Майкл Коннелли

ТЬМА ЧЕРНЕЕ НОЧИ

Мэри и Джеку Лавелл, доказавшим, что продолжение всегда следует…

Пролог

Босх заглянул в квадратное оконце: человек в камере был один. Детектив вынул револьвер из кобуры и отдал дежурному сержанту. Стандартная процедура. Незапертая стальная дверь открылась. И сразу же в ноздри шибанул запах пота и рвоты.

– Давно он здесь?

– Часа три, – ответил сержант. – Пьян в дымину, так что не знаю, чего вы добьетесь.

Босх шагнул в камеру и посмотрел на распростертое на полу тело.

– Ладно, можете закрыть.

– Постучите мне.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Человек на полу застонал и чуть-чуть шевельнулся. Босх подошел и сел на ближайшую скамью. Вынул из кармана куртки магнитофон и поставил на скамейку. Бросив взгляд в окошко, увидел спину удаляющегося сержанта. Носком ботинка ткнул человека в бок. Тот снова застонал.

– А ну просыпайся, кусок дерьма.

«Кусок дерьма» медленно повел головой, потом поднял ее. Волосы в краске, на рубашке и шее засохла рвота. Он открыл глаза и тут же закрыл, спасаясь от резкого освещения в камере. Раздался хриплый шепот:

– Снова ты.

Босх кивнул:

– Угу. Я.

– Опять все то же…

На заросшем трехдневной щетиной лице пьяницы мелькнула улыбка. Босх заметил, что с прошлой встречи зубов у него убавилось. Детектив положил руку на магнитофон, но включать пока не стал.

– Вставай. Пора поговорить.

– Даже не думай, приятель. Я не хочу…

– У тебя мало времени. Поговори со мной.

– Оставь меня в покое, мать твою!

Босх посмотрел на окно. Чисто. Он снова посмотрел на арестованного.

– Твое спасение – в правде. Теперь больше, чем когда-либо. Без правды я не смогу помочь тебе.

– А ты пришел сюда исповедь выслушать?

– А ты пришел сюда исповедаться?

Человек не ответил. Возможно, снова вырубился. Босх опять ткнул его носком ботинка – в почки. Тот вскинулся, дрыгая руками и ногами.

– Иди к черту! – завопил он. – Ты мне не нужен. Мне нужен адвокат.

Мгновение Босх молчал. Взял магнитофон и сунул в карман. Потом наклонился вперед, уперев локти в колени и сжав руки. Посмотрел на пьяного и медленно покачал головой.

– Тогда, боюсь, я не смогу помочь тебе.

Босх встал, постучал в окошко, вызывая дежурного сержанта. И вышел, оставив человека лежать на полу.

1

– Кто-то едет.

Терри Маккалеб посмотрел на жену, потом вниз. По крутой петляющей дороге вверх ползла тележка для гольфа. Водителя видно не было.

Они сидели на террасе арендованного дома на авеню Ла-Меса. Отсюда открывался вид на дорогу, ведущую к дому, на весь Авалон с гаванью и дальше – на залив Санта-Моника и облако смога над Городом. Именно из-за вида они с Грасиелой и выбрали этот дом. Впрочем, когда жена заговорила, Маккалеб не любовался видом. Он не сводил взгляда с больших, доверчивых глаз дочери.

На боку ползущей внизу тележки для гольфа был нарисован прокатный номер. Значит, водитель не местный. Возможно, приехал из города на «Каталина-экспресс». Интересно, однако, откуда Грасиела узнала, что посетитель направляется к ним, а не к какому-то другому дому на Ла-Меса.

Спрашивать Маккалеб не стал – у нее и раньше бывали предчувствия. Он просто ждал, и вскоре тележка для гольфа исчезла из виду, а потом раздался стук в дверь. Грасиела пошла открывать и вернулась на террасу с женщиной, которую Маккалеб не видел уже три года.

Детектив из управления шерифа Джей Уинстон улыбнулась, увидев его с ребенком на руках. Искренняя, но вместе с тем смущенная улыбка человека, который приехал не для того, чтобы любоваться младенцем. Толстая зеленая папка в одной руке и видеокассета в другой означали, что Уинстон приехала по делу. Делу, связанному со смертью.

– Как ты, Терри? – спросила она.

– Лучше не бывает. Помнишь Грасиелу?

– Разумеется. А это кто?

– А это Си-Си.

При посторонних Маккалеб никогда не называл дочь полным именем. Сьело она была только для самых близких.

– Си-Си, – повторила Уинстон и помедлила, словно ожидая пояснений. Ничего не услышав, спросила: – Сколько ей?

– Почти четыре месяца. Уже большая.

– Ух ты, ага, понимаю… А мальчик… где он?

– Реймонд, – сказала Грасиела. – Он сегодня с друзьями. Терри возил туристов, вот он и пошел с друзьями в парк поиграть в софтбол.

Разговор шел какой-то странный. То ли Уинстон просто было неинтересно, то ли она не привыкла к таким банальным темам.

– Хочешь выпить? – предложил Маккалеб, передавая ребенка Грасиеле.

– Нет, спасибо. На пароме была кока-кола.

Возможно, возмутившись тем, что ее передали из одних рук в другие, малышка захныкала. Грасиела сказала, что отнесет ее в дом, и ушла, оставив бывших коллег одних. Маккалеб указал на круглый стол и стулья, где они обычно ужинали, уложив детей спать.

– Присядем.

Он кивнул Уинстон на стул, с которого открывался лучший вид на гавань. Она положила зеленую папку – очевидно, материалы по делу об убийстве – на стол, а сверху кассету.

– Прелесть, – сказала она.

– Ага, она изумительная. Я мог бы смотреть на нее…

Маккалеб умолк и улыбнулся, поняв, что Уинстон говорит о пейзаже, а не о ребенке. Уинстон тоже улыбнулась.

– Она красавица, Терри. Правда. И ты тоже прекрасно выглядишь – загорелый и все такое.

– Хожу на яхте.

– Здоровье в порядке?

