выкрутиться не удастся. Если же Боря в нашем коллективе одинок, то еще рано опускать руки. Есть временной зазор. Можно успеть что-то спасти.

«Спасти… Не рано ли хоронить всю работу? — спросил он сам себя и сам себе ответил: — Поживем — увидим. Добыча камней — перспектива. Хотя… Хороший человек Игорь Николаевич, а вдруг тоже чего-то не увидел или его также вовлекли? И на солнце есть пятна. После Бориных выкрутасов всем перестанешь верить. Все же, что он натворил? Неужели провернул какую-то сложную и пока непонятную комбинацию, обманув нас как лохов? Но какую комбинацию? Хотя выбор ограничен. Либо очень большие деньги, либо безвыходность. Наших денег он практически не касался. Подкуп?.. Вряд ли… Не тот он человек, чтобы из-за денег так себя подставить. Мог бы придумать что-то поумнее. Тогда обстоятельства… Объяснение одно — его заставили ввести нас в заблуждение. Кто? Африканцы? Вряд ли. Они на стадии подготовки с Борей почти не контактировали. Да и зачем им это? Остается только Гришино правление. У них могла быть прямая заинтересованность.

Если, конечно, Гриша не врал, что идея с Танзанией — не их. Припугнуть Борю с его еврейской любовью к семье, вероятно, не сложно. Имеются, наверное, и другие способы. Тогда все становится на свои места. Даже пожар. Его мог устроить Боря. Как я сразу не подумал, что пожар организован слишком технично? Видна рука образованного и знающего особенности организации промплощадки человека. Таких людей в захолустной Танге очень мало. Неужели? Тогда угрозы Гриши имеют под собой основание, а я наивный лох. Более того, самоуверенный глупый мальчишка, ввязавшийся в войну против танков, не имея даже, как Чапаев, шашки. Эти люди ставят свою игру выше всего, не считаясь с общепринятыми нормами, ничего не опасаясь. А кто ничего не опасается? Только государство. Как я мог забыть аналогичные уроки истории? Ведь то же самое государство перестреляло в тридцать седьмом своих лучших представителей. Я — идиот, решил, что все изменилось… Тут еще Гришина информация о пропаже денег и «правления». Может, это все одна цепочка? Тогда жертвы все, даже Гриша».

От таких мыслей Родика отвлекла мелодичная, но настойчивая трель звонка входной двери. Родик встал и, как был, в трусах, с бутылкой пива в одной руке и куском сыра в другой, пошел открывать.

— Папчик! — с порога закричала Наташа. — Вот здорово, что ты дома, а то я ключи забыла. Думала, во дворе придется тебя или маму ждать. Чего сыр всухомятку жуешь? Сейчас я обед разогрею.

— Давай… Есть действительно хочется, — пробурчал Родик, снова занимая кресло.

Прерванные мысли возвратились, но повернулись как бы другой стороной. «Если я прав, — думал он, — то Гриша должен был об этом догадаться еще раньше, а уж сейчас — наверняка. Пропадают не только мои деньги, но и его. Страдает не только мой имидж, но и его. Это может быть только в одном случае. «Правление» в нем больше не заинтересовано, и оно вредит не мне, а топит его, не считаясь с окружением, по отношению к которому у них нет никаких обязательств. Работают по принципу «с дурной овцы хоть шерсти клок». То-то Гриша приехал меня встречать. Дым почуял… Тогда мне на них обижаться не надо. Они просто обо мне не думали. А Гриша, вероятно, начал собственную игру. Подлец… Должен был предупредить. Нужно срочно с ним переговорить. Если мои предположения верны, то на Танзании можно ставить крест. На нашем предприятии с Дэвидом — тоже. Контакты с Гришей и Борей прекращать. О правлении забыть и надеяться, что они забудут обо мне. Я и так пострадавшая сторона. Добивать меня нет смысла. Своим я постараюсь все объяснить. Они поймут, а нет… На нет и суда нет. Однако все это мои фантазии, хотя и имеющие вполне достоверную базу. Надо срочно отделить мух от котлет и понять реалии. Для этого следует переговорить с Гришей и Борей. Гриша в Лондоне, Боря в Танге. Что делать? Ждать… Ожидание тоже против меня. Если все не так, то пропадут деньги. Для их спасения необходимо срочно лететь в Танзанию, но, не поняв ситуацию, делать этого нельзя. Кошмар…»

В столовую вошла Наташа и стала накрывать к обеду. По комнате разнесся приятный аромат.

— Папчик, яства поданы, — шутливо позвала она.

Родик, не приняв игру, подошел к столу, намереваясь занять привычное место, но передумал и направился на кухню, где взял из холодильника еще бутылку пива.

— Малыш, как дела в школе? — устроившись за столом, задал он дежурный вопрос.

— Все здоровски. Четверть закончу с одной четверкой, да и та по русскому.

— Молодец, хотя родной язык надо знать на пять. А я вот четверть оканчиваю с двойкой. Могут оставить на второй год.

— Ты уже свое отучился, — не поняв аллегории, возразила Наташа. — Я вам, взрослым, завидую. Уроки готовить не надо. Можете весь вечер телик смотреть, и спать ложитесь, когда хотите.

— Да уж, повезло нам… Расскажи лучше, какие важные события в последнее время произошли в государстве?

— Советского Союза не стало. Мы теперь в суверенной России живем. Флаг стал трехцветным, и в школу разрешили без формы ходить…

— Больше ничего?

— Еще Содружество Независимых Государств создали. Ты чего в борщ сметану не кладешь?

Родик, удивившись такому переходу в мыслительном процессе ребенка, в который уже раз задался вопросом: «Что же имел в виду Гриша, предлагая читать газеты, чтобы понять причины исчезновения «правления»?»

— А еще, папчик, не стало главной советской партии, которая мучила наш народ семьдесят четыре года. Нам Анна Сергеевна об этом целый урок рассказывала. Хорошо, что я в комсомол вступить не успела. Каринка — комсомолка, ее еще в прошлом году приняли, она теперь не знает, что делать.

Тут у Родика вдруг что-то щелкнуло в сознании, все встало на свои места, и он подумал: «Ну и идиот же я! Ларчик просто открывался. Очевидно, «правление» — это какая-то партийная структура, а может, и вообще один высокопоставленный функционер. Вот откуда всесильность. А тут потребовалось сматывать удочки. Как сейчас говорят — выводить авуары за границу. Мои и вывели, а Гришу обобрали. Хотя, может, он и сам решил в мутной воде рыбку половить. Время покажет…»

Наташа что-то еще говорила, но Родик только поддакивал, уже строя схемы защиты своих интересов. Потом встал и позвонил в офис.

— Миша, скажи, когда приезжает Гриша?

— Точно не знаю. Думаю, не раньше чем через неделю.

— Ты же с ним разговаривал. Вы что, не обсудили ситуацию?

— Почему не обсудили? Обсудили.

— И что?

— Гриша сказал, что ему все ясно, но это не телефонный разговор. Он вернется, и будем принимать решение. До его возвращения велел ничего не предпринимать. Кстати, он просил напомнить о гарантийном письме.

— А мне он позвонить не собирается?

— Не знаю. Это мы не обсуждали.

— Ой, Миша, что-то ты недоговариваешь. Да и почему-то очень спокоен… Ты отдаешь себе отчет в последствиях произошедшего, вне зависимости от того, кто в этом виноват?

— Родик, не нажимай. Я все понимаю. Однако это вне моей компетенции. Не дави на меня. Я все равно ничего сделать не могу. Приедет Гриша, Борю вызовем…

— Вот приедет барин, барин нас рассудит…

Родик в сердцах повесил трубку.

20 глава

Отчаянье увеличивает долги, а труд их уплачивает

А. Жуссье

Проводимое Родиком еженедельно для координации работ совещание было в самом разгаре. Обсуждали текущие проблемы, которые Родик и без того хорошо знал. Он слушал, привычно помечая что-то в блокноте, но думал о другом: «Спокойствие не приходит. Неопределенность давит, не позволяет ни спать, ни отдыхать, ни трудиться. Все вокруг валится, будущее в тумане. Как жить? Как работать? Деньги тают не по дням, а по часам. Цены не просто растут, а летят. Расчетные счета опустели. Наличку Саша, судя по всему, истратил, но это не ликвидировало проблемы. Производство буксует. Надежда только на автомобильный бизнес, но он пока толком не начат. Тут еще повышение арендной платы… Даже Серафима ничем не радует — реализация почти нулевая. Да это и без ее объяснений ясно. Кто станет покупать спецодежду, когда даже строить не из чего? Все остановилось. У Юры, по его мнению, лучше. Продажи есть, но все продается уже сегодня ниже себестоимости. Юра это плохо понимает, не считает долгов. На выручку он их обещает закрыть, но на закупку сырья денег, вероятно, не хватит. Вон, он от своих эмоций на стуле усидеть не может. Орет. А что я могу сделать? Это они еще ничего про Танзанию не знают…»

— Все понятно, — вслух сказал он. — Дела швах. Надо менять все. Я много размышляю об этом в последнее время. Похоже, что настал момент залезать в кредиты. Не хотелось, но другого выхода не вижу. Последуем Гришиному примеру. Саша, готовь технико-экономическое обоснование. Сколько на это нужно времени?

— Думаю, дня два, хотя опыта у меня нет.

— Хорошо. Я договорюсь с банкирами о встречах. Где быстрее дадут — там и возьмем. Проценты всюду стали огромными. По моим данным, что-то около двухсот процентов годовых. Придется еще и откатить. Серафима, начинай заниматься коммерцией. Иначе кредиты не отобьем. Зондируй закупки мало портящихся продуктов. Брать будем на тех же складах Минобороны, у них есть стратегический запас. Про мясные консервы я знаю точно. Их списывают аналогично одежде. Есть отличие — сертификация на их дальнейшую пригодность. Ищи лабораторию. Срок тебе — не более недели. С кем связаться, сама знаешь. Юра, не дергайся: камнерезку будем закрывать. Мелкую ювелирку оставь. Сырье на нее постараюсь добыть. Есть у меня мысль…

— Родик, ты с ума сошел! Куда я ребят дену? У них семьи…

— Юра, у нас тоже семьи. Мы не благотворительное общество. Ты не понимаешь, что происходит?..

— Дай часть денег от кредитов.

— Во-первых, кредитов еще нет. Во-вторых, ты такие проценты не отработаешь. Сначала имеющиеся долги закрой.

— А Саша отработает?

— Тоже нет, но под прессы, с учетом запаса материалов, наличия государственных заказов, кредит, наверное, дадут. Я не собираюсь использовать эти деньги для производства прессов. Прессами будем прикрываться. А деньги придется зарабатывать через те схемы, которые создает Серафима. Пойми, заниматься серьезным производством, когда цены на все скачут, как обезьяны в клетке, нельзя. Думайте о других направлениях, но в рамках коммерции типа «купи-продай». Ты, Юра, лучше поразмысли, что можно продать за границу.

— Родик, я не торгаш. Я ремесленник…

— Заткни себе это в одно место. Стань торгашом, кем угодно, но зарабатывай. Ты хочешь умереть с голоду? У тебя семья…

В это время зазвонил телефон.

— Извините, ребята, отвечу… Боря, ты?.. Слышно, как из Москвы. Есть серьезный разговор… Что? Ты в Шереметьево? Почему? Да… Сейчас выезжаю.

Родик повесил трубку и ошеломленно огляделся.

— Совещание окончено. Всем все ясно? Серафима, не в службу, а в дружбу — позови, пожалуйста, Михаила Абрамовича. Скажи, что сверхсрочно…

— Что стряслось? — спросил тот, входя к Родику в кабинет.

— Закрой дверь… Звонил Боря. Он в Шереметьево. Утверждает, что заболел СПИДом и из-за этого прилетел.

— Когда это он успел?

— Не знаю. Он там по всяким местам шлялся. Выяснять не стал. Обещал приехать. Погнали… Разберемся. Заодно и про кардамон все выясним. Ему теперь скрывать смысла нет, а может, и приехал по той же причине. Может, и про СПИД врет…

— Надо Грише позвонить.

— Потом. Да ты его сейчас и не застанешь. Он где-нибудь лошадей тренирует или по магазинам шляется. Скажешь, что звонил, а связи не было. Поехали…

21 глава

Предают только свои.

Народная мудрость

Подъезжая к аэропорту, Родик сообразил, что не сказал Боре, где он должен его ждать. Поэтому, припарковав машину около зала прилета под знаком «стоянка запрещена» и на всякий случай включив аварийку, он предложил Мише зайти в левую дверь, а сам направился в правую.

Борю Родик заметил сразу. Он стоял, прислонившись к колонне, и, казалось, что-то рассматривал на полу.

— Боря! — окликнул Родик.

Тот, услышав окрик, начал озираться по сторонам и, наконец, увидел Родика. Жмакин про себя отметил, что Боря действительно выглядит неважно. Его лицо как-то заострилось, казалось, удлинился и без того крупный нос, кончик будто опустился; обычно очень бледные впалые щеки покрывала не менее чем двухдневная щетина и неестественная пунцовость, переходящая под очками в обрамляющие глаза черные круги. За стеклами, как показалось Родику, бегали беспокойные зрачки. Глядя на Борю, он ощутил какое-то новое для себя чувство, разобраться в котором не успел. Боря двинулся в его сторону с протянутой для приветствия рукой. Родик инстинктивно пожал эту руку, отметив про себя ее горячую сухость. Почему-то Родику пришла в голову ассоциация с лапкой петуха, зарезанного им в последний день рождения.

— Что случилось? — вместо приветствия спросил он, стараясь не проявлять враждебности.

— У меня все признаки СПИДа. Высокая температура, больше тридцати девяти. Кашель. Все тело болит и ноет. Все болит, — закашлявшись, ответил Боря.

— А что, у тебя брали анализ крови?

— Нет… Ты как-то странно на меня смотришь. Я для тебя не заразный.

— Еще ничего не известно. Все это твои придумки. Мнительность…

— Не совсем… Там одна негритянка была… Ну, в общем, у нее СПИД…

— А ты с ней спал? Я тебя предупреждал.

— Ну-у…

— Молодец. А предохраняться мы не хотим.

— Да предохранялся…

— Ладно, поехали. Здесь где-то Миша ходит, тебя ищет. А… да вон он. Миша!

Подошел Михаил Абрамович. Родик кратко ввел его в курс дела.

— Надо на Соколиную гору ехать, в инфекционную больницу, — сочувственно покачав головой, предложил тот.

— Может, сначала сделаем частным образом анализ? — как-то неуверенно отозвался Боря.

— Миша прав — на Соколиную гору. По коням, — прервал чуть не начавшуюся дискуссию Родик, беря Борину сумку и направляясь к выходу.

Отъехав от аэропорта, Родик задал давно мучивший его вопрос:

— Боря, объясни нам, что ты сотворил?

— Что ты имеешь в виду, Родик? Я тебе уже все объяснил, — тихо ответил Боря. — Я очень плохо себя чувствую. Любишь ты всех доставать.

Родик обернулся, чтобы увидеть его лицо. Боря выглядел по-прежнему несчастным, но спокойным.

— Что имею, то и введу, — отвернувшись, угрожающе ответил Родик. — Не строй из себя целку или несчастного дурака. Конкретизирую… Зачем ты всех обманул с зеленым кардамоном? Мы все знаем. Колись.

В машине повисла напряженная тишина. Боря молчал. Родику стало все ясно.

— Тебя заставили? — спросил он более мягко.

Боря продолжал молчать.

— Слушай, ты, может быть, уже одной ногой в могиле. Колись… Все равно узнаем, а Бог тебя уже наказал.

— Все не узнаете… — тихо проговорил Боря. — Больше я вам ничего не скажу.

— Скажешь… Куда ты денешься? У тебя хотя бы зачатки совести остались? Мы же партнеры, — настаивал Родик. — Может, это тебя твой родственник Дэвид надоумил? Денег тебе было мало? Чего ты этим добился?

Боря молчал. Миша тоже не произносил ни слова.

— А ты, Миша, что помалкиваешь? — в сердцах набросился на него Родик. — Эта свинья нагадила и не хочет даже объясниться. Баба, а не мужик. Хоть умел бы отвечать за свои поступки. Козел… Не повезу его никуда. Пусть подыхает. Гаденыш… — Родик остановил машину. — Выходи. Я дальше с тобой не поеду. Миш, вышвырни его!

— Родик, прекрати горячиться, — вмешался Михаил Абрамович. — Давай сдадим его на Соколинку. Не уподобляйся черт-те кому. Вдруг он действительно не может нам ничего рассказать. Пусть это остается на его совести. Главное мы знаем: это все сделал он, и не случайно. А уж почему — это второй вопрос. Тебе полегчает, если он об этом расскажет?

— Конечно. Я думаю, он был не один. В нашем коллективе могут еще найтись сволочи. Ты так не считаешь? Интересно, как давно он гадит? Кстати, пожар — тоже твоих рук дело?

Боря продолжал упорно молчать.

— Черт с тобой. Поехали. Не бить же тебе, болезному, морду. Еще заразишься от тебя. Недоносок, — выговорился Родик, включил поворотник и вырулил на Ленинградское шоссе.

Въехав в ворота больницы, он припарковал машину на большой пустой площадке напротив пандуса, примыкающего к стене со слепыми зарешеченными окошками. В дверях его встретил человек в белом халате. Родик изложил ему ситуацию.

— Давайте его сюда. Пока поместим в бокс, возьмем анализы.

— Анализы — это долго? — спросил Родик.

— Нет, не очень. Если хотите, то подождите.

Ждать пришлось почти два часа. Выяснилось, что у Бори не СПИД, а малярия в тяжелой форме. Врач пояснил, что заболевание это не намного легче СПИДа. Родик знал и без комментариев специалиста, что последствия могут быть самыми тяжелыми.

— Лечить его будем долго, — завершил объяснения врач.

У Родика, который за время дороги возненавидел Борю, мелькнула мысль, что болезнь может удачно затормозить распространение информации о кардамоне. Мотивация: Боря — незаменимый, вот выздоровеет, тогда все и продолжим. Надо попробовать убедить его хотя бы молчать.

— С ним можно поговорить? — спросил Родик.

— Да, можно. Пойдемте, я вас провожу.

Боря все еще находился в боксе. Выглядел он почему-то существенно лучше, чем несколько часов назад. Во всяком случае, Родику так показалось.

— Смотри-ка, о себе беспокоишься. Узнал, что не СПИД, и даже взбодрился, — ехидно заметил Родик. — Может, сейчас расскажешь, что ты наделал и почему?

— Родик, извини. Лучше, если мы не будем это обсуждать. По-другому не мог, поверь. Спасибо тебе за заботу. Сделай мне еще одно одолжение: позвони моим, сильно их не пугай, объясни, где я и что со мной.

— Ладно. Скажи одно: Гриша в этом участвовал? Говори правду. Никто и никогда не узнает, клянусь. Пойми, это очень важно. Взамен обещаю больше к тебе не приставать. Я просто тебя забуду.

— Поверь, мне это неизвестно. Могу сказать одно: утечка информации была полная. Жди чего-то подобного и по линии Игоря Николаевича. Хотя это лишь мои догадки. Еще… Как сделать поджог, объяснил я, а вот кто исполнил — не в курсе. Поверь, у меня не было иного выхода. Мы ввязались не в свое дело. Ведь зеленый кардамон, да и камни — удел специфических организаций. У них свои методы. Мой совет: не лезь в это дело. Исправить уже ничего нельзя, а испортить себе жизнь ты можешь.

— Мне твоих советов не надо. Что-то похожее я уже слышал. Последнее… Грин кардамон можно получить на нашей сушилке?

— В промышленных масштабах не получится. А по-другому нет смысла. Я же тебе говорю: не лезь в это дело. Считай, что тебя поучили. Уверяю, тебе не отмыться. Забудь о Танзании и потраченных деньгах. Это самое малое, что ты мог потерять.

— Набить бы тебе рожу. Смотреть на тебя противно. Как ты мог… Черт с тобой. Поглядишь — интеллигентская картина, разглядишь — скотина. Если в тебе осталась хоть капля совести, обещай о кардамоне ни с кем, пока болеешь, не говорить. Мне нужно немного времени, чтобы спокойно разобраться в ситуации и попытаться что-то спасти. Обещаешь?

Боря промолчал, но глаз не отвел. Родика поразило такое поведение достаточно слабохарактерного, по его мнению, человека. Он смотрел Боре в глаза и не видел там ни страха, ни раскаяния, ни растерянности. Это поразило Родика. Перед ним находился человек, совершивший больше, чем предательство, — подлость и мерзость. Однако он не раскаивался. Понять такое Родик был не в силах.

— Ладно, прощай, — презрительно сказал он. — Слепому и свет — темнота. Не дай бог тебе еще со мной встретиться… Твоим позвоню… Мне даже жаль тебя. Как ты будешь с этим жить?..

Родик увидит Борю спустя много лет. Проезжая как-то мимо метро «Щелковская», он боковым зрением поймает знакомую фигуру, облаченную во все тот же или очень похожий на тот же плащ. Родик инстинктивно нажмет на педаль тормоза, но, подумав, проедет мимо. Переведя взгляд в зеркало заднего вида, он будет изучать лицо человека, предавшего и обокравшего его, надеясь найти какие-то ужасные следы наказания или хотя бы раскаяния. Однако ничего такого он не заметит. По улице будет идти вполне успешный и довольный собой человек приличного и интеллигентного вида.

«Что есть преступление, подлость, непорядочность, нарушение Божьих заповедей? Что есть наказание? Где предел, придуманный Достоевским? — расчувствовавшись, задаст Родик сам себе вопросы, которые много веков мучают человечество. Воспоминания нахлынут на него, и он сам себе ответит: — Вот идет по улице человек, совершивший смертный грех. У него есть дети, жена, вероятно, друзья. Они его любят, уважают. Он сытно ест, получает блага, может быть, любит и любим. Вероятно, нашел какой-то компромисс с совестью. Мусульмане считают, что Бог наказывает человека, заставляя его повторять недостойные поступки до тех пор, пока тот не дойдет до последней черты и не перестанет существовать как человек. Похоже, это правда… Однако интересно, сколько еще подлостей сделал Боря и сколько сделает, пока дойдет до этой черты? Сколько же таких людей бродит по планете? Скольких людей они ошельмовали? Может, так и надо? Может, это и есть жизнь? Справедливо ли это? Ам ейден дас зайн…»[3]

Перестав различать фигуру в плаще, Родик постарается больше не думать об этом подобии человека, а доехав до следующего перекрестка, переключит мысли на решение текущих проблем. Ведь их так много. Ведь жизнь быстро бежит вперед. Ее — эту жизнь — надо проходить, стараясь не оборачиваться. Некогда. Время не повернуть вспять. А воспоминания… Воспоминания станут полезны потом, когда жизнь замедлит свой бег, и захочется написать мемуары.

22 глава

Действие — это противоядие от отчаяния.

Д. Баэз

Михаил Абрамович ждал Родика в машине. На его вопросительный взгляд тот ответил коротко: «У него малярия. Будут долго лечить. Тебя домой отвезти?» Михаил Абрамович неопределенно кивнул. Всю дорогу они молчали. Прощаясь, Родик спросил: «Что будем делать?» и тут же понял глупость вопроса. Делать было нечего. Все случилось еще много месяцев назад, а сейчас просто логически завершилось. Что-то исправить было трудно, оставалось лишь попытаться минимизировать ущерб.

— До завтра, — поправился Родик. — День потеряли. Лучше бы я с ребятами досовещался. Вопросов тьма. Галине Моисеевне привет.

— Ты тоже своим привет передавай. Ты с утра где?

— В офисе. Буду начинать новую жизнь. Сегодня водки напьюсь, а завтра начну. Кстати, подумай, с кем ты. Похоже, коллектив разваливается. Да и совместные предприятия все, считай, лопнули. С Гришей после этого меня ничего не связывает. Более того, не стану от тебя скрывать: у меня есть большие подозрения по поводу его участия во всех этих событиях.

— Ты что? Гриша — очень порядочный человек. Я тебе не рассказывал, как он меня в тяжелую минуту поддержал? Совершенно бескорыстно.

— Я про Борю тоже так думал… Уверяю тебя, все намного сложнее. Тут еще вспомнился твой каменный прибор. Помнишь, во время ГКЧП отвалилось две детали? Я хоть и не суеверный, а сегодня это в голову пришло — как раз два из шести. Символично.

— А почему насчет других у тебя нет подозрений? Например, насчет меня. Ведь детали прибора не поименованы. Может быть, второй — это я. Да и нефрит — мой камень.

— Про чертовщину — это так… К слову пришлось. Что касается тебя — я не сказал, что подозрений нет. Все может быть, но маловероятно. Думать об этом я думаю, но действовать по системе «уничтожить все, заодно и врача» нецелесообразно. Я ценю тебя, твоя голова мне очень нужна. Ты надежен. Однако выбор за тобой. Решай. Время есть. Во всяком случае, до приезда Гриши… На сегодня хватит переживаний. Я поехал домой…

В офисе на рабочем столе Родика лежала записка и факс. Из записки следовало, что вчера его целый день разыскивали по поручению директора противогазного завода. Потом прислали факс. Просили срочно связаться. Родик перелистал страницы факса. Это был проект договора о сотрудничестве.

«Быстро среагировали, — подумал он. — Надо внимательно изучить. Переговорить с Ключевским. Чем черт не шутит, вдруг получится. Да и к Лиде поездить не помешает. Приятное с полезным…»

Родик набрал номер телефона Ключевского. В трубке сначала раздался характерный щелчок определителя номера, потом послышались длинные гудки и голос Вадима Николаевича:

— Родион Иванович! Очень, очень рад вас слышать. Есть новости?

— Я получил проект договора о сотрудничестве с заводом. Надо проработать. Приезжайте часикам к двум. Запремся и покумекаем, — ответил Родик.

— Ровно в два буду. Спасибо. До встречи.

Положив трубку, Родик углубился в изучение факса. Потом набрал рабочий телефон Лидии Степановны и почти мгновенно услышал знакомый голос.

— Лидочка, привет. Узнаешь?

— Родион Иванович, вас разве можно забыть?

— Что так официально? Мы вроде перешли на «ты».

— У меня маленькое совещание… Я сама перезвоню минут через двадцать.

— Отлично. Целую.

Родик вернулся к предложениям завода, делая на полях пометки.

Вдруг телефон залился трелью коротких междугородних звонков. Родик сначала решил, что это звонит Лида, но, подняв трубку, услышал: «Соединяю с Душанбе. Говорите».

Он хотел уже сказать «Салом», полагая, что это звонят по поводу гарантийного письма для Айзинского, но раздался голос Оксы:

— Родик, как дела? Что-то не звонишь. Что-нибудь случилось?

— Окса, привет! Виноват. Дел невпроворот, забегался. Как у тебя?

— Все по-старому. Делать особенно нечего. Отчеты сдавать рано. Скучно. Культурная жизнь замерла, к нам никто не едет.

— А погода как?

— Ничего, хорошая. Сухо. Солнышко. Может, прилетишь? В городе все спокойно. Правда, народ разъезжается. Вот Света в Воронеж уехала. Боря какую-то биржу открыл. Звали меня бухгалтером, но я отказалась. Он, кстати, дом в Воронеже купил… Абдужаллол уже там. Звонил мне, говорит, что устроился хорошо. Они с Олей тебе привет передавали.

— Понятно… Я с Абдужаллолом часто по телефону общаюсь. Что-то все Душанбе в Воронеж перебирается. Приехать никак не смогу и тебя не зову. Времени совсем нет. С утра до ночи на работе. Много изменений, есть проблемы…

— А может, мне все-таки приехать? Я тебе мешать не буду.

— Нет, сейчас не надо. Я, возможно, поеду в несколько командировок.

— Жалко… А куда ты собрался?

— Точно не известно, но, вероятно, даже в Танзанию придется лететь. Ладно… Давай прощаться. Не обижайся. Замот полный. Сергею Викторовичу огромный привет. Думаю, придется его увольнять, денег совсем нет. Подготовь его как-нибудь. Хотя, наверное, он и сам об этом догадывается…

В дверь заглянула Серафима. Родик жестами пригласил ее сесть и, дослушав прощальные слова Оксы, повесил трубку.

— Родик, я все выяснила. Ты был прав: военные продают продукты. Наиболее интересна, как ты и сказал, тушенка чуть ли не пятидесятилетнего хранения, но они сами ее пересертифицируют. Говорят, вполне съедобная. Предлагаю купить для начала тысяч сорок — пятьдесят банок. Хотя пока вопрос, где их хранить.

— Может, на производстве у Саши?

— Сомневаюсь. Хранить еще куда ни шло, а вот продавать— сложно… Там же режимный вход. Требуется отдельный склад.

— Не хотелось бы. Наши же покупатели на завод без проблем попадают.

— Их мало… Тушенку будут брать партиями палаточники, магазины, мелкие оптовики. Кроме того, я советовалась… Одной тушенкой торговать трудно. Необходим ассортимент. Палаточники привыкли один раз приехать и все набрать.

— Что за ассортимент?

— Сам знаешь… Сигареты, конфеты, растворимый кофе, вода, спиртное…

— И где мы это возьмем?

— Надо доставать. Лучше самим за границей. Либо здесь у крупных оптовиков или производителей.

— За границей — проблема. Причем двойная. С валютой знаешь какая ситуация, но это еще полбеды. Нужны контракты с поставщиками, а для этого придется создавать целое подразделение для поездок за рубеж. Выставки, фирмы… Непросто…

— Это вообще дело непростое. Ты оборотку считал? Как с формой не получится? Надо все предоплачивать.

— Какая, по-твоему, сумма требуется?

— Не знаю, но много.

— А оптовые цены тебе известны?

— Некоторые.

— Слушай, завтра я планирую ехать в банк по поводу кредита. Попробуй прикинуть хотя бы приблизительно, сколько нужно для начала. Цифру мне сегодня вечером дай и Саше ее сообщи. Он делает экономическое обоснование. Пусть обоснует раза в два большую сумму. А вот по поводу склада я сам поработаю. Как думаешь, метров триста хватит?

— На такую площадь можно разгрузить пять-шесть фур. Думаю, маловато. Ориентируйся метров на пятьсот — шестьсот.

— Хорошо. Работаем. Слушай… А, черт, опять межгород… А, Лидочка, ты? Нет, еще не дочитал. Прочитаю… Пришлю предложения… Да. Приедешь?.. Здорово… Встречу… Гостиница будет — первый класс… Билеты в театр достану. Тоже целую… Извини, Серафима, последнее. Сколько человек тебе надо, чтобы эту коммерцию раскрутить?

— Пока одного, но мужчину. Лучше бывшего военного.

— Кто-нибудь на примете есть?

— Есть.

— Переговори с ним. Спроси, какую зарплату хочет. Окончательно ничего не обещай. Вдруг с кредитами не получится.

— Вопросы можно?

— Серафимочка, дорогая, давай потом. Мне надо эти бумаги прочитать. Через двадцать минут появится очень нудный товарищ, с ним долгий разговор по ним будет.

— Он опоздает. Я хочу кое-что уточнить…

— Этот не опоздает. Потом. У тебя и так есть чем заняться. Все, все…

Ключевский, как и предполагал Родик, появился минута в минуту. Родик даже заподозрил, что он специально выжидал где-то на улице.

— Вот, Вадим Николаевич, предложения завода. Я тут пометки сделал. Почитайте. Выскажите свои пожелания. Хочу завтра отправить наш вариант. На днях к нам приедет коммерческий директор, будем подписывать окончательный договор.

— Я не ожидал такого успеха. Этим документом нас наделяют всеми необходимыми полномочиями. Это существенно больше, чем обычное представительство. Как вам удалось? — прочитав договор, прокомментировал Ключевский. — С вашими замечаниями я согласен. Они очень точные и необходимые. Однако я осмелюсь сделать несколько дополнений. Позвольте, я их предварительно попытаюсь сформулировать?

— Извольте, — в тон Ключевскому ответил Родик и сам себе улыбнулся.

— Во-первых, нам надо иметь образцы. Много образцов. Во-вторых, необходимы складские расписки. В-третьих, нужно зафиксировать цену хотя бы на три месяца. В-четвертых, и это самое главное, следует в качестве третьей стороны ввести мою фирму «Континент»…

Ключевский пустился в пространные обоснования своих предложений.

Слушая его, Родик серьезно задумался. Только сейчас он осознал, что собирается заключить договор на предприятие, судьба которого в свете последних событий неизвестна. Очень вероятно, что в ближайшие дни Родик перестанет иметь к нему отношение. Да и сегодня в этом предприятии делить, кроме проблем, нечего, а с заключением договора ситуация, возможно, кардинально изменится.

— А давайте, Вадим Николаевич, сделаем проще. Заменим наше предприятие на ваше. Мы вам доверяем. Кроме того, я уверен, что завод меня не обойдет. Да и вообще, двухсторонний договор всегда лучше. Ну а для спокойствия мы с вами составим свой секретный договор. Мало ли что… Согласны?

— Я о таком даже не мечтал. Конечно, это лучше. Огромное вам спасибо за такое доверие. А заводчане на это согласятся?

— Я постараюсь это уладить. Договор же между нами я попросил бы вас подготовить с учетом нашей предыдущей беседы. Вы ваши предложения по процентам помните? Так вот, добавьте к ним пятнадцать процентов в нашу пользу. Согласны?

— Конечно, Родион Иванович. Спасибо. При существующем положении меня и меньшее бы устроило. А какое предприятие мне вписать с вашей стороны?

— Договор ведь секретный. Официальный ход ему вряд ли будет дан. Поэтому впишите лично меня и не забудьте в тексте указать, что любые финансовые операции — только по письменному согласованию со мной. Штрафы не пишите. Сейчас я вам сниму копию заводского договора. Подождите…

— Извините, Родион Иванович… Пожалуйста, минуточку… У меня нет опыта заключения договоров с частными лицами. Как вас там назвать и на основании чего вы действуете?

— Я вообще-то тоже не имею такого опыта, но, думаю, можно назвать меня «гражданином СССР» — на обложке паспорта так написано, а действую я на основе Гражданского кодекса, наверное, тоже СССР, — выходя, сказал Родик.

Ксерокс находился в комнате переговоров. По дороге Родик заглянул в кабинет Михаила Абрамовича.

— Привет, Миша. Как дела?

— Все нормально.

— Уточнил, когда Гриша появится?

— Да, он звонил. Приедет в следующий четверг или пятницу.

— Ты ему ситуацию описал?

— Конечно.

— Как он среагировал?

— Спросил, не надо ли Боре купить в Лондоне какие-нибудь лекарства.

— Добрый какой… Больше ничего?

— Опять про гарантийное письмо спрашивал.

— Ладно, я тут, если что — заходи. По письму мне еще не звонили.

— Хорошо. Чаю хочешь?

— Нет, спасибо. У меня совещание… О вчерашнем разговоре думаешь?

— Думаю…

— Думай, думай… Я побежал. Минут через десять освобожусь.

Возвратившись в кабинет, Родик сообщил:

— Вот вам, Вадим Николаевич, копия. На обороте первого листа я записал свои паспортные данные. Жду вас с готовыми договорами завтра, часов в четырнадцать. Если появятся вопросы — звоните.

23 глава

Новое — это хорошо забытое старое.

Ж. Пеше

— Привет банкирам. Неплохо устроился. Поздравляю! Новоселье зажал?

— Не зажал. Будет презентация. Ты первый почетный гость.

— Свежо предание… Ладно, я по делу. Нужен кредит. Ты говорил, что нет проблем.

— Проблемы есть, но преодолимые. Сколько и на что?

— Миллионов шестьсот — семьсот. По-честному— для коммерции, но можно и на производство.

— Такую сумму найдем, но срок не более полугода. Это не я определяю. Предупреждаю — потребуется обеспечение.

— А без обеспечения нельзя?

— Нельзя. Не я один принимаю решение. Конечно, мое слово много значит, но правила я нарушить не смогу. Обеспечение принимается разное. Можно залог, можно товары на складе. Можно попробовать протолкнуть гарантийные обязательства. Сам решай. Список необходимых документов тебе сейчас принесут.

— Слушай, а если я тебе гарантийное письмо душанбинского Агропромбанка предоставлю?

— Зачем?

— Ну как обеспечение. Банк солидный.

— Смеешься. Ты еще от чукотской матери моржихи принеси. Это уже другая республика. Да еще какая…

— Союзные порядки, как мне известно, никто не отменял. Знаю, что другие банки такие письма принимают.

— Ну и иди к другим. Только потом не плачь у меня на плече. Коньяком не обойдется.

— Не обижайся… Как скоро я смогу получить деньги?

— Недели через две после сдачи документов.

— А быстрее нельзя?

— Постараюсь…

— Какой процент?

— Окончательно сейчас не скажу, но готовься, что не менее ста пятидесяти годовых.

— Ужас… Волки позорные. Опять оправдываешь свою фамилию.

— Скажу тебе, что это даже мало. По моим оценкам, инфляция — не менее пяти процентов в неделю. Это двести— двести пятьдесят в год. Наши фантики летят в преисподнюю. У тебя будет проблем меньше, чем у других. Ты же можешь конвертировать в валюту. Думаю, что останешься в прибыли, даже если не сделаешь коммерции.

— В виде обеспечения мои прессы примешь?

— Надо провести оценку, сейчас дам команду юристу. Он скажет, что для этого требуется. Вероятно, сойдет, но учти: принимается не более семидесяти процентов от оценочной стоимости. Кроме того, в этом случае оформим производственный кредит.

— А если я стану тратить деньги не только на производство?

— Нецелевое использование оговорим в кредитном договоре. Там предусматриваются соответствующие санкции.

— Проверять кто будет?

— Кто-кто? Мы. И обеспечение тоже, но ты об этом узнаешь заранее.

— Ясно. Оценивай, готовь кредитный договор. Завтра-послезавтра пришлю тебе необходимые документы.

— Не тяни, постарайся побыстрее. Чая хочешь?

— Раньше коньяком угощал. Обеднел, что ли?

— Временно не пью. Язва.

— А я временно не пью чай. У меня та же болезнь, что у городового из рассказа Алексея Толстого.

— Что за болезнь?

— Да шучу я. Извини, потрепался бы еще, но и у тебя времени нет, и я в цейтноте. У меня встреча назначена. Привет. Я погнал…

В офис Родик приехал с небольшим опозданием. Его уже ждал Ключевский, нервно вышагивающий по коридору.

— Вадим Николаевич, извините за опоздание! Пойдемте ко мне в кабинет. Все готово?

— Постарался сделать, но сами посмотрите, может, я что-то пропустил или не так вас понял. Уж не обессудьте…

— В целом все отлично, — прочитав оба договора, сказал Родик. — Свой договор я забираю. Пусть оба экземпляра будут у меня. Поймите меня правильно — я не хочу, чтобы он находился вне моего контроля. Попадет еще к кому не следует… Договор с заводом сейчас отправим факсом. Думаю, что они его быстро переварят, а подпишем, когда приедет коммерческий директор. Замену действующих лиц я им пока не озвучивал, но, полагаю, проблем не возникнет. Хотя посмотрим… Как поживают ваши заказчики?

— Все по-старому. Подтверждают потребность и количество. Вот, посмотрите, пожалуйста, у меня есть гарантийное обязательство и банковская выписка о наличии средств.

— Отлично, отлично… — просматривая переданные бумаги, похвалил Родик. — Если бы еще знать, что они подлинные. Уж очень большие суммы…

— Уважаемый Родион Иванович, вы меня обижаете. Неужели вы думаете, что я могу подделать документы…

— Ну что вы, Вадим Николаевич, и в мыслях такое не держу. Я имею в виду ваших заказчиков.

— А зачем им это нужно?

— Например, для проведения маркетинга. Ведь это относительно новый рынок. Раньше мы противогазы так свободно не продавали. Я, если быть до конца откровенным, до сих пор не могу понять, кому они нужны. Война, что ли?

— Родион Иванович, не сомневайтесь, у меня очень надежная информация. Многократно проверенная. Кроме того, вы не хуже меня знаете, что Министерство обороны продавало противогазы.

— Продавало, но небольшими партиями — двадцать— тридцать тысяч. Такая покупка может иметь тривиальные мотивации, в том числе и маркетинг. А вот миллионы… Ладно, сказав «А», надо говорить «Б», чтобы не быть «Б». Наверное, год такой… Год афер. Будем двигаться вперед, если не остановят.

— Не шутите так… Я уверен в успехе.

— Постучим по дереву, — заключил Родик, шутливо постукивая себя по голове. — Давайте надеяться на лучшее.

24 глава

Бог поможет и купца пошлет.

Народная мудрость

— Родик, привет.

— Привет банковским волкам. Что-то твой голос нехорош. Про кредит гадость споешь? — отозвался Родик.

— Дадим, дадим тебе кредит, но двести десять процентов годовых. Не пугайся. Бери, отработаешь. Я тебе гиперинфляцию предсказываю, процентов до тридцати в месяц. Можешь просто в доллары перевести и ничего не делать. Все равно останешься в плюсах.

— Свежо предание, да верится с трудом. Ты что, стал альтруистом?

— Альтруизм, как говорили великие, является неосознанным эгоизмом. Я тоже не внакладе. Наши игры — это наши игры. Тебе, технарю, не понять. Бери, пока даю, а то опоздаешь, все разберут.

— Сколько дашь?

— Как просил. Залог оформишь отдельным договором. Дерьмо твой залог, конечно, но что для друга не сделаешь. Кстати, ты тоже друга не забудь, вспоминай о штрафах за нецелевое использование.

— Вымогатель…

— Зачем так грубо? Еще скажи, что я взяточник… Вообще ничего не получишь.

— Ладно. Не дави. Хотя в тебе в последнее время стали органично сочетаться материальные, моральные и аморальные начала.

— Как и положено. Триединство…

— Не богохульствуй, а то Бог накажет.

— Уже наказал. Заставляет таких, как ты, терпеть.

— Ты делаешь мне комплимент. Легко терпеть только дураков. Тяжесть же разума, а особенно моей гениальности велика. Ты еще мемуары напишешь о том, как давал великому мне первый в моей жизни кредит.

— Пошутили, и хватит. У меня дел миллион. Если хочешь получить деньги на этой неделе, то приезжай сегодня подписывать бумаги.

— Есть, мой генерал! Слышишь, как я стою по стойке смирно и держу трубку у виска?

— Левое плечо вперед и марш ко мне. Не забудь печать и бутылку коньяка.

— Пять…

— Что — пять?

— Пять бутылок.

— Это слова зрелого коммерсанта, но лучше бери ящик.

— А не поперхнешься?

— Никогда. И не жмись со звездочками. Предпочитаю, чтобы вместо них буквы были. Все… Извини, должен бежать.

— Спасибо, — сказал Родик, хотя трубка уже издавала короткие гудки.

Постояв в раздумье, Родик принял окончательное решение: кредит надо брать и брать быстро, а для этого требуются не только бумаги.

«Бумаги — это, конечно, ерунда, — думал Родик. — Сделаем быстро, а вот все остальное намного серьезнее… За день-два необходимо арендовать склад, организовать закупку и реализацию товаров, проработать финансовые схемы. Каждый день простоя после получения кредита стоит при таких кредитных процентах несколько тысяч долларов. Допустить простой даже на час нельзя, а лучше, чтобы кредитные деньги начали работать еще до их поступления. Слава богу, в стране еще верят гарантийным обязательствам. Кроме того, надо перепроверить каналы обналичивания рублей и обмена их на доллары. Я в этом году ими не пользовался…»

Родик прервал мыслительный процесс и начал, как он любил это называть, телефонный штурм. Первой жертвой стала Серафима. Далее телефонному допросу подверглись крупные оптовые предприятия, торгующие товарами из разработанного Серафимой ассортимента. Потом Родик допросил свою жену об ассортименте буфетов и маркетов в тех странах, где она побывала. Присоединив к этому свой опыт, Родик составил дополнительный список товаров, в который вошли зарубежные безалкогольные напитки, шоколадные изделия, фасованные непортящиеся закуски, отсутствующие на московском рынке. Особенное внимание он уделил восстановлению каналов конвертации рублей и выяснению порядка покупки и стоимости дефицитных и ходовых импортных товаров. В первую очередь сигарет и алкогольных напитков. События начала года научили Родика бояться слова «инфляция», а экономическая литература, которую он теперь почитывал, пугала дефолтами и другими обвалами курса рубля. Это могло привести к самому страшному — невозможности возврата кредита, если оперативно не перевести рубли в конвертируемую валюту или в ликвидный дефицитный товар, цена которого отслеживала курс рубля по отношению к иностранным валютам.

Родик осознавал, что такую коммерческую игру можно сравнить со спринтерским бегом на марафонской дистанции. Иногда цена доллара утром и вечером разнилась на пятнадцать-двадцать процентов. Поэтому каждый час ценился в буквальном смысле на вес золота. Ночи превращались для коммерсантов в кошмар из-за постоянных дум о девальвации полученных вечером и не обмененных рублей. Часто поутру они печально констатировали потерю нескольких десятков тысяч долларов. Любимая пословица Родика «Утро вечера мудренее» превращалась в насмешку.

Такое положение усугублялось рисками при продаже и покупке валюты. Коммерсантов часто грабили, а то и убивали, узнав, что они перемещают или хранят огромные суммы наличных денег. Дополнительно к этому валютные операции оставались криминальными. Еще совсем недавно за них сажали в тюрьму, а иногда и расстреливали. Известную всем восемьдесят восьмую статью Уголовного кодекса никто не отменил. Просто ее как бы забыли, но гарантии, что не вспомнят, не было. Хотя курсы валют, продажи валюты широко практиковались и почти не маскировались. Прикрытие в виде совместных предприятий и деклараций на ввезенную валюту у Родика имелось, но надежность вызывала сомнения. Однако отказаться от покупки долларов было равносильно потере бизнеса. Все это долго отвращало Родика от подобной коммерции, но, поняв, что альтернативы практически нет (если не считать рекомендованного в банке тупого обмена всех кредитных рублей на безналичную валюту и ожидания обвала курса рубля), он отбросил сомнения и со свойственной целеустремленностью принялся за дело.

25 глава

Свободен только одинокий — его ошибки и грехи падают только на его голову.

А. Кони

Человеческий мозг имеет массу защитных функций. Одно из следствий работы такой защиты — вытеснение или перемещение куда-то в периферийные зоны вредной информации. Вероятно, поэтому, поняв бесперспективность усилий по исправлению ситуации, созданной Борей Центнером, мозг Родика задвинул танзанийские проблемы на достаточно далекий уровень и позволил своему хозяину некоторое время успешно заниматься другими делами.

Однако, как только Родик, придя утром в офис, столкнулся в коридоре с вернувшимся из Лондона Айзинским, мозг разбудил все реакции, связанные с танзанийским крахом.

— Ты скоро в Лондоне поселишься, — вместо приветствия хмуро произнес Родик. — Надо поговорить… Срочно.

— Я прямо с самолета. Дай отдышаться, — ответил Григорий Михайлович, внешне не выражая никаких эмоций и надев на лицо дежурную улыбку. — Как дела?

— Ты еще спрашиваешь?.. — ехидно поинтересовался Родик. — Пойдем к тебе, поговорим.

— Давай через час? Мне нужно с Валентиной финансы разобрать, за командировку отчитаться…

— Подождет Валентина, не горит. Пойдем, — взяв Айзинского под руку, жестко произнес Родик.

— Насильник… — пытаясь сохранить доброжелательный тон, согласился Григорий Михайлович. — Не драться же мне с тобой. Дай хоть ключ от двери кабинета найду. Не тащи меня… Рукав оторвешь.

— Рассказывай… — войдя в кабинет и закрыв за собой дверь, предложил Родик.

— А что ты хочешь услышать? — спокойно закуривая сигариллу, спросил Григорий Михайлович.

— Кончай придуриваться. Давай серьезно. У нас огромная проблема… Да нет, не проблема — беда.

— Что я могу сказать? Про результаты анализа тебе известно не меньше моего. Про Борю ты знаешь даже больше, чем я. Извечные вопросы «Что делать?» и «Кто виноват?». На первый вопрос отвечу — не представляю, а на второй — догадываюсь, но что это изменит? Желтый кардамон станет зеленым?

— В Танзании продолжают работать люди. Кстати, не только на сушилке. Не забывай о Сировиче и его ребятах. Он, между прочим, тоже почти год жизни на это отдал. Вложены огромные средства. В конце концов, надо как-то разбираться с партнерами. Они и деньги затратили, и сейчас еще работают и надеются. Что-то нужно делать. Тянуть нельзя. Твоя любимая страусиная политика продержится несколько дней — а дальше? Ты со своим спокойствием хоть это понимаешь? Или у тебя только лошади в голове?

— А чего ты ждешь от меня? Чуда? Чуда не будет. Следует честно все объяснить танзанийцам и затем действовать по обстоятельствам.

— Кто и как будет объяснять?

— Рифат… Бориных ребят срочно отзовем, а Сирович с командой и сам скоро вернется. Другой вопрос: когда танзанийцам все рассказать? Лучше, если никого из наших там уже не останется. Рифат — фактически личность нейтральная. Может, даже больше их сотрудник, чем наш. Или еще чей-то…

— Хорошо… А что, по-твоему, будет с результатами Сировича? С деньгами в банке?

— Думаю, все геологические изыскания станут трофеем танзанийцев. Впрочем, это касается и базы по сушке кардамона, и, возможно, денег. Вообще-то надо дать Сировичу установку на ускорение возвращения, а после приезда объяснить ему, что инвестиционные средства пропали во Внешэкономбанке. Кстати, это соответствует действительности. Они, вероятно, пропадут, а наши танзанийские усилия будем рассматривать как попытку вернуть их.

— Попытка, как ты это называешь, стоила нам, а вернее, мне больших денег. Это помимо того, что мы, как ты выразился, пытались спасать в банке. Кстати, идея твоя, и гарантии, данные тобой, никто не отменял.

— Не согласен. Ты сам пошел на риск. Я предупреждал, что коммерция — всегда риск. Привыкай, учись. Кстати… Я тоже кое-что потратил. Кроме того, я тебе еще до отъезда все о гарантиях объяснил.

— Ты потерял, я потерял, а Боря приобрел. Боря всех ошельмовал, и мы это должны проглотить?

— Кто-то из экономистов, может быть, даже наш великий учитель Маркс сказал: тот, кто решил вести дела только с честными людьми, должен забыть о коммерции.

— Понятно… Все пушистые, никто не виноват. Просто учеба… Здорово… Но кто автор Бориной выходки и кто предложил тебе танзанийский вариант? Вообще я полагаю, что все было продумано заранее. Вот только очень хочется знать причины и авторов. Один из них мне сейчас очевиден — ты. Но, скорее, ты соавтор либо плагиатор. А кто основной автор? Какова вся комбинация? Какова цель? Если я этого не узнаю, нам с тобой придется встречаться лишь на тропе войны. Ты сможешь испытать мои бойцовские качества. Давай в открытую: либо ты сейчас все рассказываешь, и мы вместе думаем, как быть, либо я выхожу из твоего кабинета и превращаюсь в твоего врага. Тогда дальнейшая игра пойдет без правил и оглядки на порядочность. На войне как на войне…

— Твой выбор… Я больше ничего сказать не могу.

Поступай, как хочешь. Я тебе врагом не буду. Время все рассудит.

— Ты не думаешь, что это длинная комбинация, направленная против тебя? Возможно, что тобой манипулируют. Не считай себя умнее других.

— Полагаю, что все произошедшее — просто ошибка ученого, о которой он не нашел в себе смелости вовремя сообщить.

— Как легко. А пожар? Тоже ошибка ученого?

— Случайность…

— Я разговаривал с Борей. Твои слова — чепуха. И, думаю, ты это не хуже меня понимаешь. Тебе не ясно, что ты не оставляешь мне никакой возможности для дальнейшего с тобой общения?

— У меня иное мнение. Произошло и произошло. Что мы можем сейчас сделать? Давай двигаться дальше.

— С меня хватит. Готовь предложения по расходу, — минуту поколебавшись, резко заявил Родик. — Я буду готов к окончательному разговору через два дня. И знай, что за Танзанию морально отвечаешь ты, а возможность и право возврата хоть чего-то я оставляю за собой. Насчет Бори… Ты еще хлебнешь дерьма. Не забывай: он теперь уже у тебя председатель правления, вполне возможно, не номинальный. Заметь, не того «правления», которое, как ты сообщил, исчезло, а нового. Я два раза на одни грабли наступать не собираюсь.

— Все это слова. Сейчас ты весь в эмоциях. Остынь, подумай, с кем ты хочешь делать бизнес? С Сашей, с Юрой? Они хорошие ребята, но только как исполнители. Такие тоже нужны, их называют людьми второго плана. Без них ничего не выйдет, но и сами они ни на что не способны. Ими надо руководить, идеи генерировать. А ты хочешь в этой роли остаться один. Один, конечно, воин, но взгляд замылится. Если взбадривать тебя никто не будет, спадешь на авторитарное управление. Бизнес этого не прощает.

— Бабушка надвое сказала. Неизвестно, кто из нас один останется. Да и одному может быть легче. В нашей стране всегда кто-то один командовал. То царь, то генсек. Это сейчас командиров расплодилось. Бардак тоже расплодился. А твое «взбадривание» мне не нужно.

— Не ерепенься. Мы с тобой — не такой уж плохой тандем. Понимаю, что не просто все складывается, но между двумя самостоятельными и активно мыслящими людьми так получается всегда. Только дуракам легко. Кстати, как дела с гарантийным письмом?

— Ну ты силен. После всего сказанного…

— А что сказано? Ты просто никак не можешь научиться различать дело и личные отношения. Письмо — это бизнес. Оплачиваемый бизнес.

— Ты прав в одном. Для меня никогда не существовало дела без личных, заметь, порядочных с моих позиций человеческих отношений. Я не собираюсь менять в этом свои принципы. Сейчас я наконец понял, что в отношениях с тобой все время шел на недопустимые компромиссы с совестью. Больше этого не произойдет. Не хочу стать таким, как ты. Даже если мне посулят за это золотые горы. Деньги, Гриша, важны, но разменивать себя из-за них я не буду. А дела… Дела надо делать с близкими по духу людьми. Это не ты. С тобой я даже в сортир вместе не зайду. Все части тела хочется помыть.

— Ну что ж… Смотри, не ошибись. Нажить врагов легко. Потом становится трудно.

— Это ты — враг? А что, ты был другом? Я твои слова даже как угрозу не воспринимаю. Знаю: поступишь лишь так, как диктует тебе твое дело. На эмоции и войну ты не способен. Ведь дело может пострадать. Если для дела потребуется жрать дерьмо, то ты его будешь жрать. Я тоже ради достижения цели готов на многое, но не на все.

— Не тешь себя. Ты такой же.

— Нет, хотя бывает, что, как все, малодушничаю. Стыдно, но бывает. Ты знаешь, тогда в бане именно это произошло. Я искал оправдания и в социализме, и в обстоятельствах, но потом просто осудил себя и сделал выводы. Случись это сейчас — я бы тебя укусил. Ведь загнанная в угол собака либо писается, либо кусается. Я решил, что всегда буду кусаться. Учти это…

Родик хотел еще что-то сказать про свои догадки о происхождении «правления», но передумал и, недобро посмотрев на Айзинского, покинул кабинет.

После удара, нанесенного Борей Центнером, он был внутренне готов к такому повороту событий. Однако, несмотря на это, он впервые испытал чувство унизительной беспомощности. Не зная, как быть, он, чтобы не показать свою растерянность сотрудникам, вышел на улицу.

По-весеннему светило солнце. Снег уже растаял, оголив заваленную мусором прошлогоднюю траву. Этот мусор на траве потом долго виделся ему в снах. Они, цветные и какие-то тягуче-беспокойные, заставляли его проснуться и некоторое время находиться в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием.

Родик, присев на край пыльной скамейки, попытался разобраться в произошедшем.

«Меня просто пнули ногой, как чужую дворовую собачонку, даже не побоявшись, что она в ответ куснет, — подумал он, — а я слабо гавкнул, поджал хвост и ушел. Если же перейти с образного мышления на нормальное, то Гриша легко растоптал все, что связывало нас и составляло, во всяком случае, для меня, смысл жизни. То, чему я отдавал всего себя, не считаясь ни со временем, ни с деньгами, ни с личными и семейными интересами… Жизнь, конечно, продолжается, и дел очень много, но как после такого урока строить отношения с людьми? Могут ли быть вообще дружеские, партнерские, а в широком смысле — и человеческие отношения в этой новой, коммерческой среде? Неужели в этой работе не существует ни чести, ни чувств, ни даже общепринятых принципов поведения? Неужели то, что писали в советской агитке о капитализме, в целом правильно? Человек человеку — волк, а не друг и товарищ. Вопросы, вопросы… Если ответы на них положительные, то жизнь может превратиться в кошмар. Лучше пока об этом не думать. Думать надо о настоящем…»

Он много отдал бы за то, чтобы больше никогда не общаться с Айзинским, но осознавал, что это невозможно. Слишком все переплелось и в финансовых, и в производственных, и в личных отношениях. Надо было вырабатывать порядок раздела бизнеса. Причем срочно, но Родик не находил в себе сил заняться этим сейчас. Ему хотелось кому-то выговориться в надежде, что внутренняя обида и унизительная пустота пройдут, а присущая ему самоуверенность вернется. Удивительно, но поговорить было не с кем.

Друзья детства его не поймут, они далеки от перестроечных явлений. Пашка еще и высмеет. Какого-нибудь Фейхтвангера посоветует почитать, а потом скажет: «Да плюнь на все. Ты ученый. Тебе ли не знать, что над всем властвует только расчет? Брось все, давай уедем из этой варварской страны! Там тебя если и обломают, то культурно, с традициями и не бесплатно».

Институтские уже давно перестали ему сочувствовать, их посещает идиотская зависть. Да и сам он не хочет с ними общаться. С оставшимися партнерами говорить еще рано, можно навредить. От жены ожидать какого-либо участия не приходится. Окса вообще ничего не понимает. Обе, очевидно, будут поддакивать и сожалеть, а от этого станет еще хуже. Можно, конечно, в баню сходить. Там выслушают, кого надо осудят. Обязательно постараются встать на его сторону. Выскажут массу предложений. Кто-нибудь посоветует набить этим жидам морду, поправившись при этом, что евреи хорошие, а вот жиды плохие, и надо различать, кто есть кто. Можно напиться. Сергей с Володькой — всегда готовы. Успокоят по полной, так что с утра из головы точно все выпадет…

Родик вдруг понял: он одинок, несмотря на то, что окружен огромным количеством людей, многие из которых считают его другом или близким человеком. От таких мыслей ему стало еще противнее. Он впервые всерьез усомнился в правильности выбора своего нового жизненного пути. Впервые Родик захотел залезть в какую-нибудь дыру и в одиночку без закуски нажраться.

«Вот так и становятся алкашами, — резюмировал он. — Совсем дошел. Надо взять себя в руки. Непоправимых ситуаций нет. Гриша еще пожалеет, он, похоже, теперь тоже один… Семеро одного обедать не ждут, а смелый и один ест. Засел во мне пережиток социализма — коллективизм. В этом новом мире надо рассчитывать только на себя. Подчинять себе ситуацию. Думать о том, что будет, если вокруг лишь враги или, что одно и то же, безразличные люди. Враги даже, может быть, лучше. Один в поле — очень даже воин. Одиночество — не беда. Это скорее дар, позволяющий не оглядываться на авторитеты и ложные догмы, творить новое, созидать себя, свое окружение, а если надо, то и пустоту. Пустота лучше, чем окружение, которое тебя не понимает или тобой пренебрегает…»

За размышлениями Родик не заметил, как на скамейку подсел мужчина и что-то сказал ему. Родик не понял и переспросил.

— У вас не будет нескольких рублей? Хлебушка купить?

Родик, приходя в себя от философствования и самокопания, оглядел попрошайку — мужчину преклонного возраста.

Одет тот был вполне прилично. Не новое, но чистое демисезонное пальто из когда-то дорогого драпа, вязаное кашне, глубокий берет, из-под которого сверкали глаза с живой лукавинкой; аккуратно подстриженная бородка придавала человеку сходство с вождем пролетариата Лениным.

— А что, зарабатывать не удается? — в свою очередь спросил Родик.

— Я художник. Когда-то работал с Кукрыниксами, много публиковался, а сейчас никому не нужен. Вы не подумайте, я не алкаш, выпить могу, конечно, но деньги на водку не прошу. Я ведь уже в том возрасте, когда вагоны разгружать, как бывало в молодости, не по силам. А пенсия… Я, конечно, получаю, но ее с трудом хватает, а в этом месяце меня попросили выставку моих старых работ сделать. Тут недалеко, в библиотеке. Надо было кое-что подправить, обновить, рамки опять же… Вот деньги неделю как кончились. Не верите? Пойдемте, покажу выставку. Вы не подумайте, я не попрошайка. Просто к вам у меня какое-то доверие образовалось…

— Конечно, деньги есть. Я дам вам сколько надо. А выставку с удовольствием посмотрю, — оживился Родик, как-то сразу поверив этому странному, но чем-то симпатичному старику. — Говорите, что недалеко?

— Да, очень близко, совсем рядом. На Башиловке, напротив рынка. За десять минут дойдем.

Идти оказалось не так уж и близко. В подземном переходе под Масловкой Родик, придя в себя и поняв несуразность своих действий, уже собрался распрощаться со спутником, дав ему денег. Но пока он рылся в карманах, они успели выйти на Башиловку. Старик доверительно взял Родика под руку и буквально подтащил его к большому жилому дому, опоясанному огромной витриной. За ее грязными стеклами были вывешены десятка два графических работ. Родик заметил, что работы старые, бумага уже успела пожелтеть, а рамки носили многочисленные следы времени.

— Вот. Это моя выставка. Конечно, не блеск, я понимаю. Но, мне кажется, молодежи должно быть интересно. Я хочу эти работы подарить библиотеке. Мне они уже не нужны, наследников у меня нет. Вам нравится? Кстати, это я. Правда, еще молодой. Сколько воды утекло… А знаете, с кем это я?

Родик перевел взгляд в угол витрины и увидел старую, черно-белую с обтрепанными краями фотографию, на которой в обнимку с кем-то очень известным стоял его новый знакомый. Фотография была наклеена на картон, рядом располагалась пояснительная надпись, из которой следовало, что держащий его за руку старик — заслуженный художник, член каких-то обществ и редакционных советов, автор всемирно известных карикатур и прочее, и прочее.

— Обратите внимание на портреты, вы, наверное, многих узнаете. Это мои друзья. Их уже нет, а я все копчу это небо. Когда-то я был в самой гуще событий. С кем только не встречался…

Старик еще долго что-то тараторил, улыбаясь и прищуривая глаза, от чего приобретал еще большее сходство с Лениным. Родик, задумавшись о превратностях судьбы, потерял нить рассказа, но, чтобы не обидеть старика, словами и жестами выражал одобрение.

— Пойдемте в баню, — неожиданно для себя и старика предложил Родик. — Здесь рядом Вятские — мои любимые. Там и поедим, и выпьем, а если захотите, то и попаримся.

— Неудобно. Это так дорого теперь. Раньше я часто баньку посещал. Сандуны любил, да и Вятскими не брезговал. То-то мне ваше лицо знакомо. Наверное, там и виделись. Нет, спасибо, неудобно. Давайте лучше купим чего-нибудь и завалимся ко мне. Я рядом живу. Покажу вам столько интересного и познавательного…

— Не стесняйтесь. У меня сегодня праздник. В ресторан не хочется, а вот баня, русский люкс — в самый раз. Обещаю зайти к вам домой в другой раз. А сейчас — двинули в баню.

— Так неожиданно, мне бы хоть смену белья…

— Все найдем. Выйдете молодым, как на этой фотографии. Не спорьте — со мной спорить без толку.

— А какой у вас праздник? Мне вначале показалось, что вы чем-то удручены.

— В бане расскажу. Вам будет интересно. Это праздник одиночества.

26 глава

Перемены — это неизменность в изменяющихся обстоятельствах.

С. Батлер

— Ну, ты и хорош вчера пришел, — укоризненно заметила Лена за завтраком. — У тебя голова не болит?

— Ты знаешь, я ничего не помню, — отозвался Родик, — но никаких побочных признаков не отмечаю.

— И то, что ты сегодня должен кого-то встречать из Душанбе, тоже не помнишь? Ты вчера как пришел, так от телефона не отходил, пока прямо в кресле не заснул.

— Да? Убей, не помню. Парился пьяный, наверное, поэтому. Хоть кого я должен встречать, ты не знаешь?

— Что я буду твои разговоры подслушивать? Правда, когда ты Оксе в любви объяснялся, утверждая, что ты одинокий и никем не понятый, я про какого-то Стрючковского слышала. Есть такой?

— Есть… Саша. Друг мой. Он летчик. Ты его, наверное, не знаешь… Сейчас Оксе позвоню — уточню.

Выяснилось, что прилетает действительно Саша Стрючковский, и Родик обещал с ним встретиться в аэропорту Домодедово во время подготовки его самолета к вылету в Душанбе. На общение будет несколько часов, и поэтому следовало торопиться. Самолет уже находился в полете.

Подъехав к аэропорту, Родик припарковался около служебного входа и только собирался вызвать Сашу, как тот появился сам.

— Очень рад тебя видеть! — приветствовал тот, обнимая Родика. — Мы с Лидой по тебе соскучились. Что-то ты совсем Душанбе забыл.

— Привет. Я тоже по вам скучаю, да и в Душанбе тянет, но дел в Москве невпроворот. Куча проблем и неприятностей. Пойдем в ресторан на второй этаж, там и потреплемся. Ты мне таджикские новости расскажешь. Я в основном с Оксой общаюсь, а она, ты же знаешь, слабо понимает, что происходит. Иногда ваши чиновники что-то говорят, но они люди государевы и поэтому взгляд замылен, а то и намеренно искажен.

— Пойдем. У меня к тебе есть несколько предложений. Может, будет интересно.

Здание аэропорта было забито народом. Люди толпились у регистрационных стоек и у касс, длинная очередь выстроилась на упаковку, но основная масса сидела, стояла и лежала в ожидании информации о рейсах. К счастью, ресторан почти пустовал.

— Саш, тебе выпивать можно? — спросил Родик, делая заказ закусок.

— Лучше не надо. Я теперь летаю редко, рейсов совсем мало. Все борются за работу — настучат еще или проверка какая-нибудь…

— А я грамм сто пятьдесят выпью. Вчера слегка то ли перебрал, то ли в бане перепарился.

— Ты что, не за рулем?

— За рулем, но сто пятьдесят не повредят. В крайнем случае, с гаишниками договорюсь. Ну, рассказывай…

— В республике у нас творится черт-те что. Опять новое правительство. Кулябцы сформировали боевые отряды, вооружились. Твой друг и ученик в этих отрядах не последний человек, но заправляют всем какие-то уголовники — Сангак Сафаров и Файзуло Саидов. Говорят, они памирцев поголовно истребляют, даже детей. Я тебе еще в прошлый раз рассказывал, что мы из дома выходим редко, я вон как растолстел. Теперь все либо юрчики, либо вовчики. Никто не работает, но власть делят. Главенство ленинабадцев не устраивает кулябцев, а памирцев не устраивает никто. По-моему, дело идет к гражданской войне. Минимум к вооруженному захвату власти.