– Не могу пожаловаться… разве что на медиков: пичкают всякой дрянью. Но прошло уже три года, и проблем никаких. Думаю, опасность миновала, Джей. Просто надо и дальше принимать чертовы пилюли, и все будет в порядке.

Он улыбнулся – воплощенное здоровье. Кожа загорела дочерна, а волосы, наоборот, выгорели почти добела. Благодаря яхте рельефнее стали мускулы. Единственное несоответствие пряталось под рубашкой – десятидюймовый шрам, оставшийся после пересадки сердца.

– Великолепно, – сказала Уинстон. – Похоже, ты здесь чудесно устроился. Новая семья, новый дом… вдали от всего.

Она помолчала, повернув голову, словно чтобы охватить одним взглядом и остров, и жизнь старого приятеля. Маккалеб всегда с читал Джей Уинстон привлекательной. Эдакая девчонка-сорванец. Вечно растрепанные светлые волосы до плеч. Никакого макияжа. А еще острый, проницательный взгляд и непринужденная, немного печальная улыбка, словно Джей во всем видела юмор и трагедию одновременно. На ней были черные джинсы, черный блейзер и белая футболка. Она выглядела крутой и – как Маккалеб знал по опыту – такой и была. Еще Джей имела привычку часто заправлять волосы за ухо во время разговора. Почему-то ему это нравилось. Он всегда думал, что, не будь у него Грасиелы, он, наверное, попробовал бы познакомиться с Джей Уинстон поближе. А еще ему казалось, что она об этом догадывается.

– Чувствую себя виноватой, – сказала она. – Немножко.

Маккалеб показал на папку и кассету:

– Ты приехала по делу. Могла бы просто позвонить, Джей. Возможно, сэкономила бы время.

– Нет, ты же ничего не сообщал о себе. Будто не хотел, чтобы люди знали, где ты в конце концов осел.

Она заправила волосы за левое ухо и снова улыбнулась.

– Да, в общем, нет, – ответил Маккалеб. – Просто не думал, что кому-то понадобится знать, где я. А как ты нашла меня?

– Расспросила народ на материке.

– В Городе. Здесь его называют «Город» – с большой буквы.

– Пусть Город. В канцелярии начальника порта мне сказали, что ты еще держишь там эллинг, но яхту перевел сюда. Я приехала, взяла водное такси и рыскала по порту, пока не нашла ее. Там был твой друг. Он рассказал мне, как добраться сюда.

– Бадди.

Маккалеб посмотрел на порт. До «Попутной волны» было около полумили. Он разглядел Бадди Локриджа, тот чем-то занимался на корме. Через несколько мгновений стало понятно, что Бадди отмывает перила пресной водой из бака.

– Так что у тебя за дело, Джей? – спросил Маккалеб, не глядя на Уинстон. – Видимо, важное, раз ты пошла на такие хлопоты в выходной. Полагаю, воскресенья у тебя выходные.

– В основном.

Она отложила кассету и открыла папку. Хотя обложки видно не было, Маккалеб знал, что верхний лист – стандартный рапорт об убийстве, обычная первая страница во всех делах об убийствах, какие он читал в жизни. Отправная точка. Судя по обложке, убийство произошло в Западном Голливуде.

– Мне бы хотелось, чтобы ты просмотрел эти материалы. В смысле так, беглый взгляд на досуге. Кажется, это твое. Я надеюсь, ты поделишься своим мнением, может быть, укажешь на что-то, чего я не заметила.

Зачем Уинстон приехала, Маккалеб догадался сразу, как увидел папку у нее в руках. Но теперь, когда она высказалась, его охватили довольно сложные чувства. С одной стороны, он ощутил возбуждение от возможности снова прикоснуться к прежней жизни. С другой – вину из-за намерения принести смерть в дом, полный новой жизни и счастья. Он бросил взгляд на открытую раздвижную дверь – проверить, не смотрит ли на них Грасиела. Не смотрела.

– Мое? – повторил он. – Если это что-то серийное, не трать время. Иди в Бюро и позвони Мэгги Гриффин. Она…

– Уже сделано, Терри. Мне нужен ты.

– Давно это было?

– Две недели назад.

– Первого января?

Уинстон кивнула.

– Первое убийство в году. По крайней мере в округе Лос-Анджелес. Кое-кто считает, что настоящее начало тысячелетия пришлось на этот год.

– Думаешь, сдвинувшийся на миллениуме псих?

– Кто бы это ни сделал, он явный псих. По-моему. Вот почему я здесь.

– А что говорят в Бюро? Ты показывала материалы Мэгги?

– Ты не в курсе, Терри. Мэгги отослали обратно в Квонтико. За последние годы здесь стало спокойнее, и отдел бихевиористики[1] отозвал ее. Так что отвечаю: да, я с ней говорила. Но по телефону. Она пропустила материалы через компьютер и ничего не выяснила.

Маккалеб знал, что Уинстон имеет в виду программу прогнозирования особо тяжких преступлений.

– А как насчет профиля?

– Меня записали в очередь. Ты знаешь, что в канун Нового года и первого января по всей стране зафиксировано тридцать четыре инспирированных миллениумом убийства? Сейчас у них хлопот полон рот, и крупные отделения вроде нас оказались в конце списка, потому что в Бюро считают, что мелким отделениям, у которых меньше опыта, квалификации и рабочей силы, их помощь нужна больше.

Уинстон помолчала, предоставляя Маккалебу обдумать сказанное. Он знал позицию Бюро. Своего рода сортировка. Так врачи решают, кому оказывать помощь в первую очередь, а кто может подождать.

– Я все понимаю и готова ждать хоть месяц, хоть сколько, пока у Мэгги или кого-то другого не дойдут до меня руки, но, Терри, я нутром чую, что времени мало. Если мы имеем дело с серийным убийцей, ждать месяц нельзя. Вот почему я решила поехать к тебе. Я бьюсь как рыба об лед; возможно, ты – наша последняя надежда придумать, как сдвинуться с мертвой точки. Я еще помню Кладбищенского человека и Кодового убийцу. И знаю, что ты можешь сделать с материалами и съемкой места преступления.

Последняя реплика прозвучала несколько фальшиво и, с точки зрения Маккалеба, была пока ее единственным неверным ходом.

– Джей, это было так давно… Если не считать истории с сестрой Грасиелы, я не занимался…

– Брось, Терри, не морочь мне голову, ладно? Можешь просиживать здесь с ребенком на руках семь дней в неделю, все равно это не компенсирует того, кем ты был и что делал. Я тебя знаю. Мы давно не виделись и не разговаривали, но я тебя знаю. И знаю, что не проходит и дня, чтобы ты не думал о делах. Ни дня. – Она помолчала, пристально глядя на него. – Когда у тебя вынули сердце, они не вынули того, что движет тобой. Понимаешь, о чем я?

Маккалеб перевел взгляд на яхту. Теперь Бадди развалился в шезлонге, положив ноги на транец. Возможно, в руке он держал пиво – было слишком далеко, чтобы разглядеть.

– Если ты так хорошо понимаешь людей, зачем тебе я?

– Я, может, и хороша, но ты лучший, кого я знаю. Черт, даже если бы в Квонтико не затянули до Пасхи, я бы предпочла тебя всем этим профилерам. Я серьезно. Ты был…

– Ладно, Джей, не надо славословий, хорошо? Мое самолюбие в полном порядке и без всяких…

– Так что же тебе надо?

Он снова посмотрел на нее:

– Только время. Мне нужно подумать.

– Я приехала, потому что нутром чую: времени у меня нет.

Маккалеб встал и подошел к перилам. Посмотрел на море. К берегу приближался паром «Каталина-экспресс». Людей там почти не будет. Зимние месяцы на Каталине – мертвый сезон.

– Паром подходит, – сказал он. – Сейчас действует зимнее расписание, Джей. Тебе лучше вернуться на нем, иначе застрянешь здесь на ночь.

– Если понадобится, попрошу прислать за мной «вертушку». Терри, все, что мне нужно от тебя, – это максимум день. Даже один вечер. Сегодня. Сядь, прочитай материалы, посмотри запись, а потом утром позвони мне и скажи, что ты увидел. Может быть, ничего или по крайней мере ничего нового. Но вдруг ты увидишь что-то, что мы проглядели, или у тебя появится идея, до которой мы еще не додумались. Вот все, о чем я прошу. По-моему, это немного.

Маккалеб оторвал взгляд от приближающегося парома и повернулся к Уинстон, прислонившись к перилам спиной.

– Для тебя это немного, потому что ты живешь работой. Я – нет. Я ушел, Джей. Возвращение хотя бы на день изменит все. Я уехал сюда, чтобы начать заново и забыть все, что умел. Чтобы научиться чему-то другому. Для начала – быть отцом и мужем.

Уинстон подошла к перилам. Встала рядом, но смотрела на остров, тогда как Маккалеб оставался лицом к дому. Она заговорила тихим голосом, чтобы не услышала Грасиела:

– Помнишь наш разговор о сестре Грасиелы? Ты тогда сказал, что получил второй шанс в жизни. Ты построил жизнь с ее сестрой, ее сыном, а теперь даже и с собственным ребенком. Все чудесно, Терри, я правда так считаю. Однако чего-то не хватает. И в глубине души ты сам все знаешь. Ты умел ловить убийц. Что такое после этого ловля рыбы?

Маккалеб кивнул и тут же рассердился на себя за то, что сделал это с такой готовностью.

– Оставь материалы, – сказал он. – Я позвоню, когда смогу.

По пути к дверям Уинстон высматривала Грасиелу, но той нигде не было видно.

– Вероятно, она в доме с ребенком, – сказал Маккалеб.

– Что ж, передай мои наилучшие пожелания.

– Передам.

Наступило неловкое молчание. Наконец, когда Маккалеб уже открыл дверь, Уинстон заговорила:

– Каково это, Терри? Быть отцом?

– Лучшее на свете, худшее на свете.

Его стандартный ответ. Потом Маккалеб мгновение помедлил и добавил то, о чем часто думал, но никогда не говорил – даже Грасиеле:

– Все равно что жить с приставленным к виску револьвером.

Уинстон, похоже, смутилась и, пожалуй, даже немного забеспокоилась.

– Как так?

– Потому что я знаю, что, если с ней что-то – что-то! – случится, моя жизнь кончена.

Она кивнула:

– Кажется, понимаю.

Уинстон вышла. Когда она уезжала, вид у нее был довольно глупый. Бывалый детектив, специалист по расследованию убийств, едет на тележке для гольфа.

2

Воскресный обед с Грасиелой и Реймондом прошел в молчании. Ели белого морского окуня, которого Маккалеб поймал утром, когда возил туристов на другую сторону острова – к перешейку. Во время рыбалки туристы всегда говорили, что выпустят пойманную рыбу, но потом, вернувшись в порт, нередко меняли решение. Маккалеб полагал, что это как-то связано с инстинктом убийства. Недостаточно просто поймать добычу. Обязательно надо убить. Поэтому в доме на Ла-Меса рыбу на обед подавали часто.

Маккалеб поджарил рыбу на гриле с початками кукурузы. Грасиела приготовила салат и бисквиты. Перед обоими стояли бокалы с белым вином. Реймонд пил молоко. Обед был хорош, чего нельзя сказать о царившем за столом молчании. Маккалеб взглянул на Реймонда и понял, что мальчик уловил напряжение, возникшее между взрослыми, и поддался общему настроению. Маккалеб вспомнил себя в детстве, когда родители вот также замолкали. Матерью Реймонда была Глория, сестра Грасиелы; его отец никогда не являлся членом семьи. Когда три года назад Глория умерла – ее убили, – Реймонд переехал к Грасиеле. Маккалеб познакомился с обоими, когда расследовал убийство.

– Как софтбол? – спросил наконец Маккалеб.

– По-моему, нормально.

– С мячом освоился?

– Нет.

– Не беспокойся. Главное – не бросать попыток.