— Значит, напрасно я из Абдулло Рахимовича кандидата наук сделал. Ему теперь это не нужно. Хорош ученичок-боевичок. Мне, правда, по телефону этого не рассказывает, стыдно, наверное… Слушай, а этот Сафаров… Ты его видел?

— Знаю, что он пожилой человек с уголовным прошлым. Нам хорошо известен.

— А Саидов? Такой молодой, да? — вспомнив свою поездку в Дангару к Абдулло Рахимовичу, спросил Родик.

— Молодой. Говорят, что воевал в Афганистане. Я его тоже не видел.

— Интересно… А про такого Рахмонова ничего не слышно?

— Слышно. Он где-то в Верховном Совете от Куляба, уже давно. Друг твоего ученика.

— Да, верно. А что делает двести первая дивизия?

— Их вообще не слышно.

— Странно. Они реальная военная сила. Должны были бы занять чью-то сторону. Что, наши, как китайский дракон, сидят на горе и ждут, когда таджики уничтожат друг друга? Они заодно и все русскоязычное население уничтожат, а потом откроют границу с Афганистаном. Будем иметь исламское государство.

— Не могу тебе ничего на это ответить. Бунтуют и вовчики, и юрчики. С конца марта сидят на площадях, митингуют. Говорят, что вовчики взяли заложников и обещают их убить, если Верховный Совет и президент не уйдут в отставку. Слышим стрельбу, ходят слухи о погромах, но мы этого не видим. Мы с Лидой очень далеки от политики. Хочется одного — чтобы вернулась прежняя спокойная жизнь. Хотя умом понимаю: вряд ли это когда-нибудь случится. На всех постах заменили не только русскоязычных, но даже плохо знающих таджикский таджиков. Нам уже места нет. Кстати, ты, наверное, в курсе, что твой друг и ученик, помимо боевых отрядов, и должность получил — стал министром, и вообще он в фаворе. Я даже думал обратиться к нему по поводу работы. А потом…

— Если надо, то мне скажи, а я ему озвучу. Он мне еще огромные деньги должен. Чего хочешь, могу ему сказать. Думаю, что не откажет. Кстати, я с ним завтра по телефону разговаривать буду, надо ему по одному делу отбой дать. Хорошо, что ты мне напомнил… — перебил Родик. — Извини, рассказывай дальше.

— Так вот… Хочу я, Родик, перебраться в Москву. Как я тебе говорил, денег на покупку квартиры никак не наберу. Обращаюсь к тебе: либо одолжи, либо давай придумаем, как заработать.

— Саш, можешь обижаться и думать, что я жлоб, но денег дать не смогу. Долго объяснять. Поверь, у меня огромные проблемы, хотя предприятие работает, но свободных средств не хватает даже на первоочередные нужды. Ряд направлений, полагаю, в ближайшее время придется закрыть. Если помнишь, я тебе про африканский бизнес рассказывал. Так вот, там все провалилось. Куча денег пропала…

— Я подозревал, что получу такой ответ. Поэтому предлагаю тебе попробовать кое-что. Как ты знаешь, таможенное пространство у нас единое. Люди хорошо зарабатывают на том, что делают растаможку пришедших в Москву товаров у нас. Суть — в фиктивном транзите. Фирма в Душанбе у тебя есть. Все документы делаешь на нее. Товар доходит до Москвы, дальше не идет, а ты передаешь только бумаги, на которых наши таможенники ставят необходимые печати. Бумаги возвращаются, снимаешь пломбы и отправляешь фуру назад.

— Не понял. А где навар? Я и здесь могу растаможить, и тоже без предъявления товаров. У меня все время туда-сюда возят вещи на выставки-продажи… Жену к этому пристроил.

— Думаю, что ты не в курсе. Проблема состоит в изменении стоимости и количества, а как следствие — варьирование величины таможенной пошлины и НДС. У нас это делается без помех и во много раз дешевле, чем у вас. Наши таможенники рады любой копейке.

— Хорошо… А как товар попадет опять в Москву? Естественно, по бумагам.

— Ну, это просто. Оформляем документы на доставку. Границ никаких нет. Отметок о движении никаких нет. Это то же самое, что доставить из Ленинграда в Москву. Хоть Союза нет, но и границ пока нет. Оформили товарно-транспортную накладную и акт приемки — вот и все. Товар-то уже растаможен.

— Афера…

— Да, но думаю, что можно хорошо заработать. Риска никакого… Во всяком случае, для тебя.

— Обещаю проработать. Есть у меня знакомая. У нее фирма, которая занимается растаможкой. А вот насчет риска… Надо еще раз все прокачать. Кроме того, ты должен расписать все затраты, например, для растаможки мебели. Сколько это стоит в Москве — я узнаю сам. Надо понять выгоду, ведь инвойсы подменяют и у нас. Возможно, у наших есть какие-то пределы завышения и занижения или другие ограничения. В общем, процесс требует исследования. Еще вопрос… Когда инвойсы завышаются, это же делается для возврата НДС. Годятся ли таджикские документы для наших налоговых?

— Я все выясню, но, вероятно, разговор пойдет о какой-то фиксированной сумме. Им что мебель, что котлеты — все одно. Дай только деньги. Все живут даже не одним днем, а одним часом. Да, бумаги, естественно, буду передавать с экипажами. Не пропадут, гарантирую. Самолеты пока не сбивают… Шутка.

— Хреновые шутки у тебя, командир.

— Мы уже привыкли к черному юмору. Если на все, что у нас происходит, смотреть серьезно, то можно повеситься. Я иногда часами стою дома у окна и смотрю на проходящих. Не поверишь… Идут одни кишлачные таджики. Раньше в районе такого не увидишь. Кстати, они стали захватывать чужие квартиры. Многие ведь уехали, бросив все. Они вламываются и начинают жить. Власти ничего сделать не могут или не хотят. Скорее, не хотят. Ты о своей квартире подумай. Может быть, ее продать?

— Окса приглядывает. Продавать пока не хочется. Вдруг еще пригодится. Здесь ведь тоже не сахар. Вспомни август — я тогда билеты купил, чтобы бежать…

— Дело твое… Если бы мне было, где жить, то свою квартиру продал бы, пока не отняли.

— Живи в моей.

— Неудобно…

— Неудобно штаны через голову надевать. Возьми у Оксы ключи и живи.

— Спасибо. Посоветуюсь со второй половиной. У нас же вещей уйма. Надо куда-то их деть…

— Подумай. Если решишь переехать ко мне — сообщи, я Оксе дам указание. Там одна комната — офис. Она его за день-два ликвидирует, работы все равно никакой нет.

— Еще раз спасибо за поддержку. Мне пора…

— Давай. Хорошего полета тебе. Максимально быстро твое предложение проработаю и позвоню. Ты тоже поподробнее все узнай. Я не пойду тебя провожать, не обижайся. Останусь здесь, еще чего-нибудь выпью и съем. Что-то после вчерашнего самочувствие плохое… Да… Абдулло Рахимовичу про тебя сказать?

— Пока не надо. Спасибо.

— Как знаешь. За тебя с Лидой! Может, пригубишь?

— Нет, и ты не пей много. Вообще прекрати пить за рулем!

— Не беспокойся. Я от таких доз способность к управлению не теряю, а с гаишниками у меня проблем не бывает.

— Ты взрослый мальчик. Мое дело — тебя по-дружески предостеречь. Это не в небе, где ни пешеходов, ни ГАИ. Дорога есть дорога. Идиот какой-нибудь выскочит под колеса, а ты пьяный. Будешь виноват, даже если и не виноват.

— Ладно, не стращай. Беги, а то опоздаешь. Лиде большой привет. Захвати ее как-нибудь с собой. Погостите у меня. По Москве погуляете, отдохнете, а то моя жена тебя даже не знает.

27 глава

Принимаясь за дело, соберись с духом.

Козьма Прутков

Кредитные деньги поступили даже раньше, чем планировал Родик. К счастью, он успел наладить связи с поставщиками товаров. День в день он прогнал деньги через счет филиала НПО в том же банке, произвел обналичку и частичные безналичные оплаты. Средства разлетелись моментально, а товар, оплаченный наличными, поступил на склад уже на следующий день после получения кредита. В течение последующих трех-четырех дней склад заполнился настолько, что можно было удовлетворить, по мнению Серафимы, основные запросы покупателей. Серафима начала активную рекламную деятельность, в результате которой к концу недели состоялись первые продажи. Родик незамедлительно купил доллары. Объем продаж всю следующую неделю бурно рос, и Родику приходилось иногда по несколько раз в день покупать доллары, что отнимало много времени и нервов.

К концу второй недели продали более половины товаров, а выручка составила сумму, на которую можно было произвести следующую закупку. Продажа накопленных долларов оказалась не простым делом. Помимо опасности и необходимости оптимизации курса, появилась проблема упаковки и пересчета рублей, имеющих огромный объем и вес. Родик приобрел машинку для счета денег, детектор валют и несколько огромных сумок, которые приходилось нести до машины вдвоем. Однако это не решило проблемы. Создать группу и перепоручить ей эти действия Родик по многим причинам не решался и все делал сам, беря в качестве помощника либо Сашу, либо Михаила Абрамовича. Это держало его в постоянном напряжении, превращая жизнь в бесконечный бег на месте. Он все время пытался не прогадать, но каждый раз все происходило по закону бутерброда — покупал доллары, когда надо продавать, и наоборот.

Остальное тоже не поддавалось привычной логике. Родик пробовал оценить прибыль, но это оказалось невозможно. Понятно было одно — товарная масса существенно прибавилась, что свидетельствовало о рентабельности. Радовало то, что бизнес занимал свое место на рынке. Появились связи с другими оптовыми и мелкооптовыми предприятиями, а это вело к быстрому расширению ассортимента, особенно в части алкогольной продукции. Реализация же шла так, что в дневное время у склада скапливалось несколько автомашин в ожидании загрузки и оформления документов. Требовалось срочно увеличивать число работников.

В общем, все развивалось по сценарию, в целом положительному, но совершенно необычному и вызывающему такое нервное напряжение, что вечером он никак не мог уснуть, а к утру впадал в какое-то промежуточное между сном и бодрствованием состояние.

Уделять достаточно внимания другим направлениям не удавалось. Он с трудом выкраивал время даже на проблемы раздела фирмы с Айзинским, хотя это являлось важнейшей задачей. Формальные вопросы по офису, бухгалтерии, деньгам на расчетном счете решились. Правда, для этого Родику потребовалось переступить через свои принципы, реализуя обещанную тактику «на войне как на войне».

Он долго колебался, прежде чем решился на противоречащие его жизненным принципам действия, но вскоре убедился, что другого выхода нет.

Реализуемых вариантов для этого было всего три.

Созвать общее собрание и переизбрать генерального директора, заблокировать деятельность через налоговую инспекцию, лишить возможности проводить банковские операции.

Первые два варианта требовали времени и больших моральных издержек, а также не гарантировали конечного результата. Айзинский мог преодолеть такие барьеры или успеть вывести средства. Третий же вариант не давал ему таких возможностей, являясь неожиданным. Поэтому Родик выбрал его, хотя для этого надо было прибегнуть к подлогу и подделке документов.

После оформления документов по совместному предприятию в распоряжении Родика осталось много чистых листов с подписями учредителей, в том числе и Григория Михайловича. Поэтому подготовить бумаги для замены банковских карточек не составляло труда. Провести обратную процедуру Григорий Михайлович вряд ли смог бы, так как для этого ему потребовались бы подписи учредителей, принявших сторону Родика.

В течение дня Родик заменил карточки на всех расчетных счетах, предоставив право первой подписи себе, а второй — Саше.

Утром следующего дня из окна своего кабинета он наблюдал, как Валентина Петровна поехала в банк. Родик внутренне приготовился к бою, полагая, что его ход скоро станет известен Григорию Михайловичу.

Так и произошло. Вероятно, Валентина Петровна перезвонила из банка.

Айзинский буквально ворвался в его кабинет. Таким его Родик не видел никогда. Куда-то пропали вальяжные манеры, на пунцово-красном лице застыла гримаса, название которой Родик никак не мог подобрать. При этом глаза Григория Михайловича, обычно спокойные и вдумчивые, выражали растерянность. В довершение ко всему он начал неумело материться.

Родик с трудом заставил себя оставаться внешне спокойным и дождаться, пока поток брани иссякнет.

Айзинский, доорав, выскочил из кабинета и хлопнул дверью. Однако не успел Родик опомниться, как он вернулся. Родик был готов к чему-то подобному и произнес заранее заготовленную речь:

— Гриша, заходи, присядь, успокойся… Ты сам вызвал меня на дуэль. Более того, выбрал оружие, произвел первый выстрел. Я только выполняю правила. Я вынужденно сделал свой выстрел. Кстати, он оказался с рикошетом, ты об этом рикошете еще не знаешь. Стрелять в ответ я тебе не советую. Предлагаю вместо этого формулировать и решать вопросы расхождения. Поскольку дуэль выиграл я, то тебе придется принять ряд моих условий. Не согласен? Тогда собирай учредителей, но имей в виду, что подавляющее большинство на моей стороне. Рикошет, о котором я упомянул, состоит в том, что Михаил Абрамович с тобой больше работать не станет. Он теперь мой партнер, как, естественно, Юра и Саша. Поэтому первое мое условие: оставляешь себе и Боре тридцать процентов. Когда отдашь наши деньги, мы выходим из всех совместных предприятий. Они остаются у тебя, и делай в них все, что хочешь.

— Так… — произнес Григорий Михайлович, прилагая заметные усилия, чтобы овладеть собой. — Значит, и Миша… Не ожидал. Чем это ты его заманил?

— Он просто понял, кто ты есть, и сам принял такое решение. Кстати, свою долю он намерен включить в мой бизнес, а я дам ему достойную часть своего или, если хочешь, общего.

— Твое требование нереализуемо. Если по московским вопросам его как-то можно обсуждать, то по Танзании — нет.

— По московским вопросам я вообще не вижу проблем. Завтра пойду и сниму средства с расчетных счетов, причем все. У тебя останутся только долги по кредиту. Счет по кредитной линии я не трогал, а по гарантийному письму дал отбой. С Танзанией, конечно, сложнее. Однако я считаю, что основную ответственность за танзанийский крах несете ты и Боря. Борю не обсуждаем — пусть на твоей совести останется, вопрос в том, кто и почему сделал из Бори подонка. Я для себя эту тему закрыл. Давай конструктивно обсудим танзанийские возможности. Там еще остались значительные средства. Я их дарить ни тебе, ни танзанийцам не намерен. Это в основном мои личные деньги. Конечно, я далек от мысли, что ты компенсируешь все мои убытки, но оставшееся я должен забрать. Заметь, могу это сделать без тебя, но я не такой, как сын у твоих родителей. Предлагаю честно делиться и мирно расходиться.

— Я частично с тобой согласен, — нехотя произнес Григорий Михайлович, изобразив на лице гримасу оскорбленной невинности. — Твои потери значительны, но я в них не виноват. Понимаю, что тебя это не убеждает. Поэтому предлагаю… Пусть производство кардамона продолжается. Завершим сезон. Имеющихся в банке денег на это хватит. Не кипятись… Твоих денег. Проведем реализацию желтого где-нибудь вне Танзании, я это беру на себя. Вырученные средства отдадим тебе, вернее, их большую часть…

— Сколько ты хочешь выручить? — спросил Родик с сарказмом. — Желтый кардамон копейки стоит.

— Тысяч сто… Может, больше. Килограмм идет не дешевле, чем за доллар.

— Если заберу сегодня деньги из танзанийского банка, то получу больше.

— Как ты себе это представляешь? Как объяснишь танзанийцам? А производство закрыть? Предоплаты сырья проведены. Это нереально. Танзанийцы на это никогда не пойдут, их растерзает собственный народ. Не дадут они это сделать.

— Когда-то такая ситуация все равно возникнет.

— Не согласен. Я тоже так раньше думал, но, поговорив с танзанийцами, понял, что это неверно. Необходимо отработать сезон, не создавать безработицу. В следующем сезоне можно придумать мотивацию и закрыть производство. Все тихо вернется к прежнему состоянию. Во всяком случае, скандала национального и социального значения не произойдет.

— С позиций танзанийцев ты прав, а вот с моих — нет. Я сомневаюсь, что даже в отдаленном будущем что-то получу. Ты можешь дать мне гарантии?

— Какие-то могу. Конечно, не стопроцентные.

— Так я не согласен. Да и затягивать наше расставание не хочу. Противно мне. Отдай тысяч сорок… Пусть остальное достанется не мне, а, скажем, танзанийцам. Сами разберетесь. Да и тому, кто всю эту чехарду затеял, будет лучше, он своего добился. А я уйду с вашего пути навсегда.

— Ты же знаешь: это все, чем я сегодня располагаю…

— Знаю, поэтому и предлагаю. Зачем тебе деньги? Свои финансовые дыры ты ими не заткнешь. Хотя, может, у тебя их и нет? По нашей договоренности ты получил любимые структуры совместного предприятия и неработающие фирмы по всей стране. Поездки в Англию или еще куда-то тебе спонсируют, а в другом нет нужды. Я ведь кое-что успел понять. А вдобавок обещаю никому свои домыслы не докладывать. Соглашайся.

— Ничего ты не понял… Деньги дам. Неделя тебя устроит?

— Устроит и две.

Григорий Михайлович молча встал и направился к двери. Родик проводил глазами его поникшую фигуру, но удовлетворения не почувствовал. Победа досталась слишком большой ценой.

Оставалась последняя проблема. Организованное товарищество являлось учредителем совместного предприятия и поэтому должно было быть переоформлено на Айзинского. Родика это не устраивало, поскольку кредит, связи, часть закупок, реклама проходили через него. Необходимые переоформления остановили бы эту работу на неопределенный срок, что могло нанести ощутимый ущерб. Родик предложил зарегистрировать новое товарищество под тем же названием и по тому же адресу, что и существующее. Закон этого не запрещал.

Айзинский, понимая, что такое решение полностью не защищает его от возможных неприятностей, взял с Родика массу обещаний и в конце концов согласился. На этом почти все закончилось, и Родик постарался исключить из своей жизни Борю и Григория Михайловича.

Бой этот он скорее выиграл, чем проиграл, но осталось мерзкое ощущение. Родик впервые использовал недопустимые в общении с людьми способы борьбы. Он оправдывал себя лишь тем, что другого выхода Айзинский ему не оставил и сам вел себя еще хуже. Однако внутренний голос нашептывал: оправдания этому не существует, и с этим придется жить, жить так же, как живут преступники, нарушившие устои общества и, вероятно, также старающиеся найти обоснования своим поступкам.

Стараясь все выбросить из головы, Родик поддался неустанным уговорам Вадима Николаевича и вторым приоритетом в работе выбрал противогазную проблему, основные постановочные действия по которой находились в завершающей стадии.

Все договоренности с заводом были официально оформлены, чему активно содействовала Лидия Степановна. Она часто приезжала в Москву. Родик, следуя своим обещаниям, в ущерб бизнесу ублажал ее всеми доступными способами. Между ними возникла если не любовь, то очень близкие отношения умной женщины и умного женатого мужчины. Их встречи проходили по одному сценарию. Сначала дела, и как можно быстрее, потом — ресторан или театр и уединение в гостинице. Иногда Лидия Степановна заранее по телефону просила Родика что-то сделать по работе или для себя. Родик аккуратно и точно выполнял все поручения, даже покупал что-то в магазинах, понимая, что это освободит время для личного общения. В частности, поэтому сотрудничество с заводом развивалось гладко. Более того, Родик подписывал любые документы через Лидию Степановну даже без дополнений и корректировки директором завода. Вероятно, тот всецело ей доверял.

Вместе с тем Родика все больше настораживало затягивание всех обязательств покупателями Вадима Николаевича. Вообще этих покупателей Родик, как ни старался, не мог увидеть. Вадим Николаевич ограничивал общение перепиской. Переписка была огромной и состоящей в основном из запросов. То требовалась свежая складская расписка, то просили уточнить технические характеристики, потом понадобилось большое количество образцов для каких-то испытаний. Однако сдвигов по оплате Родик не наблюдал. Вадим Николаевич всячески успокаивал его, выискивая объективные и субъективные причины, которые Родик либо вообще не воспринимал, либо подвергал безжалостной критике. Наконец ему, привыкшему к активным действиям, надоело ждать, и он предложил начать продавать противогазы как обычный товар. Благо, опыт продаж у него уже появился. Учитывая практическую невозможность самому вести такую работу, Родик поставил на нее Михаила Абрамовича — тот как нельзя лучше подходил для этого, владея искусством составления договоров. Место для этой работы искать не пришлось — всем требованиям соответствовала имеющаяся в офисе комната переговоров, которая при разделе с Айзинским перешла к Родику.

Вскоре появились первые клиенты. Самое удивительное, что их потребности совпадали с заказом Вадима Николаевича. Это наводило на неприятные размышления. Кроме того, все они просили образцы. Лидия Степановна каждый раз привозила несколько десятков противогазов, но этого не хватало для удовлетворения растущего в какой-то безумной прогрессии числа то ли покупателей, то ли посредников. Офисная папка под названием «Предварительные договоры по противогазам» разбухала на глазах. Причем многие потенциальные закупщики были, по мнению Родика, вполне серьезными людьми и представляли известные российские, а часто и зарубежные организации. Иногда они приходили через завод, где соблюдали договоренности и всех интересующихся направляли к Родику.

Однако оплат не было, хотя с несколькими зарубежными фирмами уже имелись контракты на поставку с конкретными сроками выставления аккредитивов. В одном контракте даже предусматривался наличный гарантийный бонус, помещаемый в сейф зарубежного банка. Причем договор об аренде сейфа прилагался к контракту и был составлен так, что только Родик мог в течение действия контракта открыть сейф, предъявив документы об отправке соответствующей части противогазов. Это было ново и дополнительно убеждало Родика в серьезности намерений покупателя. Вадим Николаевич ко всему относился с детской ревностью, считая, что это бессмысленное занятие, а люди — посредники, отнимающие время. Родик с ним не спорил, но был убежден, что работу вести надо вне зависимости от ее эффективности. На рынке должны знать, кто главный продавец. Да и оценить, кто из приходящих покупатель, а кто посредник, он не мог, даже после того, как нашел время включиться в процесс. После предварительного отсева посетителей, проводимого Михаилом Абрамовичем, он стал в обязательном порядке встречаться с теми, кто предлагал контрактные отношения.

Общаясь с огромным числом людей, Родик вскоре приобрел широкую известность в Москве. Об этом свидетельствовали участившиеся визиты представителей явно некоммерческих организаций, хотя установить, каких, не представлялось возможным. Так, например, он мог получить визитную карточку журналиста от усатого с военной выправкой человека, задающего технические вопросы, ответы на которые приходилось запрашивать на заводе. Бывало и наоборот: однажды два хорошо известных журналиста — отец и сын — выдали Родику визитку от какого-то товарищества, а потом беседовали более часа на общие темы торговли военным имуществом.

Происходили и курьезные случаи, дополнительно убеждающие Родика в правильности проводимой работы. Так, в один из дней появилась живописная группа людей, возглавляемая крупным мужчиной. Тот был облачен в какой-то черный балахон, напоминающий рясу священника, и, судя по визитной карточке, являлся ректором неизвестной Родику Академии йоги, хотя и имел русскую фамилию, имя и отчество. Величественно усевшись за стол переговоров и окружив себя, как он представил, учениками, мужчина поведал, что звезды указали ему на Родика как на уникального человека, способного изготавливать живые камни. Легенды о живых и мертвых камнях Родик знал, но не придавал им значения, о чем не замедлил сообщить. Йог, которого Родик мысленно прозвал на таджикский манер «Учителем», естественно, не согласился, Родик же не стал спорить, и беседа, явно носящая оккультный характер, продолжилась. Выяснилось, что «Учитель» хочет, чтобы Родик резал и полировал камни, мертвые оставлял себе, а живые отдавал и получал за это деньги.

— Разрезать камни для меня не проблема, но я не умею определять, какие из них живые, — ответил Родик, желая побыстрее закончить разговор.

— Это вам не нужно, — успокоил его «Учитель». — Я дам вам двух моих лучших учеников. Они все умеют… — Он величественно повел рукой, и из стоящей за его спиной группы вышли молоденькая девушка и средних лет мужчина.

— Хорошо, — согласился Родик. — Готов делать это бесплатно, но времени у меня очень мало. Поэтому могу дней за десять разрезать два-три камня. Вас, наверное, это не устроит…

— Не посчитайте это знаком неуважения, но, как я отметил, мы хотим платить вам деньги, — возразил «Учитель». — Более того, я поручаю этим ученикам, если вы не возражаете, во всем помогать вам. Они могут лечить, могут определять намерения приходящих к вам людей. Если хотите, они будут присутствовать при всех переговорах, помогать вам в работе, предостерегать вас от общения с дурными людьми…

— Спасибо, но это лишнее, — заметил Родик. — От этого времени у меня не прибавится.

— Мой совет — не отказывайтесь, — вставая, посоветовал «Учитель». — Они сейчас останутся, и вы сможете любым способом испытать их способности. Заодно и обсудите порядок взаимодействия. Прощайте.

Родик проводил эту необычную процессию до дверей офиса, а когда вернулся в комнату переговоров, застал девушку и мужчину в том положении, в котором покинул. Казалось, они, как роботы, замерли, не решаясь без команды передвигаться.

— Присаживайтесь. В ногах правды нет, — пригласил Родик. — Давайте знакомиться.

— Лена, — без жеманности протянув Родику узкую ладошку, представилась девушка.

— Сергей, — последовал ее примеру мужчина.

— Очень приятно, — сказал Родик. — Про меня вы, вероятно, все знаете. А вот по поводу вас… Я вообще-то в телепатию и другую чертовщину не верю, вы уж не обессудьте. Я ученый, материалист. Даже в Бога не умею верить.

— Мы это понимаем, — отозвалась Лена. — Нас это нисколько не смущает. Вы, надеюсь, не боитесь нашего присутствия? Мы не навредим, а помощь от нас может быть большая. У вас в этой комнате очень плохая аура. Мы все почистим, создадим благоприятные условия, оградим вас от воздействия негатива…

— Слышал я это все, — доброжелательно улыбнувшись, перебил Родик. — Делайте что хотите. Я ни мешать, ни участвовать не буду. Давайте лучше обсудим вопрос по камням. Сколько, какие, как резать? Желательно оперативно. У меня очень мало времени, вы меня здесь случайно застали. Как я сказал, на большие объемы не рассчитывайте.

Мужчина откуда-то извлек холщовый мешочек размером с кулак, развязал тесемку и высыпал на стол камни.

В основном это были различные халцедоны, сердолики, карнеолы, гелиотропы и агаты с поперечным размером не более пяти сантиметров.

— Если мои знания, почерпнутые из работ Гоникман, верны, то как резать, я должен знать сам? — спросил Родик.

— Совершенно верно, — согласился Сергей.

— И как много будет таких камней?

— Раз в два дня примерно в таком количестве. Камни могут быть и другие. Мы предлагаем платить вам независимо от количества живых камней за каждый распил по пятьсот рублей.

— Щедро… — удивился Родик, меняя свое первоначальное мнение. — Я должен резать сам или только руководить резкой?

— Только вы сами… Мы рассчитываем на вашу честность. Однако не обижайтесь, хотелось бы ознакомиться с условиями резки.

— Доверяй, но проверяй, — засмеялся Родик. — Хорошо, согласен. Как говорится, вы делаете предложение, от которого невозможно отказаться. Конечно, я все покажу. Давайте, завтра утром, скажем, в десять, встретимся здесь и поедем на производство. А сегодня, извините, у меня дела. Резать я смогу только поздно вечером. Так что, если желаете присутствовать, планируйте вечернее время.

— Хотите, мы побудем, если, конечно, нет секретов, вон за той шторкой? После окончания переговоров выскажем вам свое мнение.

— Побудьте… — несколько помедлив, ответил Родик. — Думаю, что это не вредно. Секретов у нас нет, все прозрачно и легально. Я уеду, а Михаил Абрамович как раз пошел встречать людей. Завтра пообщаемся. До свиданья…

Вот так Родик оставил их около своего дела на несколько лет. Эти бесплатные помощники, истинной цели появления которых он так и не узнал, стали сопровождать его повсюду. Они приносили билеты в театры, на выставки, странными способами пытались лечить, организовывали офисные вечеринки. У Родика возникли подозрения, что это опять происки КГБ. Поэтому девушку он шутливо звал «лейтенантом», а мужчину — «майором». Они то ли делали вид, что воспринимают это как шутку, то ли действительно не обижались, хотя и восторга не выражали. Вообще обидеть или расстроить их было очень трудно, и Родик этим пользовался. После каждых переговоров «майор» и «лейтенант» с серьезным видом оценивали посетителей. Михаил Абрамович либо Родик выслушивали оценки, но значения им не придавали. Родик, как правило, отшучивался, рекомендуя тех или иных людей занести в список для доклада в какое-либо управление КГБ, а Михаил Абрамович отмалчивался. Однажды он вполне серьезно сказал: «Леночка, у нас завтра большая работа. Приезжают ваши коллеги из Болгарии». (Такое посещение действительно планировалось.) Лена, не почувствовав подвоха, начала радостно расхваливать свойства Ванги. Родик слушал-слушал, а потом заявил: «Ванга предсказала, что, по информации из космоса, только я могу обеспечить мир противогазами и предотвратить газовое уничтожение Африки. Звонивший сообщил, что за это предсказание ее представили к очередному званию и наградили почетным значком «Солдат Болгарских спецслужб». В ответ Лена вспылила и два дня не появлялась в офисе. Родик понял, что переборщил, и стал вести себя более сдержанно, хотя и продолжал величать Лену «лейтенантом».

Работа по противогазам имела и другую сторону.

Стали приходить люди с коммерческими предложениями, не связанными с противогазами. Предлагали заняться продажей военной техники, металлов, редкоземельных элементов, какой-то странной красной ртути. Вероятно, они считали, что покупателей противогазов такой товар должен интересовать. Родик требовал, чтобы Михаил Абрамович с ними активно общался, хотя после консультации со своими друзьями, еще работающими на предприятиях Министерства среднего машиностроения, понял бесперспективность подобных продаж. Некоторые вещества вообще не производились, а те, что производились, невозможно было сбыть без спектрального анализа в лабораторных условиях. Получался замкнутый круг: имеешь вещество, но не можешь доказать, что это оно, а делаешь лабораторный анализ — не можешь упаковать вещество и передать его заказчику. Нужны специальные условия. Объединить эти два процесса могли только в соответствующих государственных учреждениях, которые желали быть продавцами, но к ним никто не обращался. Почему? Это стало главной загадкой того времени, разгадывать которую никто не пытался, мечтая о многомиллионных прибылях. Родик относился к таким посетителям скептически, но считал необходимым тратить на них силы. Как правило, они являлись «многостаночниками» и, занимаясь всем подряд, торговали товарами, очень интересующими Серафиму. Образовалась новая формация коммерсантов — посредники, которым было совершенно все равно, чем торговать. В условиях информационного голода они становились очень полезными, а может, и незаменимыми для создаваемой Родиком сети мелкооптовой торговли, хотя потребность в их услугах пропадала после первой сделки.

На фоне всех этих событий посещение офиса группой молодых людей, явно ничего не понимающих в противогазной проблеме, осталось почти незамеченным. «Майор» и «лейтенант» назвали их «криминалитетом». Родик выслушал, но, как обычно, не обратил внимания.

Через несколько дней молодые люди появились снова. А потом начали приходить ежедневно. Без приглашения болтались по офису, сидели часами в скверике перед входом, вели с Родиком и его сотрудниками никчемные разговоры. Эта компания, по мнению Родика, явно старалась походить на бандитскую, а их старший, или главарь, на вид вполне интеллигентный и даже чем-то симпатичный примерно тридцатилетний парень, становился все более настойчивым и наглым. Как правило, беседу вел он, а остальные составляли фон — хихикали, поддакивали, сленговали. Разговор проходил во внешне уважительном, но двусмысленном тоне. Каждое высказывание можно было интерпретировать и как угрозу, и как дружеское подтрунивание. Это мешало работе, и Родик, высказав свое недовольство, спросил прямо, что им надо. В ответ получил предложение об организации его защиты. От кого надо защищать Родика, они не уточнили, но он и без того был наслышан о бурно развивающемся в стране рэкете. Поэтому не стал задавать вопросы, а просто отказался и попросил его больше не беспокоить. На следующий день он взял на работу отставного военного, обязанностью которого стало пускать в офис посторонних только с разрешения руководства. Дверь офиса теперь всегда была заперта.

Однако молодых людей это не остановило. Они терпеливо ждали появления Родика на улице, встречали около дома, под видом покупателей приходили на склад и подолгу донимали Серафиму различными вопросами. Прямых агрессивных действий не было, но обстановка становилась все более неприятной. Настороженность усугублялась еще и тем, что Родик продолжал покупать и продавать доллары. Проследить и отнять деньги не представляло труда, а пожаловаться в милицию по поводу долларов было опасно, и они это, несомненно, знали. Нервное напряжение приобрело вполне реальные формы и еще более обострилось, занимая значительную часть эмоциональной сферы и создавая постоянный стресс. Родик не видел способа избежать этих ежедневных встреч, а тем более — избавиться от компании. «Не драться же с ними, — думал он. — Надо решать как-то иначе. Кто их знает, может, их угрозы реальные? Помимо денег, есть семья, сотрудники. В конце концов, могут и ущерб нанести. Подослать кого-нибудь… Да мало ли что еще. Надо партнеров собрать, посоветоваться, выработать коллективное решение. Да и по разрыву с Айзинским уже давно необходимо проинформировать коллектив».

На следующий день утром все собрались в кабинете Родика.

— Товарищи, мы долго не встречались все вместе. Причины вы знаете, — начал Родик, обведя взглядом присутствующих. — В основном ситуация вам известна. Однако я еще раз ее обрисую. Мы потерпели позорное фиаско в Танзании. Придется смириться с денежными потерями, но моральный ущерб огромен и невосполним. Во всяком случае, для меня. Мне пришлось прервать все отношения с Григорием Михайловичем и, конечно, с Центнером. Совместные предприятия остаются у Гриши и Бори. Соответственно, все обязательства по ним повисают на них. Офис пока мы разделили, но в будущем придется кому-то, вероятно, нам, искать другой. Финансовые вопросы с Айзинским я урегулировал. Михаил Абрамович переходит к нам. Он внес финансы и стал полноправным участником нового товарищества, учредители в котором — я, он, Саша и Юра. Мы зарегистрировали товарищество под тем же названием и по тому же юридическому адресу, что и старое. Это сделано для того, чтобы не переоформлять массу наших договоров. Коммерческие дела в части продаж, по понятным всем причинам, будем вести через филиал душанбинского НПО. Банк мы поменяли. С кредитами все нормально. Валютные операции в соответствии с новыми законами сможем проводить без Внешэкономбанка и совместного предприятия. Так что внешне все остается по-прежнему. В руководстве никаких изменений не произошло. Правда, Валентина осталась бухгалтером у Айзинского, у нас же бухгалтерию пока будет вести Окса, а на текущие дела я подыскиваю расчетного бухгалтера. Все бухгалтерские вопросы к ней, здесь тоже принципиальных изменений нет, вы ее хорошо знаете. Жить она будет в основном в Душанбе, а приезжать сюда на отчетные периоды. Новое наше направление по мелкооптовой торговле на кредитные деньги развивается нормально. Серафима практически полностью владеет ситуацией. Я лично веду финансовые операции. Говорить о прибыли рано, но рентабельность пока есть. Мы с Михаилом Абрамовичем занимаемся противогазами. Денег особенно не тратим, но времени это отнимает много. Терраблоки, к сожалению, во многом являются сегодня обузой. Однако закрывать это направление нельзя. Во-первых, на нем висит кредит, который мы используем по другому назначению, а во-вторых, есть надежды на реализацию. Здесь было бы разумно замедлить темпы серийного производства и ускорить доработку опытного образца для бытового применения. Уверен, что эту машинку будут покупать садоводы. Тебе, Саша, стоит поразмыслить о других видах деятельности с использованием имеющегося оборудования и площадей. У меня есть кое-какие мысли по этому поводу…

По ювелирке ситуация старая. Идет предсказуемый спад продаж. Надо что-то придумывать. Просто повышать цены — неверно, хотя Юра так сегодня и поступает. Может быть, наладить собственную розничную торговлю и изменить выставочную деятельность? Проводить ее не за рубежом, что почти нерентабельно, а здесь и на постоянной основе. Конечно, это не столь захватывающе интересно, но не вижу другого способа хоть немного растоварить ювелирный склад. Образно… Лоток на улицу — и торгуйте. Не будет наценки торговой организации, что аналогично снижению цены процентов на тридцать. Нечего стесняться — деньги нужны. А то мы три месяца готовимся, потом три недели развлекаемся за рубежом, потом считаем прибыль и понимаем, что моя жена неплохо отдохнула…

— Я не отдыхать езжу. Выставка — тяжелая работа. Да и наличную валюту я привожу, — возмущенно вмешалась Лена.

— Никто не говорит про работу. Насчет отдыха — это я так, к слову. Извини. Дело в другом. Наличная валюта — это хорошо, если мы ее добываем дешевле, чем в других местах. У нас же все наоборот. Научно это называется нерентабельностью или в лучшем случае низкой рентабельностью. Например, по линии Серафимы эта валюта добывается на порядок дешевле. К чему я об этом говорю — считать надо. А ты и Юра этого не любите… Юра, не перебивай, достаточно Лены. Сейчас начнешь о разрешительной документации петь. Нет?.. Тогда что?

— Выставки-продажи, которые Лена устраивает, важны для рекламы и поддержания имиджа. О нас же в прессе пишут. Ее последняя поездка в Австралию дала нам несколько крупных заказов. Да и цена, по которой она продает, в Москве нам даже не снится. Там другая планка.

— Сейчас не буду спорить. Еще раз повторю: нужно считать. Пчелку за мед любят. В целом надеюсь, что выкарабкаемся, а если повезет, то и заработаем. За денежные потери, связанные с Танзанией, несу ответственность лично я. Да и вложены туда в основном мои деньги. Если что-то было взято из ювелирки, то я компенсирую в течение нескольких месяцев. Юра в курсе и, как я понимаю, не возражает. В целом всю нашу производственную ситуацию я изложил. Задавайте вопросы.

— Да все понятно, что спрашивать, — за всех ответил Юра. — Каждый свое знает. Ты наши потребности тоже. Можно было и не собираться.

— Ошибаешься. Это я вам про конфетки рассказал. А теперь горькое… Есть очень неприятная новость. К нам повадились какие-то криминальные деятели. Предлагают защиту. Я отказался, хотя о деньгах разговора не было. Полагаю, что они так просто не отвяжутся. По слухам, мы не одиноки, многие уже платят. Скорее всего, и нам придется. Однако я думаю, что если и платить, то за конкретную работу и тем, кто в состоянии такую работу выполнять на хорошем уровне. Люди, которые крутятся вокруг нас, такого впечатления не производят. Какие будут предложения?

— Родик, а что это вообще за работа? — спросил Юра.

— Я узнавал… Суть в том, что они должны ограждать нас от себе подобных. Рэкет… Слышал такое?

— И всего-то? Есть милиция. Надо написать заявление… Это обычное вымогательство.

— Я с тобой согласен во всем, кроме милиции. Милиция в коммерческие дела, как мне известно, не вмешивается. Что мы можем предъявить милиции? Слова? Ведь доказательств у нас нет, а если будут, то защищать нас уже не потребуется. Когда сожгут склад, кого-нибудь изувечат или ограбят, то милиция, конечно, включится. Нам-то что это даст? Кроме того, у нас дети, семьи… Да и мы должны спокойно работать. Я перевожу без охраны массу черного нала, да еще и в долларах. Милиция может не их, а меня в тюрьму упечь.

— Смотрю, ты уже решил платить. А о том, что все мы попадем в зависимость от уголовников, ты подумал?

— Хорошо, Юра, что ты предлагаешь? Я ведь тоже не в восторге. Однако что-то надо делать. Покупай пистолет и сопровождай меня несколько раз в день. Склад…

— Ко мне пока не приходили. Придут — мы им морду набьем. Если надо, пистолет достанем.

— Герой… Бен Гур гребаный. Думаю, они этого и ждут. Ты им только повод дай. Моше Даян новоиспеченный.

— Что, если натравить на них других? — предложил Михаил Абрамович.

— Иными словами, попросить защиты у других бандитов? — спросил Родик.

— Да, но попросить одноразово.

— А не поменяем ли мы шило на мыло? — усомнился Родик. — Блоха блоху не ест.

— Надо сразу оговорить это. Разовое мероприятие: оплачиваем и все.

— По-моему, мы сейчас сами придумали причину, по которой нас надо защищать. Криминал защищает от криминала. Нонсенс… Завтра к нам нагрянут все бандиты Москвы и Московской области, а мы будем тратить деньги и силы на, как ты сказал, «разовые мероприятия». Дай черту волю — живьем проглотит. Ты нарвешься именно на то, что они и предлагают. Как в той песне — «раз, еще раз…».

— Все может быть, но мы хотя бы получим право выбора. В криминале находятся разные люди. Ты, Родик, сам рассказывал, что твоя мама в начале своей деятельности воспитывала трудных подростков, и некоторые из них так и не воспитались, а стали ворами или кем-то в этом роде.

— По слухам, есть такие. Хотя утверждать не берусь. На похоронах мамы целый выпуск был. Что они за люди? Знают меня с детства, но кто из них сидел и что делает сегодня — не в курсе. Вдруг они еще большие подонки, а может, наоборот…

— А просто поговорить с кем-нибудь из них есть шанс? Посоветоваться? — спросил Михаил Абрамович.

— Наверное. Надо только понять, с кем. Я подумаю. Я слышал, что таких только двое-трое. Да и то вопрос, относятся ли они к криминалу. Может, просто сидели, а сейчас исправились. В общем, я взял себе на заметку. Давайте думать еще… Хотелось бы без криминала обойтись. Поймите, это угроза для всех, очень серьезная и реальная.

— Родик прав. Почему мы зациклились на криминале? — спросил Саша. — Что, нет иных путей? Ну, с милицией — понятно. Но имеются ведь другие. Например…

— Что, в КГБ обратиться? — хихикнув, перебил Юра.

— КГБ тоже из разных людей состоит, — задумчиво ответил Родик. — Есть у меня друг из этих структур, еще по Таджикистану. Вполне порядочный человек. Правда, работает сейчас не в Москве, но встретиться с ним проще, чем искать маминых хулиганов. Я не думаю, что это в компетенции такой организации, но поговорить могу…

— После твоего разговора нас всех сделают стукачами, — заключил Юра. — Я в эти игры не играю.

— Не волнуйся, это не тот вариант. Вы думаете, после наших зарубежных потуг и сегодняшних противогазов мы не находимся под колпаком у Мюллера? Уверяю вас, находимся и еще как. Могу тебя успокоить, Юра, есть в наших предприятиях и стукачи. Может, сейчас и здесь присутствуют. Не хочу никого обидеть, но это возможно. По танзанийским проблемам была большая утечка информации. Или ты думаешь, что Алексей Владимирович Степанов, который у нас работал и сейчас остался у Гриши, из другой организации? Оттуда, я это знаю точно. С ним, кстати, тоже можно поговорить. Я вам больше скажу… У них там куча подразделений. Каждое из них сегодня самостоятельное. Не надо прятать голову в песок. Мы не страусы, мы живем в такой стране. Организаций типа КГБ у нас десятки. Они, конечно, ослабли и заняты собой, но еще…

— Дайте я договорю… — попросил Саша. — В качестве идеи — что, если нам нанять отставных военных и создать свою охрану?

— Сколько их нужно? Что, они будут пугать криминал? Чем? Вот их-то завтра милиция и арестует. И нас заодно, — отмел предложение Родик. — Я об этом думал. С таким подразделением мы сами станем чем-то вроде криминала. Однако это не самое главное. У нас на подобное нет денег. Я нанял одного охранника, без навыков, просто открывает и закрывает дверь — вы его видели. Приходится платить почти четыре тысячи. Замечу: он или даже два десятка таких, как он, нас ни от чего не защитят. Их самих надо защищать… Серафима, а ты что молчишь? Может, чего-нибудь предложишь?

— Даже не знаю, Родик, что предложить. Есть у меня связи и в милиции, и в Комитете, и генерал внешней разведки имеется. Могу поговорить. Хотя не уверена, что это надо. Ты прав. Проблемы с криминалом не только у нас. Как-то люди борются. На соседний склад тоже приходили. Палаточники платят, но точно не знаю, кому — милиции или криминалу. Мое мнение: платить — так криминалу. Они хоть в тюрьму не посадят или в налоговую не настучат. А эти если уж берут, то понятно, что подлецы. От них жди чего угодно. Я их по старой работе знаю. Подлецы, да еще и ничего не боятся. Все в одних руках. Одно скажут — другое сделают. Уверена, что связываться с ними не надо. А вот…

— А с бандитами надо? — съязвил Юра. — Ты станешь марухой. Будешь на малинах водку с карманниками пить.

— …А вот поговорить с палаточниками и выяснить ситуацию я считаю целесообразным. Узнать хоть, сколько платят, за что, кому…

— Да, это важно. Поспрошай. И с генералом своим тоже поговори. Это серьезная организация, может, что-то посоветует. В общем, если резюмировать: принять решение мы сегодня не в состоянии. Давайте на всю проработку возьмем два дня. Я хулиганов еще подинамлю. Если совсем достанут, то скажу, что буду советоваться с коллективом. Однако нужно определяться. К дню моего рождения хотелось бы иметь приемлемое решение. Не забудьте, отмечаем в следующую пятницу, в шесть. Кафе «Ивушка». Это рядом с нашим складом. Надеюсь, что все будет на высшем уровне. Директриса кафе у нас на складе отоваривается, обещает приготовить хорошую закуску. Выпивку я уже достал.

28 глава

Когда миф сталкивается с мифом, столкновение происходит весьма реальное.

С. Е. Лец

Уже несколько дней Родик по вечерам под пристальным наблюдением «лейтенанта» и «майора» резал и полировал принесенные из Академии йоги непрозрачные камни. В отличие от тех, что показывали раньше, они принадлежали к различным минералогическим группам. Были оксиды, фосфаты, но в основном силикаты, среди которых попадались и достойные ювелирки образцы лазурита, родонита, нефрита. Резал Родик их на две части, а потом полировал по срезу. Работа доставляла удовольствие, хотя и была достаточно тяжелой и грязной. Однако получаемый результат компенсировал все. Правда, угадать заранее, что получится, было нельзя. Ошибся — и нет внутренней природной красоты, ради которой много тысяч лет люди добывают каменные сокровища. Именно этот азарт ожидания вскрываемой красоты доставлял Родику неописуемое удовольствие, а сам момент разделения камня на две части нес в себе таинство и, в случае успеха, вызывал эйфорию.

Правильно разрезать камень — большая удача, которая приходит к человеку по каким-то неизвестным причинам. К одному — часто, к другому — редко. Научить такому невозможно, в этом Родик убедился еще в начале восьмидесятых в Казахстане. На Семипалатинском полигоне существовало поле, усыпанное, вероятно, после взрыва серо-белыми агатами. Их можно было собирать грузовиками, что многие по случаю и делали. Одно время необработанные агаты в качестве сувениров брали с собой домой, хотя официально это запрещалось. Потом местные умельцы создали отрезной станок и стали резать камни сами. На них они выменивали спирт, который командировочные привозили с собой в огромных количествах для работы, но в условиях сухого закона, царящего на полигоне, всемерно экономили для использования в личных целях.

По мнению Родика, резать камни местные не умели. Девять из десяти приходилось выбрасывать. Горе-каменщики утверждали, что это связано с плохим качеством агатов. Родик заключил пари, что при его резке отходов будет не более тридцати процентов. Поспорили на литр спирта. Родик без труда доказал свою правоту, а после совместного поглощения смеси, сделанной им из этого спирта и вермута «Заря», коллектив признал его авторитет. К нему стали обращаться за советами и позволяли в качестве подарка забирать лучшие образцы камней.

В сверхъестественные причины умения резать камни Родик верил и не верил. Его материалистическое воспитание заставляло думать, что все является результатом опыта и наблюдательности. Это подтверждалось наличием таких же способностей у Коли и Володи. Однако он знал многих людей, профессионально работающих с камнями, но не умеющих их резать. Объяснение могло быть одно — отсутствие внутреннего чутья, порождаемого чем-то необъяснимым.

Внешне Родик придерживался материалистических убеждений, и при общении с «лейтенантом» и «майором» космическое предсказание йогов высмеивал, называя его трехбуквенным промыслом и долго с серьезным видом объясняя, что тремя буквами многое обозначается — от самого важного на земле и небе до самого страшного. При этом он различными способами давал понять, что предсказатели относятся к недавно опозоренному учреждению, именуемому как раз трехбуквенной аббревиатурой, и предлагал использовать его космический дар, чтобы Лена получила еще одну звездочку и звание «лейтенант старшой», а Сергей — две звездочки и звание «полного полковника». Тогда наступит трехзведочное равновесие женского и мужского начал. Звездочки он предлагал забрать из Млечного Пути. Шутки эти в разных вариациях носили постоянный характер, а Сергей и Лена настолько к ним привыкли, что отзывались на прозвища «лейтенант» и «майор» уже без всякой обиды.

Внутренне же он был готов признать магические свойства людей и камней. Оставаясь с камнями наедине подолгу, он держал их на ладонях, пытаясь уловить испускаемые ими сигналы. Вчера Родик закончил многодневный труд и сейчас намеревался передать его плоды заказчикам. «Лейтенант» и «майор» сидели в углу кабинета и смиренно ожидали этого момента.

— Таинство небес завершено, — патетически произнес Родик, высыпая на письменный стол в своем кабинете несколько горстей камней. — Камни в руках чародея приобрели волшебные свойства. Берите их, звездные создания.

— Вы не возражаете, если мы произведем отбор прямо сейчас? — не замечая Родикова ехидства, спросила Лена.

— Конечно нет, о, повелители! Мне выйти?

— Нет, что вы! — серьезно отреагировали одновременно «лейтенант» и «майор», водя руками над камнями и объединяя их в группы по несколько штук.

Такие манипуляции напомнили Родику игру детей в кубики. Он присмотрелся, но никакой системы в их действиях не обнаружил.

— Вы их хоть по цвету или минералогическим признакам сортируйте, — скептически предложил Родик. — Хотите, помогу?

— Спасибо, Родион Иванович, но для нас важно сначала отобрать живые камни, — отозвалась «лейтенант». — Сортировать их будут потом, и не только по составу. Им предстоит длинный путь. Мы лишь первая инстанция.

— Наверное, не вы, а я, — поправил Родик.

— Если быть точным, то и не вы. Эти камни привезены из разных мест, в которых концентрируется космическая энергия. Есть такие зоны на земле, — пояснил Сергей.

— Разрешите в этом усомниться, господин «майор». Камни взяты с известных месторождений. Часть вообще не из нашей страны. Я могу даже многие идентифицировать.

— Верно. Эти месторождения и находятся в таких зонах.

— И как ваши коллеги это определили?

— Это очень долго объяснять. Можно, мы закончим свою работу?

— Ладно, действуйте. Я посмотрю.

Разложив все камни, «лейтенант» и «майор» принялись снова водить над ними руками, откладывая некоторые в сторону. Скоро процедура завершилась. Получилось две кучки.

— Вот и все, Родион Иванович. Живые камни мы отобрали, — указав на меньшую кучку, сообщила Лена. — С остальными делайте все, что захотите.

— Интересно… Чумак и Кашпировский отдыхают. Если не возражаете, я тоже подержу руки над камнями.

— Пожалуйста… Думаю, вы легко сможете научиться чувствовать живые камни, — учтиво улыбнувшись, сказала «лейтенант».

— Никакого различия не ощущаю, — проделав похожие манипуляции сначала над одной, а потом над другой кучкой, признался Родик. — Не могу понять, зачем их было резать. Что меняет рез? Для чего полировать?

— Полировка облегчает дальнейшую работу, а вот распил придает многие качества, — вмешался в разговор «майор». — Этому могут быть и научные объяснения. Вам дано высшими силами умение распилить так, что освобождаются связи в кристаллической решетке, и камень становится активным, — а может, свершается что-то более загадочное. Вы обладатель редкого дара. Иногда осколки камней тоже бывают живыми, но это редко. Наши предки именно так находили живые камни, поэтому их было мало. Сегодня, благодаря таким, как вы, мы можем получать много живых камней и совершать очень важные для нас действия.

— Какие действия? — спросил Родик. — Это секрет?

— Сейчас мы вам рассказать не можем. Это не секрет, а большая цепочка знаний, которые надо получать годами. Если вы захотите, мы введем вас в круг посвященных. Думаем, наш Учитель не станет возражать, а способность чувствовать камень вы легко разовьете. Правильно резать — намного сложнее. Кстати, это тоже чувство камня, вами же что-то движет…

— Мне это интересно, но со временем сейчас туго. Может быть, потом, хотя верю в это мало. Мы начинали бизнес дружным коллективом и в залог этих отношений сделали талисман — каменный письменный прибор, сочетающий в своей конструкции, если верить литературе, необходимые для нашего единства минералы. Прибор цел, хотя частичная поломка была, а отношения безвозвратно сломались.

— Значит, это был не талисман. А возможно, и наоборот — получилось проклятье. В работе с камнем очень много сложностей. Чуть-чуть не так — и проблема. Наши предки знали это и перед использованием камня долго его изучали, давали ему привыкнуть к человеку. Вы, наверное, читали про истории со знаменитыми камнями. Одни, имеющие радостную и светлую ауру, приносят обладателю процветание, другие — несчастья, а иногда и бедствия.

— Может быть, может быть… Молитвой квашни не замесишь. А как было бы легко жить — раздобыл камень, положил за пазуху, и наступило процветание. Что-то я этого не наблюдаю, хотя камней у меня в коллекции очень много. Хоть один-то должен принести процветание.

— Во-первых, не обязательно, а во-вторых, есть люди, которым никакой камень не поможет. Это люди с родовым проклятьем. Надо сначала ликвидировать проклятья, а затем уже думать о чем-то другом, в том числе и о камнях, — возразила «лейтенант».

— Это уж совсем чертовщина… Ладно, давайте закругляться. У меня сейчас встреча с любимым вашим Вадимом Николаевичем Ключевским. Буду на него давить. Его слова «платеж пошел» уже грезятся мне во сне.

— Вадим Николаевич — не тот человек, на которого стоит давить. От него ничего не зависит. Мы вам не советуем на него давить, может плохо кончиться. Разум его находится в очень тяжелом состоянии. Будьте осторожны, — предупредил «майор».

— Чужая душа — потемки. Как бы то ни было, но он отвечает перед заводом, без него я ничего делать не могу. Потом он — мужчина, должен держать удар. Кстати… Посчитайте количество распилов и сколько я создал живых камней. Умножить на пятьсот я смогу сам, а по живым камням буду вести статистику…

В этот момент раздался стук, и открылась дверь, в проеме которой показалась голова Вадима Николаевича. Другие части тела он умудрился скрыть за дверным косяком.

— Здравствуйте, Родион Иванович. Здравствуйте, товарищи. Можно войти?

— Мы вас приветствуем. Заходите, мы уже заканчиваем, — отозвался Родик, отодвигая камни на край письменного стола. — Как ваши или наши дела? Есть позитивные сдвиги? «Майор», не отвлекайтесь. Считайте камушки.

— Я принес платежное поручение с банковской гарантией, бланк аккредитива и другие документы по оплате. Так что у нас виктория. Оплачено сто тысяч противогазов. Надо срочно давать команду на завод и заключать договор с железной дорогой…

— Давайте все сюда, — прервал восторженный монолог Родик. — Лучше один раз увидеть, чем…

Вадим Николаевич поставил на стол свой потрепанный, когда-то сделанный из дорогой кожи портфель и извлек из его недр красную папку с белыми тесемками. Аккуратно развязав тесемки, он, перебрав несколько листков, протянул Родику платежное поручение.

— Вот… Уважаемый Родион Иванович, прошу обратить внимание на круглую печать банка. Это свидетельство об исполнении. Деньги уже пошли.

— Это я много раз слышал. Свежо предание, но верится с трудом. Сумма-то огромная, хотя банковское исполнение есть… Я недавно по блату тоже такое делал, чтобы убедить поставщиков отпустить комплектующие. Условия аккредитива правильные. А где банковская выписка?

— Вот она. Передали мне по факсу.

— Почему документы с синими печатями, а выписка — по факсу?

— Это не важно. На выписках печатей не ставят.

— Знаю, но лучше бы дали заверенную справку о том, что деньги ушли.

— Не сомневайтесь, Родион Иванович! Богом вас прошу, дайте команду отправлять противогазы. Ведь это только первый транш.

— Что скажете, служители чуда? — держа в руке платежку, обратился Родик к «лейтенанту» и «майору».

— Я не понимаю в документах, — ответил Сергей, взяв в руки платежку. — Бумага эта наполнена отрицательной энергией. Другого сказать не могу.

— Уважаемый Родион Иванович, деньги всегда наполнены отрицательной энергией. Не слушайте никого. Платеж пошел, я в этом совершенно уверен. Надо срочно отправлять противогазы.

— Ладно. Чему быть, того не миновать. Позвоню на завод, узнаю, что необходимо для отправки. Вы, Вадим Николаевич, делайте гарантийное письмо от вашего «Континента» об оплате. Желательно его снабдить гарантией вашего банка. Покажите в банке платежку. Если она нормальная, они под нее могут дать какое-нибудь письмо. Сделайте эти две бумаги, а я пока узнаю порядок отгрузки, уточню сроки. Имейте в виду, что погрузить такое количество противогазов — не пять минут. Да и есть ли они в наличии? На заводе сложные отношения с госзаказом. Я вам подробности не рассказывал. Успели ли они преодолеть чисто технические проблемы — не в курсе. Неделю назад у них был перебой с сырьем, хотя речь шла о миллионе… Может быть, сто тысяч — несущественное количество, мощности у них большие. Не дергайтесь — ничто не горит. Тише едешь — дальше будешь.

— Родион Иванович, уважаемый, прошу вас, заклинаю, ускорьте отправку! Необходимо показать покупателю нашу состоятельность! Вы представляете, что нас ожидает в будущем…

— Не эмоционируйте. Был бы бык, а мясо будет. Давайте работать, не волнуйтесь. Я сделаю все, что необходимо. Ваш вопрос — деньги. На секунду представьте, что деньги, как, кстати, уже бывало, не поступят, а противогазы доставят. Что мы будем делать? Вы физический объем даже ста тысяч противогазов представляете?

— Уважаемый Родион Иванович, все будет хорошо. Деньги поступят со дня на день. Покупатель меня в этом уверил, да и подтверждающие документы вы держите в руках. Скажу вам больше: покупатель конвертировал валюту в рубли и сделал платеж на мою фирму. Это очень серьезно. Ведь обратная конвертация — огромная потеря.

— Вадим Николаевич, кончайте агитировать меня за советскую власть. Я — за. Действуйте. Заскочите в банк и проверьте платежку. У них есть свои методы.

Вадим Николаевич, извернувшись всем телом, взял платежку со стола, аккуратно положил ее в красную папку, завязал тесемки, повозившись, вложил папку в портфель, застегнул два потертых медных замка и, наконец, ретировался, пробурчав на прощание что-то неразборчивое.

— И белится, и румянится, а все не приглянется. Сложный человек, — не удержавшись, произнес Родик, когда дверь закрылась. — Никак не могу привыкнуть к его стилю общения. Что-то слащаво-подобострастное. Что-то неестественное.

— Этот человек очень не уверен в себе. У него из-за этого плохая аура. Она может принести несчастье. Мы вам рекомендуем быть с ним очень осторожным, — отреагировал на замечание Родика «майор».

— Мне с ним детей не крестить. От него мало что зависит. Вопрос только один: будут ли деньги? Ответ на этот вопрос совсем не связан с аурой. А вот ответственность за все срывы лежит на нем, он директор. Я в этом деле серый кардинал, для меня риск не столь велик… В одном он прав: если мы получим деньги, а противогазов не будет, то деньги могут уйти назад. Это оговорено в условиях аккредитивной оплаты. В результате завод денег не получит, а противогазы, может быть, уже отправит. Возникнет проблема. Штрафы. Сумма огромная. Разбираться с этой проблемой придется Вадиму Николаевичу. Я, конечно, в стороне не останусь, но смогу ли что-то сделать — не знаю. В этом смысле его плаксивую настойчивость понимаю… Придется вплотную заняться отправкой противогазов, а то сегодня пятница, завтра никого не застанешь. Сто тысяч, вероятно, у них найдется. Возьмут, в крайнем случае, из госзаказа, — поднимая телефонную трубку, завершил свой монолог Родик. — Кто не рискует — тот не пьет шампанского… Лидия Степановна, привет, дорогая, — проговорил он уже в телефонную трубку. — Как дела? Ну, слава богу… Наступил момент «Ч». Надо отправлять сто тысяч. Есть платежка с исполнением банка… Ключевский гарантирует… Гарантийные письма он уже готовит… Поручаю Михаилу Абрамовичу… Он свяжется… Целую. Жду в Москве…

Он разъединил телефонную линию и притворно патетически провозгласил:

— Старт дан. Обратного пути нет… Вы были свидетелями начала либо многомиллионного бизнеса, либо крупного скандала. Что говорят небеса?

«Майор» и «лейтенант» молчали, вероятно, пытаясь наладить связь с космосом. Родик хихикнул и вышел из кабинета, но, отойдя на несколько шагов от двери, вернулся и спросил:

— Сколько живых камней я создал?

— Тридцать два, — отозвался Сергей.

— А сколько резов?

— Восемьдесят два.

— О… Где деньги, Зин?

— Завтра утром будут.

— Вот и отлично. Аривидерчи…

29 глава

…В бедламе нелюдей отказываюсь жить…

М. Цветаева

В субботу Родик проснулся рано. Жена и дочка собирались навестить тещу. Родик сначала хотел поехать с ними, но обещание, данное на общем собрании по поводу проблемы с криминалом, удержало его. Лена надулась, и, чтобы как-то сгладить обстановку, Родик решил довезти их до Савеловского вокзала. Убедившись, что они благополучно сели в электричку, он отправился в офис. Входная дверь оказалась еще опечатанной. Родик посмотрел на часы и про себя отметил, что охранник должен появиться минут через пятнадцать — двадцать. Ждать не хотелось, и он, нарушив правила, отпер дверь и прошел в кабинет. Надо было поработать с документами, но Родик никак не мог сосредоточиться — не давала покоя не решенная проблема взаимоотношений с бандитами. Требовалось проконсультироваться с компетентными в этой области людьми, и если не получить совет, то хотя бы почерпнуть информацию для выработки решения. Высказанная на собрании мысль о том, что контакт с криминальным миром полезен и мог бы наладиться через трудновоспитуемых учеников матери Родика, казалась вполне продуктивной. Однако кто именно из них не стал примерным гражданином советского общества, Родик лишь догадывался, анализируя случайные разговоры на похоронах матери о том, почему некоторые не пришли. Единственным способом было обзвонить тех, кого Родик знал, и задать им прямой вопрос…

Перед ним лежала старая домашняя записная книжка, в которую много десятков лет заносили все нужные и ненужные телефоны. Книжка сильно истрепалась, надписи затерлись, а некоторые страницы от старости выпадали. Однако найти нужные номера домашних телефонов оказалось достаточно легко.

Выписывая их, Родик усиленно думал о том, как начать разговор. Ничего хорошего в голову не приходило. Оставалось сказать напрямую, как есть, и надеяться, что его поймут.

Раздумья прервал междугородний телефонный звонок. Звонил Абдужаллол.

— Салом, Родик. Звоню-звоню, не могу до тебя дозвониться. Дома трубку никто не берет. Как твои дела? Что-то давно тебя не слышно. Хочешь зажать день рождения? — выдал Абдужаллол каскад вопросов.

— Привет. Рад тебя слышать. Только зашел в кабинет. Работа… Праздную в пятницу. Друзей, как ты знаешь, не приглашают. Они обязаны сами приходить.

— Я в понедельник буду в Москве…

— Надолго?

— Планировал на сутки-двое. В четверг должен быть на работе.

— Здорово. Останешься до среды. Отметим по-домашнему. Бери с собой Олю.

— Не получится, она пошла работать.

— Это что-то новое. Ты совсем обрусел, уже жену на заработки посылаешь.

— Что делать? Наше ведомство обнищало, а других доходов в моем захолустье нет и не предвидится… Как твоя коммерческая жизнь?

— Не здорово. Приедешь — расскажу. Да и совет твой мне нужен. Давай не будем греть провода. Жду тебя с нетерпением. Ты на чем приедешь? Где тебя встречать?

— Поеду на машине, есть оказия. Так что не беспокойся.

— Гостиницу не заказывай, остановишься у меня. Закончишь свои дела — сразу звони. Я тебя, где скажешь, перехвачу. До встречи! Оле пламенный привет.

— Хоп. Ты своим тоже от меня самого хорошего пожелай.

«Молодец, Абдужаллол. Помнит о моем дне рождения. Вероятно, специально подгадал приезд, а я, скотина, вообще ему не звоню. Да и когда у него день рождения, не помню. При этом считаю себя его другом. Из-за идиотской жизни все человеческое пропадает, — держа в руке телефонную трубку, издающую короткие гудки, корил себя Родик. — Ведь говорил с Абдужаллолом, а сам думал: его Бог послал, чтобы дать мне совет. Эгоист. Начал даже на друзей смотреть как на вспомогательный элемент. Да и общаюсь в основном с сотрудниками и партнерами. Родственников и друзей к этой дурацкой работе привлек. Не жизнь — сплошная работа. Сегодня должен был к теще с женой и дочкой поехать, а не получилось. Сижу в офисе. Завтра обещал с Наташкой рисованием заняться. Лев Маркович уже давно что-то необыкновенное для этого достал, а я никак даже забрать у него не могу. Мечусь, и обычные человеческие отношения забыл. Сегодня кровь из носа, а надо до него доехать. Я и ему, и Наташке поклялся. Старики еще и обижаются. Они живут во многом общением с нами. Своих детей нет, так они душевное тепло стараются нам отдать. Последнее время Лев Маркович пытается то ли мне пособить, то ли себя занять. Разные коммерческие предложения мне делает. Абсурдные, как правило, но от чистого сердца. Ему, наверное, кажется, что он мне помогает. Не хочется его разубеждать, а то почувствует свою ненадобность. Для такого человека, привыкшего к активной и публичной жизни, это хуже смерти. Умирают от двух причин — от болезней и от ненужности. Хотя и болезни тоже, скорее всего, от ненужности…»

Хлопнула входная дверь. Родик вышел из кабинета и в коридоре столкнулся с бандитами.

— Доброе утро, Родион Иванович, — протягивая руку, поздоровался главарь. — Все работаете? Не надоело капусту косить? Наверное, уже сто миллионов заработали. — Бандиты двусмысленно загоготали, оценив, по их мнению, тонкость высказывания главаря.

— Работаем, работаем… — не найдя, что ответить, пробормотал Родик.

— Мы тоже работаем, — продолжил главарь. — Много базара. Стрелка на стрелке, но бабок не хватает. Большие расходы. Я вот подумал: а не могли бы вы одолжить нам незначительную сумму. Нам нужен один миллион рублей. Через месяц отдадим.

— Сумма большая. Один я решить такой вопрос не могу. Да и свободных денег нет. Все в обороте.

— Вчера ваш склад забашляли, а сегодня выходной. Закупить вы ничего не сможете.

— У нас нет выходных. Все фирмы работают. Деньги никто не держит. Если даже вчера не закупили, то закупят сегодня, — удивившись осведомленности бандитов, пояснил Родик.

— Так масть легла. Конкретно приперло. Хотите, мы проценты заплатим?

— Я же говорю вам, что сейчас нет такой возможности. Я не отказываю. Как только — так сразу дадим. Проценты мы не берем, не ростовщики.

Вся компания бесцеремонно расселась на стульях.

— Когда мы сможем конкретно узнать о ваших возможностях? — продолжал давить главарь. — Если проценты не хотите, то мы услуги вам бесплатно предоставим.

— Не раньше вторника, — соврал Родик. — Я же не могу из-за вашей просьбы остановить бизнес. Надо попробовать высвободить средства. Это очень сложно. Деньги — кредитные, а услуги ваши нам не нужны.

— Хорошо. Толкать порожняк не будем. Подождем до вторника. Во сколько нам подскочить?

— Во второй половине, а лучше в среду, но только утром. У меня в среду день рождения. Будут гости из других городов, я уйду с работы рано.

— С нас подарок. Вы охотитесь?

— Да…

— Вот, мужчина-охотник, — обращаясь к своим подельникам, глумливо и двусмысленно заявил главарь. — Подарим ему вот такой инструмент.

Он вынул из кармана куртки и положил на стол пистолет.

— Нравится вам такой? Возьмите. Посмотрите. Хорошая волына? Не стесняйтесь, возьмите.

— Пистолет как пистолет, — взяв за кончик ствола, чтобы не оставлять отпечатков пальцев в ненужных местах, сообщил Родик. — Мне такой ни к чему, спасибо. У меня есть ружье, а разрешения на нарезное оружие нет. Так недолго попасть в неприятную историю, а то и в тюрьму сесть.

— Напрасно отказываетесь. Вдруг кто урыть вас хочет. Прекрасное средство защиты. Мало ли что случится. Ружье ведь с собой носить не будешь. Мы вот всегда к вам со стволами приезжаем. Тюрьмы не боимся. Больше переживаем за вашу безопасность. Тут недавно одного коммерса завалили, по телику показывали…

— Спасибо за заботу, но мне это не надо. Если кто-то захочет напасть, то против лома, как говорится, нет приема. Да и пистолетом нужно уметь воспользоваться, а меня этому не учили.

— Нас тоже не учили. По многим причинам в армию не пускали. Приходится учиться. Ха-ха… В школе рабочей молодежи. А насчет защиты — я с вами не согласен. Против лома — есть приемы. Мы их знаем. Да и ломом сами можем ударить.

Снова хлопнула входная дверь, и Родик, чтобы закончить тягостный разговор, поднялся и, ссылаясь на то, что ожидает посетителя, вышел из кабинета. Как он и предполагал, пришел охранник. Родик поздоровался с ним и возвратился в кабинет. Главарь перебирал бумаги на его столе. Появление Родика его почти не смутило.

Родик сделал вид, что ничего не заметил, сел в свое кресло и привел бумаги в порядок, подумав: надо проверить, все ли на месте, а в будущем стараться убирать документы в ящики или в сейф.

— Мы тут хотели найти чистый лист, — как бы оправдываясь, заявил главарь. — Дайте, пожалуйста, листочек.

— Нет проблем, — открыв ящик стола и вынимая несколько листов бумаги, отозвался Родик. — Ручка нужна?

— Нет. Я от вас позвоню, — подняв трубку, то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал главарь.

— Пожалуйста… Вы уже начали это делать.

— Привет, брателло! Барыгу расколол?.. Хорошо. Понятия освоил? Хорошо… Беса гонит? Я у Родиона Ивановича… Да, обещал… Во вторник… Проблемы? Не ясно… Сейчас выезжаем… Когда, где?.. Будем…

Положив трубку на аппарат, главарь устало произнес:

— Много работы, Родион Иванович. С каждым днем у наших коммерсов все больше проблем. Наезды. Приходится конкретно решать. Вот сейчас срочно едем — стрелку разводить. Какие-то чмо залетные. Опаздывать нельзя. Сейчас уймем их… Так что до вторника. Убедительно прошу вас конкретно выполнить обещание…

— Обещания я не давал. Вы что-то записать хотели?

— Расхотели. Торопимся. До вторника.

После ухода криминальной компании Родик некоторое время сидел, бессмысленно глядя в окно.

Внутри засело какое-то тягостно-противное ощущение. Ничего не хотелось делать. Он попробовал снова разобраться в создавшемся положении и углубился в размышления: «Совершенно очевидно, что избавиться от этих людей словесно не получится. Что они из себя представляют — не ясно. Хотя оружие, жаргон… Похожи на бандитов. Выяснить бы про них что-то. Но как? Даже имена неизвестны. Может быть, они не криминалитет, а только блефуют. Нет, вряд ли. Их много, могут навредить. Ищи их потом. Понятно одно: они голодные, хотят денег. Долг — это, с одной стороны, повод, а с другой — нажива. Они его, естественно, не отдадут, а предложат отработать своими никому не нужными услугами. Дальше зацепятся, и от них вообще не избавишься. Не давать — изобразят обиду. Снова повод. Начнут просить еще что-нибудь, например, товары на реализацию. Прайсы уже просили. В этом отказать будет труднее. Дашь — потеряешь, и — очередной повод для навязывания услуг. Какой-то замкнутый круг… Нужен совет опытного человека. Не первые же мы? Как-то другие существуют. С Абдужаллолом раньше, чем вечером в понедельник, переговорить не удастся. Через него можно и на маминых учеников выйти. Для него узнать, кто из этого выпуска кем стал, вероятно, не проблема. Может быть, у него есть выходы на уголовный розыск. Там, наверное, имеются профессионалы, знающие, как унять эту публику. Стоит неспешно все взвесить. Буду ждать Абдужаллола, а пока подергаю Серафиму с ее генералом…»

Родик придвинул телефонный аппарат. Поднял трубку, но вместо того, чтобы набрать номер склада, нажал кнопку повтора. На дисплее возник номер. Родик быстро переписал его и, хотя прошло уже несколько гудков соединения, разъединил связь. «Вот она, первая информация, — мысленно констатировал он. — Как это использовать, пока не ясно, но может пригодиться. Надо бы еще выследить, на чем они передвигаются. Не на метро ведь. Машину где-то рядом должны оставлять. Нужно во вторник за ними последить».

Родик достал скоросшиватель и подшил в него лист с написанным телефоном, на обложке фломастером написал слово «досье» и спрятал папку в сейф. Вспомнив, что надо позвонить Серафиме, набрал номер склада, но никто не подходил к телефону. Родик подумал, что она устроила себе выходной, но на всякий случай позвонил еще раз. На этот раз трубку подняли, и Родик услышал знакомое Серафимино «алло».

— Сима, привет. Как дела?

— Все нормально. Здравствуй. Была в дальней части склада. Недавно закупила нефасованный кофе в зернах. Перевешивала мешки. Все разные. Не знаю, что и делать.

— Какие отличия?

— Несколько килограммов на мешке.

— Прилично, а когда брала, взвешивала?

— Естественно. Было все нормально. У меня приемочный акт есть.

— Усушка, утряска?

— Не знаю. С нефасованным кофе первый раз сталкиваюсь, но точно не воровство. Все мешки целы.

— Особенно не волнуйся. Проконсультируйся со специалистами, потом мне расскажешь. Будем учиться. Надо было Плехановский кончать. Я звоню по поводу последнего совещания. Ты узнавала то, о чем я просил?

— Да. Расценки разные, но где-то в пределах пяти — десяти тысяч в месяц. Учти, что это ларьки. А сколько качают с фирм — узнать не смогла, вероятно, много больше.

— А по второму вопросу?

— Может, тебе лучше самому встретиться? Завтра воскресенье, он свободен. Скажи, когда и где — я договорюсь.

— Хорошо. Время пусть выберет сам, я подстроюсь. Место? Ты-то на работу выходишь?

— Не планировала, когда-то надо и отдохнуть. Товары и без меня отпустят. Хотя думаю, что завтра покупателей не будет. Уже бы предупредили.

— Тогда давайте уцентримся. На Самотеке кооперативное кафе открыли, напротив Селезневских бань. Сообразила? Там спокойно и кормят неплохо. От метро «Новослободская» две минуты пешком.

— Примерно сообразила. Это как идти к Театру Советской Армии?

— Верно. Прямо напротив бань. Угловой дом, граничащий со сквером.

— Я тебе перезвоню минут через десять — пятнадцать и сообщу время.

— Отлично. Жду звонка. Привет.

Родик положил трубку на аппарат и начал перебирать бумаги, стараясь определить, не пропало ли чего-нибудь после посещения бандитов.

От этого занятия его отвлек Михаил Абрамович.

— Опять приходили наши «друзья», — посетовал Родик, пожимая руку Михаила Абрамовича. — Ковырялись у меня на столе. Вот смотрю, не взяли ли что. Просили денег. Якобы в долг. Опять концерт разыгрывали, по фене бота-ли. Кстати. Знаешь, кто в России феню придумал? Евреи.

Это смесь идиша с ивритом в русском произношении. Из Одессы пошло. Это так… К вопросу о… Завтра хочу встретиться с Серафиминым генералом. Вдруг что-то дельное расскажет. Они теперь тоже все голодные. Может, даже хуже бандитов, но, надеюсь, какие-то принципы сохранили. Хотя…

— Будь поосторожнее. Лишнего не говори, мы его совсем не знаем. Кстати, ты просил выяснить про таможню у наших соседей. Вариант для них интересный, но заказов много не будет. Это целесообразно использовать для сложных случаев, когда нельзя обойтись без досмотра. Есть такой товар, который всегда подлежит досмотру, и там серый вариант может не пройти. Предлагают для примера прогнать одну фуру. Просят реквизиты НПО.

— Что ж, попробуем, но сразу надо оговорить интересы. Что мы получим? Затраты Саша мне прислал. Они не зависят от товара и составляют примерно сто пятьдесят долларов. Время операции — три-четыре рабочих дня с момента получения нами бумаг. Договорись на понедельник — вторник о встрече, пусть озвучат наш интерес. За копейки затевать эту бодягу не будем. Да, кстати, я тебя не зову на завтрашнюю встречу. Отдыхай. А то мы чего-то заработались, так нельзя. Мы живем завтрашним днем, а будет ли он? Вон, с Танзанией завтрашнего дня не получилось… А вдруг вообще перестройка лопнет и, как говорят, начнется перестрелка? Надо учиться жить сегодня. Я тут задумался… Большая часть жизни прошла. И все это время я жил завтрашним днем. Сперва кандидатская, потом докторская. Наконец вроде схватил фортуну за хвост. Ан нет, перестройка. Все, что сделал, зачеркни и начинай сначала. Мы в этой новой жизни даже не студенты — школьники младших классов. Поэтому завтра может наступить уже без нас, или мы будем больными стариками, которым ничего не надо. Кто-то из великих сказал, что не стоит жить неосмысленной жизнью. От жизни социалистических роботов мы почти отошли, а к нормальной всесторонней человеческой — еще не приблизились. Мы сейчас как высшие животные. Вроде уже не животные, но еще и не люди. Век мой впереди, век мой позади, а на руке нет ничего. Народную мудрость учитывать надо. Столетиями выработано. Надо помнить, что мы живем один раз, причем первый и последний раз. В переселение душ и загробный мир я не верю. Надо учиться жить, а мы даже не знаем, как отдыхать. Вот сегодня… Решил все бросить и отдыхать, а полдня опять работаю. Это еще ладно, но как провести оставшуюся половину дня? Кроме видика с пивом, бани или ресторана ничего в голову не приходит. Отдыхать мы разучились…

Родиковы философствования прервал телефонный звонок. Серафима сообщила, что удобное время — обед.

— Давай в час, — уточнил Родик. — Он у тебя пьет?

— Даже любит.

— Ну и хорошо. Сегодня все дела разбросаю, а завтра расслабимся. Дьявол, забыл! Я же завтра хотел с дочкой рисованием заняться… Давай на три перенесем?

— Хорошо. Счастливо. До встречи… Разбегаемся? — обращаясь уже к Михаилу Абрамовичу, спросил Родик.

— Еще один вопрос, Родик… Денег, которые мы получаем последние месяцы, катастрофически не хватает. Это не только мое мнение. Все понимают сложность ситуации. Тебе не говорят… Надо добавлять к постоянной части.

— Я знаю. Сколько, по-твоему, следует добавлять?

— Хотя бы тысяч по двадцать.

— Это нам. А сотрудникам?

— Тысячи по полторы. Это и из политических соображений стоит сделать. Наши внутренние проблемы будоражат коллектив.

— Да… Приличная сумма. Все повиснет на складе. Остальные направления, сам знаешь, на ладан дышат. Офис жрет много, надо его менять. С одной стороны, дорого, с другой — Гришу видеть противно. До майских праздников необходимо в новый переехать. Двух комнат достаточно. Терраблоки давай сокращать, а Сашу перепрофилировать или допрофилировать. Есть у меня на его счет мысль… Обсудим позднее, но сокращать терраблоки надо осторожно. Все же проверки банка будут проходить. Кстати, руководство завода просило открыть палатку и продавать продукты по нашим мелкооптовым ценам. Я обещал. Для нас это даже выгодно — остатки будем реализовывать. Можно пару терраблоковых девушек перевести туда. Рабочих придется сократить процентов на двадцать… В общем, возьми на себя эти вопросы. Саша один не справится. Да… Поездки на эти зарубежные выставки надо прекратить, валюту сейчас и здесь не проблема покупать. Короче, займись экономией.

— Займусь. Ты только Саше дай команду. Что ты решаешь по зарплатам? Тянуть не стоит.

— Готовь решение учредителей. Мнение коллектива мне ясно. Что я могу сделать? Попробуем ужаться. Нам добавим по пятнашке, хватит.

— Почему ты не берешь в расчет противогазы? Прибыль от первого транша будет огромной.

— Миша… Не дели шкуру неубитого медведя. Вот получим хоть рубль, тогда и будем в расчет брать. У меня плохие предчувствия, хотя я делаю все возможное. Давай не бежать впереди паровоза. Противогазы в понедельник двумя эшелонами двинутся к Павелецкой-товарной. В пятницу денег еще не было. Представь на секунду, что случится, если оплата не придет. Вадим Николаевич со своим «платеж пошел» носится несколько месяцев…

— Но на этот раз есть печать исполнения банка, выписка…

— Миша, сумма огромная. Где-то ведь должен быть ее эквивалент в валюте. А мы с тобой знаем, что произошло со всей валютой страны. Что изменилось? Мы можем открывать валютные счета, а Внешэкономбанк стал банкротом. Я не верю в такой платеж, а подделать документы — раз плюнуть. В банке сейчас любой документ состряпают.

— По спецодежде подобные суммы проходили.

— Вспомнил… Эти деньги были еще из социализма. Те самые, безналичные. Сегодня их нет. Эльдорадо кончилось. Надо заметить, что мы свой золотой песок рассыпали по дороге. Второй золотой лихорадки, думаю, не будет. Вернее, нас к возможным месторождениям не допустят. Деньги могут быть в природных ресурсах и высоких технологиях. К первым мы не имеем отношения, ко вторым — наша отчизна.

— Тогда зачем ты дал отмашку заводу отправлять противогазы?

— Рискнул… Как раньше в покере. Ответственность все равно не на нас. Жаль, правда, Лидию Степановну потеряю… Она мне этого не простит. Принц превратится в нищего.

— А ты знаешь условия оплаты железнодорожного тарифа за два эшелона?

— Примерно представляю…

— И что?

— Ничего. Зачем теперь гадать и пугаться? Дело сделано. Надейся, что скоро станем миллионерами, а пока добавим себе по пятнашке. Это не так мало. Давай разбегаться… У меня сегодня еще большой круг. Хочу его часам к пяти завершить. Вообще не отдыхаю… Мне на другой конец Москвы добраться надо к Льву Марковичу.

— Это Лев Маркович, который еврейский Центр «Хатиква» учредил?

— Да он. Чудит потихонечку старик.

— Привет ему от меня большой. Почему чудит? Он, по-моему, очень разумный. Ему сколько лет?

— Уже под восемьдесят.

— Молодец, все бегает.

— Не знаю, не знаю. Может быть, в этом возрасте уже о другом надо думать. Хотя физический и биологический возраст — не одно и то же. Он целый день по-своему коммерцию крутит. Всерьез его никто не воспринимает, но из уважения выслушивают. Последнее время он одержим мыслью о капельном орошении. Комиссара по воде из Израиля достал, он когда-то у него в учениках ходил. Меня с производством полимеров измучил. Я не могу ему объяснить, что у нас ставить такое промышленное производство утопично. Там вложения сумасшедшие, оборудование специальное требуется, оснастка… Я при нем на Борисовский завод позвонил, где меня каждая собака знает. Как ты думаешь, что мне в шутку ответили?

— Не знаю. Завод-то серьезный.

— Наши евреи все уже давно в Израиле. Звони туда, а мы даже тазики для белья выпустить не можем. Полиэтилена нет, оснастку сделать некому.

— Ты думаешь, что это была шутка? А мне кажется, что это реалии. Ведь действительно специалисты поразъехались. Может, Лев Маркович не так уж и чудит? Я читал, капельное орошение — вещь перспективная. Кстати, отечественная разработка. Это сложная математическая проблема.

— Не смеши. Израильтяне сами с усами. Их комиссар — математик, доктор наук. Да и вокруг него… А у нас где внедрять? В Таджикистане? Там надо не землю орошать, а головы. Кстати, хочешь, поехали со мной? Старик будет рад с тобой пообщаться.

— С удовольствием бы, но мама просила кое-что в аптеке купить, и Инка обещала к обеду приехать.

— Они с Галиной Моисеевной наконец сдружились?

— Что ты, еще хуже! Мама всегда была тяжелым человеком, а сейчас… Инну она видеть не может. Даже из комнаты не выходит, когда та приезжает.

— Да-а-а. Сочувствую, но мать есть мать. Я много отдал бы, чтобы моя со мной была. Все, заговорились. Поехал я.

— Езжай, у меня еще кое-какие дела есть. До понедельника.

Лев Маркович сидел в своем прокуренном кабинете с сигаретой в руке и, подслеповато щурясь, колдовал над усыпанной сигаретным пеплом шахматной доской.

— Добрый день, Лев Маркович. Вы сейчас пальцы себе обожжете, — приветствовал Родик. — Тут топор можно вешать. Хоть окно откройте.

— Родион, как я рад вас видеть! Не ворчите, вы еще молодой человек, а ругаете меня хуже Ироиды. Эта сварливая старуха мне окно открывать не разрешает. Боится, что простужусь. Курить запрещает, но я курю. Вы, верно, голодны. Ироида! Надо Родиона покормить обедом. Слышишь?

— А то я не знаю! — раздался из кухни голос Ироиды Захаровны. — Уже готовлю… Командир нашелся.

— Как ваши очаровательные девушки поживают? Почему они не приехали?

— Они навещают тещу в Дмитрове.

— У-у-у… Пока эта сварливая женщина готовит, давайте партийку в шахматы сгоняем?

— Мой уровень вы знаете. Вам будет неинтересно.

— Вы ошибаетесь. Шахматы — это игра. Можно знать правила, можно изучить комбинации, но от этого игра не перестает быть игрой. Доставьте старику удовольствие, а то в бизнес вы меня не берете, девушки меня уже не любят, к выпивке я никогда пристрастия не имел… Что старику осталось?

— Не прибедняйтесь. Вы старик еще о-го-го. Михаил Абрамович вам большой привет передавал. Он вашей активностью восхищается. Я тоже.

— Да-да. Ну расставляйте. Я буду черными, коль уж считаете, что я гроссмейстер.

30 глава

Тонуть — так в море, а не в поганой луже.

Народная мудрость

Кооперативные, как их прозвали, кафе плодились по всей Москве в огромном количестве, занимая закутки первых этажей старых зданий. Помещения эти, как правило, были плохо приспособлены для общепита — раньше в них размещались мелкие конторки разного назначения, которые в перестройку практически перестали функционировать, но не были официально закрыты, и помещения продолжали числиться за ними. Директора конторок охотно отдавали их в аренду, получая основную часть арендной платы черным налом. Государственные организации, призванные проверять целевое использование помещений и их пригодность для той или иной коммерческой деятельности, тоже имели директоров, желающих обогатиться. Арендаторы, активно развивая в директорах воровские навыки и понимая, что помещения чужие и временные, сильно не тратясь, приспосабливали их для удовлетворения растущих потребностей граждан. Среди таких заведений все больше становилось кафе, не блещущих дизайном, но достаточно чистых и дешевых. Кормили и поили в них лучше, чем даже в некоторых государственных ресторанах, а обслуживать старались на достойном уровне. Это нравилось гражданам, и они с удовольствием ходили туда, если, конечно, что-то случайно оставалось от их мизерной зарплаты. Вероятно, остатков зарплаты было не так много, и в кооперативных кафе толкучки не наблюдалось. Именно поэтому Родик в последнее время для конфиденциальных переговоров стал использовать подобные заведения, находящиеся недалеко от дома или работы.

Кафе, в котором Родик назначил встречу с Серафиминым генералом (как он про себя его называл), было как раз таким. Немного казематистым, с маленькими подслеповатыми окошками и облупившимися рамами, небрежно подкрашенными в непривычный розовый цвет. В углу этого помещения высилась самодельная барная стойка из крашенного в тот же розовый цвет ДСП с горкой, уставленной красивыми бутылками, содержимое которых вызывало у Родика массу скептических комментариев. Родика здесь хорошо знали и сразу принесли банку пива и маленькую тарелочку с маслинами.

Потягивая пиво, Родик, чтобы чем-то себя занять, читал давно изученное меню — напечатанный на машинке лист, вложенный в папку, обтянутую красным, местами уже протертым, кожзаменителем. Это занятие вскоре ему надоело, и, подозвав скучающего официанта, он сообщил, что ждет двух гостей, и можно выставлять на стол все имеющиеся закуски, которых, если верить меню, всего четыре.

Официант уже заканчивал сервировку стола, когда появилась Серафима в сопровождении худощавого, выше среднего роста мужчины, облаченного в длинный темносиний плащ и черную кепку. Мужчина протянул руку и невнятно представился. Родик так и не понял, как его зовут. Помогая Серафиме раздеться, он окинул взглядом ее спутника, уже избавившегося от плаща и кепки. Он был одет в мешковатый, неопределенного цвета, поношенный костюм, застегнутый на все пуговицы. Светлая рубашка плохо сочеталась с зеленым галстуком в мелкий белый горошек и предназначалась человеку с существенно более толстой шеей. На вид мужчине было лет сорок пять — пятьдесят.

Лицо нездорового желтого цвета сплошь избороздили глубокие морщины, вертикальные по щекам и горизонтальные, словно нарисованные на переходящем в лысину лбу. Глаза, близко посаженные к тонкой переносице, имели блекло-голубой цвет, а набухшие под ними темные мешки выдавали либо болезнь почек, либо пристрастие к алкоголю. В целом первое впечатление складывалось не в пользу нового знакомого.

— Что будем пить? — провожая гостей к столику, поинтересовался Родик.

— Не спрашивай… Конечно, водку, — кокетливо отозвалась Серафима. — Мы все еще советские люди.

— Серафима совершенно права. Хуже водки лучше нет, — оживившись, произнес мужчина низким голосом.

— Может, пива? — поинтересовался Родик.

— Пиво без водки — деньги на ветер. Ха-ха. Можно. Давно баночного не пил, — моментально среагировал генерал.

Родик сделал необходимые распоряжения официанту и предложил гостям сесть.

— Как перестроечная служба? — дружелюбно спросил он, почувствовав, что этому человеку можно задавать любые вопросы.

— Все поломалось. Демократия… Зарплата нищенская. Даже на водку не хватает. Уволился бы, да не выслужил еще.

«Странный ответ для генерала. Похоже, это он Серафиме лапшу на уши навешал. Одинокая женщина чему хочешь поверит. Хорошо, если он вообще где-то служит. Больше похож на алкаша», — подумал Родик, а вслух предложил:

— Давайте за знакомство!

Выпили, закусили. Родик наполнил рюмки.

— Серафима мне много рассказывала о вас, Родион Иванович. Я очень уважаю ученых. Нет пророка в отечестве. Заставлять ученых заниматься спекуляцией преступно. Давайте выпьем за старые времена, когда все стояло на своем месте. Спекулянты торговали в сортирах, а ученые работали в светлых кабинетах, — проговорил мужчина.

Снова выпили. Родик замешкался, и Серафима сама разлила водку.

— Насчет спекуляции — вы уж слишком грубо. До этого мы еще не опустились, — поправил Родик.

— Не согласен. Спекуляция — это купить у государства по одной цене, а продать по большей. Раньше — уголовно наказуемое деяние. Серафима в вашем предприятии, по-моему, этим и занята. Ведь товары-то, которые вы продаете, производит пока еще в основном государство.

— У нас по большей части зарубежные товары.

— А тушеночка? А шоколад? Я был на вашем складе. Не успокаивайте себя, спекуляция…

— Ну все же давайте называть это коммерцией.

— Как угодно. Если вам так приятнее… Но если назвать кошку тигром, она все равно окажется кошкой, когда на нее нападет собака.

— В одном с вами соглашусь: занятие коммерцией — вынужденное для нас действие. Так складываются финансовые обстоятельства.

— Не оправдывайте себя. Это не временное — это надолго. Весь капиталистический мир держится на спекуляции. А мы бежим за этим миром вприпрыжку.

— А как же производство? Вы же не станете спорить, что производство у них сверхразвитое. Мы отстали по многим позициям — навсегда.

— Конечно, не собираюсь спорить. Да и не для этого мы собрались. Скажу только одно: они строят свой капитализм сотни лет, а мы пока еще даже не сломали социализм. Ломать его нам предстоит еще очень долго, а пока доктора наук будут спекулировать на толкучках или в своих товариществах. Вот разница. Наша страна долго еще не вернется к производству. Супостату это невыгодно. Да и некому скоро станет на заводах работать. Помяните мое слово. Скоро все торговать или воровать возьмутся, причем воровать друг у друга. И у государства ничего не останется — своруют все… Давайте за Родину! Нас же патриотами воспитывали.

— Вы уж совсем пессимистическую картину рисуете, — выпив, заметил Родик и опять наполнил рюмки. — Предлагаю поднять за то, чтобы ваши прогнозы не реализовались.

— Можно… Вы уж очень частите, — опрокинув стопку, согласился мужчина. — Однако это не прогнозы, это реальность. Имею информацию… А ваша проблема… Мне Серафима в двух словах рассказала. Это не проблема. Это естественный ход развития существующей в стране ситуации. Вы занимаетесь криминальным делом, вот криминал к вам и приходит. Просит свою долю, такие у них законы. Вы, как часть криминального сообщества, должны пополнять общак.

— Я не считаю себя частью криминального сообщества.

— Это ваше личное дело. Многие воры не считают себя ворами, но имейте в виду, что вы не Робин Гуд и даже не Дубровский. Вы обычный спекулянт и фарцовщик. Извините, может быть, необычный. Ведь вторая часть преступления спекулянта — это неуплата налогов государству. Берусь спорить на что угодно: налоги вы либо не платите, либо платите не полностью. Это воровство. Причем воровство у собственного государства. Уж тут точно должны отдать часть в воровской общак, все совершенно логично. А доллары? Восемьдесят восьмую еще не отменили. Сидят такие, как вы, в тюрьмах.

— Хорошо. Предположим, я отдам часть денег. Что произойдет потом?

— Вы станете действующей частью криминального сообщества. Причем самой неуважаемой его частью — барыгой. Барыга слабо защищен. Его могут кинуть, взять на дурняк, отправить в расход, урыть. Вариантов много. Все это с позиций уголовного мира законные операции, даже поощряемые.

— А если не отдавать?

— Опять вариантов много. Вероятно, вас будут заставлять платить разными способами. Самый простой — физическое воздействие. Могут начать давить на семью. Могут сжечь машину, дачу. Фантазия не ограничена. При этом вы должны понять, что, вероятно, имеете дело не с людьми, живущими по воровским законам, а с так называемыми отморозками. Или еще хуже — с какой-нибудь шпаной дворовой. Они не соблюдают правила, не сидели в тюрьме или сидели, но были там в самой низкой касте опущенных. Они способны на все. Озлоблены, любой ценой хотят обогащаться.

— Что делать?

— Платить или создавать собственное криминальное сообщество с собственным местом в криминальном мире. Вполне можете паханом стать, через тюрьму пройти. Вы — на грани. При вашем интеллекте лет через пять легко дойдете до звания авторитета.

— А что-нибудь среднее никак нельзя придумать?

— Все остальное — разовые малоэффективные мероприятия. Ну, скажем, договоримся мы с нашим спецназом. Они ваших молодчиков обработают, но на их место придут другие. Может быть, более решительные или более дерзкие. Не успеешь оглянуться, какую-нибудь пакость сделают.

— Так что, безвыходное положение?

— Не совсем. Можно попробовать защитить вас, так сказать, на постоянной основе. Это стоит денег.

— И какой статус мы приобретем? Как это вяжется с тем, что вы говорили до этого? И чем это отличается от криминальной защиты?

— Я не могу вам всего рассказать, но у нас бывают задачи, связанные с внедрением наших людей, в том числе и в криминальную среду. Сейчас все разваливается, и мы можем, выражаясь мягко, использовать служебные возможности.

— Насколько это постоянно?

— Не знаю. Мы люди военные, гарантии на пятилетку не дам. Одно точно — вас в расход не пустят и наши люди — не отморозки. Они воспитаны в других традициях.

— В расход — это значит, убьют?

— Так точно.

— А я или кто-то из моих партнеров не попадут в какую-нибудь переделку типа подкупа должностного лица, агентурной разработки? Я не специалист, но не может ли наше общение привести к побочным последствиям? Вы же люди государственные.

— Тут я вам гарантирую невмешательство, во всяком случае, с нашей стороны. Вам и так хватает внимания наших соседей, да и других структур. Нам вы не нужны. А наши проблемы — наши проблемы.

— Нельзя об этом поподробнее?

— Можно, но не нужно. Меньше знаешь — лучше спишь.

— Хорошо. Ну и последний вопрос: сколько это будет стоить в месяц?

— Для начала — вот столько, — вынимая из кармана пиджака сложенную вдвое бумажку, ответил мужчина.

Родик быстро посмотрел на цифру и поднял на него удивленный взгляд.

— В долларах, — поняв немой вопрос, ответил тот.

— Хорошо. А с чем я смогу к вам обращаться?

— Вы обещали, что вопрос был последний… Ну да ладно. Все, что касается защиты коммерции от посягательств неформалов. Проблемы с милицией, налоговыми органами, другими государственными структурами — ваша головная боль. Мы оградим вас только от посягательств криминала. Технические вопросы сейчас обсуждать преждевременно, да и рамки поставить очень сложно. У нас есть связи… Потому это не исключает каких-то разовых совместных дел как здесь, так и за рубежами нашей Родины. Возможности пока имеем, но это отдельная тема… Что-то в горле пересохло. Давайте за взаимопонимание!

— Годится. Серафима что-то совсем загрустила, — поднимая рюмку, согласился Родик. — За сказанное.

— Родион Иванович, вы правы, мы забыли про нашу очаровательную женщину. Предлагаю в ее лице — за всех женщин. Стоя, с постановкой локтя…

Таким образом деловая часть встречи завершилась. Родик попросил официанта принести меню для выбора горячего. Все дружно заказали мясо по-французски, которое представляло собой самое распространенное при социализме блюдо — мясо, запеченное в духовке под майонезом. Потом пили «посошки», закусывая селедкой под шубой. Затем отправились гулять по Бульварному кольцу, дошли пешком до Арбата. Там в каком-то кафе еще выпили. Родик попытался пригласить компанию к себе домой, но самая трезвая из всех Серафима под предлогом, что завтра рано на работу, усадила Родика в подвернувшееся такси.

31 глава

Принятие решения часто свидетельствует о том, что человек устал думать.

Р. Боллен

— Родик, давай я поеду в гостиницу. Ребенок из-за меня вынужден будет спать на раскладушке.

— Абдужаллол, брось, ребенок привычный. Мне везти тебя в гостиницу не хочется. Выпили, закусили, хорошо сидим, сейчас еще выпьем… Кроме того, мне нужно обсудить с тобой один очень важный вопрос, а время уже одиннадцать. Чего ты дергаешься? Комната в твоем распоряжении. Перед сном видик посмотришь.

— Я думал, мы уже все обсудили. Что я — провинциальный почти пенсионер — могу посоветовать столичному бизнесмену?

— Не прибедняйся. А дело у меня действительно серьезное. Понимаешь, пристали ко мне какие-то бандиты, требуют денег за защиту. Как от них избавиться — не знаю.

— Тоже мне вопрос. Стандартная для нашего бардака ситуация. Это они к тебе поздновато прилипли. Я полагал, что тебя давно доят.

— И что, по-твоему, делать?

— Платить. Бесплатных коврижек не бывает. У тебя что, последний кусок отнимают?

— Платить этим молодым наглецам? Я их послал…

— Это уже проблема. Посылать надо аккуратно. Платить тоже нужно разумно, а то можешь попасть в рабство или еще хуже. Они у тебя денег в долг просили?

— Просили.

— Ну, значит, решили готовить тебя начисто в расход. Довел ты их. На крайности идут.

— Что, убить? Меня?

— Тебя. Не отдавать же деньги. Если бы ты их на месячное довольствие взял, они тебя берегли бы как курицу, несущую золотые яйца, а так… Вместо тебя другого выберут. Рассчитывают, что он окажется посговорчивее.

— Ты шутишь?

— Почти нет. Давай-ка, рассказывай подробно, а то действительно в следующий раз выпить не с кем будет. Я тебе выдам тайну: у нас новое направление создается по борьбе с организованной преступностью. Признали наконец, что есть не только отдельные нарушения социалистической законности, хотя с ворами всегда заигрывали. Да и воров (я, по-моему, тебе как-то рассказывал) сами создали. А сейчас всем очевидно, что, как грибы, растут преступные группировки, и надо, пока не поздно, с ними бороться, вернее — контролировать и управлять. Хотя я боюсь, что уже поздно. Может стать, как в Таджикистане. Там уголовники в открытую действуют. Более того, их руководство республики поддерживает. Они с первыми лицами плов кушают. А милиция вообще их защищает. Осужденных без амнистии из тюрем освобождают. За ними молодежь тянется, свои бригады образуют, воров оттесняют. Выпустили джинна из бутылки. Воры уже не могут держать ситуацию в руках. Создаются многочисленные группировки из людей, раньше далеких от криминала, не сидевших в тюрьмах и поэтому не знающих законов уголовного мира. Люди эти достаточно образованные, часто имеют специальную подготовку, воров не уважают. Случаются конфронтации, чего раньше практически не происходило. Воры, естественно, хотят сохранить власть, мечутся. В результате вырастают целые подразделения, практически открыто контролирующие большие территории. Милиция их не трогает — боится, а иногда и сотрудничает с ними. Процесс идет со страшной скоростью.

Наша контора пытается перехватить инициативу и бороться, но успехов пока немного.

— Тогда почему ты советуешь платить? Рано или поздно их скрутят.

— Потому что борьба пойдет только на бумаге. Наши политические начальники считают, что коммерсантов пора приструнить, а не бандитов. Бандиты всегда были социально близкими элементами. С ними и проще, и привычнее. Я подозреваю, что смысл всех мероприятий по борьбе с этим криминалом — подчинить себе этот криминал и использовать его для борьбы с коммерсантами. Скажу ересь: скоро криминал перехватит инициативу и посадит какого-нибудь пахана к нам в руководители.

— А как же демократические перемены? Поддержка предпринимательства?

— Где? Кто? Зачем? Сегодня просто ответственности меньше и зарплаты нет. Все, кто мог бы работать, на чемоданах сидят. Одни озлоблены, другие завидуют, третьи не хотят за гроши трудиться. Я тоже на сторону поглядываю. Да вот только не знаю, чем на гражданке заняться. Возьмешь на работу?

— Конечно.

— А жить где? Квартирки-то теперь кусаются. Что, по съемному жилью скитаться?

— Я помогу. Извернусь, но помогу.

— Оставим это. Просто к слову пришлось, забудь. Давай твою проблемку обсудим. Мне бы твои заботы… Рассказывай все сначала, подробно. Старайся ничего не упустить. Пусть девчонки чайка зеленого принесут…

— Хоп… — выслушав Родика, заключил Абдужаллол. — Судя по всему, у тебя есть право выбора. Более того, ты можешь в любое время заявить, что уже давно с кем-то работаешь. По законам, они должны отойти. Хотя законы сегодня, по-моему, никто не соблюдает. Важнее — сила. Бандиты твои, вероятно, не очень опытные, слишком много действий. Матерые на людях очень воспитаны и угрожать не стали бы. Этому в тюрьме учат. Поэтому думаю, что их надо заменить. Если под кого-то ложиться, то с умом. А в долг криминалу не давай. Им легче от тебя избавиться, чем деньги вернуть.

— Хорошо, появятся другие. Что это даст?

— Так, мысли вслух… Для начала стоит понять, с кем ты общаешься. Мои предположения надо проверить, а то можно попасть в еще худшую ситуацию.

— Я тебе говорил, что засек один из их телефонов?

— Телефон пробить — не проблема. Завтра пробью, но вряд ли это поможет. Есть у меня один доверенный человек. У него серьезная позиция в уголовном мире. Завтра, когда они опять появятся, скажи, что с ними хочет встретиться твой спонсор. Я до обеда сообщу тебе время. По правилам это должно произойти через сутки.

— Это что, какой-нибудь ваш стукач? Ты же знаешь, я в ваши игры впутываться не хочу. Да и связываться с подонком еще более опасно. На что ты меня толкаешь?

— Родик, не гневи Аллаха! Я что, ближайшему другу вредить стану? Стукачи в уголовном мире долго не живут и уважением не пользуются. Козлов там при первой возможности опускают. Хотя ты прав, стучит из них минимум каждый второй, но это совершенно другой случай. Поверь, даже с убийцами иногда складываются обычные человеческие отношения. Все бывает. Это жизнь, она не вся по уставу проходит. Человек, которого я к тебе попрошу подъехать, к нашему ведомству отношения не имеет. Более того, он даже не знает, к какому точно ведомству я принадлежу. Возможно, догадывается. Просто мы живем на одной планете, в одной стране, нельзя не общаться и не пересекаться. А твоя ситуация не выходит за рамки его деятельности, а может, и входит в прямые обязанности. Это все, что могу тебе сейчас предложить. Чем это кончится, не знаю. Если согласен, дальше будешь сам решать, но уже в пределах правил криминальной среды. Это тебе надо понять четко. Я отойду в сторону.

— Какие задачи он способен решить?

— Пока только одну: определит, что за люди, можно ли от них избавиться. А дальше, если, конечно, захочешь, надо надеяться, что он сумеет прицепить тебя к группировке, которая будет брать у тебя деньги, но вести себя, скажем, уважительно или хотя бы контролируемо. Это минимизирует основные риски. Другого предложить не могу. Не лукум, конечно. Обращаться в наши структуры или к соседям не советую, ни за кого не поручусь…

— Абдужаллол, я уже с одним похожим на вашего посоветовался.

— Зачем?

— Так получилось. Я же нервничаю.

— Что за служба?

— Точно не знаю. Даже имя не запомнил. Он, вероятно, любовник моей сотрудницы. Она говорит, что он генерал, но по разговору — не похоже.

— Что предложил?

— Защиту от бандитов за довольно крупную сумму. Упоминал спецназ.

— Сколько?

— Полторы тысячи долларов в месяц.

— Круто. Я бы не советовал. Можешь на войну напороться. А вероятнее, это просто блеф. Я не слышал, чтобы наши коммерсантов за деньги на постоянных основах защищали. У нас ведь все на виду. Спецназ? Там разные есть. Некоторые уволились и в криминал подались. Может, кто-то из них… Опасно. Мой совет: поблагодари и откажись.

— Твой совет для меня — закон.

— Ну-ну. Только не считай, что я пророк и беру на себя какую-либо ответственность. Я многого не знаю. Решать тебе.

— Слушай, допустим, замену сегодняшним бандитам ты мне дашь. Договоримся с новыми о деньгах. Я начну платить, а завтра захочу закрыть предприятия, уйти из бизнеса. Что я должен буду им сказать? Эти деньги — их зарплата или их участие в моем деле? Не стану ли я в твоей терминологии курочкой Рябой, прекратившей нести золотые яйца?

— Не понял тебя.

— Проще: эти люди — наемный труд или мои партнеры, претендующие на долю в прибылях, основных средствах и в бизнесе в целом? Каковы мои обязательства перед ними в длительной перспективе?

— Так глубоко я не задумывался… Обеспечение спокойного ведения бизнеса — это серьезно. Как это будет расцениваться, не знаю. Я же сказал, что общаться с ними тебе придется по их законам, вернее, понятиям. Ты сам должен себя поставить. Я ведь только предлагаю свои ресурсы и делаю это впервые. Все последствия, полагаю, еще никто не просчитал. Ведь есть вероятность, что ты попадешь к людям, воровские законы для которых не писаны и которые живут обычной жизнью: женятся, рожают детей, пользуются роскошью, ведут бизнес. В таком случае появятся разные варианты вплоть до совместного ведения дел. Они имеют право предлагать всякое. Как будут строиться ваши отношения, даже Аллах не скажет сейчас. Тебе следует очень аккуратно общаться, чтобы не превратиться в уголовника или не стать заложником ситуации. Запомни: неважно, что тебе будут говорить, — ты для них изгой, человек второго сорта, объект наживы. Не забывай об этом ни на секунду, следи за своим языком. Одно лишнее слово может стоить очень дорого. Ни на миллиметр не заступай на их территорию. Если вдруг возникнет принципиальная проблема, веди себя жестко и последовательно. Окончательное решение принимай сам. Меня, если последуешь моему совету, не вини. На обдумывание тебе день-два, пока я здесь, а человечка своего я тебе подошлю во всех случаях.

— Не обижайся. Я не сразу врубился. Спасибо тебе огромное. Я все взвешу и отвечу не позднее завтрашнего дня. Давай ложиться спать. К утру я приму окончательное решение. С телевизором и видиком разберешься?

— Спасибо, не нужно. Почищу зубы и лягу спать. Спокойной ночи.

Родик закрыл дверь в столовую и заглянул в соседнюю комнату. Жена и дочка спали. Он прошел на кухню и предался размышлениям: «Абдужаллол в принципе сказал то же самое, что и Серафимин генерал, — у каждой вещи два конца. Ведь действительно незаметно моя деятельность из производственной перетекла в «купи-продай». В то, что я сам не одобряю. Черный нал, валюта, нарушение законов… Занялся швалью и получил шваль. Сам во всем виноват. Думать надо было. Драться… Аза что? За деньги, которые по-хорошему не заработаны? Как я умудрился залезть в такую трясину? Теперь назад пути нет. Впереди туман. Общение с подонками. В этом Абдужаллол тоже прав. Придется принимать правила игры и готовиться к их возможным изменениям. Ясно, что каждый захочет откусить от пирога, непонятно кем приготовленного. Какой тут выбор? Мед я уже разлил, и мухи налетели. Это Абдужаллол для смягчения подумать предложил. Путь один: назвался груздем — полезай в кузов. Нечего рассуждать… Пора спать идти».

В коридоре Родик столкнулся с Абдужаллом, направляющимся в ванную.

— Во сколько завтра тебе надо быть на работе? — спросил Родик.

— В девять, — отозвался Абдужаллол. — Подбросишь меня?

— Конечно. Кстати, твое предложение надо реализовывать. Другого выхода я не вижу, о чем еще думать. Пусть твой человек действует по максимуму.

— Завтра по дороге обсудим. Сейчас укладываемся… Спать осталось в лучшем случае часов пять.

32 глава

Что свершилось — свершилось. Воду, которой ты разбавляешь вино, никогда из вина ты не выплеснешь.

Б. Брехт

В офис Родик попал только к обеду. Завезя Абдужаллола на работу он занялся обменом рублей на доллары, потом заехал на ювелирное производство к Юре. Часа полтора они обсуждали перспективы. Изделия из поделочного камня после вынужденного повышения их стоимости почти перестали покупать. Для людей, живущих на зарплату, это было очень дорого, а те, кому по карману дорогие ювелирные вещи, хотели золото и драгоценные камни. Родик после получения кредита выделил Юре деньги на закупку сырья, но и они уже кончались. Склад буквально забили готовой продукцией, которую на реализацию никто не брал. Юра сам занимался продажами, но выручки не хватало даже на зарплату. Делать убыточную распродажу Родик пока не решался. Да и не было уверенности, что это даст какой-то эффект. Стало очевидным, что производство необходимо хотя бы приостановить.

— Юра, теперь ты понимаешь, что я был прав насчет закрытия камнерезки? Ювелирка хоть как-то продается и места на складе занимает мало.

— Да понимаю я… Куда ребятам моим деваться? Мы ведь только это умеем. Кстати, я тоже другим заниматься не смогу. Да и не хочу. Это ты универсал. Если закрою производство, всем моим и мне надо уезжать из страны. Я уже тебе много раз говорил, что не пойду я на рынок торговать, а улицы подметать — стыдно. Ты в курсе, что многие уже уехали?

— Конечно. Вот только не уверен, что им там хорошо.

— На чужбине никому хорошо не бывает. Однако зарабатывают, свой хлеб с маслом имеют, семьи кормят. А мы?

— Юра, не паникуй раньше времени. Ты же в коллективе. Поживем — увидим. В конце концов, ты мой друг.

— Ты меня знаешь, я не иждивенец. Я привык зарабатывать сам. Сегодня у нас затоварка, долги перед поставщиками сырья, которые я закрываю твоими подачками. Мне надоело клянчить у тебя и переводить сырье, купленное на не мной заработанные деньги.

— Зарплату я всем повысил. Так что не все плохо. Хотя в твоих словах есть истина. Может быть, подкорректировать номенклатуру продукции, подсократить людей? Давай все же подумаем о получении разрешения на работы с драгоценными металлами и камнями.

— Сокращать не смогу, у меня все хорошие. А вот пробирные дела… Можно, но ты же знаешь, сколько это стоит. А проверки? А бандиты, о которых ты рассказывал? Что, кстати, ты с ними решил?

— Пока еще окончательно не решил, но ситуацию проработал. Соберемся — доложу. В двух словах: похоже, придется платить, но не этим.

— Да… Надо все закрывать и уезжать из этой сумасшедшей криминальной страны. Весь мир существует и работает спокойно. Ребята из Германии пишут, что живут на пособия лучше, чем мы здесь, вкалывая днем и ночью. Немцы евреев принимают и предоставляют массу возможностей. Даже квартиру дают бесплатно.

— Всюду хорошо, где нас нет. Эмиграция — сложная штука, не идеализируй. Особенно в отношении дружбы немцев и евреев. Немцы всегда будут антисемитами.

— Не скажи. У них чувство вины.

— Не уговаривай себя. Где евреев любят?

— В Израиле.

— Особенно арабы.

— Родик, кончай! Мы заговорились. Ты меня так легко не убедишь. Да и в чем убеждать? Думаешь, мне очень хочется все начинать сначала? Однако не вижу выхода. Производство в ближайшее время задохнется. Здесь мы — имей в виду, и ты, — никому не нужны. Единственное, что в этой стране осталось хорошим, — водка. Будешь водку мне присылать?

— Действительно, давай закончим этот треп. Брось пессимизм и попробуй придумать что-то новое. Ты же умный… Мне уже пора в офис. Там меня ждет «приятное» времяпрепровождение с бандитами. Привет.

— Хорошее занятие для доктора наук! — вслед Родику крикнул Юра.

В коридоре офиса Родика ожидал Ключевский.

— Платеж пришел? — не останавливаясь, с иронией спросил Родик и, открыв дверь кабинета, пригласил: — Заходите.

— Родион Иванович, деньги пока не поступили, но я связывался с покупателями — никаких сбоев не предвидится.

— Дай бог. При вашем доверии покупателю скоро можно будет ввести устные деньги. Это шутка. Однако задержка мне непонятна. Вы знаете, что противогазы уже в пути. Михаил Абрамович отслеживает движение эшелонов. На этой неделе они придут на Павелецкую-товарную. Дальше три дня бесплатных на разгрузку, а потом огромные штрафы за простой. Если на этой неделе денег не будет — мы, а если быть точным — вы, попадаем в страшную ситуацию. Я все больше жалею, что пошел у вас на поводу.

— Родион Иванович…

Разговор прервала телефонная трель.

— Извините, Вадим Николаевич, я жду очень важного звонка. Да… Привет, Абдужаллол. Записываю… Решил встречу организовать сегодня? Ну да… Завтра день рождения… Разумно. Как я его узнаю? Он меня знает? Откуда? Да, мир тесен… Хорошо, жду… Извините еще раз, Вадим Николаевич, я вас перебил.

— Родион Иванович, я вам даю полные гарантии. Да и письменно я их подтвердил. Можно мне получить копии каких-нибудь документов об отправке противогазов?

— У Михаила Абрамовича. Есть какая-то телеграмма по железной дороге, сертификаты, факсовые копии квитанций о приеме груза и накладных с реквизитами вагонов. Что-то еще…

— Я вижу, вы очень заняты. С вашего позволения пойду к Михаилу Абрамовичу. Я могу ему сказать, что вы разрешили сделать копии?

— Конечно, конечно… Если будут вопросы — заходите.

«Все, как всегда, спрессовывается в один день, — посмотрев на закрывающуюся за Ключевским дверь кабинета, подумал Родик. — Абдужаллол с учетом моего дня рождения переиграл встречу на сегодня. Это в общем-то хорошо. Хотя, как он сказал, не по правилам. Не очень, правда, ясно, когда появятся бандиты. Будем надеяться, что все срастется. Однако как удивительно тесен мир! Человек, которого пришлет Абдужаллол, хорошо знал мою маму и знает меня. Кто же это?.. Скоро, вероятно, пойму. Это не повод расслабляться. Наоборот, необходимо продумать, как себя вести. Абдужаллол советует никуда не лезть, больше молчать и поддакивать. Брать ли на разговор Мишу? Наверное, да. Нужно срочно поставить его в курс дела, а то обидится и будет прав».

В кабинете Михаила Абрамовича в углу между стеной и столом примостился на краешке стула Вадим Николаевич.

— Где Михаил Абрамович? — спросил Родик.

— Он пошел снимать копии, — ответил Ключевский. — Должен вот-вот быть.

Михаила Абрамовича Родик нашел в комнате переговоров, где «лейтенант» и «майор» помогали ему копировать толстую стопку листов.

— Миша, ты мне очень нужен. Ребята сами все доксерят. Заодно, может быть, узнают, что говорят звезды насчет оплаты противогазов.

— Что-то случилось, Родик?

Он схематично рассказал о сложившейся ситуации.

— Правильно ли я понял — сегодня с бандитами встретится большой бандит и либо узнает их статус, либо договорится, чтобы они больше не появлялись? А дальше мы попадаем под него?

— В целом так. Я два дня анализировал наше положение и пришел к выводу, что это самый лучший вариант.

— Я что, должен одобрить твое решение?

— Ну, это твое дело. Ответственность все равно на мне. А участвовать в сегодняшней встрече ты обязан. Мы с тобой в субботу об этом говорили.

— А ты вчера мне это сказать не мог?

— Не мог. Я думал, что встреча будет завтра. Так получилось, но, поверь, другой выход — только закрыть все предприятия и вернуться на госслужбу.

— Все понял. Воспринимаю это как приказ, ты директор. Буду на месте, зови, когда понадоблюсь. Надеюсь, что твое решение действительно правильное… Да, Родик, если будет время, заходи ко мне, я тебе про таможню расскажу.

— Это важно, давай сейчас. Все равно бандитов еще нет. Что предлагают?

— Не буду вдаваться в подробности… В общем, тысячу долларов за один комплект документов.

— И как часто это будет?

— Не знают. По мере необходимости. Завышение инвойсов не проходит. Это они делают здесь, а вот досмотровые, как я тебе и докладывал, будут отдавать нам. Мое мнение: пробовать все равно надо.

— Давай. Запускай, я вечером с Сашей свяжусь или… Лучше сам ему позвони.

— Понял. Да, еще. Подумай, не нужен ли нам расчетный счет в Польше? Можно открыть.

— Не знаю… Хотя я тебе все никак не расскажу о моей идее. Там, возможно, понадобится. Вообще, Польша… Очень интересно. Это через кого? Гриша тут не завязан?

— Ты же знаешь мои связи. Если надо, я устрою встречу с генеральным директором крупнейшего экскаваторного завода. Это мой друг еще с социализма. С Гришей они знакомы, но не думаю, что это существенно. Кстати, Янек очень часто бывает в Москве, свободно говорит по-русски…

— Интересно… Может получиться. Мы должны подробно все обсудить. Только не сегодня, напомни мне к концу недели. Пойду ждать…

Ждать пришлось недолго. Вскоре к Родику заглянул охранник.

— Родион Иванович, к вам посетитель.

— Проводите, пожалуйста.

В кабинет зашел высокий худощавый мужчина. Родик сразу его узнал, хотя за последние почти двадцать лет виделись они мельком на похоронах матери. Это был один из самых трудных учеников ее первого выпуска. С последней встречи изменилась лишь прическа. Исчезла челка, а вместо нее голову украшал аккуратный ежик коротко стриженных седых волос. Знакомый шрам над бровью, которым в молодости очень гордился этот человек, стал менее заметен на фоне появившихся глубоких морщин. Когда Родик был совсем маленький, этот ученик часто и подолгу жил у них дома. Как-то мать взяла Родика с собой в поездку с учениками в Ленинград. Родик там очень сильно заболел, и мама, не имеющая времени ухаживать за ним, полностью перепоручила его двоюродной бабушке, живущей тогда в Ленинграде, и почему-то этому ученику. За время болезни они сблизились. После окончания школы, уже будучи взрослым мужчиной, этот человек, которого все, включая Родика, звали Муром, продолжал часто навещать маму, а потом вдруг исчез. Родик к этому моменту учился то ли в шестом, то ли в седьмом классе, и исчезновение Мура прошло как-то мимо его сознания на фоне общения с массой других маминых учеников, более близких ему по возрасту.

Сопоставив все обстоятельства, Родик понял, что Мур, вероятно, попал тогда в тюрьму, и очень надолго. Странно, однако, почему мама не вспоминала о нем и, похоже, не навещала его в тюрьме? Это было для нее нетипично. Или навещала, но по каким-то причинам скрывала это?..

Такие мысли пролетели в голове Родика с необыкновенной скоростью, и когда он пожал протянутую руку, на его лице, вероятно, отразилась вся гамма чувств. Это не укрылось от Мура: «Пончик, узнал? Правда, ты теперь совсем на пончик не похож, скорее профессор. Не ожидал меня увидеть?»

— Давно меня никто не называл «пончиком»… Конечно, узнал, да и Абдужаллол меня предупредил, но я не был уверен, что это ты. Знать раньше — можно было бы обойтись без посредника. Хотя Абдужаллол — мой очень близкий и давний друг. Не перестаю удивляться, как тесен мир. А ведь у меня была мысль в связи с этим делом найти кого-нибудь из вашего выпуска. Я даже старую мамину записную книжку полистал на днях. Кстати, твоего телефона там почему-то нет. Хочешь посмотреть?

— Давай, — взяв в руки старую потрепанную книжку, сказал Мур. — Я помню ее, как и все, касающееся твоей мамы. Это же была моя первая и для всех тайная любовь. Святой человек она была. А вот Володькин телефон… Он теперь передачу «Человек и закон» ведет. Разная у нас у всех судьба… Колька Михин умер. Где обретаюсь я, Абдужаллол поведал?

— Нет. Я только предполагаю. Вопросов задавать не буду. Инструктируй, как мне себя вести. Хочу еще, чтобы мой заместитель присутствовал. Пусть с самого начала все знает. Он порядочный и надежный, только слабохарактерный.

— Ничего себе рекомендация. Ты ему, да и никому, о наших взаимоотношениях и обо мне не рассказывай. Если надо, я сам скажу, что требуется. Иначе на гнилой базар нарвемся. А за базар тяжело отвечают. У нас и так по закону не все чисто, предъяву могут сочинить. Теперь — как действуем. Сначала я поговорю с ними один, ты и твой зам этого слышать не должны. Потом я вас позову. Сообщу, что давно вкладываю в ваш бизнес бабки. А дальше — по ходу. Загадывать не будем, разберемся.

— Мур, может, чая?

— Давай… Как твой бизнес?

— Трудно. Подлости много… Недавно разбежались со старым коллективом. Один из партнеров сволочью оказался, второй его поддержал. А может, и наоборот… Все, что заработал, пропало из-за них в Танзании. Много проблем, но плакаться не хочу. Работаем. Хотя работа все более неприятная. Много моральных проблем…

— Мама, наверное, не была бы в восторге.

— Трудно сказать. Она еще застала закон о кооперации и все думала открыть маленькую гостиницу. Мне, дураку, надо было вложить деньги в недвижимость, а я боялся возврата социализма и вкладывал только в производство. Сказались зашоренность и нехватка экономического образования. В результате все равно приходится заниматься «купи-продай».

— Да, сегодня не день научно-технической революции. А как отец, сестра?

— Отец вышел на пенсию. Всем недоволен, озлоблен, хочет назад в социализм. Правда, женился. Сестра тоже замужем, если помнишь. У нее двое детей. Муж бестолковый. Пытался у меня работать — не получилось. Сейчас сам чего-то делает. Пьет.

— Ты же был женат? Я помню, жена у тебя такая высокая блондинка.

— Живем пока. Я ее с работы забрал к себе. Ездит на выставки. Денег это почти не дает, но смотрит мир, продает там за зеленые изделия народных промыслов и нашу ювелирку. Больше дома, дочку воспитывает. У меня времени на это почти нет. Вон, с противогазами связался. Если получится, то заработаем, но есть сомнения…

— Что еще имеется в фирме?

— Мелкооптовая торговля. В основном слабопортящиеся продукты питания. Крутим кредитные деньги. Еще два производства, совершенно убыточные, но закрыть не могу по ряду независящих от меня причин.

— Широко гребешь, молодец. А сосед твой по офису кто?

— Мой бывший партнер. Один из тех двух, о которых я тебе говорил. Как-нибудь подробнее расскажу. Думаю, без всевидящего ока формально не существующей компартии и созданных ею организаций не обошлось.

— Без них ничего не обходится. Пока… Они из подполья всем рулят. Без понятий. На все способны. Смотри только, не путайся. Вход рубль, выход… Выхода, может, вообще нет, но не это главное. Если мы вместе, то без них. Это всех легавых касается. Догоняешь? В этом смысле должен за всех своих отвечать.

— Я уже давно держусь демаркационной линии. Было несколько предложений, я отказался. Не подумай, что Абдужаллол как-то меня к чему-то подвязал. Нет, он друг, проверенный друг. За остальных поручиться на все сто не могу, но полагаю, что этого не будет. Что могло случиться — уже случилось.

— Если бы было иначе, ты меня не увидел бы. С этим заметано. Я в ваши отношения не лезу. Я здесь в ответ на услугу, причем не мне. Жаль, что ты на меня напрямую не вышел, я сделал бы все возможное. Сейчас сложнее, со мной держи, как ты сказал, линию. Я по жизни не один. Пока не буду объяснять, но веди себя осторожно, не расслабляйся, ботало не распускай, фильтруй базар, не вылезай. А то и я не помогу… Не дрейфь, прорвемся. Где твои пацаны?

— Я сказал, чтобы были после обеда. Сейчас, наверное, появятся. Их в офис охранник без моего разрешения не пускает. Кстати, они вооружены.

— Салаги. Не на стрелку же они ездят… Пугали тебя, что ли? Может, вообще фраера?

— Про стрелку они чего-то говорили…

— Родион Иванович, — приоткрыв дверь, обратился охранник. — Там просятся эти, которых вы велели не пускать. Говорят, договорились.

— Пусть заходят.

— Представь меня как спонсора и под любым предлогом уходи, — сказал Мур. С лица его сошла доброжелательная маска, глаза стали холодными и, как показалось Родику, пожелтели, шрам над бровью побагровел. Он провел ладонью по седому ежику волос и развалился с хозяйским видом в Родиковом кресле, предварительно попросив его пересесть.

Бандиты ввалились гурьбой. Главарь бросил беглый взгляд на Мура и спросил Родика:

— Как наш вопрос? Получается?

— Вопрос, как я вам говорил в субботу, сложный. Вот наш спонсор, за ним последнее слово. Я пойду за своим замом.

Родик вышел в коридор. Постоял несколько минут и подозвал охранника.

— Я буду в кабинете Михаила Абрамовича. Постойте здесь. Как только меня начнет искать высокий мужчина, с которым я общался последний час, позовите.

— Есть, — отозвался охранник, встав около двери.

Родик зашел в кабинет Миши. Устало устроился на стуле. Они обсудили перипетии последних дней.

— Получается, что у нас теперь есть свой человек в криминале? — спросил Михаил Абрамович.

— Знаешь, я не уверен. Свой среди чужих, чужой среди своих. Он так ловко опросил меня по всей нашей работе… Я его боюсь не меньше, чем этих молодых. Даже, может быть, больше. Он волк. Правда, волк, который в детстве воспитывал Маугли, но Маугли в сказке стал волком, а я — в их терминологии — барыгой, ничтожной личностью, дойной коровой. Волк воспитал дойную корову и пока ее не загрыз, но против природы не попрешь…

— Да, у них свои законы. Я с тобой, Родик, во всем согласен. К сожалению, лучшего решения не найдено, придется с этим жить. Интересно, какую сумму с нас попросят?

— Скоро узнаем. Хотя, может быть, сегодня все не решится. Вскипяти-ка чайку. Что-то жрать хочется — у тебя ничего нет?

— Печенье.

— Давай. Хотя это не моя пища, но съем.

Не успели они допить чай, как появился охранник. Не дослушав его, они устремились в коридор.

Войдя к себе в кабинет, Родик удивился, не увидев молодых бандитов.

— Мы все перетерли, — ответил на его немой вопрос Мур. — Вы их больше не увидите. С их старшим я потом еще встречусь. Кстати, ребята вполне серьезные. Ты, Пончик, вовремя засуетился. Могло все кончиться иначе.

— Спасибо. Что дальше? — спросил Родик.

— Дальше будем думать и договариваться. Есть у меня одна бригада из бывших футболистов. Перетрем, подумаем. На сегодня хватит. Я у тебя засиделся, дела… Позвоню.

— Спасибо. Будем ждать звонка.

— Не благодари, это работа. Хотя личное тоже есть. Я был рад тебя видеть. Не дергайся. Кстати, это твой партнер? Чего не познакомил?

— Совсем зарапортовался. Извини… Знакомьтесь. Михаил Абрамович и… Слушай… Как тебя представить?

— Что, имя мое забыл?

— Николай… э… э…

— Не тужься… Петрович.

— Михаил Абрамович. Николай Петрович, прошу любить и жаловать, — патетически, чтобы скрыть смущение, поправился Родик. — Михаил Абрамович — мой заместитель. Я ему во всем доверяю. Есть у нас еще руководители подразделений. Одного из них ты должен помнить, это мой друг детства — Саша. Он жил в соседнем доме и часто у нас бывал.

— Такой кудрявый еврейчик?

Воцарилась напряженная тишина.

— Да не антисемит я! Это так, вырвалось. Я к евреям хорошо отношусь. Твоя мама, Пончик, тоже была еврейкой, а какой прекрасный человек! Я ее очень любил…

— Кстати, и другой руководитель у нас — Юрий Исаакович Розенблат — тоже еврей. Одна Серафима, может быть, русская, — еще не оправившись, съязвил Родик. — Кстати, и два подлеца, которые меня обманули, — евреи. Я очень интернационален. Это тебе, Николай Петрович, надо запомнить.

— Ладно, ладно… Забыли. На звонках, — скороговоркой произнес Мур и удалился.

— Ты чего завелся? Нашел время и место, — с испугом в голосе спросил Михаил Абрамович.

— Да не завелся я. Просто хотел немного поставить его на место, а то он, похоже, решил, что стал главным. Пусть думает в будущем…

33 глава

Кто за чем пойдет, то и найдет.

Народная мудрость

— Родик, поздравляю тебя с днем рождения! Желаю самого-самого! Целую!

— Спасибо, Окса. Как дела? Что в городе?

— Все по-прежнему. На площадях в центре митингуют. Говорят, что «вовчики» стали захватывать заложников, угрожают русским. Похоже, «вовчики» побеждают. Для них образовали на Памире автономию. Я в центр не ходила, но Сергей Викторович сказал, что там полно памирцев и мулл. Все возбуждены…

— Да, доиграются. Ты мою машину где держишь?

— В гараже. Иногда мы на ней ездим по делам, а так в основном стоит.

— Думаю, что настало время закрывать нашу транспортную артерию. Я позвоню Сергею Викторовичу…

— Он сам тебе позвонит. Хотел поздравить…

— Машину надо продать, Сергея Викторовича все же придется увольнять. Вообще все консервируй.

— У меня просьба — не торопись с увольнением. Я тут без него даже из дома боюсь выходить. Да и городской транспорт плохо работает.

— Так опасно? Я думал, что только митинги в центре… Я с Сашей общался, он говорил, что в нашем районе спокойно.

— Спокойно-то спокойно… Однако таджики целый день во дворах кучками сидят, не всегда здороваются. Среди них и «вовчики», и «юрчики». Они друг на друга-то бросаются, а мы для них вообще чужие стали. Нет прежней доброжелательности. По телевизору, правда, заверяют, что русских трогать не будут, но уже один раз заверяли. Мы в это не верим. Хулиганов молодых много появилось. Говорят, что квартиры стали часто грабить. Вообще обстановка неприятная. Даже не знаю, как объяснить… Смутно, что ли. В общем, я одна ходить боюсь.