Утром мальчик хотел пойти на яхте с туристами, но ему не разрешили. Заказ был на шесть человек из Города. С Маккалебом и Бадди на «Попутной волне» получалось восемь – максимум, допускаемый правилами безопасности. Маккалеб никогда не нарушал их.

– Послушай, на субботу записано всего четверо. Вряд ли зимой мы найдем еще туристов. Если все так и будет, ты сможешь пойти с нами.

Хмурое лицо мальчика просветлело, и он энергично кивнул, вонзая вилку в рыбу на тарелке. Вилка в его руке казалась большой, и Маккалеб ощутил укол жалости. Мальчик был очень маленьким для своих десяти лет. Это сильно беспокоило Реймонда, и он часто спрашивал взрослых, когда же вырастет. Маккалеб отвечал, что скоро, хотя думал, что мальчик так и останется маленьким. Его мать была среднего роста, но, по словам Грасиелы, отец Реймонда был очень маленьким – и мелочным по натуре. Он исчез еще до рождения ребенка.

В команду Реймонда обычно брали последним, соперничать на равных с более рослыми ровесниками он не мог. Поэтому мальчик недолюбливал командные виды спорта. Его страстью была рыбалка, и в выходные Маккалеб обычно возил его в залив на ловлю палтуса. Когда они вывозили туристов, мальчик просился с ними, и, если хватало места, Маккалеб брал Реймонда вторым помощником капитана. Маккалебу доставляло огромное удовольствие класть в конверт чек на пять долларов, запечатывать его и в конце дня вручать мальчику.

– Нам понадобится впередсмотрящий, – сказал Маккалеб. – Они хотят пойти на юг за марлином. День будет долгим.

– Круто!

Реймонд любил сидеть на вышке, высматривая черного марлина, спящего или качающегося на поверхности. С биноклем он управлялся мастерски.

Маккалеб посмотрел на Грасиелу, приглашая порадоваться вместе, но она не отрывала взгляда от тарелки. На лице не было и тени улыбки.

Еще через несколько минут Реймонд покончил с едой и попросил разрешения пойти к себе поиграть на компьютере. Грасиела велела приглушить звук, чтобы не разбудить малышку. Мальчик унес тарелку на кухню, Грасиела и Маккалеб остались одни.

Он понимал, почему жена молчит. Грасиела знала, что не может возражать против его участия в расследовании, потому что три года назад они познакомились, когда она сама попросила его расследовать смерть сестры. Какая ирония судьбы…

– Грасиела, – начал Маккалеб. – Я знаю, ты не хочешь, чтобы я брался…

– Я этого не говорила.

– И не нужно. Я знаю тебя, а после приезда Джей у тебя такое лицо…

– Просто не хочу, чтобы все изменилось.

– Понимаю. Я тоже не хочу, чтобы что-то изменилось. И ничего не изменится. Я собираюсь только посмотреть бумаги и запись и сказать, что думаю. И все.

– Так просто не получится. Я тоже тебя знаю. И уже видела, как это бывает. Ты попадешься на крючок. Тебе предлагают то, что ты умеешь и любишь.

– Не попадусь. Сделаю, о чем она попросила, и все. Я даже собираюсь взять материалы и пойти на яхту. Не хочу заниматься этим в доме.

Маккалеб знал, что поступит так и с ее согласия, и без оного, но тем не менее хотел получить его. Их отношения еще были столь свежи, что, казалось, он спрашивал согласия Грасиелы во всем. Возможно, это было как-то связано с его вторым шансом. За прошедшие три года Маккалеб почти преодолел чувство вины, и все равно оно возникало с навязчивым постоянством. Почему-то Маккалебу казалось, что если он сможет просто получить согласие этой женщины на свое существование, то все будет в порядке. Его кардиолог назвал это комплексом вины выжившего: он живет потому, что кто-то другой умер, и должен как-то искупить это. Маккалеб такое объяснение считал упрощенным.

Грасиела нахмурилась. У нее была медная кожа, темно-каштановые волосы и глаза настолько темно-карие, что радужная оболочка почти сливалась со зрачком. Эта красота была еще одной причиной, по которой Маккалеб во всем спрашивал согласия Грасиелы. Было что-то очистительное в свете ее улыбки.

– Терри, я слушала ваш разговор. После того как Си-Си угомонилась. И слышала ее слова о том, что движет тобой, и как не проходит дня, чтобы ты не вспоминал то, что когда-то делал. Скажи мне только одно. Она права?

Мгновение Маккалеб молчал. Посмотрел на свою пустую тарелку, потом на порт и огни в домах, поднимающихся по склону горы до гостиницы на вершине Маунт-Ады. Медленно кивнул, потом снова посмотрел на жену:

– Да, она права.

– Значит, вся наша жизнь здесь, ребенок – все это ложь?

– Нет. Конечно, нет. Для меня это смысл жизни. И все-таки я часто думаю о том, кем я был и что делал. Работая в Бюро, я спасал жизни, Грасиела. Изгонял зло из мира. Чтобы вон там, – он махнул рукой на порт, – стало чуть-чуть светлее. Теперь я веду чудесную жизнь с тобой, Сьело и Реймондом. И… и ловлю рыбу для богачей, которым больше не на что потратить деньги.

– Значит, ты хочешь и того, и другого.

– Я не знаю, чего хочу. Когда она была здесь, я говорил ей то, что говорил, потому что знал, что ты слушаешь. Я говорил то, что ты хотела услышать, в душе понимая, что хочу совсем другого. А хотел я сразу же открыть эту папку и начать работать. Джей права, Граси. Она не видела меня три года, но раскусила меня.

Грасиела встала и подошла к мужу. Села ему на колени.

– Я просто испугалась за тебя, вот и все.

И привлекла его к себе.