— Что, на Сергее Викторовиче свет клином сошелся? Он что, нянька тебе? Если что-то волнует, обратись к моим товарищам. Ты их всех знаешь, они с удовольствием помогут. Саша говорил, что Абдулло Рахимович находится в самой гуще событий. Другие тоже никуда не делись. Да и Саша почти не работает, не откажет ни в чем. В общем, я не вижу проблем…

— Прошу тебя… Не торопись… Мне с Сергеем Викторовичем очень спокойно. Он многих знает, его в городе уважают. Для таджиков он Окил Мурабби[4] или что-то большее.

— Ладно, об увольнении пока ничего ему не сообщай, но все равно это придется когда-то сделать.

— Я думаю, он сам скоро попросит у тебя расчет. Они с женой, по-моему, собираются уезжать. Он прямо об этом не упоминал, но вторую свою квартиру продал. По всему видно, что готовится. Да и вообще, не только он — все на чемоданах сидят. Может быть, мне приехать? Я тут тебе подарок купила.

— За подарок спасибо, пусть будет сюрприз. Приезжать не надо, чуть позднее. Ближе к концу квартала. Сейчас у меня куча забот и хлопот.

— У тебя только дела в голове. Хочешь не меня видеть, а квартальные балансы. Ты, наверное, не скучаешь?

— Давай без лирики! Конечно, скучаю. Более того — волнуюсь. Однако у меня сейчас смуты не меньше, чем у вас в Душанбе. Приедешь — расскажу. Займись консервацией дела. Я в Душанбе, вероятно, появлюсь не скоро. Посмотри документы, лишние уничтожь… Банк и кассу обнули. Если надо, то напиши в налоговую письмо о временной приостановке деятельности. Про московские филиалы нигде не упоминай. Машину постарайся продать, скинь цену, чтобы быстро взяли. Одна деньги не получай. Кого-нибудь возьми с собой, лучше Сергея Викторовича. От аренды гаража в течение месяца откажись. Да, еще… Если Саша с Лидой продадут свою квартиру, то пусть поживут в моей. Офис тогда тоже ликвидируй.

— Чем же я буду заниматься? Я что, не нужна?

— Нужна. У меня тут предвидятся изменения. Надо будет вести бухгалтерию в Москве, будешь чаще ездить. Приезд планируй на июнь.

— Как долго… Знаешь, я тут твой подарок разбила.

— Какой?

— Ну Шиву эту многорукую, что ты из Африки привез.

— Она же из черного дерева. Как ты умудрилась?

— Сама удивилась. Она с серванта на пол свалилась и разлетелась на мелкие кусочки.

— Странно. Попробуй склеить.

— Попробую… Слушай, а может, поедем куда-нибудь отдохнуть? Лучше за границу. Многие у нас стали ездить в Турцию. Одежду покупают, для себя и для продажи, заодно и отдыхают. Ездят через Ялту по морю. Стамбул красивый…

— Прозондируй. Сейчас мне не до отдыха, а вот во второй половине лета — возможно. Спроси, что надо и сколько стоит. Наверное, какие-то визы нужны? Паспорт я тебе через Сашу могу передать… Ну, давай прощаться. Мне надо работать. Целую.

— Целую.

Разъединяя линию, Родик задумался: «Что за год такой? Все валится. А может, это не год, а начало полного развала страны, и все мои потуги напрасны? Будет голод, безвластие. Как в Гражданскую войну после революции. Все очень похоже. Царь всея Руси отрекся. Страна распалась. Дальше начнут под предлогом благих намерений друг друга резать. Потом установится власть. Опять грабежи и разбои… Тогда это затянулось почти на двадцать лет, а что сейчас? Может, надо собрать оставшиеся деньги и, пока не поздно, бежать? Коммунисты придут— я враг. Современные «демократы» придут — ограбят. И тем, и другим я не нужен. Разница только одна: первые сначала все отнимут, а потом ярмо на шею наденут, а вторые — отнимут все, затем дадут возможность заработать и снова отнимут под благовидным предлогом преобразований, а на самом деле для личного обогащения немногих, находящихся у власти. И так всю жизнь. Это и есть наш капитализм с его демократией, которая мало чем отличается от диктатуры пролетариата. Другой демократии еще для России не придумали.

Куда бежать? Выбор не велик. Европа или Америка. И там, и там придется начинать все сначала в чуждой среде, с языковым барьером, без места жительства, без гражданства. С женой, дочкой, родственниками. Всех прокормить надо, они здесь-то себя содержать не в состоянии. Опять же обязательства… Перед той же Оксой. Вряд ли с этим справлюсь. Нужно искать способ выживания здесь. Пробовать все возможное и невозможное. На первый взгляд так поступать ошибочно. Ведь растопыренными пальцами удар не наносится. Только сжатым кулаком. Однако я существую в условиях полной неопределенности. Кулаком можно попасть в пустоту или, как было с Танзанией, в кучу кем-то оставленного дерьма. Если уж суждено вляпаться в дерьмо, то лучше пальцем, а не всем телом. Надо вести наступление по всем фронтам одновременно. Другого способа нет, поскольку нет критерия победы. Есть только понятие выживания. Лучше в девяти случаях из десяти потерять все, а в одном — хотя бы сохранить имеющееся. Это позволит выжить. Остается еще надежда на успех, на победу.

Конечно, существует другой вариант— все бросить и пойти в наемный труд. Выбиться в руководители сейчас не составит труда. Обеспечить себе достойную зарплату — тоже. Выжить будет легче. Плюс там сейчас активно занимаются приватизацией, делят государственное имущество. Если убрать красивые слова, то воруют. Это очень напоминает Попандопуло из водевиля «Свадьба в Малиновке». Если социализм не возвратится, то есть возможность стать атаманом, руководителем предприятия и сказочно разбогатеть. Даже в нашем относительно маленьком институте ценностей на многие миллионы не рублей, а долларов. Причем вполне ликвидных ценностей. Про крупные заводы и говорить нечего. Но как не хочется туда возвращаться, хотя один из пальцев целесообразно запустить в эту сферу деятельности. Вдруг где-то можно в приватизации поучаствовать без ярма госслужбы? На крупные заводы соваться бессмысленно, там все схвачено. Не та у меня фамилия. А вот на провинциальные маленькие наведаться не помешает. Опять же, если следовать моей логике, то и это бессмысленно. Рано или поздно отнимут. Здания в кармане не унесешь. Правда, можно успеть продать, а деньги в швейцарском банке спрятать. Верные ленинцы так и сделали, но появился Сталин и отнял. Отнял и убил, а деньги растратил на, как сейчас ясно, никому не нужную индустриализацию и мировую революцию. Последователи пытались деньги вернуть, но не получилось. Какое-то время несколько сотен членов ЦК вполне сносно выживали, однако победы не добились. Сейчас новый круг. И я в этом круге, не обращая внимания на исторические уроки, хочу выжить, а если получится, то и победить. Наивно? Наверное, но ведь альтернативы нет. Может, это и есть жизнь? Может быть…»

Столь затянувшиеся размышления прервал телефонный звонок. Звонил Михаил Абрамович.

— Родик, ты дома? Я никак не могу до тебя дозвониться.

— А куда ты звонишь? В Израиле я.

— Не до шуток. Приезжай, противогазы прибыли. Их не разгружают. Надо решать с оплатами.

— Первые трое суток должно быть все бесплатно. А впрочем, звони Ключевскому. Пусть думает. У тебя склад есть? Нет, конечно. Нам что, противогазы дома складировать?

— Надо приемку осуществлять. Железная дорога все телефоны оборвала. У них жесткие сроки.

— Еще раз говорю — звони Ключевскому. Нам светиться на железной дороге еще рано. Да и что мы можем сделать? Он создал ситуацию.

— Я тебя не понимаю…

— Потом поймешь. Делай то, что я говорю. Через час буду в офисе. Запомни — мы за противогазы до поступления денег по контрактам ничего платить не будем. Так и скажи Ключевскому. Пусть сам разбирается. Ты осознаешь, что мы, наверное, попали? Лучше бы эти противогазы потерялись, а мы бы их сейчас искали, как это обычно на нашей железной дороге случается. Здесь по закону бутерброда — исключение: все вовремя.

— Не знаю, не знаю… Да, извини, с бездэем тебя. Желаю самого хорошего!

— Чего уж тут хорошего… Спасибо, хоть вспомнил о моем дне рождения.

34 глава

Слушайся своей интуиции. Единственно правильное знание — это доверие к своему внутреннему чувству. Обрети мужество, чтобы следовать ему.

Ф. Мэтсер

Где-то за окном в черноте двора выла под раскаты весенней грозы собака. Небо, освещаемое зарницами, изливалось проливным дождем, хлеставшим в оконное стекло. Собачий вой перешел в визг.

«Надоела, заткнулась бы. Беду навоет, хотя бед и без нее хватает», — сам себе сказал Родик, пытаясь через залитое дождевыми потоками стекло разглядеть докучливое животное. Однако в слабоосвещенном ночном дворе ничего, кроме вскипающих от крупных капель луж, видно не было.

Собака продолжала повизгивать…

«Совсем достала. Надо идти домой или хотя бы зажечь свет», — подумал он, но не сдвинулся с места. Родиком овладела полная апатия.

Собака начала визжать еще истошнее…

«Может, ее кто-то мучает?» — задал он неизвестно кому вопрос и зачем-то подошел к столу, на котором валялись бумаги вперемешку с привычными вещами. Родик присел на стул для посетителей и перевернул песочные часы. Белый порошок тонкой струйкой потек вниз, отмеряя только ему известные мгновения.

Пронзительный уличный звук сверлил мозг, не позволяя сосредоточиться на чем-то очень важном. Важном настолько, что Родик ощущал это физически.

«Надо верить своим предчувствиям. Чувство — самый надежный индикатор, — с трудом вылезла из глубины его больного сознания первая здравая мысль. — Чувствовал же, что не будет денег за чертовы противогазы. Вот уже неделю, как вагоны стоят на Павелецкой-товарной, по семнадцать тонн новеньких противогазов в вагоне, четырнадцать вагонов, в третьем и четвертом пакгаузах. Время разгрузки прошло. Железнодорожный тариф Ключевский оплатил, теперь надо платить за простой, отправлять, пока не поздно, назад или разгружать. Решил сегодня отправлять. А тут опять гарантийное письмо плюс заверения от болгарского посредника. Посредник притащил с собой болгарского консула. Просят, как обычно, миллион противогазов. На словах и бумажках все гарантируют. Вдруг правда? Все же действующие дипломаты. Я им ситуацию обрисовал. Предложил поехать посмотреть вагоны с противогазами. Съездили. Они вообще загорелись. Час назад два контракта подвезли — один с покупателем, а другой с посредником на полтора процента от полной суммы сделки. На вид все очень серьезно. Что делать? Если отправлю противогазы назад, то потеряю копейки — тысячи две-три долларов, но на дальнейшие контакты с заводом можно будет не рассчитывать. Оставлю, но где уверенность в оплате? Этот идиот Ключевский бегает и орет, что его покупатель оплатил, но деньги временно зависли на каком-то промежуточном счете. Уже три недели, как зависли. Чушь… Я его уже видеть не могу. Ходит как побитая собака, только что не скулит. Глаза жалкие. Каждую минуту извиняется и талдычит одно и то же. Может, это он во дворе воет?»

Родик внутренне усмехнулся, но настроение от этого не улучшилось. Чтобы как-то отвлечься, он стал приводить стол в порядок, комкая ненужные бумаги и бросая их в корзину, стоящую с другой стороны стола. Иногда попадал, но чаще бумажные комочки отскакивали на пол. Закончив уборку, Родик поднялся и собрал все, что разлетелось по полу. Мысли опять вернулись к действительности.

«Не с кем посоветоваться. Миша помалкивает, боится взять на себя малейшую ответственность. Лиде сегодня два раза звонил, все рассказал. Она соболезнует, но одновременно торопит и поддавливает — мол, решай, директор возбужден. Долго сдерживать его не удастся. Он боится скандала, поскольку противогазы из государственного заказа, могут и в тюрьму посадить. Вообще-то понять его можно… Что делать? Кто-то утверждает, что надо полагаться только на свое чутье, а кто-то говорит наоборот. И хочется, и колется. Сам себе противен. Моя интуиция подсказывает, что ничего хорошего не получится, а логика толкает на диаметрально противоположные действия, объясняя их необходимость минимальным финансовым риском при огромных перспективах. Чем ни игра в покер на две руки? Проиграть можно чуть-чуть, а вот выиграть, если у кого-то за столом есть деньги, — много. Вопрос, есть ли у кого-то деньги, а то только пустые хлопоты. Сольют карты, и все. Что-то мне мешает принять окончательное решение…»

Раздумья отвлекли Родика. Он не заметил, как прекратился дождь и замолкла собака.

«Поздно уже. Пойду домой. Утро вечера мудренее», — решил он, надевая новую кожаную куртку, подаренную на день рождения, — единственное светлое событие за последние месяцы.

На улице было сыро, дул пронизывающий ветер. Захотелось в тепло домашнего уюта, в любимое кресло, посмотреть какой-нибудь боевик или комедию…

Утро обрадовало ярким весенним солнцем, заполнившим спальню разноцветными бликами. От вчерашней хандры не осталось и следа. Вероятно, мозг, совершающий свою работу двадцать четыре часа в сутки, все взвесил, проанализировал и принял решение. Какое — Родик пока точно не знал, но по своему состоянию понял, что оно есть.

В офисе царил бедлам. Готовились к переезду в новое помещение, находящееся в соседнем подъезде. Единственным нетронутым уголком остался кабинет Родика, и в нем собрался весь управленческий коллектив.

— Почему сачкуете? Говорят, что два переезда равны одному пожару, — вместо приветствия сказал Родик. — Давайте в темпе. Пообщаетесь в процессе таскания мебели, а после обмоем новый офис. Кстати, пока не начали, я хотел бы поговорить с Сашей и Мишей.

— С удовольствием поговорим. Это лучше, чем в пыли возиться, — отозвался Саша. — Вопросов у меня много, а тебя в последнее время не застанешь, и к нам уже почти месяц не появляешься. Миша тут меня озадачил сокращениями и палаткой. Скоро заставите семечками торговать?

— Все может быть. В наше лихолетье, глядишь, и дерьмо придется кушать, но пока есть более интересные предложения, — доброжелательно парировал Родик. — Хочу наладить в твоем хозяйстве две вещи. Первое — производство металлоконструкций…

— У меня и без твоего предложения их хватает, — перебил Саша.

— Дослушай. Я имею в виду решетки на окна и металлические двери. По-моему, очень актуально, а главное, как ты верно подметил, у тебя для этого все есть. Второе — более сложное. Вы не интересовались ценами на автомобили в валюте?

— Я в курсе всех цен, — отозвался Михаил Абрамович.

— Миша, я имею в виду отечественные автомобили. Не знаю почему, но их цены в валюте совершенно не соответствуют рублевому эквиваленту. За шестьсот — семьсот долларов можно купить «Жигули» или грузовик «ГАЗ-66». Доллары при этом нужны безналичные. Может быть, в этом причина?

— А что потом делать с этими машинами? — спросил Михаил Абрамович.

— «Жигули» продавать на внутреннем рынке за рубли, а грузовики — на внешнем. Нет таких цен на грузовики ни в одной стране. Я думаю как базу использовать Польшу, где у тебя есть связи.

— А мое производство здесь при чем? — удивленно поднял брови Саша.

— У нас вокруг цеха огромные стояночные площадки. Я об их аренде договорился. Территория охраняется ВОХРом, огорожена и защищена. Это идеальное место для хранения автомобилей. Кроме того, необходимо техническое обслуживание. Ясно?

— Врубаюсь, но пойдет ли на это завод? Режимная территория. Ты же знаешь, у них там все поменялось. Только договоры аренды новые подписали…

— Предварительно я обсудил, думаю, возражений не последует, но сначала надо проработать рынок сбыта, а параллельно, Миша, твое предложение по открытию счета в Польше. Вся эта чехарда имеет финансовый смысл, если «Жигулями» мы прикроем расходы здесь, а по грузовикам основную выручку оставим за границей. Сюда должна возвратиться только безналичная валюта, необходимая для следующей закупки, или, если с валютой продолжится сегодняшняя возня, только себестоимость в виде бартера. Бартера по линии Серафимы в Польше хватает — вся выпивка, вода и сигареты оттуда. В идеале должен получиться приятный круговорот с накоплением прибыли за рубежом. На какую прибыль мы можем рассчитывать, это, Миша, твой вопрос. Связывайся с Польшей, пусть твой друг поработает. Пообещай ему долю. Кстати, не забудь его озадачить поиском стоянки и предпродажного сервиса.

— С этим не будет проблем. В его распоряжении огромный завод почти в центре Варшавы.

— Тем лучше. Задачи ясны? Даю на проработку неделю. Дал бы меньше, но сам не успею. Надо с противогазами…

— Ты же их решил назад на завод отправить, — перебил Миша.

— Вчерашние переговоры с болгарами изменили мои планы. Будем противогазы продавать до победного конца, а если не получится… Ну, значит, не получится. Болгарам я в контракты жесткие штрафные санкции поставлю, по проценту в день. У них гарантом посольские выступают. Они все здесь, не исчезнут, как было по другим контрактам. Да и в случае претензии завода можно будет сделать переадресацию. Надо было дуракам и раньше штрафные санкции предусматривать, — пояснил Родик, внутренне удивившись тому, откуда вдруг появилось это уверенное решение вчерашней дилеммы.

— Никто же не соглашался. Говорили, что гарантийные письма и штрафные санкции несовместимы…

— Мало ли кто и что говорит. Наша недоработка, но простительная. Основная ставка была на Ключевского, а все остальное — подстраховка. Сегодня все наоборот.

— Если болгары откажутся от штрафов, то будем отправлять противогазы назад?

— Во-первых, не надо думать о худшем, а во-вторых, на голом поле на дерево не влезешь. Постараемся найти других покупателей. А если нет… На нет и суда нет.

— А как с оплатой простоя вагонов?

— Подумаем. Ключевского потрясем, я кое-что оплачу — мне Гриша еще немного денег вернул. От Ключевского гарантийные письма дадим, он грузополучатель. За хранение сам будет платить, в конце концов, кредит в банке может взять. Товар здесь. Думаю, любой банк под наличие товара и его платежки с исполнением кредит даст. Обделался — пусть сам отмывается. Я уже ему объяснял степень ответственности, выраженную в деньгах и моральных издержках. Сумел ошибиться — умей и поправиться, а не умеешь — навек в дураки попал. Народная мудрость. Представь, Миша, как на нас будут смотреть, когда вся Москва узнает, что мы товар на три миллиона долларов отдали. Да еще за это доплатили.

— Может быть, ты и прав. Не забудь, что завтра надо переправить документы в Душанбе.

— Помню. Все… Адмиральский час пробил — пора таскать мебель. Я сейчас к вам присоединюсь.

35 глава

Чудеса в решете: дыр много, а вылезать негде.

Народная мудрость

— Пончик, — прокричала телефонная трубка, — как дела?

— На войне как на войне — отозвался Родик. — Как у вас?

— Все по плану. Хочу к тебе привезти пацанов. Ты что, на «вы» перешел?

— По привычке, приезжай в любое время. Я в твоем распоряжении.

— Да мы тут рядом. Если не возражаешь, то зайдем.

— Заходите, — кладя трубку на телефонный аппарат, согласился Родик, а сам подумал: «Как все одинаково. Те не доверяли и появлялись без предупреждения. Эти хоть и предупреждают, но, на всякий случай, не дают временного зазора. Вдруг я милицию предупрежу или еще что выкину. Примитивно… Ведь если я захочу, то могу массу способов придумать. Техника очень далеко ушла… Ладно. Надо идти встречать, а то охранник их не пустит. Еще обидятся…»

Выйдя из кабинета, Родик издалека услышал знакомый вопрос охранника и крикнул:

— Это ко мне. Пустите!

Мимо охранника, приветливо улыбаясь, проследовал Мур в сопровождении двух мужчин, разглядеть которых Родик в слабоосвещенном коридоре не успел. Он попытался протянуть руку для приветствия, но Мур, приобняв его за плечи, пресек эту попытку. Такой жест несколько смутил Родика, и он, чтобы замять неловкость, сказал:

— Мы переезжаем в новый офис. Часть мебели уже перенесли, ребята там обустраиваются. Я здесь один…

— Далеко переезжаете? — настороженно спросил Мур.

— Рядом, в соседний подъезд, на второй этаж. Поговорим, а потом я покажу нашу новую обитель. Рассаживайтесь, стулья пока еще остались.

— Не буду буксовать. Предварительные договоренности у нас есть, — начал Мур. — С этого момента, Родион Иванович, все вопросы ты можешь адресовать Алексею. Связь в любое время дня и ночи. Он тебе расскажет, как это делать. Алексей — конкретный мужчина. Ты это поймешь, Родион Иванович, в процессе общения. Я объяснил ему, что ты человек для меня не посторонний, но вмешиваться в ваши отношения не буду. Вы почти ровесники и, думаю, общий язык быстро найдете. На этом я вас покидаю. Еще раз повторяю: все вопросы задавай Алексею. До свиданья.

Мур поднялся со стула и, как бы не замечая немого вопроса Родика, вышел из кабинета. Воцарилась напряженная тишина, в которой отчетливо было слышно, как хлопнула входная дверь.

— Так… — протянул Родик. — Вообще-то вопросов у меня много. Опыта такой э… э… работы у меня нет. Если вы не возражаете…

— Родион Иванович, давайте сразу договоримся: мы к вам на работу не нанимаемся. Мы ваши партнеры, участвующие в прибылях.

— Да? И в каких процентах? — растерялся Родик.

— С учетом ваших рекомендаций — пять процентов.

— А как будем их считать?

— Мы вам полностью доверяем.

— Доверяй, но проверяй. Я бы не хотел, чтобы возникли подозрения, даже малейшие. Может, лучше обсудить какую-нибудь ежемесячную сумму?

— Мы же договорились, что взаимодействуем как партнеры.

— Вы это предложили, но мы еще ни о чем не договорились.

— Мы думали, что договорились. Если вы не хотите договариваться, то мы пойдем…

— Я просто рассуждаю вслух. Меня беспокоит способ расчета. Что делать, если прибыли нет? Так ведь бывает.

— Вы и ваши партнеры, с которыми, кстати, мы хотим познакомиться, никаких средств ежемесячно не получаете?

— У нас есть ежемесячная зарплата. От такой формы взаиморасчетов вы же отказываетесь…

— Если прибыли не будет, то и оплаты не надо.

— А обращаться к вам при этом я имею право?

— Конечно.

— Кстати, по каким вообще вопросам к вам можно обращаться?

— По любым. Мы даже способны помочь и в коммерции, и в кредитах. Не думайте, что мы ничего не понимаем — у нас высшее образование. Я и, кстати, познакомьтесь, Игорь, закончили Институт физкультуры. Мы с вами в каком-то смысле братья по несчастью. Так жизнь повернулась. Ведь, как мы знаем, вы коммерцией не так давно занимаетесь.

— Как считать… На войне год — за три, а в этой жизни…

— Мы не об этом. Вы сильно не парьтесь. Начнем общаться, а там видно будет.

— Я так не привык. Мне хотелось бы расставить все точки над «i», а то по моему опыту…

— Что мы не расставили? Пять процентов от прибыли вас устраивает?

— Устраивает, но…

— Вот и хорошо. Слова сказаны. Непоняток нет.

— Хорошо, договорились… — поняв, что послать этих людей ко всем чертям он уже не может, согласился Родик. — Пойдемте, покажу вам новый офис и познакомлю с моими партнерами.

36 глава

Мы часто приписываем обстоятельствам то, чему сами являемся причиною.

Джерандо

— Родик, Михаил Абрамович сообщил, что ты надумал закрыть мое направление. Это правда? — накрывая к ужину, спросила Лена.

— Громко сказано… Какое там направление? Развлекуха. Она тебя от дома и воспитания ребенка только отвлекает. Конечно, приятно по заграницам мотаться и ни за что не отвечать. Я после того нашего совещания, когда ты вместе с Юрой всех убеждала в рентабельности, подсчитал: прибыли от твоего, как ты называешь, «направления» нет. Только проблемы.

— Думаю, что прибыль есть, и проблемы я сама все решаю.

— Ты не думай, ты считай. Только все считай. А еще учти долю своего «направления» в общем обороте. Если ее вообще можно назвать долей. Скорее, это в пределах погрешности — ноль. А вот во временных затратах — действительно доля. Причем в ней львиная часть моего времени. В общем, развлекухе — конец. Лучше сиди дома. Я хоть сыт буду, и ребенок под приглядом. У Наташи начинается переходный возраст. Домашний теленок лучше заморской коровы.

— Надоели твои прибаутки. Ни к селу ни к городу они у тебя. А как же налаженные связи, обещания?

— Никак. Ты что, кому-то должна?

— Нет, но…

— Так в чем вопрос?

— Мы тут один завод подключили, очень интересный. Директора заинтересовали…

— Какой завод? Мне никто ничего не говорил.

— Да тут… под Москвой. Недалеко от моего родного города. Они бусы делают, народный промысел. До революции «Русское Мурано» назывался.

— Ну и забудь про этот завод.

— Не так все просто. Мне его очень серьезные люди через маму порекомендовали. Мы уже много чего наобещали. Обидятся… И мама обидится. Ты и так к ней не приезжаешь.

— О-хо-хо, еще и тещу приплели… Завод, говоришь… А большой?

— Да нет. Человек двести работает.

— Интересно… Тут у меня всякие мысли о приватизации бродят. Надо на этот заводик подъехать. Бусы их меня мало интересуют, а вот помещения… Сегодня вторник… Договорись на четверг о встрече с директором. Мы с Юрой к нему подъедем. Если производство достойное, то я его лучше, чем ты, заинтересую. Бусы — это чепуха. Возможен иной расклад…

— О чем ты?

— Рано говорить. Надо сначала с директором пообщаться. Юру запустим на производство, пусть бусы изучает. Чем черт не шутит… Вдруг там действительно что-то уникальное и Юре это поможет вылезти из такой же проблемы, что и у тебя.

— Ты и Юрино производство хочешь закрыть?

— А что делать? Я деньги печатать не умею! Я их с трудом зарабатываю и, как ни обидно, слишком легко теряю. Социализм кончился, каждому по потребностям никто не дает. Да и вообще никто ничего не дает, только пытается отнять. Кроме тебя, это, по-моему, все давно поняли. Благотворительность — благородное дело, но у нас на нее нет средств. В будущем — посмотрим. А сейчас не до жиру, быть бы живу.

— Значит, то, чем я занимаюсь, благотворительность… Жир… Может, мы иждивенцы?

— С моей позиции, к сожалению, да. Вы отвлекаете средства и время. И первое, и второе можно использовать намного эффективнее. За период оборота по твоей деятельности можно сделать четыре-пять оборотов по линии Серафимы, а на каждом обороте прибыль выше, чем у тебя. Подумай и не обижайся. Кроме того, домашних забот у тебя полно, а ты им не уделяешь достаточно внимания…

— Так бы и сказал, что в этом причина. А то оборот, прибыль…

— Все в жизни взаимосвязано. Вот опять мне приходится есть магазинные пельмени. Скоро язву желудка наедим. А готовить домашнюю пищу тебе некогда. Наташка после школы неизвестно где околачивается. В доме бардак. Я тут брюки сам гладил. Рубашки в прачечную сдаешь, их там портят — пуговицы отрывают, воротники ломают. Ты даже об этом не знаешь. Наташка мне пуговицы пришивает… В общем, хватит. Дебатируй со своими прежними приятельницами. Если исключить Лену, которая со мной в Венесуэлу ездила, все остальные такие же, как ты…

— Какие — такие?

— Активные бездельники. Спиногрызы.

— Ах ты!.. — бросив со звоном вилку на тарелку, взвизгнула жена и выбежала из столовой, громко хлопнув дверью.

«Раньше себе такого не позволяла, — подумал Родик, с ненавистью протыкая вилкой пельмень. — Что-то я упустил, занимаясь этой проклятой коммерцией. А может, так и должно быть. Развестись, что ли? Наташку жалко. Однако чему быть, того не миновать…»

Размышлять дальше на все чаще приходящие в голову фаталистические темы Родику не хотелось. Взяв со стола бутылку пива, он переместился в любимое кресло и увеличил громкость телевизора. Транслировалась программа «Время», содержание которой Родика совершенно не интересовало. По привычке он ждал прогноза погоды, после которого, пропустив мимо ушей спортивные новости, можно было сквозь полудрему посмотреть какой-нибудь старый фильм. Сегодня имелась надежда досидеть до его конца, поскольку обиженная жена если и появится, то лишь для того, чтобы убрать со стола. Наташа же из солидарности с ней устроится спать в спальне, в лучшем случае пожелав папочке спокойной ночи.

37 глава

Наш путь начертан нашими склонностями и способностями.

П. Буаст

В новом офисе Родик решил не делать отдельных кабинетов ни для себя, ни для других сотрудников. Он теперь состоял всего из двух комнат. В одной размещались сотрудники, включая Родика и Михаила Абрамовича. В другой, не жалея средств, оборудовали переговорную зону, где предполагалось проводить совещания, собрания и различные конфиденциальные мероприятия. Такое новшество диктовалось как соображениями экономии, так и изменением деятельности.

Сегодня в помещении было непривычно людно. Юра читал газету и ждал, пока Родик освободится, чтобы ехать на завод по производству стеклянных бус. Взятая на работу бухгалтер о чем-то беседовала с Серафимой. От Саши приехал курьер, с пачкой документов он ожидал распоряжений. Родик, возбужденно вращаясь на кресле, обращался то к Ключевскому, сидевшему с видом страдальца на краешке стула, то к Михаилу Абрамовичу.

— Ситуация на Павелецкой-товарной — дикая! Вашим гарантийным письмам, Вадим Николаевич, никто уже не верит. Вы должны четко понять, что денег, которые вам обещают несколько месяцев, нет и не будет. Прекратите тешить себя иллюзиями! Последняя наша надежда на болгар, но и она тает на глазах. Думаю, что в течение недели с ними все прояснится. Дай бог, чтобы что-то выгорело. Сейчас вместе с Михаилом Абрамовичем берите ноги в руки — и на Павелецкую. Делайте что угодно, но продлите хранение хотя бы дней на десять. В конце концов, Вадим Николаевич, заплатите им еще что-нибудь. Я вам предлагал оформить кредит. Что вы тянете?..

— Я не уверен… Вернее, уверен, что платеж пошел. Кредит никакой не нужен. Извините уж, уважаемый Родион Иванович…

— Ну, мечтайте, мечтайте… Позволю себе напомнить, что ответственность и по-человечески, и формально — на вас. В общем, как хотите, но хранение продлите.

— У меня столько денег нет, уважаемый Родион Иванович!

— Дайте взятку тысяч пятьдесят. На взятку, думаю, есть?

— Столько найду, но кому и как дать?.. Вы же меня знаете…

— Обратитесь к Михаилу Абрамовичу, он найдет кому дать. Все… Я очень тороплюсь. У меня важная встреча, а ехать туда почти сто верст… Михаил Абрамович, берите дело в свои руки. Вперед, на Павелецкую! Кстати, захватите там пару ящиков противогазов. А вы, Вадим Николаевич, думайте о кредите и…

— Родион Иванович, извините, что перебиваю, минуточку… Подпишите платежки, пожалуйста, — вмешалась Серафима.

— Ой, Серафимушка, ты вчера вечером не могла их мне дать? Честное слово, времени нет. Мы опаздываем, а я это не люблю.

— Срочно! Товар уйдет, а наличку не берут.

— Ладно. Давай по-быстрому. Тут все верно?

В это время зазвонил телефон.

— Родион Иванович, вас Саша, — передавая телефонную трубку, сообщил Михаил Абрамович.

— Да, Саш… Поеду сегодня мимо вас. На обратном пути заскочу… Точно не знаю. Думаю, часа в четыре… Не по телефону… С руководством завода договорился… Обсудим… Да, подпишу. Молодой человек здесь. Привет.

— Родион Иванович, пойдем на две минуты в комнату переговоров, — придержав Родика за локоть, попросил Михаил Абрамович.

— Что-то не ясно?

— Буквально две минуты…

— Что за проблема? — раздраженно спросил Родик, закрывая дверь переговорной.

— Слушай, я ведь никого не знаю на этой товарной. Кому давать деньги?

— Можно подумать, я знаю! Возьмешь Ключевского, он там со всеми знаком. Послушаешь и поймешь, от кого зависит решение. Деньги положи в конверт. Прихвати еще пару бутылок коньяка и пяток коробок конфет, раздашь при общении. Что мне тебя учить? Маленький, что ли? Деньги у Ключевского заранее забери, возможно, за ними надо куда-то заехать. Одного его не отпускай. Мне кажется, что он не в себе.

— Если денег не хватит? В этих пакгаузах безумные цены. Похоже, им действительно надо их освободить. Они в них вагоны загоняют…

— Что я тебе могу ответить? Скажешь, что довезешь. Пусть Ключевский добивает. Разберешься. Если что-то не получится, завтра утром вместе подскочим или я другие связи подключу. Есть у меня один выход на железнодорожное начальство… Кстати, напомни Ключевскому, чтобы печать своего «Континента» не забыл. Если все будет нормально, то понадобится его подпись и печать. Заодно сделай от него на себя генеральную доверенность на любые действия. Мало ли как повернется, да и чистые листочки с печатью «Континента» и подписями постарайся добыть.

— Скажи ему об этом сам.

— Нет проблем. Пошли — скажу, — выходя из переговорной, согласился Родик.

— Родик, опаздываем, — встретил их у двери Юра. — Мне еще сегодня к себе надо успеть.

— Все, едем. Вадим Николаевич, у вас печать с собой?

— Да, конечно.

— Сделайте, пожалуйста, на Михаила Абрамовича доверенность. Он текст сейчас быстренько напечатает. И чистые листы ему проштампуйте. Для чего нужна доверенность, надеюсь, понятно?

— Конечно, конечно. Подпись бухгалтера нужна?

— Можете сами за него подписаться.

— Хорошо, не волнуйтесь, пожалуйста. Сейчас все сделаю.

— Молодой человек, давайте ваши бумажки. Я их посмотрю и сам Александру Львовичу передам. Вы свободны. Общий привет. Юра, погнали…

Завод по производству стеклянных бус располагался в селе, когда-то, судя по полуразрушенной церкви и облупившимся дореволюционным каменным домам с социалистическими надстройками, зажиточном, а сегодня совершенно запущенном. Найти его оказалось легко. Еще с шоссе они заметили замаячившую за церковными маковками огромную трубу, извергающую столб черного дыма. На всякий случай Родик притормозил и, окликнув проходящую мимо женщину, убедился в правильности своего предположения. Свернув в указанном направлении на незаасфальтированную ухабистую дорогу, он вскоре увидел казенное, с плоской крышей, невзрачное одноэтажное здание, по фасаду оштукатуренное и когда-то покрашенное желтой краской. К зданию примыкали металлические ворота, на створках которых в лучших традициях пролетарского искусства были изображены красные звезды на зеленом фоне. «Архитектурный ансамбль» замыкало одноэтажное, из неоштукатуренного силикатного кирпича сооружение, являющееся, судя по стоящей в двери женщине в форменной гимнастерке, проходной завода. Родик остановился и, не выходя из автомобиля, спросил, где найти директора. Женщина доброжелательно улыбнулась и сообщила, что директор у себя в кабинете, а пройти к нему можно через главный вход. То, что она назвала главным входом, представляло собой крыльцо с бетонными, без облицовки, ступенями и козырьком, покоящимся на двух проржавевших трубах. Все это «украшала» красная с золотым тиснением табличка, извещающая о том, что здесь находится акционерное общество.

— Родик, зачем ты меня завез в эту тьмутаракань? Чего в этой деревне может быть интересного? — как бы читая мысли спутника, спросил Юра.

— Коль уж приехали, то изучим все до конца. Если дело достойно завершено, вознесет и прославит тебя оно, — следуя скорее своим принципам, чем здравому смыслу, продекламировал Родик что-то из восточной поэзии. — Пошли знакомиться с директором, и не забывай своей основной задачи.

Внутри здание было ничуть не лучше, чем снаружи. Длинный слабоосвещенный коридор, выкрашенный той же, что и ворота, зеленой масляной краской, облупившиеся двери и грязный с протертыми дырами линолеум создавали удручающую картину бесхозности.

Юра хмыкнул и указал Родику на зарешеченное окошко с надписью «КАССА», вокруг которого линолеум был буквально выдран, а стена замаслена и исписана цифрами.

— Не юродствуй. Мы не жилкомиссия. Денег небось нет, нам это на руку. Я же тебе, по-моему, все по дороге разъяснил, — укоризненно заметил Родик, двигаясь по коридору. — Поменяй настроение. Ты просто давно не бывал в госучреждениях, тем более в провинциальных.

Найти кабинет директора, несмотря на полное отсутствие людей и поясняющих надписей, оказалось легко. Родик уверенно открыл единственную в коридоре обитую коричневым дерматином дверь и очутился в комнате, где за столом работала на пишущей машинке средних лет женщина с гладко зачесанными в пучок волосами. В комнату выходили еще две двери, также обитые коричневым дерматином и, судя по прикрепленным к ним табличкам, ведущие в кабинеты директора и главного инженера.

Оторвавшись от печатания, женщина приветливо улыбнулась и сказала:

— Родион Иванович Жмакин? Директор вас ожидает. Сейчас я ему доложу о вашем прибытии. Подождите, пожалуйста, буквально минуточку…

В этот момент дверь с надписью «директор» открылась. Из-за нее появился мужчина, внешне напоминающий Адриано Челентано в фильме «Укрощение строптивой». Его небритые щеки резко контрастировали со сверкающей лысиной и короткой стрижкой еще сохранившихся волос. Он широко улыбнулся и протянул руку для приветствия.

— Жмакин, — представился Родик. — Это мой коллега, Юрий Исаакович Розенблат.

— Очень приятно. Проходите, пожалуйста, — пожимая руки, пригласил директор.

Кабинет, обшитый облупившимся от времени фанерованным ДСП, по периметру был заставлен столами с образцами продукции. На противоположной от входа стене висела в тяжелой золоченой багетовой раме картина, изображающая Ленина за работой. Под картиной стоял массивный письменный стол с приставным столиком, а вокруг него в беспорядке расположились деревянные стулья с протертой матерчатой обивкой грязно-зеленого цвета.

Родик только в кино видел подобные картины в кабинетах советских руководителей сталинской эпохи.

— Где вы взяли такой раритет? — не удержавшись, спросил он.

— Вы знаете, я ничего здесь пока не трогаю. Меня сюда перевели недавно. В старые времена я работал начальником отдела горкома партии. Потом вам известно, как все развивалось, а сейчас приватизация. Вот меня и порекомендовали. Я еще даже во всех тонкостях производства не разобрался. Завод запущен… Предыдущий директор был выбран коллективом. Что греха таить… Пропил тут все. Сняли, уголовное дело завели. Ну и меня бросили на прорыв. Занимаюсь в основном акционированием. Ну и производство не забываем… Вы знаете историю нашего завода?

— Откровенно говоря, мы о вашем заводе только два дня назад узнали. Вы до этого с руководителем одного из наших подразделений общались. Она по совместительству моя жена.

— Да-да, она со мной и договаривалась об этой встрече.

— Мы в какой-то степени коллеги. Юрий Исаакович возглавляет в нашей фирме ювелирное направление. Многие его работы имеют всемирную известность. Наши изделия с успехом экспонируются на международных выставках. Хотим познакомиться с вашими достижениями. Вдруг что-то совместное придумаем. В этом основная цель визита.

— Вообще-то мы тоже. Знамениты на всю Россию уже более ста пятидесяти лет. В первой половине прошлого века австрийцы артель здесь поставили. При проклятом царизме промысел финансировался под личным контролем самого государя и только золотыми червонцами. Вся волость здесь работала. При советской власти нас тоже не забывали — имели статус народного промысла. Мы варим стекло сами — по уникальным древним рецептам. Художники у нас свои, один даже заслуженный. Вот изделия, посмотрите… А лучше пройдем на производство. Вы как специалисты, может быть, что-нибудь подскажете.

— Что ж. Давайте посмотрим. Юрий Исаакович, отвлекитесь от выставки. Пойдемте прогуляемся…

— Одну минуточку. Можно вопрос? Более мелкий бисер вы можете делать? — указав на стенд с бисером, спросил Юра.

— Не знаю, поинтересуемся у технолога. После осмотра завода я могу пригласить всех руководителей. Правда, всех — это громко сказано. Их у нас всего двое, вернее, со мной — трое.

Завод занимал четыре здания, которые располагались на заросшем бурьяном земельном участке и соединялись дорогами, вымощенными отходами стекла. Его осмотр занял менее часа. Производство, по мнению Родика, было достаточно простым. В одном цехе готовили шихту из песка и необходимых для придания стеклу цвета химических элементов. Далее шихта расплавлялась в печах, и расплав выливался на чугунные платформы, где застывал в виде бесформенных лепешек. Лепешки отпускали, затем нагревали до пластического состояния, после чего на прессах вырубали необходимой формы заготовки. Заготовки галтовали, иногда красили, а потом собирали вручную бусы и другие украшения. Все операции осуществляли преимущественно женщины, хотя работа, особенно в заготовительном и горячем цехах, была очень тяжелой и вредной, а механизация отсутствовала.

— Почему у вас так мало мужчин? — спросил Родик директора. — Ведь работа тяжелая. По много тонн за смену ваши работницы перетаскивают.

— Ха-ха. Очень просто. В нашем населенном пункте мужчины есть только двух типов — пьющие и много пьющие. Первые находят работу в Москве, а вторые непригодны ни для чего.

— Вы бы хоть как-то механизировали подготовку шихты и погрузку полуфабриката. Я такой адский труд последний раз видел в Африке. Да и там мечтают уже об автоматизации, хотя рабочая сила ничего не стоит, мужчин много, а пьют они в лучшем случае воду.

— Конечно, вы правы. Однако мы сейчас боремся за подтверждение статуса народного промысла. При этом любая механизация — аргумент в пользу лишения нас этого статуса. А это деньги. В том числе и на реконструкцию. Тут приезжала комиссия из Министерства культуры. Знаете, что на них произвело самое сильное позитивное впечатление? Не поверите… Мы возродили одну из старых технологий, в которой для отпуска стекла мальчик должен был с тиглем четыре раза пробежать по коридору горячего цеха. Смешно? А им понравилось. Они это отдельно в акте отметили. Мол, сохраняем древние технологии.

— Интересно. А почему мальчик?

— Не знаю, так было написано. Вероятно, при гадком царизме было запрещено заставлять взрослых бегать. Шутка, конечно…

— В каждой шутке есть доля истины. Может быть, вы и правы. А где мальчика взяли? Детский труд использовать запрещено.

— Ха-ха. Девушка это была, никто ничего не понял.

— Цеха требуют капитального ремонта. Как СЭС и пожарные вас еще не закрыли? — вмешался Юра. — Просто кошмар какой-то. Вы же людей губите, вернее, женщин.

— Они молоко получают.

— Утешили. Они же уродов рожать будут, — продолжил Юра.

— Они и так уродов рожают от мужей-алкоголиков, — парировал директор. — Это я так, к слову. Конечно, вы правы. Производство надо модернизировать.

— Не проще ли закрыть и сделать другое производство, — вмешался Родик.

— А как быть с народными традициями? Это ведь достояние страны, история. В нашем крае каждый второй начинал здесь свою трудовую жизнь.

— Если следовать вашей логике, то нужно вернуть в обиход каменные орудия труда. Ведь все мы из каменного века вышли. Сделайте музей с действующими макетами производства. Найдите другие способы сохранения традиций, а на этих площадях можно развить современную деятельность с учетом специфики местной рабочей силы. Кстати… Какие на вашем заводе электрические мощности?

— Точно не скажу, но трансформаторная подстанция у нас большая. Вон тот дом около забора, видите?

— Понятно… Юрий Исаакович, вы еще что-нибудь хотите посмотреть?

— Нет. У меня сложилось полное представление.

— Давайте вернемся в ваш кабинет и обсудим некоторые вопросы. Я думаю, что для этого приглашать кого-либо из сотрудников нет смысла.

— С удовольствием послушаю мнение столичных бизнесменов. Мы тут сидим низко, видим мало. Вы вот по заграницам…

— Не прибедняйтесь, — перебил его Родик. — При социализме, вероятно, покатались на поездах «Дружбы» и в составе партийных делегаций.

— Только по социалистическим странам. Я работал в промышленном отделе, предприятия нашего города сплошь закрытые, так что в капиталистические страны не пускали.

— В социалистических странах тоже было на что посмотреть, чему поучиться. Уверен, вы не хуже нас ориентируетесь в современных условиях, просто не все нам говорите. Знаю я ваши горкомовские привычки. Да и откровенно могу сказать: не для вашего уровня этот цех. Назвать его заводом язык не поворачивается…

Директор дипломатично промолчал, якобы отвлекшись на открывание двери кабинета.

Родик не стал дальше развивать свою мысль и для заполнения паузы обратился к Юре:

— Юрий Исаакович, выскажите, пожалуйста, свое мнение о продукции завода?

— Стекло — вещь интересная, — начал Юра. — Мы знаем венецианское мурановское стекло. Из него делается масса очень популярных изделий. Стоимости на мировом рынке, в отличие от цен, которые я здесь вижу, очень высокие. На первый взгляд кажется, что это преимущество. Но, как говорят в Одессе, таки нет. Качество стекла, а особенно дизайн никуда не годятся. Продать это в Европу или Америку, полагаю, невозможно. У нас, думаю, это тоже спросом не пользуется. Поэтому первый вопрос: куда вы все это сбываете?

— До недавнего времени по госразнарядке всю продукцию покупал «Галантерейторг». Что происходило с продукцией дальше — не знаю. Сегодня… Сознаюсь: работаем во многом на склад. Система «Галантерейторга» лопнула, у них нет денег. Я создаю сбытовой отдел, но пока он еще в стадии формирования. На государство надеюсь…

— Я нечто подобное и предполагал. Надо срочно менять дизайн и качество. Мы можем вам в этом помочь. Для этого…

— Ну вот… Я так и знал! Хотите окончательно разорить завод на маркетинге, — непонятно почему возбудившись, перебил директор, вскочив из-за стола и описав круг по кабинету. — Были у меня уже такие…

— Успокойтесь, — вмешался Родик. — Слово-то какое… Куда вас дальше разорять? Скоро зарплату платить будет нечем. Вы к какому министерству относитесь?

— К Минхимпрому.

— Хорошо знаком с вашим министерством. Более серьезные предприятия плачут, оборонные заказы срывают. Средств нет, и, думаю, не появится. Не надо быть пророком, чтобы предсказать будущее вашего завода. Поверьте, Юрий Исаакович хотел лишь дать вам рекомендации. Деньги ваши нам не нужны, у нас своих хватает. Мы, наоборот, изучаем, куда можно вложить. Кстати… Если мой бесплатный совет интересует, то рискну посоветовать вам лично. Будете слушать?

— Ну-у…

— Забыть вам надо прежнюю службу, выбросить из головы возможные госсубсидии, в том числе и как народного промысла. Переориентируйтесь на коммерцию…

— С чем? У меня денег нет. Я наворовать не успел.

— А завод?

— Завод не мой.

— Так надо сделать его своим. При входе написано, что у вас акционерное общество. Значит, выпущены акции…

— Сертификаты. Каждому члену коллектива розданы.

— Вот и скупите их. Пока из вас опять народный промысел не сделали.

— На какие шиши?

— Может быть, мы дадим…

— И что я за это получу?

— Это и следует обсудить. А вот когда завод станет нашим или мы хотя бы приобретем контрольный пакет акций, поговорим о дальнейшем коммерческом его использовании. Об инвестировании наших или каких-то других денег. Только делать это надо быстро. Рискну предположить, что с должности начальника отдела горкома в эту дыру вы от безысходности попали. Кто знает, что сегодня планирует ваше начальство? Когда у них руки до вас дойдут, будет поздно. Они сами к своим рукам все приберут. Ну а уж если вы подтвердите статус народного промысла… Все… И на водку денег не хватит. А на то, что снова горкомы партии создадутся, не надейтесь. Во всяком случае, в ближайшую пятилетку.

— Картинку вы рисуете… А вдруг все вернется?

— Человек вы умный. Подумайте… Телефоны мои у вас есть. Надумаете — позвоните. Ничего не обещаю, но в коллектив приглашаю. Конечно, не с пустыми руками. А на случай, если что вернется… Сохраните партбилет. Я храню. Спасибо за экскурсию. Мы вас покидаем, было очень приятно познакомиться…

— Зачем тебе эта развалюха нужна? — садясь в машину, спросил Юра.

— С какой стороны посмотреть. Приобрести даже такой заводик — не вредно. Земли — гектаров десять. Зданий — тысяч двадцать квадратов. Трансформаторная подстанция, очистные сооружения, газ. Если думать о будущих производствах — это не самый плохой вариант. Мы от Москвы ехали меньше часа. Кроме того, в более приличные места нас не пустят, там своих уже хватает. Чужой собаке на селе житья нет. Мы же с тобой — по современным меркам — дворняжки. До власти при социализме не дотянули, и родственников подходящих нет. Вот объедками и питаемся. Объедки — тоже пища, помяни мое слово: те, кто объедками сегодня пренебрегает, скоро ох как голодать начнут. Объедки захотят, да их уже не будет.

— Философия… А ты понимаешь, сколько надо вложить, чтобы из этой рухляди что-то толковое сделать?

— Конечно, понимаю, но думаю, что намного меньше, чем если заново строить. Кроме того, часть можно будет продать.

— Спорно. Считать надо.

— Не возражаю… Не заводись. Мы еще эту лошадь не купили. Даже не приценились. Знаю только одно — на недвижимость стоит обратить внимание. Прикинь, сколько за аренду мы платим. Это же все в помойку. Если купить что-то серьезное, то в одном месте можно и офис, и склад, и производство сделать. А разъезды наши сколько стоят? Ладно машины и бензин. А время? Не забудь об имидже. Представь себе, что мы все наши производственные и коммерческие дела в одном месте разместим. Это ведь какое предприятие получится! Под него и кредиты можно хорошие брать. Да и вообще — солидно.

— Допустим. Однако кто сюда поедет работать? Тебе же объяснили, что здесь одни алкаши.

— Кадры, конечно, — вопрос из вопросов, но, во-первых, я не говорю, что на этом заводишке клин клином сошелся, надо поискать что-то и в Москве. Во-вторых, можно организовать доставку людей. Мой институт от метро далеко располагался, и сотрудников возили с работы и на работу на автобусах. Всем нравилось. Можно и по-другому придумать.

— Останемся каждый при своем мнении, — примирительно сказал Юра. — Куда дальше двигаемся? Мне сегодня к себе надо попасть, а уже три.

— Я обещал к Саше заехать. У них там вопросы какие-то, да и я хочу посмотреть… Это по дороге. Хочешь, там на городской транспорт пересядешь, а хочешь— вместе все посмотрим? Тебе все равно машину от офиса забирать.

— Некогда мне. Выбросишь меня где-нибудь в городе.

— Хорошо.

— А что там у Саши делается?

— С момента последнего собрания мало что изменилось. Производство держим только из-за кредитов. Заканчивают опытный образец маленькой терраблоковой установки, которую можно будет цеплять к легковому автомобилю. Вполне перспективно. Заказов на большие машины нет. Продуктовую палатку на территории завода открыли. Что-то продается, но прибыль чепуховая. Закрыть производство нельзя — кредит на нем висит. Металлические решетки они варить начали, но это их пока не спасает, хотя перспективно. Хочу попробовать автомобильную коммерцию на этой базе развить. У Саши для этого все имеется. О стоянке на заводе я с директором договорился.

— Не понял. В каком смысле автомобильная коммерция? Ты мне ничего не говорил.

— Два направления. Вояки технику с консервации распродают — «Уралы», «КамАЗы», «ЗИЛы». Пробеги небольшие — десять-двадцать тысяч. Цены смешные. У меня прямой выход. Буду пригонять на завод, делать предпродажку и продавать. Потребность вроде есть. Плюс к этому хочу новые грузовики в Польшу гонять, а «Жигули» здесь сбывать. Миша зондировал: там наши «ГАЗ-66» стоят пятнадцать — шестнадцать тысяч долларов. С завода я их могу брать по шестьсот-семьсот. Серафима мне уже команду водителей подобрала. Ну а с «Жигулями» — понятно…

— А что с таможней, с границей? Опять же деньги.

— С таможней проблем нет, а граница… Думаю, надо ехать с машинами и решать все на месте. Там есть специфика, но, надеюсь, преодолеем. Больше проблем с зарубежными паспортами для водителей, но поляки, может быть, на границу своих смогут прислать. Хочу первую партию машин из двадцати прогнать, пока тепло. Немного тяжеловато с деньгами, но концентрирую. Гриша должен тысяч двадцать отдать, все завтраками кормит. Миша на следующей неделе в Горький поедет — порядок покупки выяснит. Пока знаем только, что по безналу в долларах надо оплачивать. Для нас это не проблема, в банке я все уже обговорил. Ну, и заставляю Сашу расширить участок металлообработки. Во-первых, для предпродажки это необходимо, во-вторых, для выпуска решеток на окна и металлических дверей. Заказов много. Нищаем, а воров боимся все больше. Металла у нас закуплено достаточно. Гибочные станки на заводе есть, отдают бесплатно. Сварочные дела тоже все есть, покраску частично у себя будем осуществлять, а частично заводскими камерами можем воспользоваться. Они у них простаивают. Плюс лазерные установки завод предлагает взять в аренду — из металла разные декоративные элементы резать.

— Звучит хорошо. Дай бог, чтобы получилось. А как поживают противогазы?

— Проблемно. Есть надежда только на один контракт. Я в нем поставил очень жесткие условия. Жду оплату, но полученные от завода противогазы может забрать железная дорога. Мы им задолжали за хранение. Хотя как они могут забрать чужой груз, мне неизвестно, но грозят. Миша поехал давать им взятку. Если договорится о продлении хранения хотя бы на неделю, то вероятность заработать, по моим оценкам, достаточно высока. Покупатель солидный. Если же сорвется… Горим синим пламенем. Даже боюсь об этом думать, и дело не только в деньгах. Большие моральные проблемы возникнут, хуже танзанийских.

— Миша может не договориться. Ты бы лучше сам поехал. Это важнее, чем рухлядь осматривать.

— Миша там как сотрудник Ключевского. У меня есть запасной вариант давления на железнодорожников, но это тяжелая артиллерия. В крайнем случае, введу ее в бой. А светиться на железной дороге мне не нужно. Нас там не должны знать. Для них грузополучатель— Ключевский. Если что-то произойдет — пусть отвечает. Цену вопроса даже не хочу тебе называть. У нас таких денег нет и взять негде, а Ключевский может получить кредит и расплатиться хотя бы за хранение. Пока я его заставить не могу, поскольку он вбил себе в голову, что противогазы уже проданы, причем его покупателям. У него это как болезнь. «Платеж пошел, платеж пришел…» Но, думаю, что это клиника. Нет этих денег и не будет. Однако если все лопнет, то ему ничего не останется, как лезть в кредит. Я в банке предварительно узнавал: ему дадут. Правда, что будет с возвратом?.. Тут гадать на кофейной гуще только. До грозы лягушка не квакнет. Не будем о плохом…

— Согласен. Приятно, что есть перспективы. А у меня? У тебя, наверное, терпение уже иссякло… Как ни изгаляйся, а реализация только падает. Я тут дешевую продукцию из старых отходов начал делать. Камни в касты клею. На каждой операции экономлю. Все одно… Про драгметаллы уже молчу. По современным ценам это неподъемно. В общем, все глухо. Я, Родик, тебе не говорил. Подал я документы в немецкое посольство. Вот жду ответа.

— И когда этот ответ может прийти?

— Точно не знаю.

— Так ты бы узнал, а то поставишь меня в шестую позицию.

— Не обижайся. Во-первых, узнаешь первым, а во-вторых, при любом раскладе это длительный процесс. Не волнуйся, я же человек ответственный. Да и ребят своих должен трудоустроить или хотя бы как-то обеспечить на первое время.

— Ну ты меня огорошил. Хорошо подумал?

— Очень хорошо. Да и домашние хотят уезжать. Мочи нет.

— Смотри. Я тебе тут не помощник. Могу сказать лишь одно: я всегда полностью в твоем распоряжении. Ведь не встал же клин на ювелирке. Есть много другого…

— Ты же знаешь, я не буду другим заниматься. Заниматься надо тем, для чего ты рожден.

— А вдруг ты рожден не для ювелирки?

— Для нее. Я знаю. Я чувствую.

— Да-а… — протянул Родик, и в машине воцарилась гнетущая тишина. — А ты не думал, что если уедешь, то производство выгодно сохранить здесь? Дешевле. Откроешь там офис. Один вопрос — таскать изделия на недельные выставки, а другой — ювелирный центр, скажем, в Кельне. Опять же можно реанимировать наши давние геммологические задумки. Камни Урала — неподнятая целина. Коля и Володя подключатся в полную силу. Сировича можно будет подтянуть… В Неметчине камни ценят.

— Размечтался. Мне там надо еще натурализоваться, приспособиться. Язык учить…

— Это мелочи. Были бы средства. Как мне рассказывали, наши там быстро адаптируются. Подумай. Деньги найдем. Вон Гриша в Англии — как рыба в воде. Он что, умнее тебя? Да и я слегка шпрехаю.

— Давай отложим этот разговор. Еще ничего окончательно не известно. Может, все сорвется.

— Да не сорвется. Вон у меня Паша — друг детства… Ты его знаешь. Помнишь, он ездил с моей благоверной на выставку в Австралию? Там о работе договорился. Приехал, подал документы в посольство. Сейчас визу получил, на чемоданах сидит, распродает имущество. Считай, полгода прошло.

— Сколько его знаю, он все время на чемоданах сидит.

Он у тебя человек мира. Давай оставим эту тему. Твой коммерческий ум уже завелся. Сейчас нагородишь невесть чего. Рано еще об этом думать.

— Хорошо. Тебя где лучше высадить?

— Около магазина «Жигули». Я как раз хотел новые свечи взять. Да и тебе развернуться удобно.

38 глава

В серьезных делах следует заботиться не столько о том, чтобы создавать благоприятные возможности, сколько о том, чтобы их не упускать.

Ф. Ларошфуко

— Был на заводе? — спросила жена, подавая ужин.

— Был. Можешь не волноваться. Это цех из четырех корпусов, сплошное недоразумение. Для твоего «направления» там ничего интересного нет. Если не веришь — позвони Юре. Бусы эти даже аборигены, которые, как утвердил наш знаменитый бард, съели Кука, носить не будут, хотя ты с удовольствием на Гавайские острова слетала бы на пару неделек вместе со всей своей бездельной компанией. Кстати, директора завода кто-то не заинтересовал, а, скорее, напугал. Он теперь боится слова «маркетинг». Считает его синонимом ограбления.

— Все смеешься… Юмор у тебя солдафонский.

— Может быть, может быть. Хотя еще Козьма Прутков сказал, что шутить с женщиной глупо и неприлично. А если серьезно, то народная мудрость гласит, что от воды навара не будет.

— Что ты имеешь в виду?

— Да развлекуху твою. Что делаешь для закрытия «направления»?

— Как закрывать? У меня остатки товаров, приглашения на выставки. Одно участие уже оплачено, товары заказаны.

— Нашла дура игрушку — лбом орехи щелкать. Мне что, тебе письменное решение вручить? Отец сына не за то бил, что в карты играл, а за то, что отыгрывался. Даю тебе десять дней, а остатки товаров завтра в первой половине дня Серафиме на склад сдай. Весь дом барахлом сувенирным завалила. Я найду куда это все деть. Да, подготовь завершающий отчет. Денег больше ни копейки не получишь.

— Как не получу? Ко мне завтра из Ростова с вазами приезжают. Я же заказала…

— Ко мне направь, я разберусь. Вообще вали все на меня, если не можешь людям прямо сказать, что денег нет. Раньше тебя такие мелочи не смущали. Да уж… С кем поведешься, от того и наберешься. Деятели искусства хреновы…

— В чем не понимаешь, о том не суди.

— Ну, конечно! Куда нам в калашный ряд.

— Что-то ты сегодня пословицами сыплешь. Обычно это не к добру. Поругаться хочешь?

— Нет, просто мы с Юрой из деревни приехали, настроение такое — народное. Не все же витают в искусстве. Кому-то надо и на грешной земле…

— Ладно, кончай издеваться. Ешь. Может, водки дать?

— Давай, но не думай, что разговор закончен. Тут родственные связи не помогут, дело принципа. Не доводи до греха.

— Ладно… Кстати, Сирович звонил…

— Из Танзании?

— Нет. Он здесь, в Москве. Кажется, вчера прилетел. Просил позвонить.

— Что же сразу не сказала?

— Забыла. С твоим ором вообще голову можно потерять.

— Опять шарманку завела… Тебе налить?

— Чуть-чуть.

Поужинав, Родик пересел в кресло и набрал домашний телефон Сировича.

— Игорь Николаевич, добрый вечер! Приветствую вас на родной земле. Когда прилетели?

— Вот уже второй день в Москве. Наслышан о проблемах с кардамоном…

— От кого?

— От танзанийцев, естественно. В Москве пока ни с кем не общался. Нас встретил какой-то неизвестный человек. Я удивился, что вас не было, но мне никто ничего не пояснил. Устал с дороги страшно и поэтому вчера не связался. Сегодня с утра звонил Юре — сказали, что вы вместе куда-то уехали на целый день.

— Понятно… У нас масса очень неприятных перемен… Разговор не телефонный. Из-за этого не знал о вашем приезде. Давайте сделаем так… Вы сейчас позвоните Григорию Михайловичу домой или в офис, договоритесь с ним о встрече, а после встречи заходите ко мне. Я целый день завтра буду на месте. У меня офис теперь в соседнем подъезде на втором этаже. Думаю, что из разговора с Григорием Михайловичем вы многое поймете…

— Вы меня заинтриговали. А я удивился, что вы со мной на связь не выходите. Все какие-то незнакомые люди.

— Как у вас завершилась экспедиция? В последнее время Рифат стращал нас проблемами с «Де Бирсом» и старателями. Сделать что-то в этом плане никто уже не мог. Все обошлось?

— Как сказать. Проблемы были вполне серьезные. Нас даже два дня продержали в заложниках, когда мы сделали шурфы на якобы чужом участке. Там понятие «свой-чужой» несколько своеобразное. Потом, то ли поняв, что мы пока никому конкуренцию не составляем, то ли переговорив с нашими африканскими партнерами, — отпустили. Все вернули, даже ружья, которые вы прислали. Кстати, они не пригодились. Только лишняя ноша образовалась. В будущем надо оснащаться по-другому. Я теперь многое понял. Несмотря ни на что, материал мы получили богатый. Коллекция образцов — просто замечательная. С таможней мистер Мбаго помог. Встретимся — я вам продемонстрирую. Ну а перспективы я в письмах излагал. Они, по моему мнению, весьма и весьма… Тут не мне решать.

— С принятием решения по дальнейшим работам в Танзании много принципиальных проблем. Да, кстати, скажите Григорию Михайловичу о нашей беседе.

— Ничего не понимаю…

— Я тоже не все понимаю, но у нас, пока вы отсутствовали, установились новые правила игры. Мы разделились. Григорий Михайлович сам по себе. Боря меня больше не интересует. Я даже не знаю, где он находится. Все остальные со мной. Совместные предприятия остались за Григорием Михайловичем. Поэтому прежде всего вам надо встретиться с ним. И потому вам приходится общаться с другими людьми. Большего сейчас сказать не могу. Поговорите с Айзинским, а потом вместе подумаем, что делать дальше.

— А как поживает Михаил Абрамович?

— Все по-старому, трудится. Он в связи с нашим разделением вошел в учредители отделившегося от эспэ товарищества. По должности он теперь мой заместитель. Сейчас с вами попрощаюсь и перезвоню ему. Обрадую, что вы наконец в Москве.

— От меня большой привет ему передавайте. Надеюсь, что завтра его увижу.

— Обязательно передам. Вашим всем от меня тоже огромный привет. Недельку отдохнете, а в следующую пятницу с женой приглашаю вас отметить приезд. Место уточню. Пообщаемся в неформальной обстановке.

— Спасибо. С удовольствием воспользуемся вашим гостеприимством. Отвыкли, знаете ли, уже от этого. Там в Африке все не так, как у нас. Да что мне вам говорить? Вы сами все это лучше меня знаете. Хотя Танзания меня заворожила. Какая чудесная страна… А люди…

— У меня похожие ощущения. Я переменил свое отношение к африканцам… Обсудим это под нашу водочку с нашими закусками. Небось от соленых грибочков, огурчиков и капустки отвыкли?

— Не напоминайте! Уже слюнки текут. Дома, к сожалению, этого ничего нет. Весна, все зимние запасы уничтожили. Правда, водочкой уже побаловался.

— Дело поправимое. Обещаю. Еще раз жене большой привет, хотя мы с ней знакомы только по телефону. В пятницу, надеюсь, познакомимся лично. Спокойной ночи.

— Спасибо. До встречи.

«Да, некрасиво получилось, — подумал Родик, разъединяя телефонную линию. — Паразит все же Гриша. Мог бы предупредить о приезде. Думаю, Игорь Николаевич поймет и сумеет отделить мух от котлет… Надо Мише позвонить. Что-то его давно не слышно…»

— Миша, куда ты пропал? Я тебе раз десять сегодня звонил, трубку никто не берет. Сам бы мог набрать Сашу. Ты же знаешь, что я там. Волнуюсь. Как дела?

— Да вот только до телефона добрался… Похвастаться нечем. Мы с Ключевским все обошли. Глухая стена. Требуют, чтобы деньги за хранение перевели, а противогазы срочно забирали. Им пакгаузы нужны.

— Что, и взятку не берут?

— Не берут… Я даже стал подозревать сговор с кем-нибудь из наших покупателей. Они у нас противогазы возьмут в качестве компенсации долга, а потом продадут.

— Это вряд ли. Забрать — не просто. В конечном счете противогазы — собственность завода. Надо либо согласие завода, либо какое-то решение суда. Первое — маловероятно, второе — требует месяцев, а они даже претензию еще не направили. Вероятно, вы что-то недоработали. Не с теми начальниками общались.

— Думаю, что ты ошибаешься. У них действительно производственные проблемы.

— Как говорил великий вождь пролетариата, начиная любую свою речь: «Не надо думать…» Я завтра сам займусь этим вопросом. Пойду сверху. Есть у меня в министерстве один хороший знакомый, мы с ним в Душанбе много раз водку пили у начальника дороги. Может, и без взятки обойдется. Вечером позвоню ему, приглашу завтра в «Метрополе» пообедать… Больше меня волнуют болгары. Надо надавить на них.

— Тут я ничем помочь не могу. Кстати… Звонил из Душанбе Саша. Он все в таможне оформил. Завтра надо ехать в Домодедово. Если не возражаешь, то я этим займусь.

— Конечно. Кстати, интересно в Таджикистане… Митинги, массовые беспорядки, а чиновники как воровали, так и воруют. Война войной, а обед по расписанию. Любопытно… Надо Абдулло Рахимовичу позвонить. Еще раз извиниться за пустые хлопоты с Гришиным гарантийным письмом. Заодно напомнить про долг — он так ничего и не вернул. Может быть, с «Волгами» что-то прояснилось, а нет — пусть деньги отдает, а то они вообще скоро обесценятся.

— Я не в курсе. А много там денег? Может, на оплату хранения противогазов хватит?

— Миш, не дури! Я уже тебе сто раз объяснял. Опять с Ключевским наобщался. Я не собираюсь даже копейку на это тратить, пока не получу оплат по контракту. Причин для этого масса, и из них финансовая — на самом последнем месте. Тебе надо пояснить?

— Не надо. Это я так, к слову…

— Ладно, проехали. Хоть прям, да упрям. Пойми, мы можем попасть под такую раздачу, что мало не покажется. Хватит об этом. Знаешь… Сирович возвратился. Сейчас только с ним разговаривал. Завтра появится. Гриша его даже сам не встретил и нам ничего не сказал. А ты в свое время твердил, что Гриша хороший… Он продолжает гадить. Я Игорю Николаевичу по телефону все объяснять не стал. Пусть Гриша ему сначала свою версию поведает. Жаль, что его работа коту под хвост пойдет.

— Ты не совсем прав. Игорь Николаевич имеет право выбора. С кем ему дальше работать, что ему дальше делать — он должен определить сам. Может, он с нами захочет сотрудничать?

— Да, но результаты его танзанийских трудов — собственность эспэ.

— Это нигде не зафиксировано. Деньги потрачены твои. За Гришей остались по эспэ только регистрационные бумаги и урегулирование проблем с кардамоном. О камнях никто и ничего не оговаривал. Послушаем завтра Сировича…

— Я не уверен в твоей правоте, но подумать в этом направлении стоит… Согласен, что отметать сделанное не надо. Гриша к каменным делам вкуса не имеет. Подумаю. Хотя если логично рассудить, то это уже не наше.

— Как раз, если логично рассудить, — наше. Люди — наши, деньги — наши, даже идея — наша. Пока ты не появился, Гриша ни о камнях, ни о геологоразведке даже не помышлял.

— Ну возможно… Мы вошли на тропу войны, а на войне средств не выбирают. Я постоянно об этом думаю. Во мне борются два чувства — как у девочки, готовой лишиться невинности. Хотя я девственность в борьбе с Гришей уже потерял, но не хочу в это верить. Неужели бизнес — это война, в которой все средства хороши, и я стану или стал таким же, как Гриша?

— Война, не война… Мог ли нормальный, внешне интеллигентный человек при социализме поступить так, как Боря? Немыслимо.

— Социализм всех уравнивал. Хотя, наверное, случалось разное. Это в нашей среде и в наше время такое было немыслимо, а вообще-то известны и более подлые ситуации. Вспомни сталинизм. Доносы писали, чтобы должность или квартиру получить. У Бори, вероятно, были более веские причины. А про капитализм хорошо сказал Фейхтвангер. Тоже не сахар.

— Сталинизм — это страх, а у Фейхтвангера — бизнес. Самое важное — деньги. Я с тобой не согласен. Полагаю, что у Бори фейхтвангеровский расклад. За деньги идет не борьба, а война. Война любыми средствами. Мы движемся именно в этом направлении, и Боря тому — яркий пример.

— Но ведь в этой войне участвуют и нормальные люди. Опять же, читай классику. Может быть, есть шанс на мирное сосуществование? Компромисс, в конце концов. А таких борь жизнь накажет и выкинет.

— Ты уж очень углубился. Не знаю я… Меня тоже эти вопросы мучают. Ведь нет у нас сегодня другого пути. Во всяком случае, у меня. Ты хоть можешь уйти в свою науку. А мне некуда. Только частное предпринимательство.

Ты хоть умеешь бороться, а я нет. Правда, в любой войне есть передовая, а есть и тыл. Мое место, наверное, в тылу.

— Твои рассуждения верны, если есть армия. А есть ли она? Во всяком случае, у нас? Заградительные отряды есть. Их много. Враг существует. Армии, полагаю, нет, а один в поле не воин. Или воин?

— Коллектив-то у нас все-таки создался, однако роль личности первостепенна.

— Ладно. Оставим до утра, оно мудренее. Кстати, у Саши все вполне складывается. Что там в Польше?

— Тоже все нормально, но не по телефону.

— Хорошо. Спокойной ночи!

— И тебе.

Сирович появился в офисе после обеда. Родика при виде его захлестнула волна теплых чувств.

— Рад встрече, Игорь Николаевич! — нисколько не кривя душой, поприветствовал Родик. — Прекрасно выглядите! Африканский загар вам к лицу. Правда, похудели. Устали?

— Устал, но полон сил. Поездка, как я вам писал, чрезвычайно интересная и, я осмелюсь утверждать, продуктивная. Недели через две выдам отчет. Сейчас могу доложить основное. Есть промышленные запасы и камней, и золота. Причем на участках, никем не занятых. Данные эти мы, как вы и просили, не афишировали. Даже господин Луспа не имеет всей информации. Мы танзанийцам выдавали результаты главным образом по занятым участкам. Важно и другое: мы разведали месторождения камней, не встречающихся или редко встречающихся в других странах мира: танзанит, тсаворит, зеленый турмалин. Можно говорить о частичной или полной монополизации рынка. В общем, не буду сейчас загружать вас. Систематизирую, опишу, и поговорим более аргументированно.

— Все, что вы рассказываете, очень занимательно. Однако боюсь, что на сегодня это — не более чем научно-исследовательская работа. Страшно об этом сожалею. Боря практически поставил крест на Танзании. И по ряду причин это явилось поводом для полного разрыва с Айзинским. Танзанийское эспэ осталось у Григория Михайловича…

— Что произошло?

— Вы же говорили, что в курсе дела.

— Я в курсе, что был пожар, который уничтожил часть запасов кардамона. Новый урожай еще не созрел, и все сроки сильно сдвигаются. Это, конечно, печально, но не смертельно…

— Любопытно. А что вам поведал Гриша?

— Ничего. Выслушал меня, и все. Похвалил.

— Еще любопытнее. Ну, тогда я опишу вам действительное положение. Только пообещайте: если потребуется кому-то это пересказать, вы сначала согласуете содержание рассказа со мной. Особенно это касается Рифата и танзанийцев.

— Хорошо… Обещаю вообще ни с кем эту тему не обсуждать.

— Это не обязательно. Слушайте…

Родик изложил Игорю Николаевичу почти все. Умолчал лишь о своих догадках насчет инициаторов их провала.

— В голове не укладывается, — пробормотал Сирович. — Зачем это все понадобилось?

— Дорогой Игорь Николаевич, у меня на этот счет есть несколько версий. Не обижайтесь на меня, но я не буду их озвучивать. Скажу только, что корни этих действий, по моему мнению, уходят туда, куда вам не стоит соваться. Я и сам имею лишь предположения.

— Поразительно! Борис Ефимович — такой приличный человек. Ученый… Однако я все равно не понимаю, как это влияет на мой… наш проект.

— Во-первых, нет денег. Все вложено в кардамон и, естественно, пропало. Во-вторых, танзанийцы рано или поздно узнают о вранье. Они тоже потеряли деньги, хотя, вероятно, пока не в курсе этого. Продление агонии — стиль, а может быть, и глубоко продуманные действия Гриши. Полагаю, что они заблокируют всю компанию, а может быть, предъявят финансовые претензии. Во всех случаях оставят себе оборудование и здания. Отношения, мягко говоря, испортятся. В общем, туда уже не сунуться…

— Не совсем с вами согласен. Финансы — не мой профиль, но позволю себе напомнить ваши слова: «Деньги всегда можно найти, было бы подо что». Есть же в стране инвесторы. Надо для начала всего тысяч триста долларов. Мы же имеем в руках конкретные результаты. Эффективность бесспорна. Блокировка со стороны танзанийцев вообще под вопросом. В случае чего найдем других партнеров, а получить проспекторские лицензии можно самостоятельно… Я теперь во всем этом неплохо ориентируюсь.

— Все намного сложнее. Конечно, время лечит разные раны, но есть и третий момент — то, что привело к сложившейся ситуации. Думаю, если мы вдруг преодолеем первые две проблемы, нам все равно не дадут действовать. Во всяком случае, в ближайшее время. Мое мнение — надо оставлять в секрете основные результаты и ждать. В стране идут быстрые изменения. Насколько быстрые и в какую сторону — не могу оценить. Однако если коммерция будет развиваться, то рано или поздно сложатся благоприятные условия.

— Что, мне не писать отчет?

— Пишите, но без тех данных, которые считаете перспективными. Сделайте формальный отчет. Отдайте Грише, он перешлет танзанийцам. Пусть дальше сам с ними разбирается.

— Не получится. Я же все рассказал Григорию Михайловичу.

— Не страшно. Более того, даже полезно. Если я правильно все понимаю, он не будет докапываться. Скорее всего, вообще не станет его читать. Если же я ошибаюсь, то мы об этом скоро узнаем и тогда решим.

— Что делать с имеющимися материалами и собранными образцами?

— Давайте сложим их в папку, опечатаем и спрячем. Думаю, это будет справедливо. Я вложил деньги, вы — труд. Пусть это будет нашим кладом. А спрячем мы его в зарубежном банке. Я в связи с противогазами узнал, как это делается. Доступ к нашему кладу будем иметь только мы, причем совместно.

— Не понял. Какие противогазы?

— Вы не в курсе… Мы тут пытаемся торговать противогазами. Составили массу контрактов и изучили некоторые особенности зарубежной банковской системы. У нас тоже это скоро внедрят. Поэтому, может быть, мы это сделаем здесь. Хотя… лучше там. Вероятно, я в ближайший месяц поеду в Европу. Готовьте папку, съездим вместе. Согласны?

— Столько информации. Можно мне денек на ее переваривание? Не подумайте, что я вам не доверяю. Просто все очень неожиданно…

— Конечно! Думайте. Анализируйте, но только обещайте не совершать никаких действий без согласования со мной. Поверьте, можно попасть в очень сложную ситуацию. Когда будете заниматься анализом, вспомните историю советского периода. Мы недалеко ушли в сторону коммерциализации или демократизации жизни. Во всех государственных организациях еще работают старые советские кадры. Они в большинстве своем либо не поддерживают перестройку, либо видят ее по-своему. Те, что видят по-своему, пытаются запустить государственные средства в коммерцию и при этом использовать служебное положение, которое до сих пор позволяло делать очень многое. Люди эти очень сложные. Для них человеческая жизнь, судьба и все другое ничего не стоят. Этому их научили в определенных учреждениях. Их даже винить за это трудно. Другие не могут забыть свои привилегии и предпринимают все возможное, чтобы их вернуть. Эти люди тоже не рассматривают судьбу одного человека. Так было и так есть. ГКЧП — это только первая ласточка. Идет передел всего и на всех уровнях. Кому больше достанется, тот и победит. Имейте в виду, что мы в этом вертепе — мелкая разменная монета. Сколько бы мы ни объединялись, на купюру нас поменять не получится. Купюры в другой сфере жизни. Хотя, может, мы сделаны из хорошего сплава, а купюра — из паршивой бумаги, но мы всегда будем валяться в лучшем случае на дне кошелька.

— Очень образно. Не уверен, Родион Иванович, что я вас полностью понимаю, а тем более — принимаю вашу сторону. Я долго не был в стране. Мне за два дня трудно все осмыслить. Не торопите меня.

— Кстати, Игорь Николаевич, как у вас с работой? Что в Академии?

— Что там может быть? Пока я отсутствовал, наверное, ничего не изменилось. Я еще на работу не ездил.

— Я спрашиваю в плане финансов. Не обижайтесь, но как у вас с деньгами?

— Плохо. У жены в институте преобразования. Изменили сетку окладов, перестали платить премии.

— Переходите ко мне. У нас с зарплатой лучше.

— А что я буду делать? Я ведь коммерции не обучен.

— Я тоже, однако, работаю. Сейчас коммерции каждый вынужден учиться. Помните, как у большевиков? Каждая кухарка должна уметь руководить страной. Не будем упрощать, но полагаю, что у вас проблем в этом плане не возникнет. Пока же работа найдется у Юры. Возможно, по ряду причин, очень много работы. Не обещаю научной деятельности, но достойную зарплату гарантирую. Юра стоит на пороге больших перемен, и человек вашего уровня нам потребуется. Если мое предложение интересно, то скажите. Я с Юрой переговорю.

— А можно сначала я с ним сам пообщаюсь?

— Конечно. В общем, жду от вас звонка, и не забудьте про пятницу. Выпьем, и я вам еще что-нибудь поведаю из хроник современной России. Кстати, я тут выписал вам небольшую премию…

— Что вы, что вы! Деньги у нас есть, не надо.

— Это решение общего собрания. Я его только исполняю. Отказ неуместен. Вы же завершили большую работу.

— Ох, спасибо! Неудобно, ей-богу.

39 глава

Храм снесен, храма уже нет, но он есть.

Китайская мудрость

Родик вышел из офиса и невольно остановился, удивившись безоблачности озаренного заходящим солнцем неба.

«Совсем заработался, — в очередной раз подумал он. — Ничего вокруг не замечаю. Кручусь как белка в колесе. Офис — машина — склад — дом — телевизор. Вся жизнь через окно. Даже неба не вижу. Только светофоры, грязные мостовые, замызганные машины, стены и чужую жизнь. Для чего мне это? Раньше хоть по стране ездил, за границу, обстановку менял и как-то развлекался…»

Вой сирены вернул его в реальность. За размышлениями Родик забыл отключить сигнализацию и открыл дверь. Чертыхнувшись, он начал нажимать на кнопки брелка, но сирена продолжала выть. Сообразив, что надо закрыть дверь, а потом отключить сигнализацию, Родик наконец справился с ней, бросил портфель в машину, уселся за руль и попытался закрыть дверь. Это не получилось. Кто-то ее удерживал. Родик обернулся и увидел сначала человеческую руку, а потом голубой берет, из-под которого клинышком торчала седоватая бородка.

— Родион Иванович! — услышал он знакомый голос, имитирующий Ленинское грассирование. — Пламенный вам революционный привет от пролетариев художественного цеха.

Родик узнал своего случайного знакомого с ленинской бородкой, компания которого сгладила, а может быть, даже предотвратила психологический срыв после Гришиного демарша. Он вышел из машины и протянул руку для приветствия.

— Рад вас видеть, Александр Николаевич. Все работаете под вождя пролетариата? Я думал, что вы это делаете только в особых, банных случаях.

— Совершенно верно, товарищ, — продолжая грассировать по-ленински, шутливо отозвался Александр Николаевич. — Сегодня особый случай. Я вас здесь давно поджидаю. В прошлый раз мы с явки уходили быстро и даже не обменялись номерами телефонов. Я перед вами в неоплатном долгу. Вот, получил пенсию и решил сделать ответный ход — позвать вас на свою явочную квартиру для обсуждения текущего момента за рюмкой чая.

— Хо-хо-хо! Очень приятно слышать! Даже на душе полегчало. Однако зачем какой-то ответный ход? За хлеб-соль не платят. Общение с вами доставило мне удовольствие.

— Вот и продолжим. Не вздумайте отказываться, обидите старика. Приглашаю вас к себе домой. Я всякие вкусности купил, водочка есть. Так что, думаю, хорошо сможем угоститься и пообщаться. Покажу вам много интересных фотографий. Песни попоем под гитару… Уважьте.

Родик был приятно поражен, и хотя на вечер у него имелись планы, он не нашел в себе сил отклонить предложение, а в душе даже обрадовался возможности сменить обстановку. Человек этот, несмотря на массу странностей, его не раздражал, а, скорее, наоборот. Дурашливое же подражание Ленину, которое он начал демонстрировать еще при прошлой встрече, в голом виде в банной парной, выглядело вполне комично. Александр Николаевич явно обладал актерскими способностями, а прищур глаз делал его сходство с вождем пролетариата чуть ли не фотографическим.

— Спасибо, тронут. Садитесь в машину. Покажете, как к вам ехать. Надеюсь, вы не обидетесь, если по дороге мы заскочим в магазин и несколько увеличим наши съестные запасы?

— Не стоит. У меня все необходимое есть.

— Я не сомневаюсь. Однако, во-первых, мама учила меня, что с пустыми руками в гости не ходят, а во-вторых, вы же видели, сколько я пью. Все равно придется бежать за водкой. Лучше запасемся заранее.

— Это естественное дело. Водки всегда не хватает. Ее также не хватит, если мы сейчас пополним, как вы выразились, съестные запасы.

— Все же вы меня не переубедили. Женщины в доме имеются?

— Вы, наверное, забыли. Я же вам говорил, что совершенно одинок.

— Ну, значит, цветы и конфеты покупать не будем.

— Коль уж вы решили ехать в магазин, то конфеты как раз купить можно. У меня их нет, а я, грешен, люблю, знаете ли, сладкое, но редко могу себя побаловать. Зато чаек у меня отменный есть. Настоящий индийский — «Три слона». Помните, мы выставку мою смотрели? Так вот, в библиотеке, как бы в благодарность, мне продовольственный набор презентовали. И в нем этот замечательный чай был.

— Вот видите, как хорошо все складывается. Как говорят в народе, «выпей чайку — забудешь тоску», а мы еще и водочки выпьем. Каков наш маршрут?

— На Башиловку. Мой дом прямо напротив стадиона. Слева, чуть в глубь дворов. Удобно повернуть налево, не доезжая стадиона.

— Так мы с вами почти соседи. Я разве вам в прошлый раз не говорил, где живу?

— Нет. Мы на крыльце бани распрощались. Вами повелевало настроение. Что-то очень вас угнетало…

— Извините, если что-то не так было. Действительно, лишнего принял, или перепарился, или то и другое вместе. Тяжелый у меня тот день был.

— Что вы! Вы мне просто праздник устроили. Да еще и деньгами ссудили. Я на эти деньги до дня получения пенсии дотянул. Вы не думайте, я отдам…

— Забудьте об этом. Это же был подарок. А живу я прямо напротив бань, так что нас всего квартал разделяет.

Совершив круг по родному району и добыв, воспользовавшись блатом, в магазине вареную колбасу, пачку пельменей, шоколадно-вафельный торт и две бутылки водки, Родик оказался в двухкомнатной квартире на третьем этаже стандартного пятиэтажного дома хрущевской эпохи. Хотя по всем признакам в квартире давно не делали ремонта и не меняли мебели, обстановка была вполне уютной, а главное — радовала чистотой и порядком.

— Вот мы и дома. Надевайте тапочки и проходите в столовую. Здесь у меня одновременно спальня и мой кабинет. Туда не приглашаю, там рабочий беспорядок. Никак не могу отучить себя работать. Знаю, что никому не нужны мои художества, а вот все пишу. Рука, правда, стала не та. Трясется…

— Похвастайтесь. Я живопись люблю.

— Обязательно. Мне ведь это тоже очень нужно… Буду надоедать — сразу скажите. Однако сначала накрою на стол. Присаживайтесь в это кресло. Журнальчики старые полистайте. Вот в этом, кстати, про меня статья есть, а здесь, обратите внимание, мои карикатурки. Подписи тоже мои.

Вскоре на столе появились тарелочки, мельхиоровые вилки, хрустальные рюмки, высокие цилиндрической формы стаканы с нарисованными на них ретроавтомобилями, бутылки водки и разной формы вазочки с закусками.

— Ваши пельмени отварим чуть позже, я поставил кипятить воду. Прошу к столу.

— Спасибо. Соленые огурчики и капустку сами делали?

— К сожалению, нет. На нашем рынке приобрел. Люблю по рынку походить, попробовать все. Как они сохраняют эти соленья так, что они до сих пор хрустящие и свежие?

— Погреба имеют. Мы в городах погреба холодильниками заменили и думаем, что это здорово, прогресс. На самом деле это не так. В погребе, если, конечно, правильно сделан, особая атмосфера устанавливается. Какое-то естественное равновесие температуры, микроорганизмов, кислорода и бог весть чего еще. Народная мудрость. Думаю, что еще настанет время, когда мы начнем это понимать. Ну, давайте за встречу выпьем…

— С удовольствием. Мне в прошлый раз показалось, что вы были чем-то очень удручены. Пусть ваши заботы растворятся в этой рюмке водки.

— Если бы так легко можно было решить все проблемы…

— Какие у вас, у молодежи, проблемы? Это мы, старики, все думаем о вечном. Считаем, сколько лет до смерти осталось. Анализируем, что успели, а что нет.

— Хочется все запланированное сделать, но успеть всего нельзя, хотя к этому и надо стремиться. Я так всегда стараюсь жить. Меня это вполне устраивает. А мучает не это… Я никак не могу в нашу перестройку вписаться. Раньше было все ясно: школа, институт, карьера. Я карьеру делал целеустремленно — карьеру в хорошем понимании этого слова. Без подлости, без подсиживания, как говорится, с открытым забралом. Ставил цель — достигал. Получалось хорошо. Казалось, уже достиг всего, к чему стремился, и можно поработать для души. Нравилось мне очень то, чем я занимался. Материально тоже все было нормально. Хороший средний уровень советского человека — квартира, дача, автомашина, достойная зарплата. Полно друзей, любимая жена, дочь. В общем, даже лучше, чем у многих. Кое-кто завидовал. Да и сам я собой был доволен…

Началась перестройка. Многое радовало. Появились материальные рычаги для ускорения разработок и их внедрения. Работать стало легче, приятнее. Пришла некая эйфория. Во всяком случае на моем поприще. Однако длилось это недолго. Все рухнуло в один день. Я понял, что все мы глубоко ошибались. Ушел с работы, забрал партийные документы и начал собственное дело, являющееся продолжением прежнего любимого занятия. Цель моей жизни не изменилась, но существование наполнилось совершенно новыми возможностями, о которых при социализме можно было только мечтать. Работал я много, с удовольствием, но начал замечать, что конечный результат не достигается. Что-то в цепочке разладилось: за одно возьмусь — конца не видно, на другое переключусь — обвал. Стал расширять деятельность. Дошел до того, что ложки и вилки изготавливал и одежду шил. И это после ядерной физики да с докторской степенью! Осознал, захотел большего. Начал метаться в поисках, занялся чистой коммерцией. Тут еще незнакомые законы капиталистической экономики приплелись. Денег стало не хватать. Раньше о них особенно не думалось, а тут зарплату людям платить нечем. В кредиты залез, и вообще все мысли вокруг денег закрутились…

Недавно вдруг понял, что сегодняшняя моя цель очень далека от той, ради достижения которой я трудился всю жизнь. Более того, цель эта примитивна — добыть как можно больше денег, любой ценой. Тошно от этого стало. Я жадным никогда не был. Деньги, конечно, зарабатывал, но не считал их целью жизни. Наоборот, презирал такую цель. Фарцовщиков, спекулянтов, торгашей близко к себе не подпускал. Да и людей на две категории делил — созидатели и разрушители. Себя к созидателям относил, без ложной скромности скажу, что вполне справедливо и заслуженно. Сегодня же хочу все созидательное в своей жизни ликвидировать, поскольку это достаточной прибыли не дает, а вот коммерцию, состоящую из «купи-продай», развивать. Умом понимаю, что так не надо, а делаю… Что, интересно?.. Давайте промочим горло, а то что-то пересохло.

— Вас же никто не заставляет. Измените свою жизнь. Вы молоды, образованны, умны. Займитесь чем-нибудь другим.

— Не могу, наивный вы мой, увяз. Обязательства, коллектив, семья. Привычка, наконец. Да и надежда есть, что все переменится к лучшему. Хотя надежда все более призрачная, поскольку ко всему еще и подлость примешалась. За всю свою жизнь, поверьте, с подлостью в таком количестве не сталкивался. Враги были, но боролись в открытую. Читал, слышал о подлости, но если не считать мелочей житейских, как-то это проходило мимо моего сознания. А тут мой же ближайший партнер, почти друг, подставил. Причем так подло… Вспоминать противно. А другой мой партнер его поддержал, считая, что в новой жизни, а может быть, и в его старой такое в порядке вещей. Я озлился, отношения разорвал и тоже ответил подлостью. Вы знаете, подлость моя вполне удалась. С совестью я договорился и оправдание себе придумал классическое — мол, на войне как на войне. А какая тут война? С кем? За что?

— Ну, уж не судите себя строго. В жизни разное бывает. Сдачи-то давать надо. Я христианскую идеологию не принимаю. Когда бьют по щеке, вторую стараюсь не подставлять. Может быть, у вас другого выхода не было.

— Напрасно вы меня успокаиваете. Я же не сказал, что жалею о содеянном. Не жалею. Дело совсем в другом. На перепутье я. Решить, куда дальше идти, не могу. Помните, как в сказке? Налево пойдешь — жизнь потеряешь, направо пойдешь — еще чего-то лишишься, прямо пойдешь — на что-то нарвешься, а где дорога нужная — не ясно. Суть этой мудрости в том, что тернист путь к заветной цели, надо через что-то трудное пройти. Так вот, через что мне пройти следует — не знаю. Ошибиться боюсь, не в сказке же живем, заключительный аккорд не обязательно хорошим будет… Давайте выпьем. Вдруг водка ум прояснит и что-то подскажет.

— Вы закусывайте, Родион Иванович. Вот, огурчик держите. Я старик и жизнь прожил в другом мире. Однако ваши мытарства мне понятны. Очень хорошо, что они у вас есть. Поверьте, вы выберете правильную дорогу и без посторонней помощи… Но если вам интересно мое мнение о нашей действительности, то наливайте еще по рюмочке, и мы, как в доброе старое социалистическое время, интеллигентски пофилософствуем. Мне давно хочется кому-то высказаться.

— Думаю, что мы для этого сейчас общаемся. Вы на меня не обижайтесь. Это мой недостаток. Говорю, говорю в сущности сам с собой, а другим высказаться не даю. Вас эта перестройка, наверное, задела еще сильнее, чем меня.

— Нет. В этот новый жизненный ритм я не стремлюсь, да уже и не смогу, вероятно, в него попасть. Скорее, накопились мысли стороннего наблюдателя. Время в ожидании смерти течет по-особенному, важных дел нет и мозг свободен от штампов. Никто не отвлекает. Если раньше откровения были редкостью, то сейчас мне некого бояться, что-то скрывать или казаться лучше и умнее, чем я есть на самом деле… Вы во многом правы. В этой сегодняшней уникальной перестройке всех привлекает возможность получения власти и денег. Хотя очевидно, что это две стороны одной медали. Одно без другого не существует. Одно притягивает другое. Медаль эта называется господством. При социализме это понятие несколько выродилось и превратилось в тиранию, при которой властью обладал один, а остальные обманывали сами себя. Даже самые высокопоставленные ею не обладали. Сталин, например, доказывал это ежедневно, тасуя по своей прихоти людей между тюрьмой и наградами. Другие вожди были не лучше. Любой здравомыслящий человек при социализме понимал, что он имеет предел даже этой эфемерной власти, и потому — это не власть, а иллюзия. Жена, приятели, подчиненные… На них можно было излить свой гнев, приказать, оглянувшись на кодекс строителя коммунизма, слегка унизить. Не более, все в рамках дозволенного. Иначе профсоюз, партия, цепочка начальников по велению тирана приходили в движение, и следовало наказание.

А сейчас? Уникальное время. Все рамки улетучились. Не знаю, есть ли аналог такого в истории человечества. Можно занять положение, при котором ограничивать вас будет только совесть. А понятие совести у всех разное. Вот и мечтают люди получить господство, не понимая при этом, что нетрудно перестроить окружающую среду, но совесть, душу, ум человека изменить почти нереально. Их закладывают в раннем детстве, а детство наше прошло при социализме, в тех условиях, о которых я уже сказал. Конечно, эти качества у всех разные. Одно было общим: общество интересовали не сами качества, а то, как человек их использует. Именно это и подвергалось строгому регулированию. Теперь же регуляторы исчезли, и качества стали проявляться хаотично. Совершаются такие поступки, о которых раньше ни законопослушный человек, ни даже преступник не помышляли. Вот массово и пошли — кто в разврат, кто в эпикурею, кто в роскошь, кто в подлость и криминал, а многие пустились во все грехи одновременно. Главным стало мое «Я». Самое смешное, что мы называем это свободой, волей — от полного непонимания сути этих понятий. Страшный суд, которым пугают верующих, — по моему мнению, и есть выявление уродливого «Я», высвободившегося из оков общественных отношений. В этом случае нельзя от этого «Я» спрятаться. Не придумали еще такого убежища. Вот и мечутся души, не могут успокоиться и поступки соответствующие совершают, но уже сами человеки…

— Аллегорично и несколько мистично. Я полагаю, что все проще. Подлецов всплыло много. Раньше они в углу сидели и таились. Если бы вы были правы, то скромных и хороших людей вообще сегодня не осталось бы. А факты говорят об обратном. Вот вы, например…

— Не соглашусь, милостивый государь. Помянутые вами скромные люди на самом деле еще хуже. Просто это другая специфика проявления своего «Я» или эго, если хотите. Вот вы похвалили человека, а он покраснел, отнекивается. Как я, например. Скромность, скажете? Нет, голубчик. Это желание, чтобы еще похвалили. «Зри в корень», как учил Козьма Прутков, к высказываниям которого я сделал немало иллюстраций. Бойтесь скромников.

— Так можно все человеческие качества опошлить. Сострадание, сопереживание, доброту…

— А вот, батенька, вы опять путаете человеческие качества и поступки мечущегося эго. Людей с положительными человеческими качествами, может быть, много. Не знаю. А вот поступков хороших мало. Помяните мое слово, скоро их не будет вообще, если что-то не изменится. Возьмем ваш случай. Вы хорошо поступили, а вас за это человек с хорошими человеческими качествами, почти ваш друг, как вы выразились, ошельмовал. В ответ вы тоже плохо поступили. Мудрость учит на зло не отвечать злом, а вы, считая себя хорошим, нарушили все, что могли, и поступок ваш настолько плох, что вы даже сами это сознаете. Сегодня сознаете, а завтра? Завтра привыкнете, и очередное оправдание придумаете, и обстоятельства подберете. Знаете, какой следующий ваш шаг? Вы и вам подобные начнете пользоваться услугами тех, кого раньше презирали, предполагая у них отсутствие важнейших человеческих качеств. На этом фоне ваше «Я», которое уже претерпело изменения, продолжит этот процесс. При вашем активном характере вы станете заражать других. Таких же, как вы, станет много, пойдет цепная реакция. Вот тогда-то и появится то, что принято величать тьмой, а понятия добра и зла исчезнут. Думаю, что древние мудрецы, как я уже вам заметил, рассматривали именно этот сценарий в качестве конца света. Катаклизмы для уничтожения человечества будут уже не нужны. Человек сам съест себя.

— Ну это вы уже совсем загнули! Хотя я действительно начал пользоваться услугами таких людей.

— Видите. Значит, я прав. Кстати, у вас в семье все благополучно?

— Не совсем. Мы все отдаляемся друг от друга, мало сопереживаем.

— Это еще раз доказывает мою правоту. Любовь к жене у вас, вероятно, прошла, но дочь…

— Думаю, все проще. Много работаю.

— Опять придумали обстоятельства и оправдания. Связи на стороне заводите?

— Бывает, вернее, есть. Но это существовало всегда.

— Ага… Согласитесь, что сегодня у вас это получается намного проще. Деньги, власть — женщинам это нравится. Контроля над вами почти нет. Вот они, дефективные поступки, хотя внутри вы их осуждаете, но уже с этим живете. Рискну предположить, что случается влюбленность одновременно в нескольких женщин и не безответно. Думаете, вы стали неотразимым?

— Ну уж это вообще другая тема. Да, было такое, даже и сейчас бывает. Причина не в желании господствовать над многими женщинами. Просто так сложилось…

— Сложилось? А припомните, при социализме у вас так складывалось?

— Складывалось, но возможности реализовать такую ситуацию не появлялось. Коммунальная квартира, отсутствие мест для встреч…

— Заметьте, сработали ограничения. А сейчас их нет. Дал денег и делай что хочешь. В гаремах и то ограничения существовали, а у нас — нет. Вот посмотрите, как быстро разовьется господство в отношениях мужчин и женщин. Станет трудно объединяться в пары и при соитии оплодотворять друг друга. На этой основе разовьются однополые влечения. Секс потеряет свое таинство, любовь исчезнет. Семьи начнут распадаться. Детей естественным путем зачинать и рожать будут все реже. В пробирках — проще. А в конце вообще пропадут думы о потомстве.

— Да ладно вам. Воспроизведение себе подобных заложено в генном коде.

— При чем здесь гены? Хорошие качества человека тоже могут быть заложены в генах. Однако, как я уже вам доказал, поступки с этим в наших условиях не связаны. Есть только одно — результат в виде поступка, а поступок диктуется желанием господствовать или сохранением возможности господствовать.

— Бред… Никто не отменял самоанализ, ответственность, справедливость. Эти качества автоматически породят ограничения.

— На каких-то переходных этапах так может произойти. Названные вами качества и в первую очередь чувство справедливости — всего лишь защитные реакции. Человек просто боится, что с ним поступят несправедливо. Причем несправедливо с его позиций. Вы еще забыли ревность, обман. Все это проецирование своего опыта на других, на окружающую среду. При бесконтрольной реализации господства эти понятия исчезнут. Уже сейчас мы это наблюдаем. Даже на вашем примере. Самоанализ… Разные чувства у вас явно присутствуют, но делаете вы противоречащее этому анализу и чувствам поступки. Почему? Да потому, что у вас уже нет выбора, вы изменили свое «Я». Вы рождаете ограничения только на словах, а на деле уже живете без ограничений. Если еще не во всем, то во многом.

— По-вашему, огромное количество людей, которые сегодня живут в семьях, ходят на работу, стремятся только к мещанскому уюту, скоро превратятся в монстров?

— Конечно. Более того, даже дети начнут стремиться к господству. Обратите внимание на увеличение числа наркоманов, пренебрежение к традициям, неуважение к родителям и старшим. Это только первые шаги…

— Ну, хорошо. Достиг человек этого вашего неконтролируемого господства. Спрашивается, над кем оно будет? Все же будут достигать господства, а господство подразумевает наличие рабов.

— В этом и вся суть. В этом хаос. В этом конец света. Роль рабов в этом сценарии не предусмотрена. Раб — это ограничение. Это не так уж плохо. Это какая-то разновидность тирании, то есть порядка хоть в чем-то. В нашем сценарии нет ни тиранов, ни рабов. Все стремятся к господству, но никогда не могут его достичь. Такой большой сумасшедший дом с одними только наполеонами.

— Утопия…

— Называйте как хотите. Конечный результат может быть совершенно реальным.

— Где же тогда, по-вашему, выход?

— Выход — в создании системы разумных ограничений. Однако в нашей стране этому никак не могут научиться и бросаются из одной крайности в другую. То тирания, то сегодняшняя ситуация. Возьмите для примера Октябрьскую революцию. Произошедшее тогда вам ничего не напоминает? Сперва сбросили тиранию, пожили без ограничений, далее опять тирания — продналог. Заменили НЭПом — почти сегодняшней ситуацией. Посмотрели, увидели приход тьмы и начали более чем двадцатилетний террор. Всех, стремящихся к господству, физически уничтожили. Заметьте, уничтожали таких, как вы, не разбирая, в какой области личность функционирует, какими способностями и талантами обладает, какую пользу могла бы принести. Прихода тьмы великий вождь всех народов испугался. Его последователи делали то же, но другими методами. Сегодня же такого вождя мы не видим, и приход тьмы приближается с колоссальной скоростью. Его никто и ничто не тормозит. Если так продолжится, то наступит конец света для нашей отчизны… Будем надеяться, что этого не произойдет. Появится внутри или придет извне система ограничений. Вся надежда на то, что система эта не окажется тиранией. Однако это только надежда, и очень слабая. Что будет в действительности, не знаю. Жить вы должны именно этой надеждой. Анализируйте историю еще времен Ивана Грозного… Ваши же переживания по поводу своего поведения надо забыть. Задача — дожить до появления разумных ограничений. Эта задача и определит все ваши поступки.

— Теория ваша, конечно, интересна, но совершенно утопична. Признать ее я не могу. Считаю, что система ограничений заложена природой в самом человеке. Поэтому общество саморегулируется и ни в какую тьму не попадает. Во всяком случае, в истории таких свидетельств я не знаю.

— Не будем спорить. Давайте лучше выпьем. Вера в человека — святая вера. Пусть в вас как можно дольше она сохранится… Ох, мы заговорились. Наверное, вся вода выкипела. Пойду посмотрю, а вы пока наливайте еще по одной. Слава богу, сухой закон не прижился. Неразумное ограничение…

Родик поднял бутылку водки, но обнаружил, что в ней осталось совсем мало жидкости. Вылив остатки в рюмку, он крикнул: «Александр Николаевич, захватите еще бутылочку. Водка кончилась» — и пересел в кресло, вытянув затекшие ноги.

«Чушь какую мы тут несем, — подумал он. — Я тоже дурак хороший, спрашиваю что-то, спорю… Без ограничений мы живем? Этих ограничений пруд пруди. Каждый день новый закон. Не успеваешь читать, а уж если выполнять… Прав он только в одном: поступки людей, да и мои тоже, входят в противоречие со старой моралью, а новая мораль не сформировалась. Я пытаюсь объяснить все с позиций своей старой морали, а это не получается. Если следовать моей старой морали, то я веду себя в ряде случаев не верно. Что-то, конечно, надо с этих позиций подправить. Моральный кодекс строителя коммунизма явно устарел».

— Заскучали? Вот новая бутылочка, а пельменьчики минут через пять будут готовы. Озадачил я вас?

— Скорее, не развеяли мои сомнения. С вами можно согласиться лишь в том, что времена изменились, оценки действий — изменились, а вот люди остались прежними. Их, как вы выражаетесь, «Я» не изменилось. Есть урожденные рабы, которые не стремятся ни к какому господству, есть урожденные безразличные ко всему, за исключением естественных потребностей, есть урожденные лидеры… В общем, самые разные люди, некоторые из которых вообще своего «Я» не имеют. Со временем все они займут соответствующие места в новом для нашей страны общественном устройстве. Меня, естественно, беспокоит, кем в этом новом обществе стану я. Никакого господства мне не нужно, но и на дне быть не хочется. Это и волнует. Это и составляет то, что зовется уверенностью в завтрашнем дне. Мы эту уверенность потеряли. Необходимо ее вернуть.

— Ошибаетесь, голубчик. Да бог с вами. Когда-нибудь вспомните мои слова, а сейчас выпьем без тостов. Каждый за свое. За свой выбор. За свое понимание. За свое будущее.

40 глава

Может быть, совесть — источник морали. Но мораль никогда еще не была источником того, что по совести считается добром.

Акутагава Рюноскэ

Родик свернул с шоссе на узкую фунтовую дорогу, резко уходящую вниз и петляющую между забрызганными грязью заборами. Опасаясь столкновения со встречными машинами, он снизил скорость и прижался к краю кювета. Вскоре дорога уперлась в полуразрушенный мост, под которым шумела вода, падающая с плотины пруда.

На мосту, перекрывая движение, стоял трактор. Тракторист копошился в двигателе. Родик взял вправо и, желая освободить дорогу, вынужденно остановился так, что капот навис над отвесным берегом. Спешить было некуда. До дачи оставалось меньше десяти километров, а предстоящая встреча с семьей на этот раз не вызывала в нем нетерпения. Идти и предлагать свою помощь трактористу или хотя бы прояснить ситуацию не хотелось. Вероятно, усталость, накопившаяся за неделю, привела к апатии. Родик инстинктивно огляделся. Закат рельефно высветил с детства знакомые очертания окружающих пруд строений знаменитого Марфинского имения, арки мостов, вековые деревья, живописный остров.

Свинцово-черная водная пучина, раньше неизменно вызывающая в Родике желание войти в нее, вдруг показалась всепоглощающей бездной. Он включил ручной тормоз, опасаясь, как бы автомобиль не съехал в нее. «Стоило остаться в Москве. Продукты на даче есть, можно было и не ехать. Сезон кончается, Наташке скоро в школу. На следующей неделе уже надо переезжать в Москву. Настроение отвратительное. Как бы не получился какой-нибудь скандал…» — подумал Родик.

В это время, прервав его раздумья, трактор завелся, выкинув в воздух клуб сизого дыма. Тракторист вскочил в кабину, и железная громада прогромыхала мимо Родика, заполнив салон автомобиля запахами полусгоревшего топлива, навоза и чего-то еще не менее противного. Родик, стараясь побыстрее избавиться от неприятных ощущений, вдавил педаль газа в пол. Машина взревела, но не тронулась с места. Родик сообразил, в чем дело, и отключил ручной тормоз. Автомобиль, избавившись от оков, ринулся в ту самую бездну. Родик резко вывернул руль влево и, чудом избежав падения в пруд, вылетел на мост, рискуя врезаться в ограждение. Успев затем вывернуть руль вправо, он все же проскочил мост и, чуть было не задев стену знаменитой по многочисленным кинофильмам конюшни, выехал на перекресток. Руки дрожали, но апатия прошла, сменившись возбуждением. Постояв несколько минут, он уверенно повел автомобиль по живописной окруженной лесом дороге.

Вечерний лес всегда вызывал в Родике чувства радости и азартного ожидания. Чудилось, что в придорожной траве вот-вот мелькнет шляпка какого-нибудь замечательного гриба. Такое и правда случалось. Тогда Родик останавливался и принимался за поиски грибов, порой набирая столько, что выходила приятная добавка к ужину.

Сегодня же лес казался ему темным и враждебным. Глаза не искали грибы, а мысли были заняты анализом событий минувшей недели, отнявших массу душевных сил и словно опустошивших Родика. Калейдоскоп этих событий вновь возник в его сознании…

Прекрасно отдохнув на даче в предыдущие выходные, Родик поздно вечером в воскресенье вернулся домой. Приняв душ, он захватил из холодильника бутылку пива и уселся перед телевизором. В это время раздался междугородний телефонный звонок. Звонила Окса.

— Привет. Что делаешь? — спросила она.

— Только с дачи приехал. Сижу в одиночестве и смотрю телик, собираюсь попить пива. Как у тебя дела? Что в Душанбе?

— Я Шиву склеила, но она теперь в другом месте развалилась.

— Может, у вас там что-то с влажностью? Не переживай. Сложи в коробочку. Я при случае заклею. Это что, все твои новости?

— Я тебе говорила, что у меня задержка? В пятницу ходила к врачу…

— И что?

— Утверждает, что я беременна… Срок — около девяти недель. Наверное, залетела, когда меняла спиральку в последний приезд в Москву.

— Раньше ты к врачу пойти не могла?

— Ты же знаешь, что у нас тут творится. Зинаида Петровна, к которой я всегда ходила, уехала. Долго ее никем не заменяли, а потом появился врач — мужчина… Я к нему не очень хотела идти. Все надеялась, что это обычная задержка. У меня так бывает…

— Вообще-то ребенок — это хорошо. Я давно мальчика хочу, но сейчас самое неподходящее для этого время.

— Я понимаю… Мне рожать вообще нельзя. Еще не прошли положенные два года со дня смерти мужа.

— Предрассудки, корейцы твои переживут. Об этом думать не надо. Думать нужно о другом… В общем срочно прилетай. Лучше сегодня.

— Сегодня — невозможно. Завтра… Я тебе позвоню, как только возьму билеты.

— Давай, целую.

— Целую. До встречи!

Слушая короткие гудки, издаваемые телефонной трубкой, Родик принялся считать дни, прошедшие с последнего приезда Оксы в Москву. Она была здесь в середине июня. Как правильно считать сроки беременности — Родик не знал, но календарные недели, если предположить, что все произошло в первые дни, вроде бы укладывались в нужные даты. Несмотря на это, в голову лезли неприятные мысли… Что, если не он виновник беременности? Зачем тогда Окса приехала так рано — ведь бухгалтерские и налоговые отчеты надо было сдавать в июле? Подозрительным показалось и то, что она так долго не шла к врачу… Родику стало стыдно за эти гадкие подозрения, но они против его воли настойчиво овладевали сознанием. Вспомнилось, что Окса действительно установила новую спираль где-то спустя неделю после приезда. Эту неделю они не предохранялись, но забеременеть тогда она не должна была. Потому замену спирали и делали в это время. Значит, либо произошло маловероятное, либо что-то не так…

Окса прилетела вечерним самолетом. По дороге из аэропорта они говорили мало. Родик, боясь обидеть ее, отгонял вчерашние мысли и старался не задавать мучивших вопросов. Он только еще раз упрекнул ее за то, что она не пошла к врачу раньше, а потом перевел разговор на производственные темы. Напомнил, что ей, как главному бухгалтеру всех предприятий, надо подписать чистые бланки платежных поручений, подъехать в банк за выписками и встретиться с заведующей складом Серафимой, у которой ворох неразобранных кассовых документов и масса вопросов по наличным оплатам.

Окса казалась совершенно спокойной. Такое ее поведение лишь усиливало подозрения Родика. Правда, умом он понимал, что эти подозрения унижают их обоих, но изменить ничего не мог. Более того, в его голову запоздало пришли мысли о возможных проблемах в семье. Скрыть рождение ребенка он вряд ли сумеет. Жена, вероятно, с этим не смирится, и развод будет неизбежным. К разводу Родик не был готов. Хотя времена, когда подобные события могли привести к краху карьеры, давно прошли, подорвать все устои своей жизни он не хотел, боясь, что это повлечет за собой массу ненужных последствий.

Под воздействием таких размышлений он все же завел разговор об аборте. Он ожидал от Оксы бурной реакции, но та приняла все невозмутимо и внешне обиды не выказала. Родик постарался смягчить обстановку, а может, заглушить свои душевные терзания, долго разглагольствуя о моральной стороне уничтожения зародившейся жизни…

За ужином он невольно несколько раз возвращался к теме аборта, но преимущественно в медицинском аспекте, полагая, что на столь позднем сроке беременность прерывать опасно. Его заинтересовало, кто там — мальчик или девочка. Окса, сославшись на только ей известные симптомы, предположила, что это мальчик. К ночи Родик смирился с возможной ролью отца, а связанные с этим проблемы представились ему вполне преодолимыми. В конце концов он заявил, что даже мысль об аборте надо исключить. Он постоянно извинялся за свое поведение и в довершение всего остался с Оксой на ночь.

Спал он плохо и утром, посмотрев на себя в зеркало, решил в офис не ехать. Окса тоже выглядела усталой, хотя, как показалось Родику, она спала хорошо. Все сомнения предыдущего дня нахлынули на него с новой силой.

— Что будем делать? — спросил Родик, в душе не надеясь на однозначный ответ.

— Как скажешь, но если выбираем аборт, то следует поспешить. Мне же еще придется вернуться в Душанбе и там договориться…

— Думаю, что если его делать, то здесь, без огласки. Заплачу сколько надо. В Душанбе все друг про друга знают, начнутся ненужные разговоры. Да и медицина у нас лучше. Однако не лежит у меня к этому душа, хотя и совершенно не вовремя все случилось. Ладно, поедем завтракать, там еще раз обсудим…

Крутясь вокруг площади 1905 года в поисках работающего заведения общепита, Родик взвешивал все обстоятельства, понимая, что решение должен принимать он и сейчас…

Допив показавшийся ему омерзительным чай, Родик, желая еще немного потянуть время, предложил:

— Давай еще раз проконсультируемся. Вдруг врачи в Душанбе ошиблись со сроками?

— В таких делах не ошибаются, — возразила Окса.

— Хуже ведь не будет. В любом случае это не повредит. Заодно разведаем обстановку — с таким сроком, насколько я знаю, аборт опасен. Может, вообще уже поздно, — пояснил он и подумал: «Глупо. Цепляюсь, как утопающий за соломинку. Слизняк».

— Как скажешь. А куда ехать?

— В ближайший роддом, полагаю… Таких три. Один около моего дома, но туда лучше не соваться, главврач — мой сосед по подъезду. Второй — Крупской, в котором я родился. Туда — тоже не стоит, хотя это рядом. В Марьиной Роще… Большой. Поедем туда.

Проблем с консультацией не возникло. Отсутствие у Оксы московской прописки никого не смутило, поскольку Родик сразу попросился на платный прием.

По словам Оксы, все подтвердилось. Анализы были хорошими, беременность развивалась без видимых проблем. Противопоказаний к родам не обнаружилось.

Родик, уединившись с врачом, презентовал ей коробку конфет и попросил уделить ему несколько минут.

— Какой срок беременности? — задал он первый вопрос.

— Девять-десять недель.

— Не сочтите меня за идиота, но… мы не расписаны, и я мучаюсь сомнениями. Если я правильно считаю, то в это время она от меня забеременеть не могла. Ей меняли спираль, и по циклу беременность исключалась.

— Вы, мужчины, все одинаковые. Судите по себе. Во-первых, ничего не исключается. Вероятность всегда есть, особенно если происходили вмешательства, а съем защитных колпачков — серьезное вмешательство. Во-вторых, определение срока беременности на этой стадии имеет некоторую погрешность, зависящую от индивидуума. Так что отбросьте ваши сомнения.

— Ну, допустим… А если мы решим не оставлять ребенка — как действовать?

— Я вам советую это тоже выбросить из головы. Сроки большие, опасность осложнений велика. Беременность же развивается нормально. Вы моральные аспекты аборта оценивали?

— В целом. Я понимаю, что с профессиональной позиции вы аборт вообще не должны рекомендовать, но все же… Как это организовать?

— Я уже сказала, что сроки велики, каждый день на счету. Если делать, то буквально сегодня…

— Здесь это возможно?

— У нас, к сожалению, есть такая платная услуга, — ответила врач. — Вот, возьмите прейскурант. Очереди нет, можете обращаться в любое время с девяти до восемнадцати.

— Доктор, можно еще вопрос?

— Да, пожалуйста.

— Если все нормально, то родится метис. Он будет полноценным?

— Я думаю, что ваши опасения беспочвенны. Супруги разного цвета кожи — не редкость. Рождаемые дети вполне здоровы. Генетика никаких противопоказаний не дает. Конечно, это касается физического здоровья…

— А другие аспекты здоровья?

— О них мне не известно. К процессу рождения это не имеет отношения.

— А все же… Говорят о телегонии. Появлении психической неустойчивости. В США до сих пор в ряде штатов запрещены межрасовые браки — от них рождается много уголовников и психически больных людей. Поверьте, я не расист, но меня очень беспокоит этот вопрос. Межнациональное смешивание хотя и создает ребенку проблемы при выборе национальности, но не приводит к изменениям психической и психологической сфер. Тому масса примеров, в том числе и я, а вот смешение рас…

— Вы проповедуете расовую нетерпимость. Доминирование первого мужчины — нацистский миф. Я не могу с этим согласиться. Никаких научных подтверждений того, о чем вы говорите, я не знаю. Вы же на вид культурный человек…

— Телегония — согласен, спорна. Однако есть масса доказательств того, что различия в биологическом строении пусть частично, но определяют особенности поведения. Из-за этого гибли цивилизации.

— К вашему случаю такое не относится. Ребенка ведь воспитывать будете вы.

— А если родится ребенок, похожий на первого мужа Оксы плюс с психологией корейца, заложенной в генах? Как мне его воспитывать?

— Чепуха! Вы не о том думаете. Если уж на то пошло, более существенной является прочность межрасового брака. Здесь действительно немало проблем. Вероятность, что ваш брак распадется, по существующей статистике очень велика. Свыше пятидесяти процентов. Это приведет к понятным негативным последствиям для ребенка. Но все в ваших руках…

— Об этом я не подумал… Это тоже важно. Вы сказали, что если делать аборт, то сегодня?

— Вообще крайний срок наступит через две недели, но чем раньше, тем лучше. О последствиях я вас предупредила.

— Извините за дурацкий вопрос: аборт — это очень больно?

— Это операция со всеми вытекающими последствиями.

— А можно его сделать под общим наркозом?

— Мы обычно этого не практикуем, так безопаснее. Однако если вы настаиваете, то в порядке исключения можно. Это вам дополнительно обойдется в четыре-пять тысяч рублей.

— Спасибо. Я приму решение в течение ближайших часов. Что я вам должен?

— Принять решение обязана прежде всего ваша жена. Хотя вы тоже участник процесса, но это касается ее здоровья… С вас три тысячи рублей.

— Еще раз спасибо. До свиданья.

Выйдя на улицу, Родик приобнял Оксу за плечи и сказал:

— Я склоняюсь к тому, что надо делать аборт. Конечно, ты вольна решить иначе. Я не брошу ни тебя, ни ребенка, но останусь в своей семье. Работа у меня здесь. Тебе одной в Душанбе придется туго. Я не смогу уделять вам должного внимания. Извини, но это сегодняшняя и завтрашняя реальности. Есть и еще веские причины. Подумай…

Окса выслушала и молча направилась к машине. Родик последовал за ней, понимая, что сказать больше нечего. Так же в безмолвии они доехали до офиса.

В дверях их встретил Михаил Абрамович с листком факсовой бумаги в руках. Вид его не сулил ничего хорошего. «Проблемы приходят сообща», — подумал Родик и спросил:

— Что-то случилось?

— Лопнула последняя надежда, — патетически произнес Михаил Абрамович. — Болгары отказались от контракта по противогазам.

— Как отказались? Они же его подписали! Там штрафные санкции. Мы же их возили на Павелецкую-товарную, продемонстрировали все сто тысяч штук. Оговорили ответственность, в том числе и проблемы хранения в пакгаузах железной дороги. Подтвердили наши отношения с заводом и свой статус эксклюзивных представителей. Я им объяснил, что лишь под их гарантии заказан миллион противогазов в ущерб госзаказу… Они, кажется, четко поняли всю глубину ответственности и только потом подписали контракт…

— Родик, я это все не хуже тебя знаю, но они отказались! Про штрафные санкции ничего не пишут.

— Ну ты напиши…

— Еще не успел. Лучше, если ты сам сформулируешь.

— Хорошо. Контракт у тебя далеко?

— Сейчас принесу папку. А ты пока почитай, что они сообщают.

— Окса, иди погуляй. Подыши воздухом, — беря письмо, предложил Родик. — У нас дел на десять минут, которые перевернут мир.

— Пойду в парикмахерскую. Платежки я подписала. Да, вот возьми. Здесь обломки Шивы. Попробуй склеить.

— Хорошо, — уже углубившись в чтение, отозвался Родик. — Миша, ничего себе! Они утверждают, что у их заказчика произошел форс-мажор. Изменилась политическая ситуация. Я тоже могу такое написать. Как это проверить? Чушь… Нет никакого форс-мажора.

— Я с тобой согласен, но как нам доказать это? Думаю, что где-нибудь в стране третьего мира сегодня или вчера действительно произошел переворот или революция. Они там ежедневно совершаются. Скажут, что это и был их заказчик.

— Им так просто не выкрутиться. Контракт с болгарами, а не с третьей страной. Про третью страну нет ни слова. Соедини меня с нашими защитничками. Лучше с Алексеем, но если нет, то с Игорем. Пусть свои бандитские приемы подключают. Будем на завтра планировать встречу, а переговорить стоит сегодня. Пора им проявить свои способности… Как Ключевский поживает? Черт меня дернул с ним связаться!

— Родик, мне кажется, что у него крыша поехала. После оплаты хранения противогазов он очень изменился. Тут на Павелецкой-товарной вдруг стал проверять все ящики с противогазами. Два дня что-то считал, сверялся с накладными. Потом меня мучил вопросами…

— А что, там чего-то не хватает?

— Все на месте. Сто тысяч штук минус где-то сотня, которые мы раздали как образцы. Однако разобраться с этим было нелегко. Маски лежат в одних ящиках, фильтры — в других. Есть какие-то запасные части.

— Хорошо, что разобрался. В чем странность-то?

— Не могу точно сформулировать, но этот его взгляд, уверенность, что оплата состоялась, хотя с момента получения документов прошло больше двух месяцев. Деньги столько не идут. В общем, неадекватные оценки…

— Этот бзик с оплатой у него давно. Я его так и зову — мистер «платеж пошел». Думаю, ты наблюдаешь защитную реакцию. В его положении это почти естественно. На нем висит ответственность за тридцать миллионов долларов в виде гарантийных писем, договоров и прочего. Неоплаченного товара лежит на три миллиона. Причем не просто лежит. С каждым днем долг за хранение растет и в ближайшей перспективе может превысить его стоимость. Болгары, о которых он ничего толком не знает, — наша подстраховка. Мы рискуем потерей лица, а он всем. Если сорвется, за все ответит. Мы покупателя только нашли, что входит в круг наших обязательств перед заводом, но больше ничего не обещали. С нас взятки гладки. Кстати, это справедливо. Ведь в основном страдаем мы. И работаем — мы. Мелкие деньги, что он потратил на железной дороге, — не в счет. О болгарах не говори ему. Проку от его оханий не будет, а силы ему, судя по всему, понадобятся. Лида мне рассказывала, что на заводе тоже появились защитнички. Они уже вовсю нашей ситуацией интересуются, но в Москву пока ехать боятся. Да и надежда у них еще не угасла. Лида, пользуясь своими полномочиями зама по экономике, всех успокаивает, объясняя ситуацию финансовыми особенностями. Ей вроде пока верят… В общем, многое держится на моих с ней личных отношениях. Хотя отношения эти зашли слишком далеко. Я собираюсь ей об этом сказать. Женщина она самостоятельная — переживет, но позиции наши на заводе наверняка пошатнутся. Хотя… Вдруг мы останемся друзьями. Кстати… Поинтересуйся на всякий случай: не происходили ли в мире какие-нибудь серьезные инциденты. Ты прав, они бывают часто, но не каждый же месяц. Подскочи завтра в библиотеку и полистай газеты за последний месяц. В августе всегда что-то случается, но вдруг нам повезет, и в мире спокойствие.

— Сделаю, это не сложно, — вращая диск телефона, отозвался Михаил Абрамович. — Девушка, передайте Алексею, чтобы он срочно перезвонил Родиону Ивановичу. Что? Можете подозвать? Отлично. Сейчас Родион Иванович тоже трубку возьмет, минутку… Родик, говори.

— Алексей, день добрый! Хотя и не совсем добрый. Надо срочно встретиться. У нас проблема… Вечером? Во сколько?.. В восемь?.. Не очень удобно. У меня, возможно, вечер будет занят. Хотя… Ладно, давайте в восемь…

Родик так увлекся, что забыл про Оксу и все связанные с ней проблемы. Окинув взглядом офис, он вспомнил, что она пошла в парикмахерскую. «Придумала тоже. Надо ее оттуда вытащить, время не ждет». Он спросил:

— Миша, где здесь парикмахерская?

— Через дом. Как идти к улице Правды, почти напротив циркового училища.

— Я схожу за Оксой. Не прощаюсь…

Она сидела в ожидании своей очереди.

— Извини, срочные дела. Что будем решать? — подойдя к ней, спросил Родик.

— Родик, ты же все решил. Я готова.

— Наверное… Сегодня положат. Завтра…

— Все сделают сегодня, это недолго. Подождешь часик-другой, а потом отвезешь меня в гостиницу.

— Думаю, ты ошибаешься, придется остаться. Я просил сделать общий наркоз.

— Напрасно. Я не хочу. Почистят и все.

— Ты что, знаешь, как это происходит?

— Конечно. Я уже делала аборты.

— Что, не один?

— Не один. Это важно?

— Не знаю. Может, и важно… Плохо, что я не знал об этом. Ты мне ничего не говорила.

— Вообще-то об этом не говорят…

— Да-а-а. Я так не считаю. Потом об этом поговорим. На минуту заскочим в офис и поедем. Решили, так давай действовать быстро.

— Пойдем. Стрижка подождет. Только не надо Михаила Абрамовича посвящать…

— Я и не собирался. Что я, идиот?

— Сказала на всякий случай. Ты любишь со всеми нужное и ненужное обсуждать.

— Не неси чушь. Это видимость. Я очень тщательно дозирую информацию. Ты со мной поднимешься?

— Нет. Передай Михаилу Абрамовичу привет. Я тебя здесь подожду.

Войдя в офис, Родик сказал:

— Миша, у нас с Оксой одно срочное дело. Ответ болгарам придется все же писать тебе. Постарайся изложить как можно более жестко, величину штрафа озвучь обязательно. Алексей придет в восемь. Если вдруг опоздаю — введи его в курс дела, и дождитесь меня…

— Ты хорошо подумала? — спросил Родик Оксу, заводя машину. — Мне как-то не по себе.

— Все будет нормально. Это пара неприятных часов.

— Не упрощай.

— Давай проедем через гостиницу. Мне надо кое-что взять с собой.

— Как скажешь. Ты же у нас, оказывается, опытная абортистка. Для меня это впервые.

— Что, твоя жена никогда не делала аборт?

— Никогда.

— Может, тебя не ставили в курс дела?

— Исключено. Я обязательно знал бы.

— Значит, вы друг друга по-настоящему никогда не любили.

— Не знаю. Оставим эту тему, не время сейчас. Я и без того весь на нервах. Чувствую себя паршиво, еще на работе проблемы… Я уже думаю, что это не проблема, а кара. Ведь грешное дело мы с тобой затеяли.

— Не накручивай себя. Слушай, если все пройдет хорошо — поехали куда-нибудь вдвоем отдохнуть? Помнишь, я тебе про Турцию рассказывала? Есть на начало сентября недельные поездки в Стамбул…

— Если обойдется, то обещаю: обязательно поедем. Брошу все дела, найду время. Однако давай не загадывать.

— Успокойся. Нет повода для беспокойства. Обычное дело.

В ожидании Родик обтер все углы на пыльной и грязной лестнице роддома. Время тянулось невыносимо долго. Наконец дверь открылась, и фигура в белом халате назвала его фамилию. Родик нерешительно шагнул навстречу и увидел Оксу в сопровождении врача, проводившего консультацию.

Желтое лицо Оксы приобрело серый оттенок, и без того узких глаз не было видно — их прикрывали набухшие веки с остатками макияжа. Щеки как-то обвисли, некрасиво подчеркивая скулы. Вся ее маленькая фигура сгорбилась, движения стали неуверенными. Родиком овладела безмерная жалость, глаза его увлажнились.

— Вот и все, — сказала ему врач. — От общего наркоза она отказалась. Мы предлагали ей побыть у нас, но она хочет уехать. У вас машина?

— Конечно.

— Будьте по возможности рядом. Она знает, что необходимо делать. Однако вы следите за температурой. Нужен полный покой. Если вдруг кровотечение или температура — срочно везите к нам.

— Спасибо. Будем надеяться, что этого не потребуется. Как долго соблюдать послеоперационный режим?

— Дня два-три. Половые отношения исключить…

В гостинице Родик уложил Оксу в постель и зачем-то спросил:

— Как ты?

— Все хорошо. Я попробую заснуть.

— Скажи, что нужно купить?

— Ничего. Если только воды. Сейчас главное, чтобы все успокоилось.

— Я покину тебя на часик. Не обижайся, у меня важная встреча. Не вставай без необходимости. Я буду звонить.

— Не надо, я хочу поспать. Если что, сама тебе позвоню. Ты будешь в офисе?

— Конечно. Если никто не подойдет к телефону, значит, я в дороге и появлюсь здесь через десять — пятнадцать минут. Не волнуйся. Градусник я привезу. Вода на тумбочке. Я тебя запру, чтобы не вставала открывать дверь.

— Ладно. Иди уже. Не переживай, не помру…

В офисе Родика вокруг стола разместились Михаил Абрамович, Алексей и Игорь.

— Извините за опоздание, — вместо приветствия сказал Родик. — Михаил Абрамович доложил суть проблемы?

— Да, мы почти все поняли, — ответил Алексей. — Деньги на кону большие. Бейте им стрелу, будем вопрос перетирать. Пока собственными силами, а там посмотрим — как бы к старшим не пришлось обращаться. Заметано?

— Ясно. От нас что-то еще требуется?

— Пока нет, но может понадобится кое-кого взбодрить, чтобы картинка стала контрастной.

— Не понял.

— Ну, забашлять на общаке.

— А-а-а… Какой порядок суммы?

— Пара штук в баксах для начала и обещание доли от полученных денег.

— А какова доля?

— Ориентируйтесь на половину.

— Круто. Это всем или только им?

— Всем. Мы сами что надо отмусолим. Это с учетом наших отношений. Обычные расценки для стандартной ситуации, хотя в вашем случае нагибаем иностранцев. Возможны дополнительные проблемы. Да и долги шаткие. По некоторым понятиям штраф — не совсем долг.

— Это и не совсем штраф. Товар-то у нас лежит на складе. Его надо оплачивать, хранение тоже. На нас могут скоро наехать и с завода, и с железной дороги и потребовать реальных денег. Уже требуют, но пока дают отсрочки.

— Заводу можно вернуть гребаные противогазы и снять предъяву, а с железкой придется расплачиваться из полученных денег. Из вашей доли.

— Нам тогда ничего не останется.

— Останется. Проблемы ведь снимем. Есть, правда, и другой вариант. Никому ничего не отдавать. Железка заберет противогазы, а заводскую предъяву повесим на этого… Как его? Кент ваш…

— Ключевский.

— На него. Он ведь всех развел, все это замутил. Пусть разбирается. Вас обещаю в таком раскладе отмазать, но лоха вашего нам отдадите.

— Второй вариант интереснее… Более того, я о нем с самого начала думал и документы в соответствии с этим готовил. Мы по документам в получении товара и оплате не участвуем. Кроме того, может получиться так, что железная дорога сама вернет противогазы заводу. Они им не нужны. Только хлебное место занимают. А у меня есть человек, который посодействует. В этом случае на Ключевском повиснет долг по железной дороге, а по противогазам почти снимется. Возможно, ему так будет выгоднее. Надо считать.

— Не только считать. Еще и перетереть с заводскими. Они что, глупее вас? Тоже о штрафах базар затеют. В общем, пока мутно все, бейте этим болгарам стрелу и побыстрее. Лучше на послезавтра, в этом офисе.

— А если они захотят в другом месте встретиться или вообще от встречи откажутся? Каковы наши действия?

— О месте встречи мы должны знать за сутки. Если в отказняк пойдут, то понадобится дополнительная информация от вас. Где живут? На чем ездят?

— У нас нет такой информации.

— Плохо. Нужно достать. Нам в посольство соваться не с руки, а вы можете. Посмотрите, в крайнем случае будем вместе их вычислять.

— Мы не хотели бы в этом участвовать.

— Замазаться боитесь?

— Не хотим. Вы уж как-нибудь без нас.

— Ладно. Оставим эту тему.

В этот момент зазвонил телефон. Родик, извинившись, поднял трубку и услышал тихий голос Оксы: «Родик, приезжай. Мне что-то совсем плохо. Похоже, кровотечение».

— Буду через пятнадцать-двадцать минут. Потерпи, — ответил он и обратился к присутствующим: — Мне надо срочно уехать. Очень важное личное дело.

— Помощь нужна? — спросил Алексей.

— Нет, спасибо. Это личное.

— Успехов. Мы тоже рванем…

— Что случилось? — спросил Родик, входя в гостиничный номер.