* * *

Маккалеб достал из горки два высоких стакана и поставил на стойку. Первый наполнил водой из бутылки, второй – апельсиновым соком. Потом начал глотать двадцать семь таблеток, разложенных на стойке, запивая их попеременно водой и соком. Прием таблеток дважды в день был для него ритуалом, и ритуалом ненавистным. Не из-за вкуса – за три года это осталось в прошлом, но ритуал был постоянным напоминанием о том, насколько его жизнь зависима от чужой заботы. Таблетки стали поводком. Ему без них долго не протянуть. Бóльшая часть его мира теперь строилась вокруг таблеток. Он запасал их. Иногда принимал даже во сне.

Грасиела читала журнал в гостиной и не подняла голову, когда вошел муж, – еще один знак, как ей не нравится то, что внезапно приключилось в их доме. Минуту Маккалеб постоял в дверях, ожидая, затем повернулся и направился в детскую.

Сьело уже спала. Верхний свет был приглушен, и Маккалеб чуть-чуть увеличил освещение, чтобы лучше видеть девочку. Подошел к кроватке и наклонился, чтобы слушать ее дыхание, чувствовать младенческий запах. У Сьело были темные кожа и волосы матери, а глаза синие, как океан. Крохотные ручонки сжаты в кулачки, словно демонстрируя, что она готова драться за жизнь.

Маккалеб больше всего любил смотреть, как она спит. Он вспоминал, как они беседовали о книгах, занятиях, советах подруг Грасиелы – сестер из детского отделения больницы. Все было направлено на то, чтобы подготовиться к заботе о хрупкой жизни, столь зависимой от них. Однако ничто из сказанного или прочитанного не приготовило Маккалеба к знанию, пришедшему в первый же миг, когда он взял дочь на руки: теперь его собственная жизнь зависит от нее.

Маккалеб положил руку ей на спинку. Малышка не шевельнулась. Он чувствовал, как колотится крохотное сердечко, быстро и отчаянно, будто читаемая шепотом молитва. Иногда он подтаскивал к кроватке кресло-качалку и сидел рядом до поздней ночи. Сегодня все было по-другому. Нужно идти. Его ждет работа. Кровавая работа. Маккалеб сам не знал, пришел ли он сюда проститься на ночь или чтобы как-то получить согласие и от нее тоже. Он даже не пытался разобраться в себе. Просто знал, что должен посмотреть на дочку, прикоснуться к ней, прежде чем взяться за работу.

* * *

Маккалеб вышел на причал и спустился по ступеням к лодочной пристани. Нашел среди других маленьких лодок свой «Зодиак» и забрался в него, осторожно положив видеокассету и папку на надувной нос, чтобы не намочить бумаги. Пришлось дважды дернуть за пусковой шнур, чтобы завести мотор. Маккалеб направил «Зодиак» по фарватеру порта. В гавани Авалона нет доков. Лодки и яхты привязаны к установленным рядами причальным буям, повторяющим изогнутую форму естественной гавани. Из-за этого зимой и порту судов мало, но Маккалеб все равно не пытался пройти между буйками. Он следовал фарватеру, словно вел машину по улице. Нельзя срезать через газоны, надо оставаться на проезжей части.

На воде было холодно, пришлось застегнуть «молнию» ветровки. Подойдя к «Попутной волне», Маккалеб заметил свечение телеэкрана за занавесками салона. Судя по всему, Бадди Локридж не успел на последний паром и остался на ночь.

Маккалеб и Локридж вместе возили туристов. Хотя яхта была записана на имя Грасиелы, лицензию и все прочие документы, связанные с бизнесом, оформили на имя Локриджа. Они познакомились больше трех лет назад, когда Маккалеб привел «Попутную волну» в гавань Лос-Анджелеса и жил на борту, приводя яхту в порядок. Бадди оказался соседом – жил на соседней парусной шлюпке. Они стали друзьями и в конце концов партнерами.

В беспокойный весенне-летний сезон Локридж часто ночевал на «Попутной волне», а в более спокойные времена обычно уезжал на пароме обратно в Город – к собственной шлюпке в Кабрийо. Похоже, найти подружку в барах Города проще, чем на острове. Маккалеб полагал, что утром Бадди уедет, поскольку клиентов у них не будет еще пять дней.

«Зодиак» ткнулся в кормовой подзор «Попутной волны». Маккалеб заглушил мотор и вылез, прихватив кассету и папку. Привязал «Зодиак» и направился к двери салона. Бадди уже ждал – видимо, слышал «Зодиак» или почувствовал, как лодка ткнулась в корму. Он распахнул дверь, зажав под мышкой роман в мягкой обложке. Маккалеб глянул на экран телевизора, но не разобрал, что там идет.

– Что стряслось, Терри? – спросил Локридж.

– Ничего. Просто мне надо немного поработать. Я займу переднюю каюту, хорошо?

В салоне было тепло: Локридж включил обогреватель.

– Конечно-конечно. Я могу чем-то помочь?

– Нет, это не связано с бизнесом.

– А связано с той леди, что заглядывала сегодня? Из управления шерифа?

Маккалеб и забыл, что Уинстон сначала нашла яхту и узнала адрес у Бадди.

– Угу.

– Ты что-то расследуешь для нее?

– Нет, – быстро ответил Маккалеб, надеясь ограничить интерес и участие Локриджа. – Мне надо лишь посмотреть кое-какие материалы и перезвонить ей.

– Н-да, кореш, круто.

– Ерунда, просто любезность. А что ты смотришь?

– Так, пустяки. Передача о группе федералов, которая отлавливает компьютерных хакеров. Хочешь посмотреть?

– Нет. Нельзя ли на время позаимствовать телевизор?

Маккалеб показал видеокассету. Глаза Локриджа вспыхнули.

– Пжалста. Запихивай эту крошку сюда.

– М-м… не здесь, Бадди. Детектив Уинстон просила заняться этим конфиденциально. Я верну телевизор, как только закончу.

На лице Локриджа отразилось разочарование, но Маккалеб остался непоколебим. Он подошел к стойке, отделявшей камбуз от салона, и положил папку и кассету. Отключил телевизор от сети и снял с крепления, которое удерживало его при выходе в открытое море. Телевизор со встроенным видеоплейером оказался тяжелым. Маккалеб стащил его по узкой лестнице и занес в переднюю каюту, частично превращенную в кабинет. С двух сторон у стен стояли двухъярусные койки. Нижняя левая была переделана в письменный стол, на двух верхних хранились коробки с оставшимися от прежней работы в Бюро документами: Грасиела не хотела держать их дома, где на них мог наткнуться Реймонд.

К сожалению, Бадди, похоже, рылся в коробках и читал бумаги. Это беспокоило Маккалеба. Он подумывал о том, чтобы запирать переднюю каюту, но знал, что это может плохо кончиться. Здесь находился единственный на нижней палубе потолочный люк, и доступ к нему блокировать нельзя – вдруг понадобится аварийная эвакуация.

Маккалеб поставил телевизор на стол и включил в сеть. Повернулся, чтобы сходить в салон за папкой и кассетой – и увидел, что Бадди спускается по лестнице с кассетой в руках, на ходу перелистывая папку.

– Эй, Бадди…

– А знаешь, выглядит жутковато.

Маккалеб протянул руку и закрыл папку, потом забрал ее и кассету из рук партнера.

– Просто заглянул.

– Я же сказал, это конфиденциально.

– Ага, но мы могли бы неплохо поработать вместе. Совсем как раньше.

Действительно, пусть и случайно, но Локридж очень помог, когда Маккалеб расследовал смерть сестры Грасиелы. Однако тогда велось настоящее следствие. Сейчас же от него требовалось просто дать заключение. И Маккалеб не желал, чтобы ему заглядывали через плечо.

– Это совсем другое, Бадди. Разовая гастроль. Я просмотрю материалы, и все. А теперь позволь мне поработать, чтобы не торчать здесь всю ночь.

Локридж ничего не сказал, а Маккалеб и не ждал ответа. Он закрыл дверь в переднюю каюту и вернулся к столу. При взгляде на папку его охватило острое возбуждение, а еще знакомая смесь страха и вины.

Пора вернуться к тьме. Исследовать и познать ее. Найти путь сквозь нее. Маккалеб кивнул, признавая, что долго ждал этого мгновения.

3

Картинка была четкой и устойчивой, освещение – хорошим. Со времен работы Маккалеба в Бюро техника видеозаписи места преступления сильно улучшилась. Содержание, правда, не изменилось. На экране была ярко освещенная картина убийства. Наконец Маккалеб нажал стоп-кадр и начал изучать изображение. В каюте было тихо, снаружи доносился лишь мягкий плеск воды о корпус яхты.

Экран показывал обнаженное тело – судя по всему, мужчины, – связанное упаковочной проволокой; руки и ноги так крепко затянуты за спиной, что тело оказалось словно в вывернутой позе эмбриона. Лежало оно лицом вниз на старом, грязном ковре. Камера была слишком сфокусирована на теле, чтобы разглядеть обстановку. Маккалеб решил, что погибший – мужчина, единственно на основании массы и мускулатуры тела. Ибо головы видно не было под надетым на нее серым пластиковым ведром. Туго натянутая проволока обвивала лодыжки, шла вдоль спины, между рук и скрывалась под крышкой ведра, где закручивалась вокруг шеи. На первый взгляд явно лигатурное удушение, при котором ноги, действуя в качестве рычага, затянули проволоку на шее, вызвав асфиксию, или, иначе говоря, удушье. В сущности, мужчина был связан таким образом, что в конечном счете убил себя сам, когда не смог больше держать ноги согнутыми назад в такой неловкой позе.

Маккалеб продолжал рассматривать картинку. Натекшая на ковер лужица крови указывала, что, когда ведро снимут, на голове обнаружится какая-то рана.

Маккалеб откинулся в старом офисном кресле и подумал о первых впечатлениях. Он еще не открывал папку, решив сначала изучить видеозапись места преступления, оставаясь, таким образом, на одном уровне информированности со следователями. Увиденное уже захватило его. В изображении на телеэкране он ощутил что-то ритуальное. А еще снова почувствовал бурление адреналина в крови.

Маккалеб нажал кнопку на пульте, и запись пошла дальше.

Камера отодвинулась, и в кадре возникла Джей Уинстон. Теперь Маккалеб лучше видел помещение. Явно где-то в маленьком, скудно обставленном доме или квартире.

По совпадению Уинстон была одета так же, как и сегодня. Резиновые перчатки натянуты поверх обшлагов блейзера. Значок детектива висит на черном шнурке на шее. Она встала слева от мертвеца, а ее напарник – незнакомый Маккалебу детектив – занял позицию справа. Зазвучали первые записанные на пленку слова.

– Заместитель коронера уже осмотрел жертву и разрешил обследовать место преступления, – произнесла Уинстон. – Жертва была сфотографирована in situ[2]. Теперь мы собираемся снять ведро, чтобы произвести дальнейший осмотр.

Маккалеб знал, что она тщательно выбирает слова и линию поведения, думая о будущем – будущем, где состоится и суд над обвиняемым убийцей, во время которого запись с места преступления станут смотреть присяжные. Ей нужно выглядеть профессиональной и объективной, полностью отстраненной эмоционально от того, с чем она столкнулась. Любое отклонение от этой линии может стать поводом для адвоката обвиняемого требовать исключения записи из числа вещественных доказательств.

Уинстон подняла руку, заправила волосы за уши, потом положила обе руки на плечи жертвы. С помощью коллеги повернула тело на бок, спиной к камере.

Потом камера заглянула через плечо жертвы и приблизилась, когда Уинстон осторожно вытащила ручку ведра из-под подбородка мужчины и аккуратно сняла ведро с головы.

– Та-ак, – сказала она.

Показала ведро – внутри была свернувшаяся кровь, – потом поставила его в открытую картонную коробку, используемую для хранения улик. Затем отвернулась от камеры и посмотрела на жертву.

Вокруг головы мертвого мужчины была обернута серая трубчатая лента, крепко заткнув ему рот. Глаза открыты и расширены… выпучены. Роговицы обоих глаз покраснели от кровоизлияния. Как и кожа вокруг глаз.