— Думаю, что надо ехать в больницу, делать повторное выскабливание.

— Слово-то какое. Откуда знаешь? Что болит? Температура есть? Градусник я не успел купить. Дай лоб потрогаю.

— Температуры вроде нет, а вот кровотечение не прекращается. Наоборот, усиливается.

— Да, лоб холодный. Руки тоже холодные. Может, так и должно быть?

— Нет. Я знаю. Лучше поехать в больницу.

— Говорил я, что следовало там остаться и под общим наркозом все делать. Сама пойти сможешь?

— Конечно. Отвернись. Я приведу себя в порядок.

По тому, как заволновались медики, Родик понял: ситуация серьезная. На него никто не обращал внимания, хотя он несколько раз пытался задавать вопросы.

Оставив попытки все прояснить, но не желая исчезать из поля зрения медиков, он присел на одиноко стоящий у входной двери стул. Время текло очень медленно, и в душе Родика нарастало беспокойство. Ему стоило огромных трудов удерживать себя на стуле. Наконец появилась женщина в белом халате и спросила: «Кто Жмакин?» Родик мгновенно вскочил, подбежал к женщине и в волнении спросил:

— Что произошло?

— Папаша… ой, извините… Совсем забегалась сегодня. Гражданин… Жмакин. Ваша жена пока останется у нас.

— Что-то серьезное?

— Вы как думаете? Грех совершать— не серьезно? Ребеночек уже не маленький был. До всего добраться сразу не получилось… Да вы уж так не волнуйтесь. Поезжайте домой, выспитесь и утречком возвращайтесь.

— Спасибо. Вот, возьмите, конфеток себе купите.

— Что вы, не надо…

— Возьмите, возьмите. Не обижайтесь, я от души. Может быть, какие-то лекарства привезти? Еду? Фрукты?

— Ничего не нужно. Ей сейчас не до этого, спит она. Не волнуйтесь, у нас есть все необходимое.

— Хорошо. Вот мой домашний телефон. Если вдруг что-то… Позвоните, пожалуйста. Я тут рядом живу.

— Да есть у нас ваш домашний телефон. Не переживайте так. Мы, бабы, и не такое выдерживаем. Думаю, что поводов вызывать вас ночью не будет. Завтра заберете ее домой.

Родик, чувствуя беспомощность, попрощался и медленно спустился по лестнице. Постояв в слабоосвещенном дворе, он все же решился поехать домой…

В квартире царил обычный беспорядок, связанный с давним отсутствием женщин. Родик подошел к бару и налил водки, но, поднеся стакан к губам, отдернул руку — подумал вдруг, что может понадобиться в трезвом состоянии. Он разделся, лег, но уснуть никак не удавалось. Родик ворочался с боку на бок, то укрываясь одеялом с головой, то отбрасывая его в сторону. Помучившись, он поднялся и побрел в столовую. Любимое кресло привычно приняло его тело, но на душе спокойнее не стало. Родик взял со столика недочитанную книгу, однако и чтение не захватило его. Он все время возвращался к одному и тому же абзацу, стараясь сосредоточиться на содержании, но мысли разбегались и суть ускользала. Отложив книгу, Родик начал перебирать кассеты с видеофильмами и, наконец, остановил выбор на диснеевских мультфильмах. Столовая наполнилась резкими звуками. Но всегда радующие его персонажи сейчас показались наивными, примитивными и недопустимо стилизованными. Даже сюжеты вызывали раздражение.

Родик выключил телевизор. Тревога, подогреваемая ночным безмолвием квартиры, росла и захватывала все его существо, не позволяя спокойно сидеть. Он заметался по комнатам в поисках какого-либо занятия. Вымыл грязную посуду, переставил ракушки и камни, вытерев ладонью накопившуюся под ними пыль, извлек давно валявшиеся под кроватью книги и журналы, аккуратно убрал их в шкаф, вывалил из портфеля бумаги и перебрал их, скомкав ненужные. Беспокойство не отпускало. Время, казалось, остановилось, и пришло ощущение, что он навсегда останется в этой тревожной ночи. За окном еще не было видно никаких признаков рассвета. Невыносимость ожидания вызвала нечто, похожее на клаустрофобию — не хватало воздуха.

Он оделся и вышел на улицу. Двор был темным и безмолвным, только враждебно шумели деревья. Родик сел в машину и вырулил на освещенную пустынную дорогу. Он медленно поехал, надеясь найти кафе или магазин, но работали только светофоры, красный сигнал которых он игнорировал, полагая, что гаишники в это время уже спят. Вдалеке показалась человеческая фигура, и Родик, желая хоть с кем-то поговорить, притормозил около нее, открыл стекло и предложил подвезти. Мужчина подозрительно посмотрел на него и категорически отказался.

Родик осмотрелся по сторонам, решая, что делать дальше, и наткнулся взглядом на дом Александра Николаевича. Приятные воспоминания о встречах с этим удивительным стариком отвлекли его от переживаний. В голове мелькнула шальная мысль: «А не зайти ли к нему в гости?» Глянув на панельные часы и поняв, что еще или уже около четырех часов утра, Родик постарался отбросить эту идею, но она не уходила из головы. Сознание предлагало несколько оправданий такому бесцеремонному поступку и настойчиво убеждало, что Александр Николаевич будет только рад.

«Он одинокий. На работу вставать не надо, выспится днем. Идти с пустыми руками неудобно, но и пить водку не время. Подброшу ему под подходящим предлогом денег. Старику это важнее», — думал Родик, поднимаясь по лестнице к знакомой квартире.

Александр Николаевич на удивление быстро открыл дверь.

— О, Родион Иванович! Приветствую, батенька, приветствую.

— Извините, Александр Николаевич, за столь поздний… вернее, ранний визит. Долго не решался, но вот зашел…

— Очень хорошо сделали. Я по-стариковски ночами сплю плохо. Вот и сегодня еще не ложился. До полуночи пописывал, а потом почитывал…

— Еще раз извините наглеца. Я так обычно не поступаю.

— Я тоже у вас на улице при первом знакомстве денег попросил. И тоже так прежде не поступал. Да бросьте вы расшаркиваться! Проходите, милости прошу. Что-то случилось? У вас очень озабоченное лицо… Я полностью к вашим услугам. Хотя от меня, от старика, какая может быть польза? Но чем могу…

Родик прошел в знакомую комнату. С его последнего визита здесь ничего не изменилось. Он устроился в кресле. Александр Николаевич засуетился вокруг стола.

— Не беспокойтесь, ничего не нужно. Я просто пообщаться зашел. Как-то плохо мне, вот я эгоистично и решил вас помучить.

— Чаек никогда не помешает, батенька, озабоченность вашу смягчит. Водки не предлагаю… По правде говоря, ее у меня и нет. Опять финансовый кризис.

— Спасибо. Не хочется ничего, на душе кошки скребут…

— А вы выговоритесь. Я с удовольствием послушаю. Редко мне приходится с молодежью общаться. Мне приятно будет. Особенно с вами — у вас аура хорошая. Сегодня молодежь какая? Бегут куда-то, к господству стремятся. Им до стариков дела нет. Обуза мы, камень на дороге…

— Вы не правы. Уважение к старшим — одна из главных добродетелей общества. Мудрость и опыт старших — великое сокровище…

— Не льстите мне. Это в вас ночь говорит. Да и не все старики мудры.

— Не буду спорить. Не то у меня сегодня настроение. Тяжелый поступок сегодня совершил, заставил свою девушку аборт сделать…

— Грех-то какой. Зачем? Вы об этом всю жизнь жалеть будете. Я, батенька, тоже грех такой несколько раз на душу брал. Вот теперь в наказание одинешенек остался. Каждый раз думал, что еще успеется. Ан нет, не успелось.

— Вне брака у меня это получилось. Да и другие причины нашел. Веские…

— Веские? Какие могут быть веские причины для убийства беззащитного человека? Нет, батенька, вам оправдания.

— Это вы уж хватили. Неизвестно, что из этого зародыша получилось бы. Не факт, что нормальный человек. Он продукт межрасового скрещивания, девушка — кореянка. Может монстр родиться или нелюдь, а то и хуже.

— Вы какую-то дичь несете. Похоже, у вас состояние аффекта или временного помешательства. Вы же не из Средневековья вышли. Давно генетику перестали считать лженаукой. Да что я вам говорю? Вы же доктор наук, культурный, современный, образованный человек!

— А как быть с тем, что рождение этого ребенка сделало бы несчастной мою дочь от законного брака? Брак распался бы, дочь осталась бы без отца. Да и второй ребенок тоже может остаться без отца. Я не уверен, что брак с женщиной другой расы сможет долго просуществовать. Мы очень разные. В результате два человека станут несчастными, а вернее, пять.

— Да… Помните мою теорию о господстве и тьме? Она, к сожалению, находит еще одно подтверждение. Вот пример бесконтрольности и отсутствия ограничений. Я вас как раз об этом предупреждал. Вы долго искали место, где сделать аборт?

— Почти не искал. В ближайшем роддоме…

— Вот… Вот оно. Дал денег — и убивай, калечь. Господствовать хотелось, а о результатах не думалось. Ее мнения, наверное, даже не спросили. Я решил. Я… Господин избегает проблем.

— Я минимизировал ущерб от своего безрассудства.

— О-о-о… Как красиво выразились. Почти как Гитлер в «Майн кампф». А то, что не за счет себя минимизировали, не волнует?

— В каком смысле? Я очень страдаю и переживаю.

— Он страдает и переживает! А ребенок ваш не страдает? Его просто убили ради минимизации ущерба. А женщина ваша не страдает, не несчастна? Вы ее лишили радости материнства ради минимизации. А на самом деле не минимизации, а вашего стремления к господству. Ничто не должно стоять на пути моем… Да… Вы вполне созревший продукт современности, милостивый государь. Раньше вас анафеме предали бы и от церкви отлучили, да и при социализме пришлось бы помучиться, а сегодня вы герой нашего времени. Господин.

— Я думал, вы меня как-то поддержите, и мне станет легче. А ваши слова совсем меня добивают. Хоть в петлю лезь. Еще неизвестно, что будет с женщиной. У нее серьезное осложнение, кровотечение. Я места себе не нахожу.

— Хотите, чтобы я вас пожалел? Нет. Вот даму вашу мне действительно жалко. Несчастная. К сожалению, не имел чести познакомиться. Самое для нее страшное, что вы ее теперь от себя никогда не отпустите. Мученическая жизнь ей предстоит. А в петлю вы не полезете. При ваших устремлениях за жизнь ох как держатся.

— Ну уж это вообще чепуха! Во-первых, ей со мной хорошо, во-вторых, никто ее не держит. А про петлю — к слову пришлось. Не идеальный я, конечно. Да и все люди благодаря Адаму не идеальные, не такие, какими нас задумал Создатель. Первородный грех, родовой грех, текущий грех… Все нам присуще. Да и решения не всегда оптимальны, а часто и ошибочны. Даже Церковь это признает.

— Еще похвалите себя. Какой молодец, благородный, добрый. Это с ваших позиций. Дали деньги, развлечения и другие материальные блага и думаете, что она счастлива? Не в этом счастье. Вы из нее рабыню сделали. Было бы иначе — она ребенка оставила бы или вообще вам ничего не сказала бы, а просто, зная вас, тихо ушла.

— Пойду я, Александр Николаевич…

— Обиделись? На правду не обижаются.

— Да не обиделся я. Может быть, в чем-то вы и правы, но мне от этого только тяжелее… Могу я вас еще об одном одолжении попросить?

— Чем смогу…

— Если не возражаете, то я к вечеру снова к вам в гости приеду? Выпьете со мной?

— Думаете, это утешит?

— Не знаю. Не обижайтесь, но больше не с кем. Я об аборте только вам рассказал.

— Да… Что с вами поделать? Другому бы отказал, но вам… Приезжайте, но на сочувствие не рассчитывайте.

— Мне очень неудобно вас еще одалживать, но вы не могли бы закуску и выпивку купить? Вот деньги. Извините, конечно, но боюсь, что у меня на это времени не будет.

— Коль уж на одно согласился — второе не в тягость.

Куплю, что смогу. В магазинах-то знаете, как сейчас… Постараюсь. В котором часу вас ждать?

— Точно не знаю. Вы специально не ждите. Если вас дома не окажется, я посижу в машине. Могу и вообще не появиться, если что-то страшное случится.

— Ну вы о плохом не думайте, а то беду накличете. Без этого ее хватает. Я на всякий случай спросил. Буду вас либо здесь, либо на лавочке у подъезда поджидать. Номер телефона вы мой знаете. Если чем-то помочь надо — звоните, не стесняйтесь.

— Да я и так вас замучил. Вон уже светает. Устроил вам бессонную ночь. Поеду в роддом…

— Поезжайте, батюшка, поезжайте. Что произошло, то произошло. Назад ничего вернуть нельзя. Можно только попытаться бороться с собой, вернее, с тьмой внутри себя.

Двигаясь по уже проснувшимся улицам, Родик невольно возвращался к неприятному разговору с Александром Николаевичем. «Достал он меня своими нравоучениями, — думал Родик. — Миллионы людей делают аборты. Во всем мире это узаконено. Общество, конечно, не в восторге, но и не слишком осуждает. В одном он прав: я все чаще отказываюсь от прежних моральных ценностей. Надо понять, ради чего…»

В приемном покое Родик застал ту же женщину.

— Выспались? — спросила она и, внимательно посмотрев на Родика, сама же и ответила: — Вижу, что нет. Напрасно. Вам еще понадобятся силы.

— Что, все так плохо?

— Все нормально. Подождите часик. Доктор ее осмотрит и, наверное, выпишет. Присядьте, я схожу узнаю.

— Спасибо…

— Все в порядке. Сейчас подготовят выписку, и можете ее забирать. Намучилась она, конечно, но ничего. Через несколько дней все восстановится. У вас, оказывается, уже есть двое детей. В наше время третьего заводить страшно. Что нас ожидает — не известно, а дети… Я вижу, вы очень переживаете… Успокойтесь. Назад ничего не вернешь.

Родик промолчал, не желая пояснять, что дети не его. Да и вообще ему не хотелось обсуждать что-либо.

Вскоре боковая дверь открылась, и появилась Окса.

— Ну как ты? — спросил Родик, беря у нее сумку.

— Все хорошо, — ответила она и вымученно улыбнулась.

— Счастливо вам! — напутствовала их женщина. — Ничего не забыли?

— Спасибо. До свиданья, — отозвался Родик, хотя вопрос его несколько покоробил. «Конечно, мы здесь многое забыли, — подумал он. — Прежде всего часть себя — в прямом и переносном смысле».

— Ты ложись на заднее сиденье, — предложил он, открывая дверь автомобиля. — Тебе, наверное, нельзя сидеть. Поедем ко мне домой? Там все удобства имеются, и готовить можно. Мои же на даче…

— Не хочу. Поехали в гостиницу. Сидеть мне разрешили, а есть пока не хочется. Я там полежу, ты занимайся своими делами. Не волнуйся — все позади.

— Будем надеяться. Я постараюсь сегодня побыть с тобой. Отъеду ненадолго. Заодно добуду всякого вкусненького. Что ты хочешь?

— Не знаю. Пока — ничего.

— Есть тебе сейчас надо побольше. Я фруктов и сладостей привезу.

— Делай, как считаешь нужным.

— Как приедем в гостиницу, ложись. Я доеду до продуктовой базы, закуплюсь, а потом ненадолго заскочу в офис. Буду тебе звонить. Часа через два, максимум три — вернусь. Если что-то срочно понадобится — звони Михаилу Абрамовичу.

— А что, он в курсе дела?

— Нет. Я никому ничего не говорил. Хотя вру… Одному человеку сказал, но ты его не знаешь. Будешь лучше себя чувствовать — я вас познакомлю…

Гостиничный номер был убран. В спальне постель сверкала каким-то особенно чистым, а может быть, и новым бельем. Родик заглянул в холодильник и сказал:

— Сок, вода у тебя есть. Остатки еды не трогай, я свежее привезу. Лежи. Я побежал.

Сбегая по лестнице, Родик подумал: «Молодцы девчонки. Проявили инициативу. Хорошо убрались. Вот что значит материальный стимул. Позавчера попросил их постелить мне на диване, дал всего пятьсот рублей. Они, вероятно, по смене передали. Надо вечером не забыть еще деньжат подбросить».

В офисе Михаил Абрамович пил чай с Ключевским.

— Платеж пошел? — язвительно спросил Родик, забыв поздороваться. — Извините, доброе утро. Если оно доброе. Что нового?

— Доброе утро. Со всеми, с кем ты просил, я связался. Завтра в одиннадцать они будут у нас, — отозвался Михаил Абрамович. — Вот Вадим Николаевич опять какое-то банковское подтверждение принес.

Родик взял протянутый ему бланк. То ли бессонная ночь сказалась, то ли нервное напряжение последних дней, но он не сдержался:

— Вадим Николаевич, мне надоело получать от вас идиотские бумажки, которые вы, вероятно, печатаете у себя дома! Вы либо умалишенный кретин, либо им прикидываетесь. Ребенку понятно, что никакой оплаты нет и не будет. Если раньше я думал, что вы принимаете желаемое за действительное, то сейчас я полагаю, что вы, возможно, делаете это с каким-то умыслом. Вы хоть понимаете, что только вам придется отвечать за все и финансово, и морально? По новым правилам в суды никто не пойдет. Приедут бандиты… Я брать на себя даже толику вашей вины не собираюсь. На что вы рассчитываете? Где эти мифические покупатели? Может, их никогда и не было? Доставьте их сюда… А нет — идите лучше повесьтесь. Это для всех будет лучшим выходом. Вы истинный мудак и на конкурсе мудаков заняли бы второе место только потому, что вы мудак… — Дальнейшее Родик говорил с огромным количеством матерных эпитетов. В какой-то момент он понял, что переборщил, и остановился на полуслове.

Ключевский молчал, тем самым возбуждая Родика еще больше. Тот опять впал в ярость и уже не следил за произносимым, а лишь орал. Наконец он выдохся и потный, с красным лицом и дрожащими руками, уселся за свой стол.

Ключевский все еще безмолвствовал. Родик схватил со стола песочные часы и швырнул их в него, но промахнулся и попал в стенку. Осколки стекла, белый порошок и металлические детали разлетелись по комнате. Ключевский вскочил, что-то бессвязно выкрикнул и тут же, рухнув на пол, забился в конвульсиях. На губах у него выступила пена, глаза закатились.

— Вызывай «скорую»! — крикнул Родик Михаилу Абрамовичу, мгновенно придя в себя.

Ключевского все еще трясло. Из носа у него, перемешиваясь с пеной, лилась кровь. Родик опустился на колени и попробовал поднять его голову, но это не удалось — он не мог ее удержать, только измазался в крови и поранил ладонь об осколки песочных часов.

— Что делать, Миша? — спросил Родик. — Это очень похоже на эпилепсию. Хотя крови вроде не должно быть.

— Он, падая, ударился носом об угол стола. Надо как-то язык ему вытащить, а то он его сейчас откусит.

— Как?

— Давай засунем ему в рот линейку?

— Теоретик! Он зубы себе сломает… Хотя давай попробуем…

В это время Ключевский вдруг перестал дергаться. Родик подложил ему под голову попавшуюся под руку книгу.

— Слава богу, успокоился. Дышит вроде ровно. Кровь перестала идти. «Скорую» вызвал?

— Вызвал.

— Черт меня дернул на него орать.

В это время Ключевский снова что-то выкрикнул и забился в конвульсиях.

— Дьявол… Что с ним делать? Смотри… Из него что-то течет.

— Он обмочился…

— Где эта «скорая»? Он сейчас себе что-нибудь сломает.

— Давай перевернем его на бок? Так он будет меньше ударяться и задыхаться. Да и держать его станет легче.

На боку Ключевский действительно несколько успокоился. Голова его хотя и продолжала биться о книгу, но с существенно меньшей амплитудой и без угрозы сломать шею. Вскоре он затих и, казалось, заснул. «Скорая» все не приезжала.

— Миша, позвони еще раз. Где эти гребаные врачи?

В этот момент в дверь позвонили.

— Ну, наконец-то! Проходите. У нас тут страшная картина, — впуская бригаду «скорой помощи», выдохнул Родик.

— Как все произошло? — спросил молодой человек, вероятно, являющийся врачом. — Если можно, расскажите максимально подробно. От этого зависит дальнейшее лечение…

Пока двое из бригады занимались больным, Родик и Михаил Абрамович, дополняя друг друга, излагали врачу случившееся. Врач все записывал, а потом спросил:

— Вы давно знаете этого человека?

— Несколько месяцев, — ответил Родик. — Он не является нашим сотрудником. Мы просто взаимодействуем по одному вопросу.

— Раньше таких приступов вы не наблюдали?

— Нет.

— А каких-то психических отклонений типа нарушения сознания, маниакального состояния?

— Скорее — нет. Но человек он странный. Часто принимает желаемое за действительное, переоценивает или, вернее, неверно оценивает ситуацию и свои возможности…

— Вы точно видели два приступа?

— Без всякого сомнения. Он на некоторое время успокоился, а потом все началось снова.

— Нам придется его госпитализировать.

— Это серьезно и надолго?

— Трудно сейчас сказать, я не психиатр. По симптомам очень похоже на эпилепсию в статусной стадии. Продолжительность лечения зависит от многих факторов, в том числе и от наличия сопутствующих заболеваний психики. От вас можно позвонить?

— Конечно. Пройдите вон туда в комнату переговоров, чтобы вам никто не мешал.

— …Ну вот, госпитализируем мы его в первую больницу. Это на Загородном шоссе. Завтра позвоните, и вам дадут все необходимые справки. Близких вы известите?

— У нас есть номер его домашнего телефона. Постараемся, но вдруг все на даче.

— Давайте я запишу его телефон и на всякий случай помечу, что необходимо связаться с семьей.

— Что нам делать с его портфелем?

— Оставляйте пока у себя. Потом передадите родственникам или ему. Нам-то он зачем?.. Все, грузите больного. До свиданья.

— Спасибо. Счастливо доехать… Миша, проводи их, пожалуйста.

Оставшись один, Родик огляделся и заметил среди разбросанных предметов помятую коробочку, а рядом кусочки чего-то черного. Наклонившись, он понял, что это обломки фигурки Шивы, оставленные накануне Оксой. Родик стал собирать их. Потом, желая убедиться в наличии всех частей скульптурки, попытался ее сложить, но у него ничего не получилось. «Мистика», — подумал он и убрал коробочку в портфель, чтобы заняться ею на досуге.

Появился Михаил Абрамович и грустно сообщил:

— Увезли несчастного. Кошмар… Нам этого еще не хватало! Чувствовал я, что он какой-то странный. Как он теперь будет отвечать за противогазы?

— Эпилепсия не сильно влияет на дееспособность. Множество великих людей страдали этим недугом, что не мешало им руководить империями. Я думаю, через несколько дней его отпустят домой. Надо просто вести себя с ним аккуратно. Не хочется повторения подобного… Кстати, ты никому об этом не говори. Спросят — скажи, что сердце. Если будут разборки, то устроить такое представление было бы полезно.

— Родик, ты говоришь страшные вещи… Это бесчеловечно.

— Почему? Я ему сочувствую. Однако даже у тебя появились сомнения в его дееспособности. Если же такие сомнения возникнут у других, могут сказать, что мы нашли сумасшедшего и на него все свалили. А вот если на него наедут, и он брякнется без сознания, то уже не мы виноваты. Довели человека… Да и спрятать его можно будет куда-нибудь, например, в Кащенко. Многие в сумасшедших домах скрываются. Для него это — благо. Что возьмешь с психа? Так что я думаю не только о нас, но и о нем, хотя по большому счету он этого не заслужил. Давай лучше о другом. Времени у меня сегодня в обрез. Неси все документы по завтрашней встрече с болгарами. Ты Алексея предупредил?

— Предупредил. Документы все готовы, что их смотреть? Смотреть надо на реакцию болгар.

— И все же еще раз взглянем. Нам нужно завтрашнюю встречу провести, как говорится, на высоком научно-техническом уровне…

Оставшуюся часть дня Родик провел в гостинице с Оксой. Она к вечеру почувствовала себя лучше и смогла пойти в ресторан поужинать. Сидя в ресторане, Родик вспомнил о своем обещании приехать в гости к Александру Николаевичу… «Старик, наверное, ждет. Некрасиво получилось. Надо к нему заглянуть. Оксу с собой тащить нельзя, пусть окончательно приходит в себя», — подумал Родик и сказал:

— Я должен сегодня еще съездить в одно место, а тебе надо отдохнуть. Думаю, что и сюда мы пришли напрасно. Не дай бог, опять что-то заболит. Так что доедай, и я отвезу тебя в гостиницу. Немного поскучаешь без меня. Посмотришь телевизор, поваляешься. Если вдруг что-то надо — позвони вот по этому телефону, я буду там.

— Что это за место? У тебя что, пьянка?

— Нет. Просто обещал пообщаться с одним стариком. Это тот, которому я рассказал об аборте. Не знал, что тебя выпишут. Он ждет, обидится. Я с удовольствием взял бы тебя с собой, но не стоит рисковать. Познакомлю вас в другой раз. Очень занятный старик, тебе понравится… Не обижайся. Я вижу, что опасность миновала, и без меня ты обойдешься.

— Лучше бы ты побыл со мной…

— Конечно… Хотя не уверен. Мы и без того вместе настрадались за последние сутки… Возможно, надо отдохнуть от всего этого, да и друг от друга… Мысли привести в порядок.

— Мне нечего приводить в порядок.

— А мне есть. Я слегка выбит из колеи. Необходимо как-то взбодриться. Поехали в гостиницу, а то будет поздно к нему в гости идти. Я и так всю ночь не давал старику спать…

Из номера Родик позвонил Александру Николаевичу. Тот давно ждал его. Родик извинился и сказал, что минут через двадцать будет.

Сделав несколько бессмысленных кругов по комнате, он включил телевизор, зачем-то заглянул в холодильник, пробурчал невнятные извинения и, поцеловав Оксу, удалился.

— О! Наконец-то, милостивый государь. Я вас заждался. Денежки ваши истратил не все. Сейчас отчетик дам, — еще в дверях квартиры проговорил вместо приветствия Александр Николаевич, заиграв всеми морщинками лица.

— Обидеть меня хотите?

— Что вы, что вы! Просто мне неловко. Вы у меня дома, в гостях, а за угощение платите. Так не положено…

— В наше время много чего не положено. Пенсию нищенскую заслуженным людям платить положено? Считайте, что это я вам долг общества отдаю. Вам незаслуженно недоплачивают, а мне — незаслуженно переплачивают. Как вам нравится такой подход?

— Не нравится, батенька. Не по чести это, не по совести.

— Оставим это на чести и совести наших президентов. Хотя я сильно сомневаюсь в наличии у них этих качеств даже в зачаточном состоянии.

— Ой, батенька! Кто-то из великих сказал, что политика — это выбор между плохим и очень плохим. Подленькое дельце. Ох, извините. Я же не спросил самого главного…

— Вроде, постучим по дереву, все обошлось. Ее уже выписали. Она отдыхает в гостинице.

— Да… Пути наши грешные. Что произошло, то произошло. На душе, наверное, гадко?

— Конечно, но все же думаю, что поступил правильно…

— Как это вы сумели так себя убедить? Пойдемте за стол. Расскажете…

— Давайте сначала по рюмочке. Я сегодня плюс к тому, что мы обсуждаем, боролся с эпилепсией…

— У вас эпилепсия?

— Да, нет, не у меня. Оказалось, что у одного моего партнера. Я на него накричал… Не сдержался. Да и не знал, что он больной. У него припадок случился, страшный. Я впервые такое наблюдал. Перенервничали все, а я и без того на пределе нервного напряжения был. В общем, день выдался… Я, если не возражаете, сразу полный бокал выпью. Сниму стресс.

— Не возражаю, а даже настаиваю. Наши предки водку считали лекарством и пили из чарок вмещающих не менее ста грамм, а то и из штофов в десятую часть ведра. Выпейте, батенька, расслабьтесь и выговоритесь. Ведь вы для этого пришли.

— Не только. Мне приятно с вами общаться. У вас интересные умозаключения. А самое важное, что мы никак друг от друга не зависим. Наши отношения содержат только духовную составляющую. Не знаю, как для вас, а для меня в последнее время это стало очень важным. Думается, что меня окружают либо те, кому нужен я, либо те, кто нужен мне. Причем не в душевном плане, а в деловом. Даже родные и друзья детства хотят в основном материального. Может, это и нормально, но меня слегка угнетает.

— Думаю, что вы утрируете. Конечно, эмоциональный голод существует. Его надо, как любое чувство, удовлетворять, но не обязательно в чистом виде. Вот вы хотите выпить водки… Хорошо, но закусить — не вредно. Даже полезно. Кто вам мешает поступать аналогично, совмещая две извечные стороны жизни — духовную и материальную?

— Никто, конечно, не мешает. Я так и стараюсь делать, но при этом меня не покидает ощущение, что ответной реакции я не получаю. Мне думается, что, добившись материального, люди только делают вид, что вступают со мной в личное общение. Как человек я им не нужен, нужна лишь услуга.

— Я понимаю, о чем вы говорите. Это в большей или меньшей мере всегда существовало. Все то же проявление стремления к господству. Какие могут быть духовные отношения между господином и рабом? А два господина в одной точке не уживаются. Рано или поздно, по мнению каждого из них, кто-то должен стать рабом, но каждый думает, что не он. Вы пейте, голубчик.

— Давайте за вас. Здоровья вам!

— Спасибо, спасибо… Вы закусывайте. Я сегодня горячее приготовил. Чуть позднее оцените мои кулинарные способности. Я неплохо готовлю, полагаю вас удивить.

— Любопытно. Знаете, я до женитьбы тоже любил готовить. У меня поварская наследственность. Прадед мой был известным в Москве поваром. Когда женился, мы жили в коммунальной квартире. Жена моя плохо контактировала с соседкой, и на кухне происходили скандалы. Я перестал туда заходить и заодно отучился готовить. На природе иногда, правда, шашлык жарю, но это не кулинария, так — баловство.

— А я наоборот. Научился, когда один остался. Мне нравится готовить. Я даже думаю, что это творческое занятие. Иногда сам рецепты придумываю. Правда, с продуктами туговато бывает, но изворачиваюсь. Вот и сегодня… Попробуйте угадать, чем я вас буду потчевать?

— Вы меня заинтриговали… Еда очень много значит. Через еду люди часто решают проблемы. Мы при социализме упростили пищевые ритуалы. Куда ни придешь — всюду одинаковая пища: салат оливье, студень, какой-нибудь рыбный салат, нарезка, а на горячее — мясо под майонезом. У наших предков было иначе, а в Японии и Китае еда — вообще священнодействие. Это и культура, и политика, и общение, и общественная жизнь, и семейные отношения, и социальное расслоение, и многое другое. Опять же сервировка стола. Мы ее упростили… А ведь это важнейший аспект не только и не столько поглощения пищи. Это вековые традиции народа. Вот, например, японцы, китайцы это понимают и бережно все сохраняют, даже палочки для еды. А мы? Мы все уничтожили. Оставили только алюминиевые вилки и ложки, а национальные деревянные ложки обратили в сувениры. Даже ножи в столовых не даем, лишь в музеях классическую сервировку видим. Я люблю наблюдать за людьми, когда они пьют и едят. Определенные черты характера человека во время застолья раскрываются…

— Вы совершенно правы… Я не хотел развивать эту тему сегодня, но коль уж мы ее затронули, скажу. Я занимаюсь кулинарией, выражая тем самым протест тому, о чем вы говорите. Ведь многие уверены, что русская кухня — это щи, хлеб и для избранных картошка с мясом. Это, батенька, придумки большевиков. Они считали, что их первая задача — не накормить народ, а воспитать в нем преданность режиму. Это конфуцианство, хотя Конфуций при этом использовал и пищу. Даже свою кухню создал. Большевики этим пренебрегли и пошли дальше, заявив, что вторым благом является оружие. Остальное, в том числе и еду, загнали в пресловутую группу «Б», где сегодня не только нет мяса, но даже хлеба не хватает. А русская кухня — очень сложное явление, впитавшее в себя традиции различных народов. Кстати, пельмени — китайское изобретение.

— Что-то мы в политику ударились. Как в том бородатом анекдоте про интеллигентов. Сейчас начнем президента и председателя Верховного Совета обсуждать. Было тогда два президента, теперь опять двоевластие. И те бывшие преданные коммунисты, и эти… Борются с собственной жизнью, отрицают все подряд, чтобы хапнуть побольше. На страну им, как и их предшественникам-большевикам, наплевать. Черт с ними. Будем считать, что только борьба с пережитками осталась. Проблема в том, что борьбой этой руководят вчерашние коммунисты, ставшие вдруг апологетами капитализма, внутри же сохранившие все большевистские принципы. Забыть их пора. Они сами — пережиток. Давайте лучше послушаем ваше мнение по поводу моего поступка… Вернее, не поступка, а жизненной ситуации.

— Я вам его изложил еще ночью. Мнение мое не изменилось. Я вас всей душой порицаю. Никакие причины не могут вас оправдать… Это не ситуация, а мерзкий поступок, милостивый государь. Натуру свою порочную проявили. До конца дней сожалеть будете. Уже ничего не исправить. Что обсуждать?

— Ну все же послушайте меня… Я о другом.

— Извольте…

— Я вам говорил, что женщина, которая сделала аборт, кореянка. Если я отец, то ребенок должен был быть метисом.

— Вы второй раз мне это сообщаете. Вы полагаете, что метисы — не люди? Вы что, расист? Смешно. Да и на вас не похоже.

— Совсем не смешно. Дослушайте! Я много лет об этом думаю. Полагаю, что, как и все советские люди, я был расистом, но после посещения Африки, надеюсь, изжил в себе этот изъян. Во всяком случае, во многом я перестал им быть, поскольку такая болезнь без следа не проходит. Уверяю вас: и вы страдаете этой болезнью. Думаю, что в большей степени, чем я сегодня.

— Откуда вы такое взяли? Да и как такой порок можно называть болезнью? Убийца — тоже больной?

— В какой-то степени или, вернее, часто— да. Надо смотреть на причины. Каждый из нас в определенных условиях может стать убийцей. Например, в состоянии аффекта. Это болезненное состояние. Серийные убийцы — точно больные. Политические убийства, терроризм… Не о том мы говорим. Люди веками спорят на эту тему. Расизм — это порождение общественного сознания, одна из разновидностей психологического воздействия. В этом смысле расизм — болезнь, и лечить ее можно другим воздействием. В Африке я такому воздействию подвергся и излечился или нахожусь в состоянии рецессии, хотя некоторые симптомы остались. Один из них — это недопустимость межрасовых браков. Могу вам сказать, что мое решение не оставлять ребенка имело много оснований. Однако решающим фактором стала убежденность, что межрасовые браки не устойчивы и могут привести к рождению неполноценных детей. Кроме того, если даже ребенок и родится совершенно нормальным, то ему в условиях нашей страны придется всю жизнь быть третьесортным человеком, и рано или поздно он вынужден будет решать, к какой расе относится. Есть еще и другие проблемы — последующие поколения и браки, их цепочка продолжится. Вот я всего-навсего продукт межнационального брака. В шестнадцать лет мне пришлось выбирать национальность, другими словами — отказаться от одного из родителей. Было трудно, но самое главное, что я поступил не так, как хотел. Я любил мать и не люблю отца, а выбрал его национальность, исходя из политики, царящей в стране. Так поступали многие. Как им с этим живется? Мне — не очень комфортно… С расой же все намного сложнее. Выбирать такому ребенку придется, может быть, еще и страну, которую он назовет Родиной.

— В части возникновения сложностей у полукровок с вами можно согласиться. Однако что это меняет? У всех есть свои скелеты в шкафу. Преодоление — основной формирующий человека фактор.

— Есть и другой аспект. Меня на него навела врач, делавшая аборт. Устойчивость брака. По американской статистике, межрасовые браки в большинстве случаев распадаются. Что делать ребенку? Он воспитывается в неполной семье. Возможно, во враждебной среде, где его считают изгоем. Могу вам рассказать, что делали корейцы, когда узнали, что я живу с кореянкой. Как они при этом отнесутся к ребенку? А если он, ко всему прочему, окажется не похожим на корейца? Как даже в Америке воспринимается белый мужчина с черным ребенком? Отвечу — так же плохо, как и черная женщина с белым ребенком. В нашей стране в этом смысле еще хуже. Кто при этом страдает больше всех? Конечно, ребенок, но и родители тоже. И это будет передаваться из поколения в поколение. Заметьте, речь идет только о случае благополучного генетического исхода…

— Такие рассуждения, как вы сами отметили, пережиток расизма. Вы, употребляя вашу же терминологию, почти не излечились. Основа расизма — физиология, а уж потом все остальное, но это остальное — самое главное, самое трудное. Вероятно, вам удалось преодолеть только физические и физиологические моменты животного общения. Во всем остальном остались расистом, а может быть, и националистом, что, вообще говоря, мало различается. Расизм — проявление все того же господства, с существованием которого вы никак не соглашаетесь. Кстати, в США во многом из-за этого произошла гражданская война, и они, поняв бесперспективность господства и возможность прихода тьмы, или иначе — конца света, заложили эти понятия в Конституцию, выполнять которую обязали всех. Это разумные ограничения. Внутри страны у них стало лучше. Однако такой Конституции в мировом масштабе пока не придумали, и то, что нельзя делать у себя в стране, они осуществляют за ее пределами, устанавливая господство и на время забывая об ограничениях. Это идеологическая уголовщина. Ведь ограничения не достаточно декларировать — их необходимо ратифицировать так, чтобы они прочно вошли в сознание общества.

— Спорить не буду, но ответьте на один вопрос: когда все эти мифические ограничения начнут реально действовать?

— Не знаю, но если этого не произойдет, то наступит конец света, который предрекали еще много тысяч лет назад. Создатель это уже делал — вспомните потоп. Кстати, если верить предсказаниям, то осталось лет двадцать. Ванга и Нострадамус называли две тысячи двенадцатый год, а календари индейцев Майя и инков заканчиваются этим годом. Сценарии могут быть разные. От господства без ограничений и соответственно прихода тьмы до тоталитаризма, направленного на борьбу с такой тьмой, но приводящего к глобальным войнам и уничтожению человечества. Для нашей страны тоталитаризм — более привычный сценарий. Кстати, как утверждал великий вождь, конец света возможен и в отдельно взятой стране.

— Понятно. Слышал. Через двадцать лет либо осел умрет, либо падишах. А сейчас как быть? Живем-то мы сейчас, я сегодняшних реалиях о конце света не думаем, изменять уклады общества не беремся. Поступаем согласно текущему моменту.

— В этом вся беда. Каждый, независимо от окружающей среды, должен поступать в соответствии с разумными ограничениями, которые хорошо известны с давних времен.

Христианские заповеди — один из примеров таких ограничений, в Коране они конкретизированы, даже в кодексе строителя коммунизма основные из них присутствуют. Беда, что мы их не соблюдаем, ссылаясь на разные причины. Соблюдайте эти ограничения — и жизнь станет прекрасной, и тьма уйдет.

— Утопия. Дорога христианских мучеников. Она заканчивается смертью. Вы знаете, что все христианские апостолы казнены или убиты, мусульманские — тоже? Общество не принимает эти ограничения и отторгает белых ворон. Народ говорит: «Без греха веку не изживешь».

— Конечно, все мы грешны. Я не об этом. Если человек сознает, что сделал плохо, то он принимает существование ограничений…

— Греши и кайся, греши и кайся. Бог простит… Чепуха! Человечество двигают вперед грешники. Можете назвать хоть одного святошу, который повернул колесо истории или науки? А вот грешников — тысячи назовем. Причем тех, кто получил в вашем понимании господство. Некоторые даже путем убийства собственных родителей. Мир от этого как-то не рухнул, тьма не пришла. Наоборот, происходит бурное развитие.

— Вы путаете понятия. Греховность — по-моему, вы об этом сами говорили — присуща человеку. Создатель после поступков Адама это допускает, хотя и борется. Я говорю о другом. Вы уверены, что тьма не приходила. Может быть, прожила она мало, и мы об этом забыли, просто до конца света не дошло, и, как вы изволили выразиться, колесо истории повернулось. Началась новая эра, но повернулось это колесо против воли грешника, а не благодаря ей, за счет прихода разума, разумных ограничений. Борьба и единство противоположностей, как учили классики.

— По-вашему, движение человечества вперед — это балансирование на границе конца света? Чуть-чуть — и все кончится?

— Конечно. Поэтому величайшие умы постоянно строят утопии типа коммунизма, когда все равны и стремиться к господству бессмысленно. Вы очень тонко уловили суть современного прогресса. Балансирование на канате над бездной, олицетворяющей тот или иной сценарий конца света.

— Ужас. Предлагаю выпить и вернуться к разговору о кулинарии…

— Зачем говорить? Я сейчас угощу вас горячим. Давайте примем по рюмочке, и я пойду на кухню. Блюдо надо еще довести до кондиции. Минут на десять — пятнадцать вас оставлю. Кстати, можете зайти ко мне в мастерскую. Я вас попробовал изобразить, оцените мои художества.

— Это в спальне?

— Спальня, кабинет и мастерская у меня в одной комнате, как вы помните. Уж не обессудьте…

Родик открыл дверь и оказался в совершенно удивительном помещении. Ничего подобного он никогда не только не видел, но и с трудом мог себе вообразить. На площади десять — двенадцать квадратных метров каким-то фантастическим образом удалось разместить массу совершенно не сочетающихся друг с другом предметов. Диван, спинки которого представляли собой подрамники с натянутыми на них холстами, заваленный всякой всячиной письменный стол, этюдник с замотанными медицинским пластырем ножками, два разновысоких книжных шкафа, на которых непонятно как удерживались несколько десятков рулонов ватмана, журнальный столик с огромным медным самоваром… Штор не было, а на подоконнике внавалку лежали книги, журналы, альбомы, фотографии и еще что-то непонятное. Книги валялись и на немногочисленных свободных местах пола. Чтобы добраться до этюдника, стоящего у окна, Родику пришлось переложить несколько книг на диван и протиснуться между книжным шкафом и журнальным столиком, опасаясь задеть шкаф — с него при этом неминуемо должны были посыпаться рулоны ватмана… Портрет, выполненный углем, Родику понравился. Смелые, уверенные линии, удачные тональные соотношения и теневые решения. Вместе с тем это не было фотографическим копированием, характерным для уличных художников. Без сомнения, Александр Николаевич изобразил Родика, но некоторые черты, казалось, он взял от другого человека.

— Ну, как? — спросил из кухни хозяин.

— Вы, по моему мнению, замечательный художник, но некоторые черты не мои. Я понимаю, что картина — это не фотография, но…

— Я вас так вижу. Это ваши черты. Просто, когда вы смотрите на себя в зеркало, то сосредоточены на зеркале, а я вас вижу в жизни, в разных жизненных ситуациях. Ваша реакция — стандартна, все так реагируют.

— Может быть, может быть… Вы первый, кто написал мой портрет.

— Возьмите этот рисунок себе на память. Я вам чуть позднее его подпишу.

— Спасибо. Тронут…

— Родион Иванович, идите к столу. Горячее готово.

На столе добавились две тарелки. В одной лежал рис, а в другой нечто, похожее на жаркое.

— Поясню вам… Есть надо сначала мясное жаркое, а потом заедать рисом.

— Такая процедура мне знакома. У корейцев так — вместо хлеба едят рис.

— Попробуйте определить состав этого блюда.

— Мясо, овощи… Точно есть морковь, что-то типа редьки, кабачки…

— Правильно. А что вы чувствуете?

— Вкус специфический, как говорил наш великий сатирик… Что-то незнакомое, но очень вкусное.

— Не буду вас мучить. Это арахис. Я сегодня умудрился его случайно купить на рынке.

— Вкусно. Никогда не подумал бы… Сколько человечество способов приготовления мяса придумало… Я в основном ем мясо. Рыбу не люблю, а вегетарианская пища, которую в последнее время так рекламируют, меня не насыщает. Давайте выпьем за ваши кулинарные способности!

— Спасибо. Я тоже люблю мясо, но ем его редко. В магазинах — одни кости, а на рынке цены кусаются. Это я сегодня на ваши миллионы шиканул. Хотя это типично для Руси. Почему в русской кухне мало мясных блюд? У народа мяса не было, а у бар — повара из Европы, готовили всякие бефы, тефтели, рагу, гуляши, штексы, котлеты, фрикасе.

— Не согласен. А пироги с мясом, щи, пельмени?

— Пироги и щи — конечно. Еще студень, а пельмени, я вам уже говорил, — китайское изобретение. Вот и все исконно наши мясные блюда. Остальное позаимствовано из Европы, с Кавказа, с Востока. Ничего в этом удивительного нет. Сначала Церковь запрещала двести с лишним дней в году есть мясо. Она всегда отстаивала интересы богатых, евших мясо каждый день. Читали, наверное, про екатерининские пиры? Потом большевики внушили, что мясо вредно, хотя опять же сами его уплетали за обе щеки. Дошли до того, что вполне научно доказывали: русский человек— прирожденный вегетарианец. Думали таким образом продовольственную программу выполнить. Однако ничего не получилось. Мясоеды мы, хотя и готовили мясо преимущественно по заморским рецептам.

— Заморские рецепты — это участь России. Как начали с Петра Первого, так и продолжаем по сей день… Может быть, это и есть русская культура? Ведь, например, Кремль, храм Василия Блаженного и многие другие архитектурные шедевры России придуманы иноземцами, но от этого не являются менее русскими. Умение адаптировать лучшее из культур других народов к своей культуре — величайшее достижение.

— Я с вами не соглашусь. Но давайте лучше поедим и выпьем. Вот водка — исконно русское изобретение, хотя поляки утверждают, что это не так. Даже в какой-то международный суд подавали иск, но проиграли.

— Согласен. Знаете, какая есть пословица русского народа на эту тему?

— Я в фольклоре не силен. Какая?

— Рыба — вода, ягода — трава, только мясо с водкой — еда.

— Что-то я такого не слышал. Сочиняете. Однако выпьем, батенька, тогда за еду в вашем изложении…

Несмотря на то, что засиделся он у Александра Николаевича почти до полуночи, проснулся Родик, когда не было еще семи утра. Спать не хотелось, состояние было бодрое и решительное. Наскоро помывшись, он позвонил Оксе. Она чувствовала себя хорошо, но он все равно решил к ней заехать, ощущая некоторую вину за то, что вчера оставил ее одну.

Только к десяти Родик добрался до офиса. Михаил Абрамович, судя по всему, давно его дожидался. Он заметно нервничал, и, чтобы отвлечь его, Родик спросил:

— Что там слышно о Ключевском?

— Извини, я в этой суматохе забыл тебе доложить. Я дозвонился до его жены…

— У него есть жена? Интересно…

— Что он, не человек? У нее такой вежливый и интеллигентный голос. Она страшно заволновалась, но, похоже, приступ у него не первый. Вчера вечером я ей опять звонил.

Она целый день провела в больнице. Состояние у Ключевского нормальное, его, вероятно, завтра или послезавтра выпишут.

— Ну, слава богу! Я так и думал. Больше никаких событий вчера не произошло?

— Текучка. Тебя все искали. Что-то случилось?

— Случилось, но это личное. Когда-нибудь расскажу.

— Может, чем-то помочь?

— Спасибо, я все уже уладил. В переговорной порядок?

— Конечно. Я вчера все подготовил. Предложения размножил, чтобы каждому по экземпляру раздать. От болгар звонков с отказом от встречи не было. Так что ждем.

— Что с «ГАЗами»?

— Ничего нового, все по плану. Мы их оплатили, в конце сентября должны получить тридцать машин. Поляки в курсе, обещают продать за четырнадцать — шестнадцать тысяч долларов. Нашу цену закупки они увидят — я этого опасаюсь. Вдруг прямо на завод выйдут.

— Все может быть, но… Объясни им на всякий случай, что это наши внутренние цены, используемые только для таможни. Думать об этом нет смысла. Мы же ничего изменить не можем. Меня больше волнуют таможенные процедуры.

— Там с документами проблем быть не должно. Международные транспортные налоги оплачиваются на границе. Машины, как ты и предлагал, мы передадим в Кукарыках, а польские водители заменят наших перед границей. Все остальное — как получится. Сашину заводскую ситуацию ты знаешь лучше меня. Единственное… Может, надо Алексея поставить в курс дела? Говорят, в Горьком машины из города так просто бандиты не выпускают.

— Что, и грузовые тоже?

— Говорят… Да и до Бреста ехать опасно.

— У нас военные автомобили. Пойдем колонной, нас будет много. Думаю, что в таких условиях наезжать бандиты не должны.

— Тебе виднее… Я поговорил бы с Алексеем.

— Подумаю. Тут палка о двух концах. Не хочется мне подпускать их к этой операции. И без того во все лезут.

— Мы же договаривались с ними о процентах от прибыли. Значит, должны раскрывать все карты.

— Представь, если они узнают, что исходная цена семьсот — восемьсот долларов, а в Польше мы продаем в двадцать раз дороже! Реакция непредсказуема. Кроме того, было четко сказано: пять процентов от прибыли. У нас по «ГАЗам» пока никакой прибыли нет, и когда будет — неизвестно. Получим прибыль — честно расплатимся, а раскрывать им все наши коммерческие ходы не хочется. Вдруг чего-нибудь перехватят или, еще хуже, разыграют какую-нибудь комедию и обдерут нас не на пять процентов. Давай жестко. Есть прибыль — получи, хочешь проверить — пожалуйста, но после завершения операции.

— А если возникнут по ходу дела проблемы?

— Будем думать. Пока они не возникли. На дороге отнимать у нас «ГАЗы» бесперспективно. Куда их девать? Быстро продать не смогут, и прятать их сложно. Бандитам машины или товары нужны такие, которые можно быстро реализовать. А мы поедем пустые. Ну и, как я уже сказал, пойдем большой колонной. Нас будет человек двадцать. Им придется целую армию нагнать, чтобы справиться. Думаю, они не полезут. Я еще на всякий случай бумаги сделаю от Министерства обороны. Это и для бандитов, и для ГАИ хорошо. Да и удостоверения мои будут работать. У меня еще с Семипалатинского полигона сохранилось удостоверение старшего по колонне с памяткой. На гаишников в совокупности с другими «корочками», без сомнения, подействует. Полагаю, что бандитов они наводят, а на военных им нападать не с руки, достаточно коммерсантов. Одним словом, разберемся. Чему быть, того не миновать… А кто меня вчера искал?

— Да все. И не только вчера. Лена и Сергей несколько раз заезжали. Игорь Николаевич хотел встретиться. Он с Юрой переговорил и имеет к тебе вопросы. Вон у меня целый список звонивших. Из наших — Серафима склад пополнила, но все рубли истратить не может. Надо срочно зеленые купить.

— Знаю. Еще во вторник нужно было ехать, я договаривался… Рубль валится на глазах. По моим оценкам — примерно процент в день. Долларов пятьсот-шестьсот я уже прохлопал. Сегодня куплю, виноват. Пора ассортимент склада расширять и перестать с долларами вязаться. Проконтролируй, а то она все не успевает.

— Дело не в том. На внутреннем рынке новое почти не появляется. Надо самим искать за рубежом товары и их привозить. Не Серафимин это вопрос.

— Есть идея?

— Есть. Наши таможенники предлагают сигареты…

— У нас каких только нет. От «Примы» до «АшБэ».

— Они новые надыбали — «эЛэМ». Цена очень хорошая, а качество высочайшее.

— Трудно будет продавать, зависнут. Ты же знаешь, как у нас реагируют на неизвестные марки.

— Знаю, но цена меньше, чем на «Приму». Они агитируют для пробы взять фуру с ними пополам. Оформление их, продажа — наша. Риск не столь уж и велик, а если пойдет, то…

— Подумаю. Серафима знает?

— Я ей говорил, но она реагирует примерно как ты. Нужно твое решение.

— Я вам что, пророк? Достаточно уже того, что этот ректор Академии йоги сделал из меня провидца и оставил «лейтенанта» и «майора», как связующее звено между мной и космосом…

— Не дают Лена и Сергей тебе покоя… Да, еще, Родик… Чуть не забыл. Директор какого-то завода звонил. Я записал где-то его фамилию и телефон. Просил по мере возможности с ним связаться. Сейчас найду. Вот…

— Знаю, кто это. Мы с Юрой у него в начале лета были. Может, созрел заводик приватизировать… Тут все ваучеры получают. Я тоже получил. Говорят, что они стоят, как «Волга». Что-то слабо верится. Рубли — как бумажки, а это — вообще фантики. Наверное, он как-то их использовать хочет. Если не забуду, завтра ему позвоню.

— Ой… Что-то я сегодня все забываю. По твоему заданию изучал международную обстановку. По тем источникам, которые смог достать, ничего необычного в мире не происходило. Даже в Ираке создали какую-то зону полетов, которая исключает…

— Я так и думал. Не будем заниматься политинформацией. Где же участники встречи? Уже одиннадцать.

— Задерживаются или вообще не приедут, — подходя к окну, сказал Михаил Абрамович. — Алексей с Игорем уже здесь, в подъезд вошли. Пойду дверь открою.

— Доброе утро. Где болгары? — приветствовал Родика Алексей. — Шифруются?

— Не знаю. Подождем минут пятнадцать… Миша, сделай, пожалуйста, чай.

— Это правильно. Чай попьем с удовольствием, а то сегодня всю ночь не спали.

— Что-то случилось?

— Нет. У одного нашего пацана день рождения был. Гуляли…

— Понятно. Может, чего-нибудь покрепче налить?

— Не надо. Мы потом раскумаримся…

Уже выпили по второй чашке чая. Болгары все не появлялись.

— Настолько не опаздывают, — заключил Родик, посмотрев в очередной раз на часы. — Похоже, их не будет. Миш, позвони им.

Михаил Абрамович набрал номер. Подержав трубку около уха, сообщил:

— Никто не подходит. Может, сюда едут?

— Вряд ли. На стрелку не опаздывают, — возразил Алексей. — Имеем гемор. Давайте на них все, что есть. Будем шевелить рогами… Это все, что про чмошников известно?

— Мне думается, достаточно. Координаты офиса, визитки сотрудников посольства… — ответил Родик.

— Где живут — не знаете?

— Нет. Домашних телефонов они не давали. Думаю, что найти их не составит труда. За них ручались сотрудники посольства, а они никуда деться не могут. Давайте сейчас им позвоним?

— Звоните. Хуже не будет.

— Я могу поговорить с господином Стоевым? — спросил Михаил Абрамович, соединившись с посольством. — Да… Спасибо… Я перезвоню через час.

— Нет его? — спросил Алексей. — Думаю, что шифруется, баклан.

— Да вряд ли… — вмешался Родик. — Не сидят же они на месте. Этот Георгий Стоев производит серьезное впечатление. Мы до него дозвонимся.

— Дозванивайтесь, а мы поедем посечем, что у них в офисе. Будем на звонках…

— Неделька выдалась, — сказал Родик, когда бандиты ушли. — Ты дозванивайся до этого Стоева, а я поеду «зеленые» покупать. Тебя не беру, сумма небольшая. Привет!

Сделав все дела, он заглянул к Оксе в гостиницу. Она совсем оправилась от пережитого. За ужином Родик сказал:

— У меня огромные неприятности. Лучше, если ты улетишь в Душанбе.

— Я хотела бы побыть с тобой. Что мне там делать? Ленька у сестры…

— Не обижайся. Я взял тебе билеты на завтра, утренний рейс. Поедешь на такси. У меня весь день забит.

Она грустно посмотрела на Родика и промолчала. Ему стало очень жаль ее, но принятое решение он менять не собирался.

Машина угодила колесом в глубокую выбоину. Родик резко тормознул и переключил внимание на дорогу.

Воспоминания прервались. Мысли вернулись к реальности, и Родик отметил, что незаметно лес кончился, а вдалеке показались, освещаемые заходящим солнцем, крыши деревенских домов. Он опять подумал, что, наверное, напрасно поехал на дачу. Зачем-то остановился и вышел из машины. Было тихо, вечерняя влажная прохлада приятно освежила. Родик потянулся, оживляя застывшие от долгого сидения за рулем мышцы, и представил: жена и дочь, не зная о его приезде, сидят на террасе и смотрят телевизор. Они обрадуются неожиданному приезду, начнут хлопотать, спрашивать, как дела, что нового. Ему придется врать, жена почувствует это, если не сразу, то потом, когда лягут спать. Родика начнут мучить всякого рода сомнения, и он долго не сможет заснуть, а утром, не выспавшись, пойдет за грибами. Будет ходить по лесу, постоянно думая о недавних событиях, и не сумеет получить привычного удовольствия… Он сел в машину, развернулся и поехал назад в Москву.

41 глава

Жизнь — это чудесное приключение, достойное того, чтобы ради удачи терпеть и неудачи.

Р. Олдингтон

Как это часто в последнее время случалось, Родика разбудил телефонный звонок.

— Родион Иванович, доброе утро! Всю неделю не можем вас застать. И в офисе вас нет, и дома никто к телефону не подходит. Сережа говорит, что он чувствует что-то нехорошее в ассоциации с вами. Может быть, нужна помощь?

— Спасибо, «лейтенант». Доложите «майору», что его предчувствия хотя и имеют основания, но уже запоздали. Сегодня, глядя в окно на голубое небо, могу сказать, что настроение отличное. Готов к труду и обороне. Кстати, эти дни в офис я приезжал каждый день. Мы просто с вами находились в противофазе. У нас продолжаются проблемы с противогазами, но в этом вы, наверное, нам не поможете. Я знаю, что надо пилить камни, на неделе наверстаю… Как дела во всемирном космическом эфире?

— Все шутите… Камней действительно накопилось много. Желательно не позднее вторника их обработать. Мы с Сережей собрались на ВДНХ, на каменную выставку. Сегодня она работает последний день. Если есть время, было бы замечательно сходить вместе. Заодно вам камни передадим.

— И правда замотался, забыл про выставку. Во сколько вы там будете?

— Часов в одиннадцать. Мы вас у входа подождем.

— Она, как обычно, в первом павильоне?

— Да, по-моему, это первый. Прямо против главного входа.

— Отлично, я в одиннадцать буду.

Разъединив линию, Родик набрал номер Юриного домашнего телефона.

— Юр, привет! Давно тебя не слышу. Миша сказал, ты о чем-то договорился с Игорем Николаевичем?

— Да, я ему предложил возглавить мое направление. Объяснил, что уезжаю из страны. Он в целом согласен. Есть, конечно, вопросы…

— Я сейчас еду на каменную выставку. Меня там «майор» с «лейтенантом» ждут. Может, вы с Игорем Николаевичем тоже подскочите?

— Мы вчера уже ходили. Хотели тебя пригласить, но ты был где-то в бегах. Я-то свободен, а Игорю Николаевичу могу позвонить и узнать его планы.

— Позвони. Я туда к одиннадцати обещал подъехать.

— К одиннадцати мы не успеем.

— Не страшно, вы же уже все видели. Подъезжайте к двум. Думаю, я закончу осмотр к этому времени, где-нибудь вместе пообедаем. Заодно, если Игорь Николаевич будет, отвечу на его вопросы, а ты расскажешь о своих планах. А то сбежишь в Германию, и мы не успеем пообщаться.

— Ну такого не произойдет. Да и до отъезда еще месяца два-три, но пообщаться — с удовольствием. Водки выпьем. По ВДНХ пошляемся, погода — блеск. Даже если Игорь Николаевич не сможет, я один приеду. В два буду ждать тебя у входа в павильон.

— Отлично! До встречи…

Родик еще издалека увидел Лену и Сергея. Они тоже заметили его и замахали руками.

Только сейчас Родик обратил внимание на внешность своих загадочных товарищей. До этого он воспринимал их как единое курьезное явление. Теперь, глядя на ожидающую его яркую пару, он устыдился и корил себя за столь бездушное отношение.

Лена, выгодно оттеняемая своим визави, выглядела хрупкой девушкой с рельефными формами, подчеркнутыми облегающей белоснежной водолазкой и бежевой короткой юбкой, сексуально открывающей стройные ноги на высоких шпильках. Солнце играло на ее курносом, слегка тронутом загаром лице, обрамленном русыми по-мальчишечьи коротко остриженными волосами, заставляя потешно прищуривать и без того узкие ненакрашенные глаза.

Сергей — крупный, спортивного телосложения мужчина с длинными, зачесанными назад темными волосами, просветленным взглядом глубоко посаженных карих глаз, необычно гармонирующих с рублеными чертами лица, — казался полной противоположностью своей спутницы.

Однако имелось в их облике что-то общее. Но времени анализировать причины такого сходства не было, и Родик, приветливо улыбнувшись, заметил:

— Рад вас видеть! Выглядите прекрасно, особенно Леночка. Я всегда знал, что ваша контора умеет привлекать самых очаровательных. Вас премировали увольнением в город или это вариант наружного наблюдения?

— Опять шутите, Родион Иванович! Видно, у вас хорошее настроение. Голубое небо над головой и солнце внутри нас, — ответила Лена.

— Несколько вольная трактовка высказываний великих мыслителей, но в целом правильно. Последние летние деньки. Даже не хочется заходить внутрь. Все же пойдемте, пообщаемся с прекрасной работой природы… Сколько на камни смотрю, а каждый раз удивляюсь: ни одного повтора, ни одного уродства. Сплошное совершенство. Как будто художники работали. Причем художники всех направлений. Это легенда, что Малевич придумал свой «Черный квадрат». В яшмах такое кто-то уже миллионы лет назад изобразил. Я вот давно мечтаю собрать коллекцию картин, повторяющих изображения на камнях. Или наоборот. У меня есть моховой агат с врубелевским паном, мои пейзажные яшмы — лучше сарьяновских полотен…

— Вот, вы уже начинаете признавать кое-что из того, во что мы верим, — заметила Лена. — Камни — живые существа, способные влиять на судьбы людей и всего человечества. Они реагируют на окружающую действительность почти так же, как живые организмы. Болеют, сопротивляются, поглощают энергию, запоминают увиденное, питаются, растут, рожают, дружат и враждуют… Просто процессы в камне происходят очень медленно, и мы их не всегда можем отследить. Хотя есть и быстрые. Что определяет фотографию? Кристалл. Что помнит первоначальную форму? Сплавы титана и никеля. Что запоминает все увиденное и услышанное? Вода. А рост кристаллов, подобный спирали ДНК?..

— Все, сдаюсь. Только не расстреливайте и не пытайте в подвалах Лубянки. Я признаю: камни — это живые существа… Пойдемте их смотреть, а то к двум приедет Юра и, может быть, Игорь Николаевич, будем общаться. Юра эмигрирует в Германию, и я хочу воспользоваться случаем с ним выпить, а Игорь Николаевич, возможно, заменит его. По камням теперь еще и к нему обращайтесь, хотя гемология, в которой он доктор наук и профессор, вас почти не интересует, как, по-моему, и его — ваши космические мотивы…

Выставка оказалась не очень большой. Родик купил несколько коллекционных образцов, набрал проспектов по алмазному инструменту и камнерезным станкам, пообщался с производителями ювелирки. Лена и Сергей занимались своим делом. Они ходили по стендам, где демонстрировались и продавались кристаллы. Совершая знакомые Родику манипуляции, они отбирали и покупали их. Родику стало любопытно, и он спросил:

— Вам не достаточно непрозрачных камней?

— Конечно нет! Живые кристаллы — более эффективное средство. Кроме того, их не надо резать и обрабатывать, — ответил Сергей. — В кристаллах, если они живые, возникают и пропадают дефекты. Это жизнедеятельность кристаллов и основа их воздействия на людей.

— Вы, вероятно, имеете в виду не дефекты, а дислокации, происходящие в кристаллах? Дефекты никуда не исчезают. Вы хоть известные научные факты не отрицайте.

— Да. Я имею в виду микродефекты, не видимые глазом. Их движение создает поток информации, которую воспринимает человек. Мы ее ощущаем лучше других и можем посылать ответную информацию, прося у кристалла выполнить те или иные действия.

— И он выполняет? — скептически поинтересовался Родик.

— Несомненно! Мы таким образом лечим людей. Подбираем камни, которые гармонируют с биополем того или иного человека… Кстати, мы для вас купили сердолик. Он очень живой. Смотрите, эти неоднородности, как глаза, а он светится изнутри.

— Хороший образец, но не для резьбы. У меня в коллекции таких несколько. И что мне с ним делать?

— Для начала вы должны друг к другу привыкнуть. Положите его рядом с собой, но не носите. Меняйте его местоположение в доме.

— А вдруг он меня не полюбит? Как об этом узнать? — притворно приуныл Родик.

— Вы это почувствуете. Он вам скажет. Однако надеемся, что с этим камнем ничего такого не произойдет. Во-первых, это ваш зодиакальный камень, во-вторых, мы его подобрали именно для вас так, что он будет стараться обеспечивать отдых от забот, усиливать интуицию, проницательность, разумные решительность и мужество. Хотя последнего у вас и так в избытке. Дополнительно посоветую вам расширить свою коллекцию в части агатов, яшм, нефритов. И приобрести себе что-то с сапфирами… С одним сапфиром.

— Спасибо. Я знаю, как подбирать камни по знакам Зодиака, цифрологии, талисмано-амулетоведению — читал об этом. О лечебных свойствах камней тоже в курсе, но верю в это с трудом. Кстати, у нас Юра в этом специалист. Мы делаем соответствующие каменные сувениры и даже снабжаем их рекламными пояснениями… От меня будет ответный подарок. Я, правда, не знаю, когда у вас дни рождения. Ваша организация разрешает разглашать такие сведения?

— Мы сообщаем вам по секрету. У меня — двадцать восьмого ноября, а у Лены — пятнадцатого сентября.

— Угу… Значит вы — Стрелец, а Лена — Дева. Хорошо, попробую запомнить. А за камень огромное спасибо. Мне так редко делают подарки. Обычно только на день рождения. Я постараюсь полюбить его, хотя… Ладно, вы знаете мою позицию.

В это время кто-то хлопнул Родика по плечу. Он обернулся и увидел Юру и Игоря Николаевича.

— Приветствую вас, господа, — он пожал обоим руки. — Мы обсуждаем необычайные свойства камней. Ребята подарили мне сердолик, который может стать моим счастливым камнем. По их утверждению, он живой и способен обмениваться со мной чем-то таинственным, а если полюбит меня — то и помогать в делах.

— Понятно, — отозвался Юра. — Я тебе много лет об этом рассказываю, но ты — Фома неверующий.

— Почему? Я часто об этом слышу, но ни разу не встретил документально подтвержденного случая, когда камень изменил что-то к лучшему. Лишь ссылки на тайные знания предков. Они что, умнее нас были? Где их знания? Потеряли, растяпы. Про несчастья от драгоценных камней, правда, пишут. Однако что-то не припомню ни одного происшествия из-за поделочных камней. Все страшные истории касаются крупных драгоценностей. Вам не кажется это странным? Я думаю, все эти истории связаны не с камнями, а с человеческой алчностью. Алчность является самым, по моему мнению, страшным пороком. Не важно, чего алчет человек, но рано или поздно он становится хищником, а хищник, даже если он добрый, должен убивать, чтобы жить. Закон природы. Вот и сопровождают каменную красоту хищники. Кстати, я не уверен в том, что цепочки событий, известных в связи со знаменитыми камнями, — именно несчастья. Может, это справедливые и закономерные наказания за алчность или просто война ради обладания сокровищами. Хотя желание обладать — это и есть алчность, а движущая сила войны — деньги, другая форма которых — как раз драгоценности. Поэтому счастливый камень — вероятно, тот, который никому, кроме тебя, не нужен. Сердолик красивый, но кто из-за него затеет войну, а вот если бы это был такого же размера алмаз…

— Родик, ты, как обычно, зафилософствовался, — вмешался Юра. — Вы завершили осмотр?

— Грубый ты человек. Пришел и мое приобщение к космосу опошлил. Посмотрели все, — беззлобно ответил Родик. — Куда пойдем обедать?

— Предлагаю сначала прогуляться вокруг фонтана, а потом я вас отведу в новое кооперативное заведение, — предложил Юра. — Не блеск, но закуску дают по приемлемым ценам и водку распивать разрешают. Водочка у меня с собой.

— Биндюжник. Я давно на ВДНХ не был. Тут чего-то поприличнее нет? — усомнился Родик.

— Приличное в твоем извращенном понимании — известный всем ресторан, но там социализм, и распивать не дают. Что мне делать с водкой? Не домой же нести. Рекомендую принять мое предложение. Платить обещал ты, но имей в виду: я сегодня намерен выпить много, разорю.

— Ладно, разоряй. Я нынче готов к этому. Хочу не столько есть и пить, сколько хорошую обстановку. Я этот ресторан помню с семидесятого года, когда прогуливал деньги, заработанные в первом стройотряде. Там тогда еще красивая веранда была… А насчет кружочка вокруг фонтанов — не возражаю. Погода шепчет. Игорь Николаевич, вы что-то сегодня молчаливы, вас не смущает программа?

— Я как коллектив.

— Ясно. А коллектив одобряет?

Остальные радостно закивали, а Юра вдобавок любовно погладил видавший виды полиэтиленовый пакет, в котором зазвенели бутылки, и комично прошептал:

— Вы еще пригодитесь. Домой вам не попасть.

Прогулка оказалась недолгой. Вскоре все проголодались и, не сговариваясь, зашагали к ресторану.

— Не так плохо, как ты, Юра, расписывал, — сделав заказ, сказал Родик. — Чистенько. Официант профессиональный, старой закваски. Кстати, и цены нормальные.

— Ничего себе нормальные! Видел, сколько водка стоит? — проворчал Юра.

— Кто о чем, а вшивый о бане, — парировал Родик. — Ты что, за последние месяцы на родине хочешь напиться на всю жизнь? В Германии шнапса сколько хочешь. Делать тебе там будет нечего — хоть залейся этим шнапсом. Найдешь себе эмигрантскую компанию и предашься ностальгии на все пособие по безработице…

— Родион Иванович, вы совсем его затюкали, — вмешался Игорь Николаевич. — Юрию и так очень тяжело. Он ведь в душе уезжать не хочет.

— Можно подумать, его гонят! Нам тоже нелегко, но мы боремся. Призвание свое забыли и всякой всячиной занимаемся. А он не желает руки марать. Кто его там ждет? Кому он там нужен?

— Опять завел свою шарманку. Анекдот про червяков в дерьме знаешь? Хочешь, как они, — живи на своей родине. Я не хочу и детям этого не желаю. Время нас рассудит. Давай это не обсуждать, а то опять рассоримся.

— Ладно, проехали. Пока пить не начали, задавайте мне вопросы.

— Может, в другой раз? — предложил Игорь Николаевич. — Я в целом все понял. Если мне доверяете, я возьмусь заменить Юру, хотя, как и вы, его решения не одобряю. Эмиграция — тяжелое мероприятие. Я где-то читал, что даже при очень благоприятных условиях она не лучше тюремного заключения в плане отчуждения от привычной жизни, от прошлого, от друзей и родственников. Что здесь поделать? Переубедить его невозможно. Мы должны смириться с этим как с данностью. Станем за него болеть.

— Юра, ваш отъезд предначертан судьбой, — вмешалась «лейтенант». — Все сложится успешно, хотя и не сразу. Вы добьетесь признания и при этом не оставите своего любимого дела. Вы…

— Опять мистика. Какая судьба? Человек создает свою судьбу сам, хотя и в определенных рамках, — прервал Лену Родик. — Вон официант несет напитки. Давайте за Юру выпьем, и к этой теме больше возвращаться не будем. Решил так решил. Он мужчина. За свои поступки сам отвечает. А судьба, если даже встать на позиции фаталистов, никому не известна. Повторяю: человек создает ее сам, но обычно об этом не догадывается. Судьба формируется как ответ окружения на наши порой бессознательные действия. Поэтому и придают ей мистическое происхождение. Мы не все знаем про свои бессознательные действия. Вот в чем загадочность, но это загадочность непознанного. Поэтому увидеть скрижали судьбы нельзя. Их просто нет. Судьба — постоянно меняющаяся субстанция. На то и пословица есть: «Всяк человек своего счастья кузнец». — Родик хотел продолжить свою мысль, но его отвлекли действия официанта: — Спасибо, поставьте на стол. Мы сами разольем. Вам, небесные создания, как я понимаю, — сок? Остальные пьют водку.

— Я выпью за Юру водки, — ответил Сергей. — А насчет судьбы, Родион Иванович, не могу с вами согласиться. Да и пословицы в основном другие. «Чему быть, того не миновать». «Судьба придет — по рукам свяжет». «От беды не уйти»… Могу еще несколько десятков примеров привести. Книга судеб, не сомневайтесь, в космическом эфире имеется. Там про каждого написано. Надо учиться читать…

— Вы извините, товарищ «майор», что я перебиваю вашу пламенную речь, но водка стынет. Я тост сказать хочу… Надо учиться бороться. А большое количество пословиц про неотвратимость судьбы — это из-за слабости человеческой. И суть их иная. Мудрость слабости в них заключена. Законы, писанные для сильных, не применимы к слабым. Эти пословицы о том, что слабому не стоит лезть в область сильного. Юра у нас — сильный. Давайте за него! За его будущее. Я тоже уверен, что оно будет успешным. В этом мы с вами едины. Однако причины его успеха — неугомонная натура, порядочность и ум. За тебя, Юра!

42 глава

Как просто быть ни в чем не виноватым. Совсем простым солдатом, солдатом.

Б. Окуджава

Ночью Родик несколько раз просыпался и, посмотрев на часы, опять забывался каким-то тяжелым сном. Так продолжалось до начала девятого, когда он пробудился окончательно. Вставать не хотелось. Последние события выбили его из привычной жизненной колеи. Впервые за долгие годы он не имел планов на день. Конечно, можно отправиться на дачу и чем-нибудь порадовать жену и дочь. Однако, как и позавчера, он не ощущал в себе необходимого для этого душевного равновесия. В офис ехать тоже было неохота, хотя он договаривался с Михаилом Абрамовичем, что к обеду появится. Срочных дел не предвиделось, а текущие вопросы могли подождать до понедельника.

«Поваляться, почитать, посмотреть телевизор? — подумал Родик, испытывая какое-то внутреннее беспокойство, и сам себе возразил: — Не стоит. Вообще хандра одолеет. С таким настроением хорошо бы с друзьями детства пообщаться. Однако Ленка на даче, а Пашка продал квартиру, машину и до отъезда в Австралию уехал к родителям жены в Краснодарский край. Саша с женой и дочкой на даче. Да и встречаться с ним стало не интересно. Не надо было брать его в компаньоны. Несмотря на все усилия, длительная ссора не прошла бесследно. Нет-нет да и выплывают тени прошлого, особенно в присутствии жены. Света, похоже, ничего не забыла, только глубоко спрятала свои эмоции, но в любой момент готова снова все разрушить. Кажется, она опять чувствует в нем опасность, но, будучи меркантильной, не идет, как раньше, в атаку, хотя инстинктивно, вероятно, подстрекает Сашу. Он то ли поэтому, то ли еще из-за чего все время переводит разговоры на производственные темы. В общем, другом его уже не назовешь. Если бы ту давнюю ссору перенести в настоящее, то расставание прошло бы без сожаления и тем более без переживаний. Треснувшую чашку не склеишь…»

Родик встал и пошел на кухню. Хотелось пить. И тут он вспомнил о приглашении командира воинской части в Ватутинках, где договорился покупать «КрАЗы» и «Уралы», поступающие из бывших социалистических стран в результате расформирования войск Варшавского договора. Приглашение имело, вероятно, двойную цель: познакомиться ближе и обсудить откаты. Договорились еще на прошлой неделе на сегодня с условием, что Родик сделает контрольный звонок в субботу. Он же из-за произошедшего сыр-бора совершенно забыл об этом. Такое с ним случилось впервые. Обязательность, по его мнению, являлась одним из основных элементов порядочности, и он в сердцах, налив из-под крана воду в чашку и жадно отхлебнув, сказал себе:

— Вот, чертовщина какая! Голова алкашная! Надо срочно позвонить. Может, он ждет. Найду предлог и откажусь, но хотя бы извинюсь.

Порывшись в портфеле, Родик нашел записную книжку и набрал номер телефона.

— Виктор Григорьевич, доброе утро! Простите, что вчера не позвонил, замотался…

— Родион Иванович, рад вас слышать! Жду вас. Баню мои бойцы приготовили. Шашлычок маринуется. Не приедете — обижусь.

— Да я вот только проснулся. Надо еще в офис заехать. Мы ведь не точно договорились…

— Сегодня воскресенье, какая у вас, гражданских, работа? Отказов не принимаю. Жду вас к двенадцати ноль-ноль.

— Не успею. До вас ехать часа полтора…

— Хорошо. В тринадцать ноль-ноль.

— Приеду без опоздания. Что захватить?

— Ничего не надо. Приезжайте в часть. Встречу вас у КПП, но если разминемся, то я предупрежу и вас проводят.

— Буду к часу плюс-минус пятнадцать минут. Вы не возражаете, если со мной приедет мой заместитель? Я хотел бы вас познакомить.

— Отлично! Жду вас и вашего зама в тринадцать ноль-ноль.

Родик разъединил линию и тут же набрал домашний номер Михаила Абрамовича.

— Миша, сегодняшняя встреча в офисе отменяется. Нам надо ехать в Ватутинки. Я просто замотался и забыл тебе об этом сказать. Там нужно быть в час. Подъезжай ко мне в половине двенадцатого.

— Мы во сколько вернемся, а то что-то мама приболела?

— Там пьянка намечается. Постараемся долго не засиживаться, но кто знает… Не мое это дело, но тебе уже давно нужно жениться. Галине Моисеевне тяжело за тобой ухаживать, а тебе за ней. Что вы с Инной живете на разных квартирах? У нее дочка уже взрослая. Пусть ей квартиру оставит и переселяется к тебе.

— Она не хочет. Да и с мамой они плохо ладят, ты же знаешь.

— Да… Разбирайся, скоро придется по командировкам много ездить. Может, домработницу поискать?

— Мама не любит чужих людей в доме. Как-нибудь обойдемся. В половине двенадцатого буду около твоего подъезда. Подниматься не стану, сам спускайся.

— Договорились. Встречаемся около машины, она стоит на обычном месте, увидишь.

Виктор Григорьевич в сопровождении прапорщика ожидал их на КПП.

Этот низкорослый, во всех местах болезненно полный мужчина примерно сорока лет никак не ассоциировался с военной профессией. Возможно, по этой причине он, как и при их первой встрече, в отличие от своих подчиненных, был в расхлестанной гражданской одежде. Представить такую изобилующую огромными выпуклостями фигуру в военной форме Родик затруднялся, хотя очевидно, что командир части и полковник должен был ее периодически носить. Некоторое время воображение Родика безрезультатно пыталось примерить на Виктора Григорьевича мундир, одновременно с тем он рассматривал лицо с тройным подбородком, обвисшими щеками, печальными с хитринкой глазами и мясистым крючковатым носом, которое тоже мало соответствовало облику советского офицера. Еще в момент знакомства Родик подумал, что перед ним — собственной персоной фельдкурат Отто Кац из романа Гашека после двадцати лет обжорства и пьянства. Появись необходимость в таком портрете — и знаменитый иллюстратор Иозеф Лада был бы не нужен, достаточно фото Виктора Григорьевича.

Несмотря на плачевное физическое состояние в целом еще молодого мужчины, первая встреча оставила у Родика позитивное впечатление. Его новый знакомый бесспорно отличался цепким умом, деловой хваткой и был вполне приятным собеседником с хорошим, хотя и солдатским, чувством юмора.

— Здравствуйте, Виктор Григорьевич! — приветствовал Родик. — Познакомьтесь, это мой заместитель Михаил Абрамович.

— Рад видеть вас, товарищи! Все свои люди. А это золотой фонд армии — Сергей, — пожимая руки и расплываясь лицом, приветствовал Виктор Григорьевич. — Пойдемте. Мои оглоеды все уже приготовили. Нам туда… Сергей, шагом марш вперед!

Прапорщик безмолвно повиновался и размашисто зашагал в сторону леса.

Уже издали Родик заметил дымящийся мангал, стоящий около одноэтажного здания, живописно окруженного coсновым лесом. Сергей, по-военному выпятив грудь, уже ждал их у распахнутой входной двери, придерживая ее за ручку. Лицо его ничего не выражало, и Родик захотел шутливо ткнуть его пальцем под дых, но сдержался, посчитав такую фамильярность преждевременной.

Попав внутрь, Родик по надписям на стенах понял, что это солдатская баня. Посреди комнаты (по всем признакам — раздевалки) стоял самодельный стол, на котором красовались горка хлеба, тарелка с винегретом и несколько открытых банок консервов. Сервировку завершали алюминиевые вилки, бутылка без этикетки с прозрачной жидкостью и граненые стаканы. Отсутствие этикетки на бутылке наводило на мысль о том, что это, вероятно, спирт.

«Серьезный» стол», — подумал Родик и сказал:

— Мы тут кое-что прихватили.

— Напрасно, Родион Иванович, у нас все есть. Натуральное хозяйство. Вашу провизию мы заначим для другого случая, — принимая из рук Михаила Абрамовича пакет и не вынимая из него содержимое, сообщил Виктор Григорьевич.

Родик слегка удивился такому поведению, но развивать тему не стал и кивнул на бутылку:

— Это спирт?

— Чистейший. Вкус — изумительный. Такой только у нас — вэвээсников, — ответил Виктор Григорьевич и пропел: «И небо — наш родимый дом. Первым делом, первым делом спиртоносы. Ну а выпьем мы уже потом».

— Вы что, и самолетами торгуете? — изумился Родик, представив с мысленной усмешкой, как Виктор Григорьевич залезает в истребитель.

— К сожалению, нет. Это я к слову, спиртоносами мы МиГи зовем. Нам бы их. Во зажили бы! Хотя и в других ликер «Шасси» и «Масандра» есть. Можно пить, не разбавляя. Мы нелетающие летчики. Петлю Нестерова делаем в петлицах. Вот они, крылышки. Спиртягу получаем для обслуживания электроники. Протираем тонким слоем. Выпил, задержал дыхание, выдохнул на транзистор. Ха-ха, хотя мои идиоты не знают, что такое транзистор. Сволочи.

— На этом много спирта не добудешь. Я когда-то придумал способ практически неограниченного получения спирта. Мне это помогло при социализме сделать карьеру. Кстати, мы с вами во многом коллеги. Я защищал докторскую в Бронетанковой академии.

— Вы — боги земной войны, а мы — небесной. Наземная техника, которую нам нагнали из Европы, не основной наш профиль. Просто у нас тут место удобное. Да и командование доверяет… Располагайтесь. Сергей сейчас шашлык будет готовить, а мы закусим и продегустируем. Сергей, шагом марш на охрану Родины.

— Как спирт разбавляете? — желая проявить глубокое знание проблемы, спросил Родик.

— Впополаме.

— Ошибочно. Надо больше воды. Знаете, почему водка сорок градусов? При такой крепости не чувствуется вкуса ни спирта, ни воды. Говорят, открытие Менделеева, но мне думается, что до него знали. Так вот, при разбавлении спирта нужно брать около тридцати пяти процентов. Тогда смесь получится вкусная, а впополаме— жестковато. Градусов пятьдесят выходит. Я вам сейчас это продемонстрирую.

После «демонстрации» второй бутылки разговор существенно оживился, а угощение показалось даже вкусным. К третьей бутылке подоспели шашлыки, и к компании присоединился молчаливый прапорщик Сергей. Он за весь вечер не произнес ни слова, и Родик в какой-то момент даже заподозрил, что он немой. Пора было переводить разговор в деловую плоскость.

— Вы уже продавали автомобили? — спросил Родик у Виктора Григорьевича.

— Нет. Вы — первые, но продавать мне больше нравится, чем следить за небом. Наследственность не перешибешь. Мы — евреи — торговлю ставим высоко. Думаю, мне поэтому и дали такое поручение. Я прав, Михаил Абрамович? Что-то вы не пьете.

— Он не пьющий, — уточнил Родик.

— Да, евреи либо пьют, либо не пьют. У нас все так, среднего не дано.

— А что, грузовики в очень плохом состоянии?

— Отличные. Пробег всего от пяти до пятнадцати тысяч километров. В Европе на них почти не ездили. У «КрАЗов» еще меньше. Конечно, солдатики сапогами их слегка побили, но зато красили каждый год.

— А по ценам вы уточнили?

— Как договоримся — так и будет. Мы их по актам передадим. Для ГАИ этого достаточно. Акт утверждает наш человек. Платить будете в два места. Мне, естественно, наличкой, но суммарно — сколько договоримся.

— Все же сколько?

— В зависимости от состояния. «Уралы» и «КрАЗы» — от семи до двенадцати тысяч рублей. Это сегодня, завтра — не знаю. Рубли обесцениваются. Как-то станем привязываться к долларам. Так что не тяните, берите завтра. Мне место надо освобождать.

— Может, сходим еще раз их посмотрим, а заодно и прогуляемся? — предложил Родик.

— Пойдемте… Прогуляться уже пора. Отольем на природе. Чувствую, что париться мы сегодня уже не будем. Давайте пригубим, чтобы легче холилось…

Уезжали уже затемно.

— Родик, я сяду за руль, — предложил Михаил Абрамович. — Выпили вы очень много.

— Нет, Миша, я вполне адекватен. А твои водительские способности вызывают у меня сомнение. Их надо развивать, а машину ты покупать не хочешь.

— Куда мне ездить? Офис рядом, дачи у меня нет. Да и не нужна она мне. Дочка моя живет, как ты знаешь, с мамой, ко мне вообще не приезжает. У Инны все точно так же.

— Машина нужна каждому. Ты просто не понимаешь, но скоро появится производственная необходимость. Например, как ты сюда будешь ездить? Да и к Сашке на производство… Уеду я куда-нибудь— как доллары покупать? На метро с сумкой отправишься? Куплю я тебе машину для служебных целей, завтра же куплю.

— Ну ты спьяну и раздухарился! Денег и без того постоянно не хватает…

— Ничего, найдем.

— Давай переменим тему. Ты мне лучше скажи: зачем тебе эти чудовища?

— Я же объяснял. Подмарафетим и перепродадим. Сашу дополнительно займем. Я уже узнал: «КрАЗы» тысяч по тридцать — сорок можно спихнуть.

— Кто этим будет руководить? Вполне объемная деятельность…

— Кто-кто… Ты, конечно. Хватит на бумажной работе сидеть. Ты же инженер, а как говорил Сади Карно: «Инженер может все». Естественно, и Польшу на тебя повешу. Только ты у нас польский знаешь… Да и отъединять одни грузовики от других нецелесообразно.

— Не возражаю… Однако сейчас важнее с противогазами разобраться.

— Все важно. Надо будущее закладывать, не оглядываясь на прошлое. Иначе на поезд в это светлое будущее не попадем. Придется по шпалам идти. Без ветра дерево не шатается, его трясти надо, — как любил говорить один мой сотрудник из той, социалистической, жизни. Возможно, мы стоим с тобой на пороге крутых перемен в нашей деятельности.

43 глава

Мы можем выдержать величайшие превратности судьбы, если только не следуют за ними угрызения совести.

М. Арконвил

У входа в офис к Родику подошел невзрачный человек, одетый по-спортивному в тренировочный костюм и кроссовки. Невысокая широкоплечая фигура гармонировала с крупными грубыми чертами волевого лица, не отмеченного интеллектом. Если бы Родика попросили описать этого незнакомца, он ответил бы коротко: «спортсмен».

— Вы Родион Иванович? — спросил тот, не здороваясь.

— Да. Здравствуйте, — не останавливаясь, кивнул Родик.

— Алексей просил, чтобы я вас доставил к нему.

— Какой Алексей?

— Ваш партнер.

— А-а-а. Я вас не знаю. Он, если вы имеете в виду того же Алексея, что и я, мне ничего не говорил.

— Он не мог. Там, где он находится, нет телефона.

— Есть и другие способы связи. Мог бы записку написать или передать информацию другим известным ему способом. Я должен получить какие-нибудь подтверждения ваших слов. Извините, мне надо работать, — Родик вошел в офис и закрыл перед молодым человеком дверь.

Еще никого не было, и он, перебирая на столе бумаги, подумал: «Странная история. Парень говорил вполне искренне… Может, его действительно послал Алексей. Однако… Увезет еще куда-нибудь. Ехать с ним — безумие».

В это время раздался телефонный звонок. Родик поднял трубку.

— Родион Иванович, доброе утро, — произнес женский голос. — Перезвоните, пожалуйста, Алексею.

Родик разъединил линию и набрал уже запомнившийся номер, по которому оставлял сообщения для «партнера».

— Слушаю. Родион Иванович?

— Меня просили позвонить…

— Это я вам звонила. Алексей оставил для вас сообщение. Читаю: «Я послал за вами моего человека. Зовут его Павел. Просьба с ним приехать ко мне».

— Спасибо, до свиданья, — сказал Родик, положив трубку на аппарат, и подумал: «Подтверждение есть, но все равно как-то необычно. Сказал бы адрес — я бы приехал. Конспирация, что ли? Может, криминал… Не хватало еще в какую-нибудь историю вляпаться. Что делать? Миша куда-то запропастился. Дождусь, когда он появится…»

В это время в дверь позвонили. Родик подошел и посмотрел в глазок. У двери стоял тот же молодой человек. Не открывать было глупо.

— У нас мало времени, — с порога сказал «спортсмен». — Вам должны были позвонить.

— Как вас зовут? — спросил Родик.

— Павел. Меня действительно послал Алексей, я его сотрудник.

— Мне позвонили, но придется подождать, пока не появится мой заместитель. Присаживайтесь.

— Алексей просил как можно быстрее.

— Думаю, что он появится с минуты на минуту. У нас тоже дела не терпят. Поспешишь — людей насмешишь.

В это время послышался звук отпираемой двери, и в офис вошел Михаил Абрамович.

— Доброе утро! — поздоровался он. — У нас уже посетители?

— Привет! Молодой человек от Алексея. Он предлагает где-то встретиться, провожатого прислал. Павел, вы еще поскучайте минут пять, мы с Михаилом Абрамовичем спланируем день, и поедем. Миша, пойдем в переговорную.

— Что за новости? — закрывая дверь переговорной, спросил Михаил Абрамович.

— Не знаю. Может быть, что-то связанное с противогазами? Меня такой способ общения настораживает. Проводишь меня и запишешь номер машины, на которой повезут. Мало ли что…

— Волнительно. Давай я с тобой поеду?

— Это еще более волнительно. Так хоть ты сумеешь что-то предпринять. На сегодня срочного ничего нет. Выясни, как там Ключевский. Отвечай на звонки. Да, чуть не забыл, «майор» с «лейтенантом» должны появиться. Я обещал им сегодня камни порезать. Пусть к шести подъезжают на камнерезку. Вроде все, — Родик открыл дверь и обратился к Павлу: — Поехали. Где ваш автомобиль?

— Я его у Сбербанка припарковал. Придется немного пройтись. Или, хотите, я подъеду к подъезду?

— Не стоит. Идти — два шага. Михаилу Абрамовичу как раз надо зайти в Сбербанк… Ехать далеко?

— Не близко. Часа полтора.

У двери темно-синей «девятки» с тонированными стеклами их ожидал коротко подстриженный молодой человек. Его тоже можно было бы назвать ничем не примечательным, если б не удивительной формы уши. Во всем остальном, даже в одежде, он очень походил на Павла. Правда, один был блондин, а другой — брюнет, но выражение лиц делало их почти близнецами.

— Познакомьтесь, Миша, — представил его Павел и, любезно улыбнувшись, добавил: — Родион Иванович, садитесь вперед.

— Могу загадывать желание. Стою между двумя Мишами, — пошутил Родик, протягивая руку для приветствия. — Не очень люблю ездить спереди, начинаю управлять машиной. Лучше устроюсь на заднем сиденье. Да и просторнее там.

— Я вас покидаю, — сказал Михаил Абрамович. — А то как бы в Сбербанке очередь не образовалась. Счастливого пути! Алексею передавайте привет.

Ехать пришлось через всю Москву. Говорить было не о чем, да и попутчики оказались молчунами. Родик сосредоточился на запоминании дороги. Пока двигались по Москве, это не составляло труда. Миновав Кольцевую, пересекли Люберцы и начали петлять по каким-то проселкам. Родик потерял ориентиры и пытался отмечать в голове только названия населенных пунктов.

Наконец, остановились около деревенского дома. Миша вышел, открыл ворота, и машина еле втиснулась во двор, почти уперевшись передним бампером в покосившееся крыльцо.

— Миша, позови Алексея, — попросил Павел и, обращаясь к Родику, добавил: — Родион Иванович, подождите. Алексей сейчас выйдет.

— Хорошо, — сделав вид, что его ничего не удивляет, ответил Родик.

Вскоре дверь дома отворилась, и появился Алексей, тоже одетый в тренировочный костюм, с которым плохо сочетались остроносые светло-коричневые ботинки с золотыми пряжками.

— Родион Иванович, зачалили мы вашего болгарина, — садясь на заднее сиденье автомобиля, сказал он. — Всю ночь его сторожили. Взяли под наркозом[5], привезли сюда. Сейчас он отошел. Беса гонит. А мы предъяву не можем сочинить, буксуем. Надо вам с ним почирикать.

— Алексей, я вам давно хочу сказать. Постарайтесь хотя бы со мной говорить на нормальном русском языке. Я люблю иногда материться. Одно слово может заменить полчаса беседы. Однако применяю это к месту и редко. Вы же человек с высшим образованием. Зачем вам этот жаргон?

— Извините. Я же осваиваю новую специальность, вынужден так говорить, — несколько смутившись, пояснил Алексей. — Буду фильтровать базар.

— Ну опять. У вас это как-то неестественно получается. Думаю, ваши подельники от такого избытка сленга тоже не в восторге. Я общался с матерыми бандитами. Они не хуже профессоров разговаривают, хотя где-то на зоне, может, и ведут себя иначе. Кроме того, я половины сказанного вами не понимаю.

— Постараюсь… Взяли мы вашего болгарина. Привезли сюда, а что дальше ему предъявлять, толком не знаем. Он от всего отказывается, а мы ситуацией до конца не владеем.

— Ясно. Вы его похитили. Это уголовщина, завтра в милицию кто-то заявит. Вы хотите, чтобы я стал соучастником? Вы его били?

— Слегка. Когда брали, дали по голове.

— Ужас. Он хоть понимает, из-за чего все происходит?

— Мы объяснили.

— И что?

— Говорю же, пур… Врет, что ни за что не отвечает. Утверждает, что ему как говорили, так он и делал. В общем, стандарт.

— Странно. Договор подписывал он. Хотя полномочия его мы не проверяли, но зачем им было делать подлог? Хотя… А вдруг это какая-нибудь игра спецслужб? Я уже попадал в нечто подобное. Надо было поговорить как-то иначе…

— Как? Они же на стрелку не приехали.

— Не знаю, но не так.

— Не волнуйтесь, никуда он не заявит. Не он первый, не он последний. У него сейчас очко играет. Да и как он докажет? Менты у него заяву не возьмут, проходили уже.

— Где вас искать — он не знает, а меня найдет легко. Надо так, чтобы он меня не видел.

— Не думаю. Он понимает, откуда ноги растут. Если, как вы опасаетесь, заяву напишет, то через вас и нас на раз найдут. Дело уже сделано, мы в завязке.

— Ладно. Чему быть — того не миновать. Только одно условие: бить вы его больше не будете.

— Заметано. Пойдемте в хату.

Внутри дом выглядел запущенным. Подслеповатые, давно не мытые окна создавали полумрак, кое-где нарушаемый тусклым светом обсиженных мухами лампочек, вкрученных в обломанные, без абажуров, пластмассовые патроны. Грязные полы из нешпунтованных досок давно рассохлись, между бревнами неопрятными лохмами торчала пакля, потолок провис желто-белыми вспучинами. Запах сырости и гниения дополнял дискомфорт.

В комнате с облупившейся русской печкой за покрытым масляными пятнами и заваленным всякой всячиной столом сидел, поддерживая голову руками, мужчина. Родик не сразу узнал его, поскольку никогда не видел без фуражки. На всех совещаниях он был в военном черном френче с какими-то знаками отличия на рукавах и в похожей на морскую фуражке, которую не снимал. Сейчас, в обычном сером костюме, с заметной лысиной, он очень походил на президента СССР — с той лишь разницей, что красное пятно на голове не было врожденным уродством, а явилось, вероятно, следствием приезда в этот дом.

— Родион Иванович, — подняв голову, произнес мужчина то ли с сожалением, то ли с надеждой.

Родику стало не по себе. Им овладела растерянность, он не знал с чего начать. Более того, он никак не мог вспомнить имени болгарина, хотя уже при первых переговорах уточнял, как его правильно называть, а потом вписывал его данные в контракт.

— Мы вас в четверг ждали. Если были какие-то причины не приехать, то хоть бы позвонили, — больше для того, чтобы начать разговор, сказал Родик, не глядя на собеседника.

Тот промолчал.

— Вы нашу претензию получили? — спросил Родик, почувствовав, что уверенность к нему возвращается и он уже может смотреть ему прямо в глаза.

Вероятно, болгарин почувствовал это и ответил:

— Получили…

— Каковы ваши действия? Бежать? Прятаться? А на то, что мы из-за вас несем финансовые и моральные потери, вам наплевать? Думаете, другая страна и можно делать все, что вздумается? — распаляясь и не требуя ответов, сыпал вопросами Родик. — Пусть другие отвечают? Считаете, потрепались на тридцать миллионов долларов и разошлись? Не выйдет! Вам придется отвечать. Только вам!

— Я лишь исполнитель! Я был уверен, что контракт реален. С моей стороны никакого обмана не было.

— Я не об обмане. Я о компенсации издержек. Деньги надо платить. Платить еще вчера. Долг растет. Да и наш ущерб тоже. Противогазы лежат на складах железной дороги. Куда, по-вашему, нам их девать? Кто все оплатит?

— Есть же и другие покупатели.

— Мы из-за вас всем отказали. Нам показалось, что вы солидные люди. Все же работники посольства за вас ручались, да и не простые работники. В общем, так… Сумма вам известна. Либо сегодня вы ее начнете выплачивать, пусть частями, в течение десяти дней, либо… Либо я ничем не смогу помочь вам в той ситуации, в которой вы находитесь.

— Как можно начать выплаты, если я здесь?

— Придумайте. Вы же умный и, как утверждали на всех наших встречах, очень влиятельный.

— Мне для этого надо быть в Москве…

— Потом тебя опять ловить! Хватит, и так три дня пацаны не спали. Да что с ним говорить?! Мочить его надо! Жлоб недоделанный! Если бы не Родион Иванович, урыли бы тебя давно, — вмешался Алексей, недобро сверкнув глазами. И вдруг, как-то извернувшись, ударил болгарина ногой в грудь.

Родик, не успев осознать, что произошло, услышал глухой звук удара и последующий грохот падения. Потом все затихло. В мертвой тишине скрип открывающейся двери показался Родику оглушительным. В комнату вошли приехавшие с ним молодые люди и непонятно откуда взявшийся Игорь.

Болгарин лежал между столом и стеной, не подавая признаков жизни.

— Вы же мне обещали, Алексей! — сказал Родик. — Вы что, его действительно убить хотите?

— Мы не расстроимся. Так, пацаны? Не волнуйтесь, Родион Иванович, это он закосил.

Все промолчали, рассаживаясь на полуистлевшем диване, который при этом издал неуместную жалобную трель.

Болгарин начал шевелиться. Потом встал на четвереньки и, наконец, поднялся.

— Добавить? — спросил Алексей. — Или начнем шевелить рогами?

— Он вас не понимает, Алексей. Русский-то, как я вам говорил, вашу речь не разбирает, а он — иностранец, — придя в себя, заметил Родик и, обращаясь к болгарину, сказал: — Извините, но в целом он прав. Разговор не носит конструктивного характера. Поймите, что все серьезно. Мы благодаря вам загнаны в угол, а загнанная в угол собака кусается. Вы не оставляете нам выбора.

— Нет у меня денег! — сорвавшимся голосом крикнул болгарин и, схватив со стола наполненную окурками массивную металлическую отливку, ударил себя в висок. Окурки разлетелись по комнате, а из его лба тонкой струйкой засочилась кровь.

— Ах ты, сука вшивая! — завопил Алексей. — Запылить[6] захотел? Да я тебя, падлу…

— Алексей, успокойтесь. Это он на нервной почве. Не перегибайте… — остановил его Родик. — Давайте я еще с ним поговорю.

— Последний раз… Я выйду.

— Хорошо, — согласился Родик и обратился к болгарину: — Что вы предлагаете?

— Надо встретиться с главным…

— Кто это? Из консульства?

— Берите выше, но организация та же.

— И вы из этой организации? — быстро сообразив, что консульство — подразделение КГБ, уточнил Родик.

— Как сказать? Все мы… Я маленький человек.

— Не знаю, не все. Так что, это была разведка, игра?

— Нет, заказ был. Как я знаю, из очень надежного источника. Финансовую часть мы всю проработали, но прогнать такую сумму непросто. Похоже, что где-то срыв. Меня будут искать…

— Наверное. А как вы представляете такую встречу? Нас там будут ждать с наручниками? Или еще хуже…

— Нет. Я могу предоставить гарантии. Да и выбора мало. Если я не появлюсь, то к вам все равно наши приедут. Методы похожие.

— Смотри-ка, он еще и угрожает, духарик, — просунув голову в дверь, заметил Алексей. — Кто тебя искать будет? Кому ты нужен? Мы думали, ты банкуешь, а ты, оказывается, шестеришь. А может, опять пургу гонишь?

— Алексей… Он в таком состоянии, что вряд ли способен врать. Думаю, говорит правду. Надо на их главного выходить, я почти уверен. Вы же на улицу хотели. Пойдемте, поговорим, заодно и свежим воздухом подышим. Вонища здесь…

После смрада избы воздух с примесью осенней прохлады показался Родику необычайно вкусным.

— Как хорошо на улице! — вздохнул Родик и, поняв, что Алексей разделяет его чувство, продолжил: — Ситуация — дрянь. Я думаю, что вероятность получить деньги не велика. Впутали вы меня в очень нехорошее дело. Уголовщина…

— Кто кого впутал… Отпускать его нельзя. Да и встречаться с крупным дядей в погонах тоже не хочется. Надо валить его, а дальше действовать по той схеме, что я вам говорил. Черта вашего подставлять.

— Вы же не уркаган. Вы хоть раз кого-нибудь «валили»? Полагаю, что нет. Пока еще все поправимо. Во всех случаях меня в криминал не путайте. Я считаю, что его нужно просто отпустить. В милицию он не станет обращаться, здесь вы правы. Эта организация с милицией не работает, антагонизм у них. Плюс — иностранец. Если, как вы говорите, дядя в погонах нарисуется, то у меня. Беру огонь на себя, вас больше приглашать не буду.

— А если он все же побежит к ментам? Я как-то теперь не уверен…

Родик посмотрел на Алексея и понял, что тот боится и из-за этого старается показать себя крутым. «Надо брать инициативу в свои руки. Со страха он черт-те что может натворить. Да, похоже, что поставить себя пытается в уголовном мире. Убьют сейчас болгарина и начнут трезвонить о своей крутизне. А в их среде стукач на стукаче. Дойдет до милиции… Нам еще в разработку попасть не хватало. Иностранец опять же. Пора выправлять ситуацию», — подумал Родик и ответил:

— Отвечу сам, не впутывая вас. Пусть доказывает, что я здесь был. Светить вас — вредить себе. Не волнуйтесь.

— Это вы сейчас говорите. В ментовке все быстро колются. А вы еще не опытный. Валить его надо.

— Заладили: валить, валить… Это серьезно. А опыте ментовкой… Был у меня юношеский опыт. У Мура при случае спросите. Я ведь в Марьиной Роще вырос, в девятом классе в вытрезвитель попал. В отличие от многих своих дворовых друзей, на учете на Петровке состоял. В вашей терминологии — не скурвился. Да и потом много чего случалось… А по партийной работе я председателем общественности района был. Командовал добровольной народной дружиной и участковыми милиционерами. Насмотрелся. За себя постоять смогу, да и знакомых найду. Вы только больше его не бейте и побыстрее на место верните. Доказать, что его похищали, почти невозможно, а лицо он мог где угодно разбить. Сейчас его реакция даже интересна. Если сможете, то последите за ним. Да и вам спокойнее. Если вдруг в милицию пойдет или их к себе пригласит, то хотя бы в курсе дела будем. А валить — это только разговор. Даже отъявленные уголовники на мокрое дело редко подписываются. Профессионалы же вообще этим руки не марают. Фильмов вы насмотрелись или передо мной…. В общем, если вы полагаете, что такие разговоры производят на меня впечатление, то ошибаетесь. Я не тот лох, на которого нацелено ваше, как его теперь величают, движение. Давайте друг друга уважать.

— Вам не коммерцией заниматься нужно…

— Я все больше убеждаюсь, что коммерция в нашей стране должна носить силовой характер, — перебил Родик. — За последнее время меня столько раз, в вашей терминологии, разводили, что в пору автомат в руки брать. Работа наша только начинается. Однако мои слова вы должны понять верно. Я не буду переступать черту Уголовного кодекса, хотя черта эта достаточно условна, и сегодняшняя ситуация тому пример. Срочно везите его домой, а то можно перейти эту черту… Меня тоже отсюда увезите побыстрее. Постарайтесь сделать так, чтобы место это он не запомнил.

— Как-нибудь сообразим, не впервой. Я был о вас другого мнения. Полагаю, что сработаемся.

— С учетом сказанного. Еще раз прошу: старайтесь говорить без сленга. Коль уж нам приходится вместе работать, то и вы, вероятно, будете двигаться в сторону коммерции. Где-то придется совместные действия производить, с солидными людьми встречаться. Нужно различать сферы общения. Не всюду хотят видеть крутизну. Думаю, есть некая золотая середина — назовем ее «силовой бизнес». Там уголовникам места не будет, а вы и не уголовники. Пока не уголовники. Надо удержаться на грани. Иначе… Ладно, сейчас не до философии. Пора поспешать. Не рассматривайте мои слова как назидание, это товарищеские советы. Ваше дело — слушать их или нет. Я высказываю свое мнение. Причем мнение сегодняшнего дня, завтра все может измениться. Так уже происходило. Да, еще… Не считайте, что я уверен во всех своих словах. Наоборот, я часто сомневаюсь, хотя и говорю безапелляционно. Это моя манера поведения… И давайте исключим между нами обиды, я люблю прямые отношения. Действуем по согласованной программе?

— В целом да. Мы еще с пацанами помозгуем, но в общем я с вами согласен. Муравейник мы их расшевелили. Им придется замочить ноги и вскипишнуться. Ладно, ладно… Больше не буду.

— Разбежались. Держите краба, — спародировав Алексея, а потом засмеявшись, сказал Родик и протянул для прощания руку. — Пацанам своим от меня привет передавайте, прощаться не пойду. Кто меня отвезет?

— Минуточку, сейчас решим. Садитесь в машину, она открыта.

44 глава

Преступление остается иногда ненаказанным, но оставляющим в покое — никогда.

Сенека

В офисе Михаил Абрамович пил чай с Ключевским.

— Добрый вечер! — поприветствовал Родик. — Миша, я бы чего-нибудь съел и выпил. Там, где я был, не кормят. Да и вообще поездка неприятная. У нас оставалась открытая бутылка коньяка — прихвати…

— Он заплесневел…

— Как так? Этого быть не может! Спирт не плесневеет.

— А этот заплесневел.

— Покажи.

— Вот, смотри. Я ее специально сохранил, всем показываю. Если помнишь, это из тех образцов, что нам Каро приносил. Предлагал партию купить. Ты, кстати, пил эту бурду и хвалил.

— Помню я. Молодой проходимец из Карабаха, Серафима его где-то нашла. Вкусный коньяк был. Что же они туда намешали? Может быть, какая-то новая бактерия появилась, которая в спирте размножается?

— Не думаю. Хочешь, отдадим на экспертизу?

— Не хочу, но проходимцу этому продемонстрируй и предупреди об ответственности. Пищевой продукт все же.

— Родион Иванович, — вмешался в разговор Ключевский. — Я вам виски принес. Презент за доставленные беспокойства. Вы уж меня извините, пожалуйста. Причинил вам такие неприятные хлопоты. У меня этот недуг с детства. Пожалуйста, извините.

— Что вы, Вадим Николаевич, за что извиняться? Болезнь есть болезнь. Мы просто не знали, как вам помочь, растерялись. Скорее нам надо просить извинения. А виски весьма кстати. С удовольствием выпью, спасибо. Закусить-то, Миш, дашь чего-нибудь?

— Только печенье…

— Ладно, давай. Ваше здоровье, Вадим Николаевич! Рад, что вы хорошо себя чувствуете. Однако с противогазами дело швах. Выбросьте из головы мысль, что деньги просто где-то застряли. Это не так. Оплаты нет, а на заводе наши заверения уже никто не принимает. Проблемы с хранением на товарной вы знаете лучше, чем я. Давайте спокойно и реалистично обсудим ситуацию. Только не нервничайте.

— Постараюсь. Вы продолжаете сомневаться в моих словах. А ведь платеж есть.

— Ух, опять, — вспомнив прошлую реакцию, Родик заставил себя успокоиться и продолжил: — Надеяться на деньги ваших покупателей, как я уже заметил, не приходится. Наши потуги с поисками других покупателей не увенчались успехом. Думаю, что покупателей вообще не существует. Если помните, я подобное предполагал еще при первой нашей встрече в начале года. Сейчас это мое предположение переросло в уверенность. Кто-то просто проводит разведку. Цель такой разведки мне не известна, но предположить можно. Полагаю, что эта акция аналогична всесоюзному буму с продажей редкоземельных элементов и красной ртути… Я вам когда-то, по-моему, рассказывал.

— Уважаемый Родион Иванович, не сочтите за бестактность, но я знаю случаи успешных сделок с этими материалами.

— Ой, оставьте! Я почти полгода находился в эпицентре этой фикции. У меня имелось на этот счет поручение Средмаша. Остальные мечтали о нелегальных сделках в гаражах, не понимая, что украсть редкоземельные, а тем более продать без сложнейшего анализа, невозможно. Правда, предложений было хоть отбавляй. Гарантирую, что покупки — ни одной. А красная ртуть — это вообще миф. Замечу, что соединение с таким названием существует, но его можно купить в магазине химреактивов за два рубля или синтезировать в домашних условиях. К каким-то сверхсекретным разработкам оно отношения не имеет. Все это придумки того, кто хочет проанализировать, куда свора посредников побежит. Разводка, старый прием.

— Вы глубоко заблуждаетесь, Родион Иванович. Мне демонстрировали запечатанный контейнер из особенной стали, на котором по специальной технологии была выполнена надпись «красная ртуть». Это кодовое название, и к химическому составу никакого отношения не имеет. Продукт этот высокотехнологичный и излучает…

— Чушь! Нет такого названия в номенклатуре Средмаша, а если бы и было, то подобное в кармане таскать невозможно. Ладно, не стану больше спорить. Убежден, что с противогазами мы попались на тот же крючок. Скорее всего, какая-то спецслужба выбрала такой метод получения нужной им информации, а для придания правдоподобности закупила небольшие партии и растрезвонила об этом на всю страну. Мы на эту удочку попались. Как говорится, бело, да звону нет. Мое мнение: деятельность в этом направлении надо срочно прекращать. Вопрос — как? Я об этом думал, советовался, скажем так, с компетентными товарищами… Полагаю, что противогазы следует оставить железной дороге в счет погашения долгов за хранение. Далее… Завод еще в июне выставил нам, вернее, вам платежное требование на штрафные санкции. Где-то около тридцати миллионов рублей. Плюс потребуют оплаты всех ста тысяч противогазов. Это еще сто шестьдесят миллионов. Считайте, это уже сделано. У меня, как представителя завода, есть письмо о том, что я имею полномочия по востребованию с вашего «Континента» этой суммы. Вот, посмотрите… Кстати, заметьте, они впервые указывают, что противогазы направлены вашему «Континенту» для работ по обеспечению программы гражданской обороны Москвы, о чем у заместителя начальника ГО имеется какая-то справка. Я звонил Виктору Ивановичу. Это соответствует действительности. Они начали прикрывать себя. Вероятно, следующим шагом станет обращение в прокуратуру или в суд. Возможен и другой расклад. Лидия Степановна приватно сообщила, что на заводе появились какие-то третьи лица. Их наша ситуация очень интересует, но руководство завода их сдерживает. Надо срочно принимать решение. Предлагаю вам произвести оплату на сумму порядка ста девяноста миллионов…

— Родион Иванович, денег же нет, а в то, что они придут — вы не верите.

— Конечно нет, и забудьте даже думать о том, что они придут. Договорились?

— Хорошо, хорошо. Я полон внимания.

— Предлагается повторить обман. Вам предъявили платежные документы. Вы их притащили мне. Сделайте так же еще раз. Пусть завод проверяет и ждет. Если в вашем банке такие документы не сплодят, то я помогу вам открыть счет в другом банке, где их точно изготовят. Я, как директор представительства завода, отправлю им извещение с копиями бумаг. Они на время успокоятся.

— Родион Иванович, но рано или поздно все выяснится.

— Конечно, но к тому времени, как говорится, либо осел умрет, либо падишах. Павелецкой-товарной надо будет куда-то девать противогазы. Я им, опять же как представитель завода, направлю угрожающее письмо со справкой по обеспечению программы гражданской обороны Москвы. Если получится, то и завод им напишет. Может быть, и Виктор Иванович по линии ГО им что-то направит. Пригрозим государственными санкциями. Пакгаузы им нужны, глядишь, они противогазы отдадут ГО. Если это произойдет, то долг спишется на госзаказ, а по хранению они получат гарантийное письмо. Лидия Степановна заверяет, что это возможно. Там практически бартерная ситуация. Дадим директору завода немного денег, и он обо всем забудет. Миллиона три-четыре, думаю, вы на это найдете.

— Ну… Не знаю.

— Найдете. В противном случае попадете в такую мясорубку… Жаль, вы не слышали высказываний одного компетентного товарища, который сидел несколько дней назад на вашем месте. Не стану повторять.

— Я, конечно, понимаю. Буду изыскивать возможности. А вдруг деньги придут?

— Ой, не будите во мне зверя! Дайте четкий ответ. Вы либо беретесь за предложенный вариант, либо нет. В последнем случае я умываю руки и больше с вами не встречаюсь. Плавайте сами в соляной кислоте. Я сегодня напишу письмо на завод и сниму с себя всю ответственность. Заметьте, это будет справедливо. Кто кашу заварил? Кто нас морочил со своим «платеж пошел»? Кроме того, вы подобную операцию уже с нами провернули. Может быть, не умышленно. Кто платежные документы с печатями исполнения банка мне приносил? Дядя? Вы, дорогой. Не надо строить из себя невинную девочку. Вы давно старая проститутка…

— Не надо, Родион Иванович! Клянусь вам, что в моих действиях никогда не было умысла. Однако может же все сорваться. Что тогда?

— Тогда… Тогда вам придется принять на себя весь удар. Не берусь оценивать его силу, но, думаю, мало не покажется. Чему быть, того не миновать, однако лучше иметь время на подготовку к удару или… на уход от него. А сейчас, извините, у нас с Михаилом Абрамовичем срочные дела.

— Понимаю, понимаю. Я немедленно ухожу, извините. Буду обдумывать ваше предложение. До свиданья!

— До свиданья, — вслед уходящему Ключевскому одновременно ответили Родик и Михаил Абрамович.

— Родик, ты его, по-моему, совершенно затравил, — сказал безмолвствовавший все время Миша.

— Ты же самоустранился. Что мне остается? Ситуация требует принятия решений. Наши партнеры похитили болгарина, избили. Меня засветиться заставили. Все движется к развязке. Думаю, что с болгарами могут выйти только неприятности. Похоже, они вляпались в такое же дерьмо, как и мы. А этот псих долдонит одно и то же.

— Не понял. Как похитили?

— Очень просто. Отследили до дома, подождали, пока выйдет, оглушили и увезли в какую-то деревню. Там опять били, надеясь, что он деньги заплатит, а он, похоже, седьмая спица в колесе десятой колесницы.

— Где он сейчас?

— Не знаю, но я рекомендовал отвезти его домой. Они вроде согласились, но кто их разберет. Они друг перед другом выпендриваются. Представляешь… На полном серьезе обсуждают, не надо ли его убить. Милиции панически боятся. Да и вообще, мне показалось, что каждый из них трус. Держатся только за счет стада, как животные.

— Это же дикий криминал. Он тебя видел?

— Болгарин-то? Видел. Я с ним разговаривал.

— Да-а-а… Не надо было этого делать.

— Конечно, но выбора не оставили. Будем надеяться, что он в милицию не побежит. Да и доказать все это сложно. Алексея с его бригадой он не знает, а мое присутствие как подтвердить? И факт похищения доказать надо? Полагаю, что обойдемся без милиции, но вот на нас они попытаются давить обязательно. Похоже, все болгары — действующие сотрудники их КГБ. На наше активное действие должно последовать противодействие. Так что стоит приготовиться к неожиданностям.

— Еще хуже…

— Не думаю. Может быть, даже лучше. В конце концов, они виновная сторона. Даже если судиться — то штрафы, бесспорно, с них, но судиться они не станут, им огласка не нужна. Во всех случаях у нас имеются документы, в соответствии с которыми мы с ними находимся в серьезных коммерческих отношениях. Поэтому любой факт моей встречи с ними можно объяснить совершенно легальными обстоятельствами. Надо продолжить на них давить. Чем сильнее, тем лучше. Они могут либо признать силу, либо не желать шума. Будем ждать их приезда.

— Слушай, а почему, куда ни плюнь — в кагэбиста попадешь?

— Очень просто. Денег хотят. На службу давно положили большой розовый. Однако информацией и известными возможностями все же владеют.

— Наверное, так. Тогда могут заявить. Не в милицию, а в другую службу.

— Тем более следует гнуть нашу линию. Скажем, что это клевета с целью ухода от штрафов. Не волнуйся… Утро вечера мудренее. Что тут в мое отсутствие происходило?

— Время встречи по камням я Лене подтвердил. Так что тебе надо спешить на камнерезку, а то опоздаешь. Звонила Окса, у нее какие-то вопросы. Я ничего не понял. Пожалуй, все.

— Хорошо. Я поехал резать камни. Если Окса снова позвонит, скажи, что я сам с ней свяжусь.

45 глава

В час печальный бесцельной смуты, когда все на одно лицо, самозванцы и баламуты почитаемей мудрецов.

Э. Севрус

— Окса, привет!.. Не спишь? Что-то опять случилось?

— Ужас… Сегодня утром ко мне приехали…

— Постарайся сформулировать — кто, зачем?

— Ну, в общем, утром шум. Во двор понаехала куча машин. В подъезде тарарам. Все решили, что памирцев ищут или заложников берут. Ко мне в дверь позвонили. Я перепугалась и не хотела открывать… Потом все же открыла… А они очень вежливые, хотя и с автоматами. Как раньше. Извиняются, разрешения войти спрашивают. Апа, — говорят.

— Ближе к делу. Что произошло?

— Тебя сам Сафаров разыскивал…

— Какой еще Сафаров?

— Ну сам Сангак… Главный среди этих юрчиков.

— Ничего не понимаю. Попытайся внятно объяснить.

— Не знаю… Я не все поняла. Он искал тебя, передал конверт.

— Что в конверте?

— Я не знаю.

— Открой…

— …Тут деньги. Много денег…

— Интересно… А что говорил?

— Я же объясняю… Тебя видеть хотел, а когда узнал, что ты в Москве, отдал конверт, и они все ушли… Еды много оставили. Ко мне соседи приходили, расспрашивали…

— Сафаров, Сафаров… Я только одного Сафарова знаю… В связи с хищением у нас денег из сейфа. Последний раз я его видел на суде. Он что-то по поводу возврата денег говорил. Наверное, это он. Пожилой такой?

— Пожилой, конечно. Я тебе говорю — сам Сангак… Самый главный…

— Это вам в Душанбе все известно, а я ваши обстоятельства столь подробно не знаю. Мне что Сангак, что другой кто… Ладно, разберемся. Позвоню Абдулло Рахимовичу и Абдужаллолу, они мне все разъяснят. Как твое самочувствие?

— Все хорошо. Ты обещал, что мы поедем отдыхать. Может, выкупить путевки в Стамбул? На пароходе по Черному морю прокатимся, по Стамбулу погуляем.

— Обещал — значит поедем. Потерпи день-два, я определюсь.

— Путевки надо срочно оплачивать. Желающих много.

— Пусть подождут. Откуда желающие-то?

— Тут ажиотаж, все уезжают…

— А при чем тут путевки? Ведь не в Турцию они уезжают. Уезжающим не до туризма, а богатые таджики отношения выясняют. Вон генерального прокурора убили. Им тоже туризмом некогда заниматься. У остальных денег на этот туризм нет.

— В основном едут в Стамбул за вещами, потом продают. Желающих много, но тебя по поездке в Токио помнят и придерживают путевки.

— Так и скажи, что ты уже обо всем договорилась и тебе неудобно дать задний ход. Не бери в голову. Несколько дней потерпят. У меня тут проблемы.

— Ты обещал…

— Вот заладила. Повторяю: поедем! Сергею Викторовичу привет передавай.

— Сергей Викторович заявление об уходе принес. Он с женой в Россошь перебирается.

— Я ему позвоню. Может, чем-то помочь надо.

— Ты Шиву склеил?

— Ох, забыл я про нее. У меня дел полно. Мне кажется, что ты не все кусочки привезла. Я тут пытался их состыковать. Не получилось.

— Ну конечно. Потерял, наверное. Лучше бы я тебе не отдавала. Она у меня на счастье.

— Ничего я не терял. Сегодня займусь твоим талисманом. Ломать не надо было. Ну давай не грусти. Целую!

— Целую.

Разъединив линию, Родик, не кладя трубку, набрал по междугородному коду воронежский номер Абдужаллола. В трубке послышался знакомый голос:

— Салом! Что-то тебя давно не слышно, — отозвался друг.

— Дела… Что не приезжаешь? Как Оля поживает?

— Все по-старому. Трудимся…

— Окса звонила. К ней некто Сафаров приезжал. Помнишь, ты расследовал дело с хищением из моего сейфа? Там фигурантом был Сафаров, а потом он на суде свидетелем выступал…

— Конечно, помню. Он теперь один из самых популярных лидеров Таджикистана. Судьбы людей вершит. Есть сведения, что без суда и следствия расстреливает, лично.

— Значит, у меня правильно все ассоциировалось, но ведь он уголовник…

— Тебя это удивляет? Разве я тебе не пояснял?

— Конечно, но как…

— Вспомни, что я тебе еще в Душанбе говорил. Не телефонный разговор. Буду в Москве — обсудим.

— Понял. Когда будешь?

— Точно не знаю, но в сентябре… Странно, что Сафаров о тебе вспомнил, с чего бы это?

— Он перед судом попросил меня вора не топить. Я и выступил мягко. Хотя сделал это больше не для него, а для себя. Судья это учла, и ему дали срок условно.

Сафаров меня поблагодарил и обещал пропавшие деньги вернуть. Я благодарности его не принял, высказав свое неприятие воровства. На этом и расстались. А сегодня он приехал к Оксе с деньгами, да не один, а с целой сворой вооруженных таджиков, всех перепугал. Хотел со мной повидаться…

— Интересно, хотя это в его стиле. Ты знаешь, я всю жизнь задумываюсь над уголовной этикой и пытаюсь соединить уголовные понятия и устои нашего общества. Раньше это сделать было невозможно, а в последнее время они все ближе друг к другу, иногда даже соединяются. Обрати внимание: в нашу повседневную лексику входит феня, уголовники идут в бизнес и политику, хотя это запрещено всеми их законами. Это очень опасно. Уголовник во власти или около власти хуже, чем возврат к рабовладению. Банда не имеет горизонтальных связей, а государство держится именно на них. Даже тоталитарное государство.

— Тебя в философию потянуло. Чую дух государственного мужа, радеющего за отчизну. Хотя, как говорится, между воронами и сорока по-вороньи каркает. Ты еще третью звезду не получил?

— Я же не такой, как у твоих родителей сын. Ты узнал бы об этом одним из первых.

— А почему тянут? Должность у тебя полканская.

— Спроси что-нибудь полегче. Тут как бы имеющиеся не потерять. Ты же видишь, что творится.

— Ну, ваша контора непотопляема, хотя многие бегут в разные нелегкие.

— Давай сменим тему. Как Окса поживает?

— Да так… Хочет отдыхать со мной поехать. Я ей обещал. Да и сам бы не прочь, но дела держат. Тут твои протеже мне задачку подкинули. Твой совет, вероятно, понадобится, а может, и помощь. Хотя лучше бы обойтись…

— Всегда готов сделать для тебя все возможное.

— Я тоже. Надо тебе из этой тьмутаракани выбираться в Москву. Будем чаще встречаться, а то Олю я уже сто лет не видел. Да и тебя все реже…

— Да… Эта перестройка всех нас перетасовала. Не поверишь, я до сих пор не могу обжиться в Воронеже. Работа есть, круг общения — есть, а все не то. Головой соображаю, что в Душанбе полный кошмар. Война или хуже войны, а вот тянет туда. Все материалы читаю и перечитываю. Информации очень много. Осознаю, что изменить ничего нельзя, а вчитываюсь, анализирую, стараюсь, не сочти меня за идиота, что-то сделать, чтобы все вернулось и я вернулся. Душа болит.

— Я тебя понимаю. Да и сам скучаю. Как-то прикипел к Таджикистану.

— А зовешь в Москву. Тут в Воронеже хоть наших душанбинцев много. Иногда соберемся, плов сделаем. Если в окно не смотреть, то вроде как в Душанбе. В Москве твоей и этого не будет.

— Не стану спорить, хотя не согласен. Может, тебе в Душанбе слетать?

— Хочешь лишиться друга? Они ведь все больные. Во всем ищут тайный смысл. Дальше аэропорта мне не уехать. Либо те, либо другие на всякий случай меня к стенке поставят. У них с этим сейчас очень просто. Я же для них убийца.

— Это ты загнул. Я телевизор иногда смотрю, созваниваюсь, даже кое-какой бизнес в Душанбе делаю… Не так страшен черт, как ты его малюешь.

— Поверь — страшен. Сафаров твой, например, страшен. У него банда, которая ни перед чем не остановится. Действует без суда и следствия. Достаточно только подозрений — и нет человека. Исламисты — не лучше, а может, и хуже. Просто в Душанбе это пока не так чувствуется. По нашим сводкам, в Курган-Тюбинской области не прекращается резня. Поверь, месяц-два — и все докатится до Душанбе. Да и сейчас там много чего происходит. Просто официальной информации мало, а я вижу всю картинку в целом. Все противоречия выплеснулись, их устранить трудно. Ты знаешь, что пытались объявить хотя бы перемирие, но ничего не получилось? Я полагаю, что такого история вообще не знала. В одном крошечном государстве столкнулись десятки политических, этнических, религиозных, мафиозных, криминальных движений. При этом все имеют мощную международную поддержку и, думаю, финансирование. Страна разбита на массу кусочков, каждый из которых по-восточному непримиримо, с оружием в руках, отстаивает свое. Это со стороны кажется, что всего две силы — вовчики и юрчики. Но там не американская гражданская война юга с севером, как пытаются всем внушить. Все намного сложнее.

— У тебя, конечно, полная информация. Но меня, в отличие от тебя, волнуют как раз внешние отношения, а не внутренние разборки. По твоему совету я почти всю деятельность там прекратил. Есть некоторые хвосты, но они погоды не делают. Я очень беспокоюсь за Оксу.

— Это проблема. Посоветовать тебе ничего не могу, по-хорошему ей надо куда-то переезжать.

— Ясно, но куда? Родственники у нее в Узбекистане, где-то в ауле. Кому она там нужна? Да и ей в ауле делать нечего. Она, конечно, в Москву рвется, но я этого не хочу.

— Понятно, но она близкий тебе человек, да и работает у тебя. Тебе нужно натурализовать ее в Москве. Тут я тебе не смогу помочь. Для начала необходимо сделать прописку. Думай о фиктивном браке или купи ей какое-нибудь жилье.

— С деньгами сложно, у меня их на приобретение квартиры нет.

— У нее же есть деньги, которые ей в связи со смертью мужа выплатили.

— В Сбербанк она их положила, я не вмешивался. Но ты же знаешь ситуацию. Как их получить? Да и обесценились они. Инфляция не менее пяти процентов в неделю. Не интересовался, но полагаю, что даже с учетом всех индексаций их и на мебель не хватит.

— Пусть продаст квартиру в Душанбе.

— Посоветуй ей это, она тебя очень уважает. Я и свою готов продать. Суммарно, может, на однушку в Москве хватит. А у тебя в Воронеже, может, и на двушку.

— Свою продавай сам, а я сегодня-завтра ей позвоню, посоветую. Полагаю, другого пути нет, но надо поторопиться. Если обстановка обострится, то продать уже ничего не удастся.

— Спасибо тебе за советы. Приезжай!

— Хоп! Как получится.

— Оле привет. Я завидую тебе белой завистью. У тебя идеальная жена. Жду вас в гости!

46 глава

На компромисс лучше всего идти вооруженным до зубов.

Ц. Черник

В офисе никого не было, и Родик этому обрадовался. С утра его преследовала непонятно откуда взявшаяся леность. Чтобы как-то преодолеть такое состояние, он стал перебирать накопившиеся на столе записки, черновики и непрочитанные письма. Вскоре мусорная корзина наполнилась скомканными бумажками, а перед ним взгромоздились папки — туда Родик при помощи дырокола подшивал все, не подлежащее, по его мнению, уничтожению.

Закончив эту работу и расставив папки в шкафу, он посмотрел на часы и удивился. Было без пятнадцати одиннадцать.

«Где же Миша? Я его никуда не посылал. На столько он обычно не опаздывает. Может, что-то случилось?» — подумал он и набрал номер домашнего телефона Михаила Абрамовича. В трубке послышался голос Галины Моисеевны:

— Алло.

— Доброе утро, Галина Моисеевна. Миша дома?

— Что вы, Родион? Он давно уехал на работу. Его что, нет?

— Не волнуйтесь! Он утром должен был поехать по делам. Мне он очень нужен, а связаться с ним не удается.

Наверное, он где-то в пути. Я на всякий случай вам позвонил. Подумал, вдруг он вам тоже позвонит. Пусть тогда свяжется со мной.

— Скажу ему, если позвонит. Как вы поживаете, Родион? Я вас давно не видела.

— Все без изменений, работаем. Дел много — вот и не заезжаю. Скоро у Миши день рождения, надеюсь, увидимся.

— Обязательно. Желаю вам самого хорошего! Не забывайте старуху.

— Что вы, Галина Моисеевна, какая же вы старуха? Всем бы такими старухами быть. Скорее, Миша — старик.

— Не льстите мне, Родион. Возраст — страшная реальность. Вы, молодые, этого не понимаете. Если Миша позвонит, я ему все передам.

— Спасибо. Рад был слышать ваш бодрый голос. До свиданья!

Положив трубку на аппарат, Родик задумался: «Странно. Где Миша? Может быть, он к таможенникам поехал? Вряд ли, предупредил бы. Да и ничего ему там делать, документы из Душанбе еще не прислали. Разве что к Серафиме на склад заглянул?»

Родик позвонил туда:

— Серафима, привет! Михаила Абрамовича у тебя случайно нет?

— Такой товар на складе не имеется. Сигареты, ликеры, вино, коньяк, конфеты… Пожалуйста!

— Вижу, у тебя хорошее настроение, рад за тебя. Да и за себя тоже. Значит, проблем нет, и я могу заниматься приятными и полезными вещами.

— А я, значит, бесполезная вещь?

— Ты очень полезная… женщина, которая загружает такого же полезного мужчину бесполезными поручениями. Бизнес еще никому не приносил пользы, хотя приносит деньги. Однако, как гласит народная молва, «без денег сон крепче». Борьба и единство противоположностей. Как продажи?

— Идут потихонечку.

— Лучше, чтобы по-ударному.

— Кому лучше? Тебе деньги не нужны, а мне — лишняя работа.

— Ну-ну… Деньги всегда нужны. «Горе — деньги, а вдвое — без денег» — народная мудрость.

— Выкрутился. Пословицы как закон: куда повернешь — то и вышло.

— Не совсем точно, но в целом верно. Пословицы придумывались людьми, по-разному воспринимавшими действительность. Поэтому смысл их — не логика, а украшение или сокращение речи. Они как мат, при использовании которого одно и то же слово в разных контекстах имеет разное значение. Вот тебе и кажется, что имеются противоречия. На самом деле их нет, а без контекста и смысл теряется.

— Не тумань мне с утра голову. Я женщина слабая, глуповатая. Куда нам до вас, докторов наук!

— Побалагурили, и хорошо. Я Михаила Абрамовича потерял. Если вдруг проявится, мне сообщи. Я в офисе.

— Может, он наконец запил или по бабам пошел?

— Ну тебя! Занимайся делом. Привет!

Искать Михаила Абрамовича в других местах не имело смысла, и Родик решил позвонить Лидии Степановне, с которой из-за последних событий относительно долго не общался.

— Лидочка, привет, дорогая! Куда пропала?

— Это ты пропал. Я тебе несколько раз звонила, с Михаилом Абрамовичем общалась.

— Странно, он мне ничего не передавал, а сегодня вообще куда-то исчез. Бог с ним… Как поживаешь?

— Как обычно. В выходные на рыбалку ездила.

— Как я хочу на рыбалку! Некогда.

— Приезжай — свожу. У нас сейчас самая хорошая пора — ни гнуса, ни комара. Погода чудесная.