– КП, – произнес напарник, указывая на глаза.

– Курт!.. – прошипела Уинстон. – Запись.

– Прошу прощения.

Она велела коллеге держать все наблюдения при себе. И опять-таки защищала этим будущее. Маккалеб знал, что ее напарник указывал на конъюнктивную петехию, то есть точечные кровоизлияния на конъюнктиве глаз, которые всегда сопровождают лигатурное удушение. Однако говорить об этом перед присяжными должен судебно-медицинский эксперт, а не расследующий убийство детектив.

Кровь запеклась на волосах мертвеца (средней длины) и натекла внутри ведра слева от лица. Осматривая голову, Уинстон запустила пальцы в волосы, отыскивая источник крови. Наконец нашла рану на темени. Постаралась откинуть волосы, чтобы показать ее.

– Барни, покрупнее, если можешь.

Камера придвинулась. Маккалеб увидел круглую колотую рану, слишком маленькую, чтобы пробить череп. Конечно, количество крови не всегда согласуется с серьезностью раны. Даже из незначительных ран на голове может вытечь много крови. Официальное и полное описание раны будет в отчете о вскрытии.

– Барн, сюда. – Голос Уинстон утратил прежнюю монотонность. – У нас тут что-то написано на ленте.

Она заметила это, когда осматривала голову. Камера дала крупный план. Маккалеб разглядел едва заметные буквы на ленте там, где она пересекала рот мертвеца. Буквы явно написаны чернилами, но заляпаны кровью. Разглядеть удалось всего одно-единственное слово.

– Cave, – прочитал он вслух. – Пещера?

Потом подумал, что это, может быть, только обрывок, однако не смог придумать более длинного слова – разве что cavern, – в котором эти буквы шли в таком же порядке.

Маккалеб нажал стоп-кадр и уставился на экран. Он был весь там. Увиденное возвращало его в прошлое – в то время, когда почти каждое порученное дело ставило перед ним один и тот же вопрос: «Откуда взялся столь темный, извращенный разум?»

Такие послания всегда важны. Чаще всего они означают, что убийство было заявлением, посланием, переданным от преступника жертве.

Маккалеб встал и потянулся к верхней койке. Стянул одну из старых архивных коробок, опустил ее на пол, поднял крышку и начал перебирать папки, разыскивая блокнот, где осталось бы несколько чистых страниц. Когда-то у него была традиция: начинать новое дело с чистым блокнотом на пружине. Наконец в одной папке оказались бланк ЗБС (то есть направленный в Бюро запрос о содействии) и блокнот. Судя по количеству бумаг в папке, дело было коротким, и в блокноте должно остаться много чистых страниц.

Маккалеб пролистал блокнот и обнаружил, что он почти пуст. Потом вытащил запрос и быстро прочитал первую страницу, чтобы посмотреть, что это было за дело. И сразу вспомнил его – тогда он управился одним телефонным звонком. Запрос пришел от детектива из городка Уайт-Элк в Миннесоте почти десять лет назад, когда Маккалеб еще работал в Квонтико. Согласно отчету детектива, двое мужчин затеяли пьяную ссору в доме, где жили вместе, решили устроить дуэль и убили друг друга одновременными выстрелами с десяти ярдов на заднем дворе. Детективу не требовалась помощь в расследовании двойного убийства: дело было достаточно банальным. Озадачило его другое. Во время обыска дома следователи наткнулись на нечто странное в стоящем в подвале холодильнике. В угол морозильника были запиханы пластиковые пакеты, набитые использованными тампонами. Тампоны были различных типов и фирм, а предварительные тесты на образцах тампонов определили на них менструальную кровь разных женщин.

Расследующий дело детектив надеялся, что в отделе бихевиористики ФБР сообразят, что могут означать эти окровавленные тампоны. Конкретнее он хотел знать, могут ли тампоны быть сувенирами, хранимыми серийным убийцей или убийцами, которые оставались необнаруженными, пока случайно не убили друг друга.

Маккалеб улыбнулся воспоминанию. Тампоны в морозильнике ему уже попадались. Он позвонил детективу и задал ему три вопроса. Чем эти двое зарабатывали? Кроме огнестрельного оружия, использованного для дуэли, нашли ли в доме другие ружья или охотничью лицензию? И наконец, когда в лесах северной Миннесоты начинается сезон охоты на медведей?

Ответы детектива быстро раскрыли тайну тампонов. Оба мужчины работали в аэропорту Миннеаполиса в группе уборщиков, которые готовят коммерческие авиалайнеры к рейсам.

В доме нашли несколько охотничьих ружей, но лицензии не было. И наконец, охота на медведей закончилась три недели назад.

Маккалеб сказал детективу, что мужчины совершенно очевидно не были серийными убийцами, а тампоны, вероятно, собирали из мусорных бачков в туалетах самолетов, где проводили уборку. Брали домой и замораживали. Когда начинался охотничий сезон, они скорее всего размораживали тампоны и использовали их, чтобы приманивать медведей, которые издалека чуют запах крови. Большинство охотников используют для приманки кухонные отбросы, но нет ничего лучше крови.

Сколько помнилось Маккалебу, тот детектив, похоже, был разочарован, что не вышел на серийных убийц. То ли его смутило, что агент ФБР, сидя за письменным столом в Квонтико, так быстро разгадал загадку, то ли просто раздосадовало, что его случай не привлечет прессу со всей страны. Он резко оборвал разговор, и больше Маккалеб никогда о нем не слышал.

Маккалеб вырвал из блокнота исписанные листы, положил их в папку с бланком ЗБС и убрал ее в коробку. Потом закрыл крышку коробки и водрузил ее обратно на верхнюю койку, превращенную в архив. Затолкал коробку на место, сильно стукнув о переборку.

Снова сев за стол, Маккалеб бросил взгляд на стоп-кадр на экране телевизора, потом посмотрел на чистую страницу блокнота. Наконец достал ручку из кармана рубашки и уже приготовился писать, когда дверь каюты внезапно открылась. На пороге стоял Бадди Локридж.