— Рад бы, да грехи не пускают. Хотя, кто знает, может, и выберусь. Вот сорвется с противогазами все окончательно — приеду каяться. Повинную голову меч не сечет.

— Не уверена. Директор слегка паникует. Ни денег от тебя нет, ни противогазов. Что происходит?

— Плохое происходит. Информация только для тебя. «Континент» сдулся. Его платежные бумаги — липа, платить за хранение им тоже нечем. Ключевский на грани нервного срыва. Я на него даже боюсь сильно давить. Мои поиски покупателей уперлись в болгар, я тебе про них рассказывал. В общем, с ними тоже пока облом, хотя не окончательный. Ими занимаются серьезные товарищи, хотя методы, которыми они пользуются, мне не нравятся. Не буду по телефону объяснять. Поэтому вариант, который мы обсуждали, может стать актуальным, если эти люди ничего не решат.

— Надежда на них слабая. У нас, как я тебе говорила, тоже такие есть. На испуг рассчитывают. А в нашем случае, как я понимаю, все уже перебоялись. Кстати, я их больше сдерживать не могу. Они, вероятно, скоро у тебя появятся. Галдеть будут, шуметь. Они, когда стаей собираются, очень смелыми становятся. Будь осторожен.

— Переадресую их на Ключевского. Он заказчик, он получатель, он гарантировал. Хорошо бы, конечно, знать об их приезде заранее…

— Предупрежу, но имей в виду: к тебе тоже претензии есть. Все считают, что ты кашу заварил.

— Знаю, я это же Ключевскому говорю. На самом деле я только время и деньги потерял. А сейчас еще и во все тяжкие пустился… При встрече расскажу. Когда приедешь? Я соскучился.

— Я тоже, но для командировки теперь повода нет.

— Прилетай на выходные. Командировочные и проезд оплачиваю.

— Щедрый! Вот возьму и прилечу.

— Вот возьми и прилети. Гостиницу заказать?

— Заказывай.

— Отлично! Хоть что-то светлое будет в моей несчастной жизни. Билеты на субботу в «Сатиру» возьму.

— Здорово. Может быть, я даже в пятницу вечером появлюсь. Посмотрю, как самолеты летают, позвоню. Целую!

— Целую.

«Хорошо, что Лида приедет. Проговорю с ней еще раз схему, предложенную Ключевскому. Его фальшивые банковские документы попадут к ней. От ее реакции многое зависит. Вдруг не согласится, тогда и схему эту крутить бесполезно, — думал Родик, вертя в руках издающую короткие гудки телефонную трубку. — Прав в чем-то Александр Николаевич. Что за жизнь я веду. Интересно, у других так же? А может, и женщины теперь по несколько любовников имеют. Противно. Хотя… Где же все-таки Миша? Может, что-то случилось?»

В это время в дверь позвонили. Родик посмотрел в глазок и увидел трех мужчин, одного из которых сразу узнал. Это был Георгий Стоев, сотрудник болгарского посольства. Беседовать с ними одному не хотелось. Родик оторвал взгляд от глазка и застыл в нерешительности. Повторный настойчивый звонок вывел его из этого состояния и заставил открыть дверь.

— Здравствуйте, Родион Иванович! — Стоев доброжелательно улыбнулся и протянул руку для приветствия.

— Добрый день, — отозвался Родик, инстинктивно пожимая руку и мысленно удивляясь, насколько контрастируют с его улыбкой неприветливые лица сопровождающих мужчин. — Вы случайно меня застали, я уже собирался уезжать. Мы договаривались встретиться в минувший четверг, а сегодня — извините…

— В прошлый четверг не получилось.

— Могли бы предупредить. Я оторвал от важных дел нескольких моих сотрудников и партнеров. Мы вам звонили и просили связаться. Однако вы пропали, а противогазные дела не ждут. У нас огромные убытки. Надеюсь, нашу претензию вы изучили. Михаил Абрамович подтверждение в получении вами претензии мне показывал…

— Да, изучили. Михаил Абрамович сегодня утром любезно согласился приехать к нам и пояснить некоторые положения претензии.

— Ах, так…

— Именно так.

— И где же он сейчас?

— У нас. Обсуждает с нашими сотрудниками вашу претензию.

— Понятно… Что вы хотите от меня?

— Пятнадцать минут беседы.

— Присаживайтесь. Слушаю вас.

— Мы хотим уладить наши разногласия…

— Путем похищения моего заместителя?

— Его никто не похищал. А вот вы моего сотрудника действительно похитили и применили к нему физическое воздействие.

— Такого никогда не было, это ложь.

— Мы оба прекрасно знаем, что это не так. Вы работаете с бандитами. Их действия вами одобряются, и мы полагаем, что направляются. На юридическом языке вы — заказчик тяжких противоправных действий. И мы можем это доказать.

— Доказывайте, это ваше право. Но еще раз говорю, что вы заблуждаетесь. Если суть разговора сводится к подобным заявлениям, то продолжать его бессмысленно. Мне же придется заявить в милицию об исчезновении моего заместителя и связанном с этим вашем приезде. Вы в этом, вероятно, не заинтересованы, и ваши сопровождающие должны ненавязчиво предложить мне поехать к вам в офис. Драться с вами я не намерен, поэтому поеду. Однако чего вы этим добьетесь, мне не ясно. Остается только убить меня и Михаила Абрамовича…

— Вы фантазируете. Слава богу, что у нас нет свидетелей. Полагаю, мы сумеем договориться, а если нет, то все в жизни бывает…

— Вот видите, вы опять угрожаете. Так у нас разговор не получится. Либо предлагайте что-то реальное, либо делайте то, что задумали.

— Хорошо. Мы не снимаем с себя ответственности за срыв контракта, хотя это произошло не по нашей вине. Наши намерения были и остаются весьма серьезными. Вообще мы, как вы поняли, вполне серьезные люди. Деньги в том объеме, который вы требуете, мы вам дать не можем, но предлагаем участие в бизнесе…

— Извините, что перебиваю, но сразу заявляю: даже если вы предложите совместно копать золото, я откажусь. Вы представляете организацию, с которой я не стану заниматься совместной работой ни при каких условиях. Это жесткая позиция, и обсуждению она не подлежит.

— Хорошо, но вы же в контрактные отношения с нами вступили?

— Это другое дело. Купили — продали — разошлись. Все прозрачно, все открыто. Кроме того, на момент подписания контракта я не имел соответствующей информации.

— Вам не кажется, что это фиговый листок? Да и почему вы полагаете, что я не действую как частное лицо?

— Не стоит задаваться не относящимися к делу вопросами. В вашей организации частной жизни не существует. Если есть другие предложения, то обсуждаем.

В это время раздался звонок в дверь.

— Пойду открою, — предложил Родик.

— Мы сами, — отозвался один из сопровождающих Стоева. — Вы кого-нибудь ждете?

Родик неопределенно пожал плечами.

В дверь позвонили снова.

— Надо впустить посетителя, — сказал он. — Моя машина стоит внизу, ее все знают. Глупо тут таиться.

Мужчина поднялся и пошел к входной двери.

— Добрый день, — раздался в коридоре знакомый голос. — Шеф на месте?

Через мгновение в комнату вошли Алексей, Игорь, Павел и Миша.

— Приветствую! — кивнул Родик. — Вот болгарские товарищи нас наконец соизволили посетить. Это Георгий Стоев — сотрудник болгарского посольства, а это его… коллеги. К сожалению, они не представились. Поэтому я думаю, что и вас представлять не надо. Без приглашения приехали, а Михаила Абрамовича, как бы мягче выразиться… заложником взяли. Полагаю, что при сложившихся обстоятельствах, как в плохом детективе, обмен нужно делать — одного за троих.

— Не юродствуйте, Родион Иванович, — вмешался Стоев. — Давайте лучше продолжим обсуждение.

— Пусть базарит, Родион Иванович, — предложил Алексей. — Только без понтов. Тут лохов нет. Мы ведь не случайно нарисовались. Пришлось покататься по городу. Мои пацаны сейчас с ихним водилой чирикают.

— Видите, Родион Иванович, мои слова находят подтверждение. Следили за нами ваши… Как сказать по-русски?

— Договаривайте. Бандиты — да? — уточнил Родик. — Ведь так вы минут десять назад выражались? За слова ведь надо отвечать. Я за каждое свое слово готов ответить… Для продолжения беседы необходимо прояснить положение Михаила Абрамовича. Где он?

— Я же сказал — у нас.

— Где у вас?

— Где надо у нас.

— Ты, падла, кончай арапа заливать! Дай наколку или водилу за Михаилом Абрамовичем посылай. Без этого дальнейшего базара не будет. Шабер в бок — и конец разборки! Понял? А то Родион Иванович говорил мне, что ты плохо по-русски ботаешь. Извиняюсь… говоришь.

По выражению лица Стоева Родик понял, что эта глупая, на его взгляд, тирада Алексея произвела впечатление. Последующие слова болгарина подтвердили правоту этой догадки.

— Хорошо. Я выполню ваше требование, но не сейчас. У меня нет технической возможности это сделать.

— Почему? Вот телефон. Внизу ваш водитель, — поинтересовался Родик.

— Водитель не знает, где находится ваш зам. Он вообще не при делах.

— Вы хорошо владеете русским. Думаю, что болгарским не хуже. Объясните ему, куда ехать, что говорить. А сами с нами побудете.

— Его туда не пустят.

— Чудеса… Что же это за место такое?

— Специальное посольское место. Туда так просто не пропускают. Это территория Болгарии.

— Тогда звоните туда.

— Не выйдет, во всяком случае с вашего телефона. Могу поехать туда только сам.

— Беса гонит! Хочет ноги сделать.

— Не знаю, может, и правду говорит. Сейчас меня в меньшей степени волнуют финансы — надо Мишу спасать. Не вижу другого выхода, кроме привлечения милиции. Сдадим их и напишем соответствующее заявление. Пусть действуют в установленном порядке. Заодно снимем любые их наветы. Мы — честные советские люди, а они — гангстеры. Или, что хуже, агенты зарубежных спецслужб. Точно! Давайте сдадим их не в милицию, а в КГБ. Может, и с противогазами они все затеяли в разведывательных целях. Я ведь еще два года назад был носителем важнейших секретов страны. Я даже знаю, кому могу прямо сейчас позвонить. За ними приедут… — Родик тут же пролистал записную книжку и, найдя нужную запись, поднял телефонную трубку и начал набирать номер Абдужаллола.

Стоев, сидящий напротив, положил руку на рычаги телефонного аппарата и сказал:

— Не торопитесь. Я даю обещание, что через два часа после завершения нашего разговора Михаил Абрамович будет дома.

— Я ни одному вашему слову не верю. И не сомневаюсь, что связь имеется. Звоните в посольство, пусть они свяжутся с этим «специальным» местом и попросят их перезвонить сюда. У нас секретов нет, это наш официальный офис. В конце концов, звоните в Болгарию!

— Я вас обманул, это не посольское место.

— Во-о-от… Либо мы налаживаем диалог, либо я звоню туда, куда собирался, хотя, если откровенно, делать мне это не хочется. Однако загнанная в угол собака кусается. Кроме того, я опасаюсь далее тянуть время — по двум причинам: во-первых, волнуюсь за жизнь и здоровье своего друга и партнера, а во-вторых, боюсь, что вы предусмотрели возможность создавшейся ситуации и приняли меры предосторожности. Давайте так: если в течение десяти минут не будет команды на освобождение Михаила Абрамовича, я звоню, куда обещал. Время пошло…

Вдруг в комнате произошло какое-то движение. Родик сначала не понял что это, но в следующий момент увидел, как мужчины, сопровождающие Стоева, вскочили и бросились на сидящих рядом с ними Павла и Мишу. Завязалась потасовка. По комнате полетели различные офисные предметы. Но как неожиданно все началось, так же неожиданно и закончилось. Родик даже не успел встать со стула. Заглянув за стол, он увидел обездвиженных болгар и поднимающихся Мишу и Пашу.

— Вот так, — сказал спокойно Алексей. — Мои ребята — мастера спорта по вольной борьбе, а этот был чемпионом одного из государств. Очухаются не скоро, но все же надо их связать, не то опять кипиш поднимут. Бугаи, гориллы облезлые. Родион Иванович, что-то подходящее для этого есть?

— Ничего… — растерянно проговорил Родик. — Хотя… Где-то были противогазные сумки, от них ремни можно оторвать. Проще… У этих, как вы назвали, бугаев на брюках имеются ремни, а у товарища Стоева — ремень и галстук. Товарищ Стоев, сами разоблачитесь или помочь? Кстати, если у вас есть оружие, то положите на стол.

— Не ношу я оружия, успокойтесь. Ремень и галстук возьмите.

— Пять минут прошло, — посмотрев на часы, напомнил Родик. — Ситуация только усложнилась. Нападение на добропорядочных бизнесменов в их офисе. Имейте в виду: все, кто здесь находится, никакого отношения к криминалу не имели и не имеют. Все мы люди заслуженные, не судимые, законопослушные, с высшим образованием. Полагаю так же, что разговор наш кто-то из поверженных записывал и стереть не успел. Обыскивать не станем. Это мое предположение. Хотя и без того улик достаточно. Ведь Михаила Абрамовича найдут, и, уверен, не у него дома. Так что у вас еще четыре минуты. Звоните и не пытайтесь обманывать.

Стоев пододвинул к себе телефонный аппарат и медленно набрал номер.

— Пощенска кутия[7] один один ноль ноль один, — сказал он в трубку и, подождав, добавил: — Код дупчица[8] ноль пять, действие два.

— Ничего не понял, — дождавшись, когда Стоев повесит трубку, заметил Родик. — Мы что, в шпионов играем? Штирлиц вы наш ненаглядный. Что сие значит?

— Больше ничего сделать не могу, — ответил Стоев. — Через час-два ваш заместитель будет либо дома, либо здесь.

— Вы предлагаете нам ждать? Здесь?

— Да. Можем вернуться к обсуждению наших проблем.

— По телефону вы произнесли какую-то абракадабру, что, если все наоборот? Вы кого-то предупредили или кто-то сейчас сюда нагрянет? Предлагаю сменить место. Благо, ребята связали горе-телохранителей. Поднимайте гигантов болгарского беспредела, они уже подают признаки жизни. Пусть кто-нибудь останется в офисе, а мы поедем ко мне домой, здесь рядом. Семья на даче. Место моего жительства, вероятно, хорошо известно товарищу Стоеву. В этом плане мы ничем не рискуем, а обвинить нас в похищении с доставкой в мою квартиру трудно. В случае, если он нас обманул, сдадим их куда следует. Будет еще и нарушение Конституции. Поехали…

Все свободно разместились в столовой. Родик занял свое любимое кресло. На время воцарилась тишина.

— Чай заварить? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

— Можно, — отозвался Алексей. — В горле давно пересохло.

— Или чего-нибудь покрепче?

— Можно и покрепче, но только для меня и для вас.

— Да пусть для прояснения мозгов выпьют. Товарищ Стоев, вам водочки налить? — поинтересовался Родик, вынимая бутылку из бара. — В каком вы звании?

— Мерси, рюмку выпью с удовольствием. Могу я выйти на балкон и покурить?

— Курите здесь, вот пепельница. Рюмки в серванте. Командуйте, а я пошел чай заваривать. На закуску у меня только сырокопченая колбаса. Один живу, так что — не обессудьте — дипломатического приема не получится. Однако лучше, чем в тюрьме.

— Вы опять за свое, Родион Иванович. Все же решили.

— Еще ничего не решили. Даже не начали решать! — из коридора прокричал Родик.

Пока вскипал чайник, он сдирал оболочку со слегка пересохшей колбасы и думал: «Ситуация очень сложная. Ясно только, что силовыми методами ничего не добиться. Вести войну не хочется, да и силы не равные. Это сегодня так вышло, а что будет завтра? Спать спокойно не сможем. Сдавать их куда-то, конечно, глупо. Ни они, ни мы в этом не заинтересованы. Да и вместо них придут другие. Вероятно, они это тоже понимают. Надо о чем-то договориться сейчас и закрыть вопрос. Именно сейчас и здесь. Нужен компромисс. Причем реализуемый сегодня. Грош цена договоренностям, отсроченным до завтра. Мы их отпустим, и война развернется с новой силой, а козыри мы почти все выкинули. Да и козыри эти случайные. Просто повезло, что Алексей отследил Стоева до нашего офиса. Надо у него потом узнать подробно, как это произошло. Хорошо бы еще от Миши иметь информацию. Почти уверен, что он скоро появится. Этот Стоев не так глуп, чтобы блефовать. Однако на похищение пошли, вероятно, не из-за мести. Комбинация какая-то была. Узнать бы, какая… С Алексеем нужно посоветоваться. Он что-то притих, любимую феню не вспоминает. Наверное, мое предположение о записи его смутило…»

Размышления прервал свисток чайника. Заварив чай и нарезав колбасу и хлеб, Родик водрузил все это на жостовский поднос и пошел с ним в столовую. За время его отсутствия ничего не изменилось. Только в воздухе витали остатки табачного дыма.

— Угощайтесь, — предложил Родик. — Чем богаты, тем и рады.

— Давайте попробуем обсудить основную проблему, — пригубив рюмку, предложил Стоев.

— Она уже не основная, — возразил Родик, — но давайте. Только конструктивно.

— Вы требуете штраф от общей суммы контракта, да еще и по проценту за каждый день. Никакой суд такие безумные штрафы не примет. Международная практика показывает, что общий объем штрафа не может превышать пятнадцати процентов, но и это не соответствует вашим реальным убыткам. Во-первых, речь идет о ста тысячах противогазов, которые, заметьте, не пострадали и могут быть проданы или использованы как-то иначе. Во-вторых, противогазы вы получили до заключения с нами контракта. В-третьих, уверен, что в вашем контракте с заводом не предусмотрены штрафы. Мы предлагаем оплатить вам хранение этих противогазов за период действия нашего контракта, транспортные издержки и обещанные вами заводу откаты.

— У вас неверная информация. Это сто тысяч хранятся в Москве. Остальные девятьсот тысяч находятся на ответственном хранении на складах завода. У нас есть складская расписка. Рано или поздно придется за это заплатить. Кроме того, эти противогазы изъяты из госзаказа, что потребовало чрезвычайно сложных манипуляций и соответственно массы затрат. Откат, как вы выразились, конечно, предусматривался, но завод рассчитывает на прибыль. У них есть ряд задач, для решения которых необходимы безналичные средства. Возврат противогазов весьма проблематичен, а продажа потребует времени и опять же оплаты хранения. Мы под ваши контрактные обязательства отказали всем другим покупателям. Казалось — вы солидные. Я не против компромиссов, но давайте считать реальные убытки и соответственно вносить разумные предложения.

— Хорошо. Делаю первый шаг к взаимопониманию и говорю вам откровенно: мы уверены, что покупателей на такую партию противогазов найти уже невозможно. Полагаем, что это… Я не до конца владею русским… ложный заказ, а случаи покупки в вашей стране противогазов — прикрытие такого ложного заказа. Поэтому вам не стоит продолжать работу по продажам. То, что я вам сейчас сказал, стоит денег и является служебной тайной. Прошу вас оценить это.

— Бросьте вы, это примитивно. Такие мысли приходили и мне, дилетанту, в голову, но это лишь умозаключения. Их, как говорится, к делу не пришьешь. Дайте доказательства. А потом, если вы такие информированные — зачем сами за это бесполезное дело взялись? На что рассчитывали?

— Придется раскрыть карты. В одной из стран Ближнего Востока, в связи с известным конфликтом, началось интенсивное производство отравляющих веществ. Имелись случаи применения их в качестве оружия массового уничтожения. Имелось соответствующее эмбарго. На этом фоне одна влиятельная международная организация сообщила об огромных потребностях в противогазах. Все выглядело правдоподобно. Этим заинтересовались очень многие и во многих странах, но целью этого заказа, как стало известно совсем недавно, было девуалировать вашу страну. Надо было доказать, что ваша страна поставляет на Ближний Восток товары двойного назначения, что, как вы знаете, противоречит ряду решений Совета Безопасности ООН. Кстати, и у ажиотажа вокруг продажи редкоземельных элементов те же корни. Хорошо, что вы прекратили этим заниматься.

— Ваша осведомленность меня не смущает. Вся Москва знает, что я по поручению правительства пытался реализовать неликвиды. Да и не имеет это отношения к нашему делу. Предположим, что вы говорите правду. Тогда почему они не произвели покупку?

— Мы им не позволили, и одним из элементов наших действий явился обсуждаемый контракт.

— У-у-у, крутые. Россию любите, братушки? Вам своих проблем мало? Молодцы. Не позволили обидеть нашу родину. Самому-то не смешно?

— Вы, Родион Иванович, вероятно, не в курсе. Наши страны продолжают тесно сотрудничать, во всяком случае, по нашей линии.

— Это вы имеете в виду снос Мавзолея и вынос тела «бриллианта»?

— Я серьезно. Можете уточнить у своих друзей.

— Ладно, предположим. А что, нельзя было поступить проще? Запретить внутри страны такие продажи? У нас что, в соответствующих организациях идиоты работают?

— Почему? В сегодняшней политической ситуации запрет такого рода был бы нецелесообразен и, что важнее, неэффективен.

— Я могу верить, а могу и не верить. Важно, что это не меняет дела. Даже если это правда, почему должен страдать я? Компенсируйте или дайте орден. Я буду всем его показывать для оправдания неотдачи долгов. Еще лучше — напишите про меня в газете, а орден вручите директору завода, он сразу о долгах забудет.

— Вы правы, хотя форма ваших высказываний меня… э…

— Коробит, — подсказал Родик.

— Да, наверное. Во всех случаях мы за разумный подход. Однако нет у нас таких денег, какие вы требуете, но имеются другие ресурсы…

— Опять угрожаете. Поймите, нам не страшно, мы уже отбоялись. Да и не верим мы в ваши ресурсы, не те времена. Щеки вы только дуете и блефуете.

— Я не об этом. Мы можем предложить вместо денег товары или услуги.

— Это другой разговор. Услуги не надо, а товары… Давайте определим сумму, а в каком виде мы ее получим — договоримся. Однако товар должен быть ликвидным. Затягивание времени недопустимо. С одной стороны, долги растут, с другой — напряженность в отношениях.

— Хорошо. Мы считали, разговор может идти о ста тысячах долларов, а товар у нас сверхликвидный.

— По доллару за противогаз? Не серьезно. Нам этого даже на оплату интересов производителей не хватит. Идите и где-нибудь купите противогаз за один доллар. Питательный бачок с трубочкой дороже стоят.

— Мы выплатим это товарами по себестоимости. Продадите, получите прибыль и утроите сумму.

— Это бабушка надвое сказала. Товар еще продать нужно. Там своя затратная часть есть.

— Почему вы не спрашиваете, какой товар?

— Ну, какой?

— Розовое масло. Можем передать вам всю партию в течение нескольких часов, а продавать его труда не составляет.

— Деньги передать еще быстрее, а продать даже драгоценные камни сложно. Сами масло срочно продайте и получите прибыль. А нам — деньги.

— Я же сказал — денег сейчас нет. Я не ношу в бумажнике сотни тысяч, да и в сейфах они не лежат. Не вам рассказывать, что все в обороте. Извлекать их — недели две-три, и масло продавать не быстрее. Зато масло могу отдать сегодня. Вы же разумный человек и опытный бизнесмен.

— Какова же себестоимость масла?

— Для вас цена демпинговая — три доллара за миллилитр. Это существенно дешевле, чем себестоимость. Продадите даже оптом в пять-шесть раз дороже, получите минимум полмиллиона.

— Знаю, что такое розовое масло, но как им торговать? Надо доказывать, что это не подделка. Да и вообще даже золото без опыта сбывать сложно, хотя его качество установить легче, чем любого другого товара.

— Мы дадим все необходимые документы. Солидные покупатели умеют отличить подделку, с этим проблем не возникнет. Подготовим список потенциальных покупателей…

— Все это большая работа. Покупатели, небось, за рубежом. Куча бумаг, таможня, валюта… Вы предлагаете нам расширить свою деятельность за счет еще одного проблематичного товара — заменить, как у нас говорят, шило на мыло.

— У нас тоже так говорят, но это не тот случай. Противогазы мы не обсуждаем. Вы получаете (причем в течение нескольких часов, что имеет для вас первостепенное значение) всемирно известный товар, продажа которого не представляет трудностей. Это, как вы верно подметили, почти золото. Во всем мире производится две-три тонны розового масла в год. Заказы на него формируются на несколько лет вперед.

— Ладно. Не агитируйте меня за советскую власть. Как определить, что ваша цена действительно низкая?

— Повторюсь, что розовое масло востребовано на международном рынке, а потому цена на него фиксированная. Наведите независимые справки, если не верите моим словам. Мне вас обманывать бессмысленно.

— Нам надо посоветоваться. Мы оставим вас на попечение молодых людей.

— Что будем решать? — закрывая дверь на кухню, спросил Родик Алексея.

— Я в этом ничего не понимаю. Знаю только одно: если их отпустим, все придется начинать сначала. Этот Стоев насквозь вшивый. Сейчас у него очко играет, а уйдет — примется наезды организовывать или слиняет так, что не найти. Надо башли забирать сейчас. Кстати, он на это намекает, впендюривая нам свое гребаное масло.

— Опять феня… Уже вошла у вас в дурную привычку. Я вам говорил: мы решаем коммерческие вопросы, и вы должны выглядеть как бизнесмен.

— Я стараюсь, но в разговоре с этими надо жестко. Видели, как мы его обработали?

— Видел, но во второй раз может не получиться. Как я понял, вы за ним следили, а он этого не предполагал, хотя и профессионал. В будущем будет осторожнее и так легко не дастся.

— Мы следили не за ним, а за тем чудиком, с которым вы общались. Он, как только его отпустили, к этому Стоеву побежал. Когда вышел, мы разделились, я с пацанами Стоева стал пасти. Ну а дальше понятно.

— Да, вовремя все получилось. Мне тоже ясно, что деньги надо получить, пока мы управляем ситуацией, иными словами, сегодня, но два вопроса: сколько и как?

— Похоже, денег у них нет. Взять товаром — годится, но нам вы будете отдавать деньгами. Как я говорил, половину от стоимости товара, не считая того, что отдали на подогрев общака. Давайте удвоим сумму и посмотрим на реакцию.

— Что, деньги сразу?

— Мы подождем, пока вы продадите товар. Вернее, нашу долю товара, а если получите прибыль, то придется отдать и ее часть.

— Давайте сейчас это не обсуждать. Нам надо принять принципиальное решение, а не делить шкуру не родившегося медведя. Увеличиваем сумму вдвое.

— Заметано. Предлагаю как в покере — сто девяносто тысяч…

— Согласен, но вы не отмалчивайтесь, а поддержите меня. Можете для убедительности феню применить. Пойдемте пробовать.

— Товарищ Стоев, мы посоветовались, посчитали… входя в столовую, сказал Родик. — По нашим прикидкам, сумма должна быть не меньше ста девяноста тысяч.

— В покер играли, Родион Иванович? — угадал уловку Алексея Стоев.

— При чем тут покер? Это расчет с учетом всех интересов и оплаты работы сторонних некоммерческих организаций, привлечение которых инициировано вашим поведением.

— А как вы решили насчет бартера?

— Нет достаточной информации д ля принятия решения. В целом такой подход обсуждаем. Однако все, что мы вообще обсуждаем, не имеет смысла, пока я не увижу Михаила Абрамовича.

— Я же дал слово…

— От слова до дела — бабушкина верста. Где он? Уже полтора часа прошло. Я в офис позвоню. Может, по вашему шпионскому паролю туда славянский шкаф пришел.

— Какой шкаф? Почему славянский?

— Да был такой знаменитый советский фильм про войну, там пароль использовали: «У вас продается славянский шкаф?» Фраза стала крылатой, — набирая телефонный номер офиса, пояснил Родик, а в трубку произнес: — Добрый день, это Жмакин. У вас все по-старому? Хорошо, я позднее еще позвоню.

Положив трубку, он, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Самые худшие опасения пока не подтвердились, но Михаил Абрамович не появился. Для заполнения паузы попробуем узнать стоимость вашего масла.

Родик набрал «09» и спросил:

— Девушка, не могли бы вы дать мне телефон какого-нибудь торгового представительства Болгарии? Угу… Да, записываю… Можно и это… Записываю. Хватит, спасибо. Ну вот… Оказывается, в Москве много болгарских торговых представительств. Сейчас все выясним.

Уже по первому номеру телефона ему сообщили, что масло поставляется в различных упаковках от одного до пяти миллилитров. Стоимость миллилитровой упаковки — девятьсот рублей. В другой организации информацию в целом дали такую же. Слова Стоева подтверждались. Родик задумался и, чтобы дать себе время, спросил:

— Если мы возьмем масло, то какие документы вы предоставите?

— Любые, которые захотите. Естественно, товар растаможен.

— Хорошо. Хотите еще водки? Я выпью.

— Мерси, мне больше не нужно, — отозвался Стоев. — Что касается денег… Даже в виде масла я не смогу выплатить больше ста пятидесяти тысяч. Поверьте — это последняя цифра.

Родик ничего не ответил и молча наполнил свою и Алексея рюмки.

Тишину нарушил телефонный звонок. Он поднял трубку и услышал голос Михаила Абрамовича.

— Миша, ты откуда звонишь?

— Из офиса. Я в курсе дела. Молодой человек мне обстановку обрисовал.

— Ты в порядке?

— Да, все хорошо.

— Никуда не перемещайся. Запри входную дверь и никого ни под каким предлогом не впускай. Я перезвоню позднее… Вы свое слово сдержали, — обратился Родик к Стоеву. — Можем продолжить диалог. Как быстро мы получим масло в объеме, соответствующем ста пятидесяти тысячам долларов?

— Куда надо доставить?

— На наш склад на 15-ю Парковую улицу.

— Через два-три часа.

— Надеюсь, масло вы не храните в специальном месте, куда кроме вас никому нет доступа?

— Храним на складе. Если мы достигнем согласия, могу послать туда одного из моих сопровождающих и водителя. Конечно, если вы их отпустите. Упаковка не стандартная и позволяет перевезти все на легковой машине. Каждая емкость имеет номер, опечатана и снабжена сертификатом.

— Заметьте, что мы никого не держим. Вы у нас в гостях, как и Михаил Абрамович был у вас. Все же, как нам убедиться в подлинности товара?

— Отдайте на экспертизу. Однако я гарантирую не только отсутствие подделки, но и очень высокое качество продукта. Это наша национальная гордость. Наше розовое масло — лучшее в мире, даже лучше иранского. Не верить мне — ваше право, но изготовить подделку нам сложнее, чем получить натуральное масло.

— Может быть… Какого рода договоренности вы хотите достичь?

— Мы хотели бы, чтобы никаких следов наших с вами отношений не сохранилось.

— Непонятно, как такое организовать? Допустим, на каких-то условиях мы отдадим или уничтожим контракт и все приложения, но ведь останутся свидетели. Что, если кто-то где-то кого-то записал на магнитофон или на автоответчик телефона? Мы этого не знаем… Кроме того, как нам легализовать полученную компенсацию? Завтра кто-то заявит, что мы, например, ваше розовое масло своровали.

— Масло, как я уже вам доложил, мы вам официально продадим. Оформим все необходимые документы. Вместо оплаты вы вернете нам контракт, все приложения и переписку. Так же вам придется передать нам факсовый и телефонный аппараты из офиса и вот этот, — Стоев указал пальцем на телефон. — Думаю, что эта предосторожность излишняя, но на всякий случай. Какой-либо записывающей аппаратуры у вас не было — мы проверяли. Остальные вопросы вас не касаются.

— Что ж… Такие условия выполнимы. Но если мы пойдем на них, все должно быть закончено сегодня.

— Это возможно.

— Какие гарантии того, что завтра не случится нечто подобное произошедшему сегодня с Михаилом Абрамовичем?

— Гарантии? Вы сами. Сегодня вы доказали, что умеете защищаться и даже нападать. Вы вступили в определенную сферу жизни, а в ней вам много раз еще придется защищаться и нападать. Так что требовать каких-либо гарантий — по меньшей мере непрофессионально. Тут вам решать.

— Мы выйдем посоветуемся…

— Каково ваше мнение, Алексей? — спросил Родик, еще не дойдя до кухни, ставшей теперь переговорной комнатой. — Вы все отмалчиваетесь.

— На развод не похоже… На понт — тоже. Да и не буксует он. Думаю, что надо соглашаться.

— А если они завтра все назад отнимут и еще пакостей наделают? Как говорится, не вяжись с казною — не пойдешь с сумою. Может, они действительно с нашим КГБ совместную операцию провели.

— Не по понятиям это… Старшие с конторой трутся.

— У них нет никаких понятий. Вы не на своей любимой стрелке. Это серьезная государственная организация или две. Считайте, само государство. Нам с ними тягаться? Где их потом искать? Нас-то им легко достать.

— А почему бы не потягаться? Неизвестно, кто сегодня сильнее. Нет государства. Нас не так легко найти. Я имею в виду меня и моих пацанов. Они ведь понимают, что мы не одни. В их вонючей Болгарии тоже наших много, а их здесь стало очень мало. Вас они не тронут, пока мы есть. Им шум не нужен, да и силенки не те. Это Сталин был из наших, а их начальники… Они и расход с нами делают, чтобы шума не было. Слабаки они. Подлянку нам если и подсунут, то в ближайшее время, пока мы предупредить никого не успели. Потом — нет. Недельки на две на дно заляжем, они подергаются и затихарятся. Это закон.

— И мне тоже надо на время исчезнуть?

— Вам в первую очередь. Через вас все завязано. Поезжайте куда-нибудь. Лучше за границу, но всем своим скажите, что поехали в командировку.

— Ясно. Все будут думать, что я в Таджикистане, это никого не удивит. А как быть с семьей? Они, вероятно, в опасности.

— Не думаю. Мы последим, но они вряд ли на семью наедут. Не по понятиям, предъявы побоятся. За это не волнуйтесь, и Михаила Абрамовича они больше не тронут, гарантирую. Поняли, что он шестерка.

— Это вы слишком. Миша мой самый доверенный человек, друг. Кстати, только он и вы будете знать, где я нахожусь.

— Не обижайтесь. Шестерка — всего лишь человек второго плана, который ничего не решает…

— Не соглашусь, но сейчас это не важно. Обсудим как-нибудь в другой обстановке. Если резюмировать, то вы предлагаете пойти на их условия и предпринять некоторые меры защиты, которые снизят риски?

— Красиво сказали, но в целом так. Выхода другого нет. Все зашло слишком далеко. Ваши опасения связаны не только с получением компенсации. Гемор создать они могут при любом раскладе.

— Понятно. Я продумаю еще некоторые способы своей защиты. По поводу безопасности Михаила Абрамовича я, пожалуй, с вами согласен, но в целом ее надо усилить. Думаю, не лишним будет написать заявления с изложением ситуации и оставить их в каком-нибудь надежном месте. Кроме того…

— Только без ментов! Мешать понятия мы не позволим, это вы должны уяснить. Очень четко усвоить. И еще — на будущее… На стрелках не берите инициативу в свои руки. Ваше поведение сейчас было не совсем верным. Пусть это не стрелка, но стрелки еще будут. Там вам надо только отвечать на вопросы, а базаром руководить должны другие. Привыкайте. Директор вы у себя в офисе, а на стрелках вы — барыга. Не обижайтесь, но таковы законы.

— Это ваши законы. Они писаны не для меня, но слова ваши я приму к сведению. Конечно, я не стану в чужом монастыре свои правила устанавливать, но и с тем, что я барыга, не соглашусь. Мне известно значение слов. Вспомните великое писание: «Сначала было слово…» Кстати, сегодня вы сами в тени держались.

— Предлагаю перенести базар в другую хазу. Обо всем этом мы еще почирикаем.

— Ладно. Будем считать, что решение принято. Пойдемте, оговорим детали и приступим к действиям.

47 глава

Иногда нужна большая отвага для того, чтобы бежать.

М. Эджсворт

Процедура передачи розового масла прошла четко. Родик приехал с Михаилом Абрамовичем на склад и отправил Серафиму и ее помощника домой. Ждать пришлось недолго. Пакет документов, содержащий заверенные копии ГТД, накладные, сертификаты, подписанные договоры и акты сдачи-приемки не вызвали у Родика нареканий.

В графах «покупатель» он поставил подпись, которую уже давно выработал для сомнительных случаев. Подпись состояла из одной широкой закорючки, по которой, как ему разъяснил еще в Душанбе эксперт из ведомства Абдужаллола, практически невозможно идентифицировать почерк. На каждую закорючку он поставил печать, еще более ее завуалировав.

Емкости с маслом были опечатаны красивыми сургучовыми пломбами. Вскрывать пломбы и взвешивать масло не стали, справедливо полагая, что это бессмысленно и приведет только к потере товарного вида. Родик отдал по одному экземпляру каждого документа приехавшим с грузом людям, среди которых был охранник Стоева. Дождавшись, пока Михаил Абрамович проводит их до дверей склада, Родик позвонил в офис, где Стоев и другой его охранник под присмотром Алексея дожидались окончания операции:

— Все в порядке. Можно расходиться. Дверь просто захлопните, — скороговоркой проговорил он и, разъединив телефонную линию, обратился к Михаилу Абрамовичу: — Что будем делать дальше?

— Не знаю. Я до сих пор не могу прийти в себя. Как в голливудском боевике. Никогда не думал, что такое вообще возможно. Знаешь, мне было страшно, хотя обращались со мной хорошо…

— Да-а-а… Как видишь — возможно. Это еще удача, что так вышло. Если бы Алексей не подоспел, то неизвестно, где и в каком состоянии были бы мы сейчас. За мной они тоже приехали. Ну ладно, темна ночь не на век. Надо смотреть вперед и срочно предпринимать защитные меры. Я должен сегодня уехать. Ты работай, как будто ничего не произошло. Уеду я по официальной версии в Душанбе, а на самом деле куда-нибудь за границу. Позднее свяжусь с Оксой, чтобы она срочно оформила документы. Там Турцию пока предлагают. Хотя это и в сторону Болгарии, но другого пока нет.

— Я не понял. Зачем тебе уезжать? Ведь все устроилось.

— Есть мнение, что все только начинается. Не могу тебе все растолковать. Скажу одно: Алексей уверен и убедил меня в том, что тебе ничего не угрожает. Как, впрочем, вероятно, и не угрожало. С Алексеем тебе в ближайшее время встречаться не стоит, он тоже спрячется. Может последовать ответный удар. Алексей предпримет некоторые меры. Не думай, что я что-то от тебя скрываю, просто и сам понимаю: все плохо. Поэтому приходится доверять мнению Алексея и следовать его советам. Мне желательно, как я тебе уже сказал, исчезнуть сегодня. Поэтому у нас с тобой серьезный разговор по делу. Прежде всего купи два телефонных аппарата и факс, у нас забрали средства связи из офиса и из моей квартиры. Это мелочь, но важная. Кроме того, попроси наших арендодателей дать нам другой номер телефона. В случае чего доплати. Это необходимо сделать завтра к обеду. Можешь кому-нибудь перепоручить, например Серафиме. Ей завтра на складе раньше вечера появляться нет нужды, позднее поймешь почему.

Розовое масло переправь пока на завод к Саше, но не сам. Мы его сейчас упакуем в ящики из-под сигарет, и ты лично отправишь их на завод вместе с товаром для палатки. Завтра сам приедешь, распечатаешь склад и произведешь отгрузку. Серафиму пошлешь к арендодателям или еще куда-то, это принципиально важно, предупреди ее сегодня. Надежно спрячьте масло на заводе. Только пусть это сделает Саша сам после работы, чтобы никто не видел. Ты на заводе ни под каким предлогом не появляйся. С Сашей договорись обо всем только при встрече и не посвящая в суть. Телефоном не пользуйся. Ему о содержании коробок дай ложную информацию, например, скажи, что это имущество поляков, или что-нибудь другое придумай. На все это у тебя есть сегодняшний вечер. Еще… Все руководство предприятием — на тебе. Что делать, ты знаешь. Самое сложное — покупка долларов. Один не езди, бери с собой минимум двоих человек. Например, Серафиму и ее помощника.

— А кто останется на складе?

— Значит, никто. Сашу не трогай, можешь с Игорем Николаевичем договориться… Не перебивай, вопросы потом. Обмен оптимизируй. Далее— Ключевский. Создай как можно больше шума вокруг него. Пусть он действует по предложенной мной схеме. Будь на постоянной связи с Лидией Степановной. Я ее пригласил на выходные в Москву, но это, по понятным причинам, срывается. Найду способ перенести встречу, а до этого попрошу ее полностью тебе содействовать и оговорю все вопросы. Ты же должен передать ей для директора тысяч двадцать долларов и получить документы для Ключевского. Ключевский обещал отдать три-четыре миллиона рублей. Постарайся, чтобы он это сделал, хотя сомневаюсь… Не обязательно требовать сразу всю сумму, пусть хоть что-то заплатит.

— А если ничего не заплатит? Где деньги брать?

— Опять ты меня перебиваешь. Сам решай. Проще всего взять из выручки склада. В конце концов, одолжишь или из своих наберешь. Неважно, но сделать это надо не позднее первой половины следующей недели. Способ передачи оговори с Лидой, но деньги отдай либо лично ей, либо лично директору. Думаю, после этого все должно пойти по моему плану. Уверенности, что Лида за все возьмется, нет. Ясность будет завтра. Если сорвется — извещу. Тогда сильно не дергайся. Отойди в сторону, и пусть Ключевский сам разбирается. Наша задача минимум — потянуть время, а максимум — реализовать мою схему. Свяжись с Виктором Григорьевичем. У нас с этими хлопотами завис вопрос о покупке «КрАЗов» и «Уралов». Подъедь к нему, объясни, что я срочно уехал. Выбери три-четыре машины, дай задаток, и путь оформляет документы. Не забудь провести покупку розового масла через бухгалтерию.

— Как ты это мыслишь?

— Очень просто. Увеличим, как обычно, уставной капитал… Не перебивай, сколько тебя просить! Последнее… Послезавтра перевези моих с дачи, дай денег на жизнь и скажи, что я уехал по очень срочным делам в такую глушь Таджикистана, где связаться со мной нельзя. Приври чего-нибудь еще. Все… Теперь давай вопросы.

— Связи с тобой не будет?

— Если все пойдет по плану, то через два часа я исчезну минимум на две недели. Могу проявиться завтра в случае отказа Лиды. Потерпи это время. Уверен — справишься.

— А если что-то произойдет?

— Значит, произойдет, но что бы ни случилось, это будет лучше того, чего мы опасаемся. Кстати, такой оборот для тебя полезен. Пора проявлять самостоятельность и брать на себя ответственность. Гриша тебя в свое время избаловал.

— Гриша меня не баловал. Я исполнял обязанности его зама со строго регламентированными функциями. У тебя я тоже заместитель, но рамок…

— Не обижайся. Может быть, я не совсем четко формулирую. Не хочу сегодня этого паразита обсуждать. После нашего расхода я его, слава богу, вижу очень редко. Он и не мог тебя за себя оставлять, сам был заместителем у правления. Я тебе это уже объяснял. Мы же с тобой работаем в связке с полным доверием и полной взаимозаменяемостью. Какие тут рамки? Что надо, то и делаем. Пойми наконец, что нам ждать от кого-то указаний не приходится. Мы сами все осуществляем, без чьей-либо поддержки. Наоборот, как ты видишь, нам постоянно вредят… Что еще тебя волнует?

— Много чего, но всего не спросишь. Ты опять начнешь волноваться. Давай закругляться. Буду стараться.

— Пойдем масло упакуем и опечатаем склад. Я тебя до дома довезу?

— Не надо, я на метро. Заеду к Саше домой.

— На всякий случай поглядывай по сторонам. Хотя, полагаю, им сейчас не до нас, но… Как говорится, наш пострел везде поспел. Да, еще… Напиши вечерком все, что с тобой сегодня произошло. Бумагу эту никак не называй, подпиши, поставь число и положи где-нибудь дома. Например, в мамин секретер.

— Значит, опасность все-таки есть?

— Не знаю. Алексей считает, что нет, и предупредил меня, чтобы я подобного не предпринимал. Тебя же никто не предупреждал, пусть такая бумага лежит. Все там опиши, в том числе и Алексея с его сотрудниками упомяни, телефоны, адреса…

— Сделаю.

— Ну, будем прощаться. Если задержусь, то сильно не дергайся. Объясняй всем, что я с тобой периодически созваниваюсь…

Сев в машину, Родик задумался о том, что ехать ему ни к кому нельзя. Даже к Александру Николаевичу… «Остается только гостиница. Там и телефон есть, и людей много. Межгород они к полулюксу подключили, связь с Душанбе должна быть. Надо попробовать зарегистрироваться на фамилию Оксы. Скажу, что завтра она приезжает, а бронь оплачу с сегодняшнего дня. Они только обрадуются. Администрация меня и ее знают и уже давно не просят ее паспорт. Я так уже делал. Зайду в номер якобы посмотреть, позвоню и пойду ужинать, а часов в десять-одиннадцать вернусь. Никто не заметит, а если и заметят, то меня выгонять не станут. Лишь бы связь с Душанбе была…»

План удался без особого труда. Полулюкс, как обычно, был забронирован, но, узнав Родика, администратор бронь сразу сняла, правда, недвусмысленно намекнув на вознаграждение, которое тут же и получила.

Только зайдя в номер, он подумал, что у него с собой нет ничего, даже зубной щетки и бритвы.

Порывшись в портфеле, он нашел из того, что могло пригодиться несколько тысяч рублей, две нераспечатанные пачки стодолларовых купюр и шариковую руку. Под руку попалась потрепанная коробочка с поломанным изваянием Шивы. Вспомнив последний разговор с Оксой, он открыл ее, намереваясь заняться изучением возможности реставрации. Однако там не было обломков черного дерева, которые он сам туда положил.

Родик в недоумении вытряхнул содержимое на покрывало кровати. Шива как живая застыла в хорошо знакомой позе.

Он взял ее и, покрутив, с изумлением заключил, что никаких следов, свидетельствующих о ее недавнем плачевном состоянии, нет. Какой-то первобытный ужас охватил Родика. Он бросил статуэтку на пол и ударил изо всех сил каблуком ботинка. Ничего не произошло. Только по ноге прошел неприятный импульс. Он теперь уже двумя ногами попытался ее растоптать. Безрезультатно. Родик поднял изваяние и с благоговением поставил на прикроватную тумбочку, а сам присел рядом. Шива спокойно восседала на пьедестале, прикрыв глаза и сложив из большого и указательного пальцев одной из левых рук кольцо. Родик напрягся, пытаясь вспомнить, видел ли это раньше, но не смог. Вдруг ему показалось, что ее обнаженные груди с рельефными сосками и обрамляющими их бусами, опускающимися до тонкой талии, переходящей в по-восточному широкие бедра, ритмично вздымаются. Он потряс головой, стараясь сбросить наваждение. Ничто не менялось. Он схватил статуэтку и засунул обратно в коробочку. «Чертовщина какая-то. Вероятно, перенервничал», — подумал он, пряча коробочку в портфель.

Закинув зачем-то портфель под кровать, он стал набирать код Душанбе.

— Окса, привет. Как дела?

— Все без изменений. Как у тебя?

— Нормально. Неожиданно появилось свободное окно. Выполняю свое обещание. Едем отдыхать, но выехать желательно в течение двух-трех дней, а то потом опять дела замучают.

— Вот здорово! Поедем в Турцию. Если бронь не пропала, то выезжать надо завтра или послезавтра. В четверг утром нужно быть в Ялте. Я как чувствовала! Сейчас уже поздно, а завтра рано утром все выясню и тебе перезвоню.

— Я сам тебе позвоню. Во сколько?

— Как проснешься. Не забудь, что у нас на два часа смещение времени. Часам к десяти по-нашему будет все ясно. Думаю, что все в порядке.

— Хорошо, ровно в восемь по Москве жди звонка. Не уходи. У нас какие-то деньги остались?

— Очень много. Я же говорила: те, что Сенгак передал, да и машину продала. Взять с собой?

— Возьми. Да, еще… Никто не знает, что мы поедем отдыхать. Официально я лечу в Душанбе в командировку, как обычно. Поскольку мои еще на даче и вся одежда грязная, а стирать я не буду, возьми все необходимое из моей квартиры. Если чего-то не хватает — купи. Обувь тоже не забудь, что-то легкое…

— Не волнуйся, все соберу. Я очень рада, что мы едем отдыхать.

— До завтра. Целую.

— Целую.

— Все, что возможно, сделал, — разъединяя линию, вслух заключил Родик и подумал: «Жрать хочется страшно. Да и выпить не помешает. Надо попробовать заказать что-нибудь в номер».

48 глава

Наши действия чаще определяются нашим характером, чем нашими интересами.

Я. Холл

Шум, складывающийся из громких шагов, возгласов, хлопанья дверей и гула пылесоса, фиксировался сознанием спящего Родика и наконец разбудил его. Взяв наручные часы, он некоторое время близоруко всматривался в циферблат в сумраке плохо освещаемой из окна комнаты, стараясь понять, где минутная, а где часовая стрелки. Понять не удалось, и он на ощупь нашел очки. Была половина девятого.

— Черт. Проспал, — сам себе сказал Родик, сев на кровати, потом пододвинул телефонный аппарат и набрал код Душанбе.

Соединение никак не происходило. Прекратив мучить телефон, он босиком прошел в ванную, залез под душ. Вода была чуть теплая, и это ему понравилось. Она приятно струилась по лицу, медленно избавляя его ото сна. За неимением зубной щетки Родик почистил зубы пальцем, прополоскал рот, дурашливо выплевывая воду на кафель стены, и взбодрился. Растеревшись полотенцем, он побежал снова дозваниваться до Душанбе, внутренним чутьем ощущая, что сейчас ему это удастся. Действительно, в трубке раздался голос Оксы:

— Привет! Ты чего не звонишь? Я заждалась.

— Проспал…

— Все в порядке. Сегодня до четырех мне отдадут документы. Могу успеть на вечерний самолет. Завтра нам надо быть в Ялте.

— Хорошо. Возьму на завтра билеты до Симферополя. Встретить тебя в аэропорту не смогу. Приезжай на такси в гостиницу Мострансагентства в Мневниках, номер я забронировал. Если что — оставлю записку у администратора. Не будет билетов на самолет, позвони Абдулло Рахимовичу. Он теперь чуть ли не министр транспорта. А если его не найдешь, то Саше, он тебя с летчиками отправит. Ты должна любым способом сегодня приехать в Москву.

— Не волнуйся. Прилечу, если самолет не отменят. Вдруг это произойдет, куда тебе позвонить?

— Я планирую бегать по Москве… Звони, если что случится, администратору гостиницы. Телефон знаешь?

— Где-то записан. Сейчас посмотрю… Да, есть.

— Все, давай не терять больше времени. Кстати, Шиву твою я починил. До встречи! Целую.

— Целую!

Слушая короткие гудки, издаваемые телефонной трубкой, Родик обдумывал действия: «Достать билеты в Симферополь несложно. Звякну Зое в кассы агентства на Девятьсот пятого года, и проблема, даже если она неразрешимая, решится. Ехать тут рядом. Вероятность кого-то встретить нулевая. А вот проверить по регистрации на рейсах болгары теоретически могут. Тогда в Стамбуле разыщут, и я окажусь в еще худшей ситуации. Как быть? Надо лететь из другого города. Самое простое — из Ленинграда. «Стрела» приходит в восемь тридцать плюс до Пулкова больше часа, регистрация, посадка… Раньше одиннадцати-двенадцати дня не улететь. Лететь до Симферополя часа два-три. В Ялте будем часов в пять вечера. Нормально. Можно, конечно, на других поездах в Ленинград добираться. Хельсинкский приходит где-то около шести, но в Ручьи. Есть еще двадцатый в одиннадцать. На другие поезда Окса не успеет. Пусть Зоя цепочку выстроит. Отъезд между одиннадцатью и двенадцатью, поездом в Ленинград. Вылет из Ленинграда между десятью и двенадцатью… Вполне реально. Окса, конечно, удивится, но объясню, что других билетов не было…»

Родик нажал на рычаги и набрал номер касс «Мострансагентства». Зоя оказалась на месте, проблем не возникло. За билетами можно было подъехать в любое время.

Оставалось позвонить Лиде.

— Лидочка, дорогая, привет!

— Здравствуйте, Родион Иванович.

— Прошу прощения, Лидия Степановна, — в тон ей отозвался Родик. — Не знаю даже, как начать… Мое приглашение на выходные отменяется. Не виноватый я… Возникла огромная проблема. По телефону не буду объяснять. Но мне срочно нужно вылетать в Душанбе, и к выходным я не вернусь. Прости меня, подлеца, но не собственной волею, а токмо работы для. Искуплю вину свою, как только приеду.

— Нехороший вы человек, Родион Иванович. Редиска. Убить вас мало. Я уже на пятницу отпросилась, платье новое купила. Все планы мне переломали. Вот уеду на рыбалку с молодым любовником…

— На коленях стою и прошу о пощаде! Голову пеплом посыпаю.

— Ладно. В этот раз прощаю.

— Спасибо, о, повелительница! Целую пыль у ваших ног.

— Не дурачься. У меня телефон с секретаршей параллельный.

— Недоработочка. Надо разъединить. Кстати, я хочу тебе кое-что по делу рассказать. Наш разговор никто слышать не должен. Сделай так, чтобы это было гарантированно.

— Перезвони по ЗАСу[9].

— Шутишь. Значит, настроение я тебе полностью испортил. Однако серьезно, я хочу с тобой поговорить строго конфиденциально. Думал сделать это в выходные, но не судьба. А дело до моего возвращения не терпит.

— Вот почему вы меня приглашали, а я, дура, думала, что по любви. Позвони же вечером домой.

— Не обижайся. Так вышло. Я улетаю через несколько часов. В Таджикистане, в том месте, где я буду, связь если и есть, то очень плохая. Это не в городе. Поговорить надо сейчас. Скажи, куда перезвонить?

— Куда, куда… Не знаю. Дай подумать… Заводские телефонные разговоры инженер по режиму пишет на магнитофон, хотя и не слушает, но вдруг… Минут через двадцать я в город поеду. Могу перезвонить сама.

— Не получится. Я уже в пути. Скажи, куда и во сколько — я позвоню с ближайшей почты или еще как-то.

— Так… Я буду у председателя нашего райисполкома, он мой хороший знакомый. Звони через час к нему. На всякий случай старайся лишнего не говорить, но если там и слушают, то нашими делами не интересуются. Записывай номер…

— Записал. Не лучший вариант, конечно. Однако в нашей веселой стране не поймешь, где найдешь, а где потеряешь. Как говорят, долго шарили, а головню оставили. Перезвоню через час плюс-минус пятнадцать минут. Целую ручки.

— Целуй, целуй, телефонный угодник! Что-то при встречах ты мне их не целуешь. Слова человеческого от тебя не дождешься.

— Вы несправедливы, мадам! Моя любовь к вам не имеет границ.

— Врун… Звони.

Положив телефонную трубку, Родик подумал: «Возвращаться в гостиницу до приезда Оксы не имеет смысла, да и в номер можно не попасть. Ключ придется сдать, а администратор поменяется. Позвоню из «Мострансагентства», там на первом этаже есть переговорный пункт, а если он закрыт, то попробую со служебных, хотя это и не очень удобно».

Покинув номер, Родик через цокольный этаж, никем не замеченный, вышел на улицу, где стояла его машина. «Пусть остается здесь до моего возвращения, — решил он. — Вечером, когда встречу Оксу, дам швейцару денег — присмотрит. Сегодня покатаюсь на такси. Надо договориться на целый день, хотя куда ехать кроме «Мострансагентства» — пока не ясно, но и без машины болтаться по Москве плохо».

На оживленном перекрестке около Родика остановились сразу два частника на «Жигулях». С водителем второй машины удалось договориться на целый день за пять тысяч рублей. Это было дорого, но он не хотел препираться и дал команду ехать в «Мострансагентство».

Получив билеты, Родик спустился на первый этаж, но переговорного пункта не нашел, хотя ему казалось, что он всегда там был. Он обошел здание и через гостиницу попал в служебное помещение «Мострансагентства», надеясь застать там своего близкого приятеля — директора и позвонить из его кабинета. Однако того на месте не оказалось. Где он мог быть, знала только Зоя, с которой он несколько минут назад расстался. Родик вернулся в кассы, но уже издали увидел, что и Зоя исчезла.

«Все ясно. Любовнички опять поехали либо к Зое домой, либо в ресторан. Ждать без толку. Надо искать переговорный пункт, а то будет поздно звонить», — рассудил Родик и покинул здание «Мострансагентства».

Водитель не знал, где ближайший переговорный пункт, и Родик решил ехать к набережной, предполагая, что в районе «Экспоцентра» обязательно найдется почтовое отделение. Действительно, вскоре на одном из домов он увидел вывеску «Почта, телефон, телеграф». Очереди, на счастье, не было, и через несколько минут он, извиняясь, уже просил к телефону Лидию Степановну.

— Родион Иванович? — вскоре услышал он знакомый голос.

— Еще раз привет! Говорить можем?

— Да, я здесь практически одна.

— Практически?

— Одна. Секретарь вышла то ли по делу, то ли чтобы не мешать. Председателя пока еще нет на месте.

— Хорошо. Хочу тебе сообщить пренеприятнейшее известие: противогазы мы не продадим. Более того, продать их вообще невозможно. Последняя информация из компетентного источника. Поверь, очень компетентного. Надеюсь, догадываешься, из какого…

— Как это — невозможно?! Не понимаю. Может быть, ты не можешь продать? Наш завод всю жизнь их миллионами реализует.

— Хочешь верь, хочешь не верь, но они за рубежом никому, во всяком случае, в больших количествах, не нужны. Это была утка.

— Для чего?

— Точно не знаю. Какая-то игра спецслужб.

— И что?

— Надо отрабатывать ситуацию назад.

— Как ты себе это представляешь?

— Предлагаю противогазы с товарной железнодорожной станции передать какой-нибудь организации, скажем ГО, в качестве госзаказа. Твой директор уже, похоже, двигается в этом направлении, но…

— Он делает это с другой известной тебе целью.

— Знаю, но надо, чтобы цель стала та, которую я тебе озвучиваю.

— Он не согласится на это.

— Михаил Абрамович передаст тебе двадцать тысяч долларов. Попробуй его убедить.

— Попробую, но не уверена, что получится. А хранение на железной дороге оплачено?

— Частично. Михаил Абрамович даст тебе об этом более подробную информацию.

— Долг большой?

— Я же говорю, что он уточнит, но не мало.

— Так железная дорога их не отдаст. Будут держать как залог под оплату хранения.

— Не факт. Противогазы у них место занимают, а место это им нужно. Полагаю, что если кто-то даст гарантийное письмо, они отдадут противогазы. Особенно, если это сделает серьезная государственная организация, например ГО.

— Пусть «Континент» оформит гарантию.

— Кто у него возьмет? Под подобную липу я в последний раз через их министерство ситуацию регулировал. Больше не получится. Может, завод даст или получатель? Лучше всего, полагаю, чтобы письмо было от ГО. Нужды обороны… Может сработать.

— Я, конечно, попытаюсь, но ты не знаешь, насколько ситуация на заводе усложнилась. Директор уже не все решает, а у других в головах суммы с массой нулей.

— Попытайся. Если не получится… «Континент» ответит за все. Я, как представитель завода, предпринял максимум из возможного. Совесть у меня чиста. Деньги, что тебе передадут, — мои личные, времени я потратил — кучу, одних только ксероксов две штуки изъездил, не считая других офисных расходов. Надеюсь на тебя…

— Уволят меня. Что мне тогда делать?

— Приедешь ко мне работать. Только выиграешь. Думаю, что скоро противогазы вообще перестанут производить, а ваш завод переделают под детский сад или тюрьму. Лучше уж у меня главным бухгалтером трудиться, чем воспитателем в одном из этих заведений.

— Все шутишь. А женщину в пропасть толкаешь.

— В каждой шутке есть доля шутки. Запиши на всякий случай домашний телефон Михаила Абрамовича… Лучше позвони ему сегодня вечером. Он сделает все, что ты ему скажешь. В общем, не мне тебя учить. Ты женщина умная, самостоятельная и… красивая.

— Льстивый врун! Ладно, постараюсь, но имей в виду: только для тебя.

— Для нас. Давай прощаться, мне надо торопиться. Целую!

— Счастливого полета!

Родик сел в машину и спросил водителя:

— Как можно убить часов семь-восемь?

— А вы москвич?

— Я родился в Москве. А что?

— Были бы вы приезжим — покатал бы вас с экскурсией по Москве.

— А что? Это идея. Поехали в Третьяковку! Давно я там не был, а уж так, чтобы походить по залам целый день — вообще никогда не получалось. Только давайте двинемся кругом — по набережным. Около Новодевичьего кладбища остановитесь, я минут на двадцать отлучусь — могилу матери навещу, а на Фрунзенской в кафе заедем — пообедаем. Потом меня подождете до закрытия Третьяковки. Поужинаем в «Узбекистане» — и на вокзал.

— Как скажете. Я в вашем распоряжении, как договорились, до полуночи.

— Вам немного повезло, освободитесь раньше. У меня билеты на одиннадцатичасовой поезд с Ленинградского вокзала. Правда, нужно вернуться сейчас в гостиницу, кое-что я забыл сделать, а потом — по плану.

Пока ехали до гостиницы, Родик набросал послание для Оксы по поводу отъезда и, когда показалось знакомое здание, попросил водителя отнести записку администратору, а на словах передать, что адресат будет звонить или приедет, поскольку номер ему заказан и оплачен.

— Вперед! Нас ждут великие дела! — скомандовал Родик, когда водитель вернулся и доложил, что поручение выполнено.

В цветочном магазине при кладбище он купил любимые мамой гвоздики. Потом привел в порядок памятник и могилу, о которых никто не заботился с июня — со дня ее рождения. Постоял, стараясь услышать сердцем совет самого близкого человека, но только загрустил.

За обедом он выпил водки, отчего настроение совсем испортилось.

В Третьяковку Родик вошел в совершенно опустошенном состоянии и принялся бессистемно слоняться по залам. Последний раз он был здесь с Наташей несколько лет назад, когда она начала самостоятельно изучать рисунок. Тогда, перемещаясь от картины к картине, они старались понять пропорции, формы, цветовые, световые и светотеневые решения, их взаимосвязи. В общем, это был скорее урок, чем наслаждение живописью.

Сегодня Родик, несмотря на все переживания, почувствовал, что долгое время лишал себя очень многого.

Он случайно попал в зал с древнерусскими иконами около которых раньше не задерживался, и вдруг ощутил на себе пристальные и суровые взоры. Попорченные веками лики святых окружили его, словно призывая к ответу. В голове непроизвольно всплыли сцены общения с болгарами. Стыд захватил Родика. Не желая поддаваться ему, он спешно покинул зал, но тут же очутился среди портретов, которые всегда плохо воспринимал из-за неестественности застывшей мимики. Сейчас ему показалось, что лица подвижны и все изображенные на полотнах смотрят на него с укором. Подойдя к стоящей посреди зала скульптуре, он задумался о причинах таких перемен в своем восприятии, но объяснение напрашивалось одно: они — в угрызениях совести.

Чтобы отвлечься, он, не задерживаясь, прошел мимо хрестоматийных картин Саврасова, Шишкина и Крамского, осознавая их величие, но не имея желания и сил преодолевать сейчас барьер негативного восприятия, выработанный пошлыми развешанными повсюду копиями и бесчувственными школьными штампами. Отдыхая от верещагинских военных аллегорий, он задержался возле Айвазовского, вспомнив счастливые дни своего детства, проведенные в Феодосии. Наконец Родик добрел до любимых картин Куинджи и долго всматривался в чарующие глубины дымчатых горизонтов. Потом он, сидя на стуле, старался разобраться в потрясающей многоплановости репинских и суриковских полотен. Сходил к Врубелю и опять вернулся к Куинджи. Затем побродил среди современной живописи. В общем, отвлекся так, что не заметил, как музей подготовился к закрытию. Он нехотя прошагал чередой залов и вышел на улицу.

Водитель спал, откинувшись на спинку сиденья. Родик постучал в стекло, и вскоре, вновь полюбовавшись видами Кремля, они добрались до ресторана «Узбекистан». Здесь Родик поужинал в тиши отдельного кабинета, скрываясь от любопытных глаз возможных преследователей…

На вокзале он забежал в камеру хранения и поместил портфель в механическую ячейку. Выйдя в зал и изучив табло с информацией об отправляющихся поездах, он после недолгих размышлений вернулся и извлек из портфеля коробочку со статуэткой.

Окса с огромным в сравнении с ее миниатюрной фигуркой чемоданом ждала у вагона, всем своим видом выражая недоумение.

Они поцеловались, и Родик, предвосхищая ее вопрос, сообщил:

— Других билетов не было, только через Ленинград. Ты ужинала?

— Нет, но у меня все с собой.

— Я тоже в ресторане всякого набрал, даже выпивку. Так что поедем с комфортом. Люблю железную дорогу. Пора устраиваться. Я на этом поезде раньше часто ездил — «СВ» здесь чистенький… Вот возьми свой талисман. Я понял, почему его продали за такую баснословную для Африки сумму. Судя по всему, нам предстоит успешная поездка.

— Как тебе удалось ее так хорошо склеить? — спросила Окса, открыв коробочку.

— Сам не знаю. Пошли в вагон. Проводница уже нервничает.

Поезд медленно набирал скорость и удалялся от Москвы, увозя Родика и Оксу в вынужденное путешествие.

Родик не знал, что готовит ему будущее. Если бы знал, возможно, вышел бы на одном из мелькающих за окном полустанков и попробовал бы начать все сначала. Однако будущее никому не ведомо. И он сидел, расслабленно слушая мерный перестук колес и воркование Оксы, раскладывающей на купейном столике нехитрую снедь. Впереди его ожидали приятная ночь, длинная дорога и новые впечатления.

Примечания

1

Сафари — поездка (суахили).

2

Fire (англ.) — пожар.

3

Am eiden das Zein (нем.) — каждому свое.

4

Окил Мурабби — мудрый наставник (тадж.).

5

Под наркозом (феня) — оглушенным.

6

Запылить (феня) — быстро уйти.

7

Пощенска кутия (болг.) — почтовый ящик.

8

Дупчица (болг.) — ячейка.

9

ЗАС — кодированная связь для секретных государственных переговоров.

Content

Борис Пугачев
Школа обмана

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

9 глава

10 глава

11 глава

12 глава

13 глава

14 глава

15 глава

16 глава

17 глава

18 глава

19 глава

20 глава

21 глава

22 глава

23 глава

24 глава

25 глава

26 глава

27 глава

28 глава

29 глава

30 глава

31 глава

32 глава

33 глава

34 глава

35 глава

36 глава

37 глава

38 глава

39 глава

40 глава

41 глава

42 глава

43 глава

44 глава

45 глава

46 глава

47 глава

48 глава

Примечания