– Ты в порядке?

– Что?

– Я услышал грохот. Вся яхта закачалась.

– Я в полном порядке, Бадди. Просто…

– Блин, что за чертовщина?

Он таращился на экран телевизора. Маккалеб сразу же взял пульт и выключил картинку.

– Послушай, Бадди, я говорил тебе, что дело конфиденциальное и я не могу…

– Ладно-ладно, знаю. Просто хотел удостовериться, что ты не свалился.

– Хорошо, спасибо.

– Я еще немного посижу – если тебе что-то понадобится.

– Не понадобится.

– Знаешь, ты тратишь много горючего. А ведь завтра, когда я уеду, тебе запускать генератор.

– Не беда, запущу. Увидимся позже, Бадди.

Бадди кивнул на пустой теперь экран:

– Жуткая картина.

– До свидания, Бадди, – нетерпеливо сказал Маккалеб.

Он встал и закрыл дверь прямо перед носом Локриджа. И на сей раз запер. Вернулся к креслу и блокноту. Начал писать, и через минуту перед ним был список.

МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ

1. Удушение.

2. Нагота.

3. Рана на голове.

4. Лента/кляп – Cave?

5. Ведро?

Минуту Маккалеб изучал список, ожидая вдохновения, но его не осенило. Слишком рано. Интуиция подсказывала, что слово на ленте является ключом, который не удастся повернуть, не прочитав послание целиком. Он подавил желание открыть материалы дела. Вместо этого снова включил телевизор и запустил запись с того момента, на котором остановил. Камера была почти вплотную к туго перетянутым лентой губам мертвеца.

– Пусть работает коронер, – сказала Уинстон. – Барн, ты все снял?

– Да, – отозвался невидимый оператор.

– Хорошо, давайте отступим и посмотрим на путы.

Камера проследила проволоку от шеи до ног. Проволока обвивалась вокруг шеи и проходила через скользящий узел. Потом спускалась по позвоночнику и несколько раз оборачивалась вокруг лодыжек, оттянутых назад так далеко, что пятки жертвы упирались в ягодицы.

Запястья были связаны отдельным куском проволоки, шесть раз обмотанным и завязанным в узел. Путы глубоко врезались в кожу на запястьях и лодыжках, указывая, что покойный некоторое время сопротивлялся.

Закончив съемку тела, Уинстон велела невидимому оператору сделать видеоопись всех комнат в квартире.

Камера отодвинулась от тела, показав гостиную-столовую. Казалось, вся обстановка куплена на барахолке. Никакого единообразия, предметы мебели не подходили друг другу. Несколько картин на стенах выглядели так, словно были взяты из придорожного ресторанчика лет десять назад: пастели в оранжевых и аквамариновых тонах. В дальнем конце комнаты стоял высокий застекленный шкаф, на полках никакой посуды, только несколько книг.

Сверху на шкафу находилось нечто заинтересовавшее Маккалеба. Сова двух футов в высоту, похоже, раскрашенная вручную. Маккалеб не раз видел таких. Пластмассовых сов сажали на верхушки мачт в безуспешных попытках отпугнуть чаек. Теоретически птицы должны были видеть в сове хищника и держаться подальше, таким образом не загрязняя яхты своим пометом.

Еще сов сажали на общественных зданиях, чтобы отгонять голубей. Но Маккалеб никогда не видел и не слышал, чтобы пластмассовых сов использовали в частном доме в качестве украшения. Он знал, что люди собирают самые разные вещи, включая сов, однако впервые видел, чтобы такую птицу посадили на застекленный шкаф.

Он быстро открыл папку и нашел рапорт об опознании жертвы. По профессии маляр. Покойный, наверное, взял сову с работы или снял ее с какого-нибудь здания во время подготовки к покраске.

Маккалеб отмотал пленку назад и снова посмотрел, как оператор ведет камеру от тела к шкафу, на котором сидела сова. Было очевидно, что оператор сделал поворот на сто восемьдесят градусов, а значит, сова сидела, глядя прямо на жертву, озирая сверху место убийства.

Хотя существовали и другие возможности, интуиция говорила Маккалебу, что пластмассовая сова каким-то образом связана с преступлением. Он взял блокнот и вписал сову шестым пунктом списка.

* * *

Дальнейшая съемка места преступления не вызвала у Маккалеба особого интереса. Она показывала другие комнаты в квартире жертвы: спальню, ванную и кухню. Сов он больше не видел и заметок больше не делал. Добравшись до конца записи, перемотал ее и просмотрел все еще раз. Ничего нового в глаза не бросилось. Маккалеб вынул кассету и вложил в картонный футляр. Потом отнес телевизор в салон и поставил в крепеж на стойке.

Бадди развалился на диване с книгой в руках. Он ничего не сказал – обиделся на то, что Маккалеб закрыл перед ним дверь в кабинет, да еще и заперся. Извиниться?.. Нет, оставим все как есть. Бадди не в меру любопытен насчет настоящего и прошлого Маккалеба. Может быть, теперь сообразит.

– Что читаешь? – спросил Маккалеб.

– Книгу, – ответил Локридж, не поднимая головы.

Маккалеб улыбнулся про себя.

– Вот телевизор, если хочешь посмотреть новости.

– Новости закончились.

Маккалеб посмотрел на часы. Полночь. Он и не заметил, как пролетело время. Такое с ним бывало часто. В Бюро, когда он быв всецело поглощен расследованием, то нередко работал без обеда или допоздна, не замечая этого.

Он оставил Бадди дуться и вернулся в кабинет. Снова с грохотом захлопнул дверь и запер ее.

4

Перевернув страничку блокнота, Маккалеб открыл папку с материалами дела, вытащил документы и аккуратно разложил на столе. Причуда, конечно, но он никогда не любил просматривать дела, переворачивая страницы одну за другой. Ему нравилось держать каждый отчет в руках. Нравилось разглаживать уголки листков. Маккалеб отодвинул папку и начал внимательно читать следственные резюме в хронологическом порядке. Вскоре он полностью погрузился в расследование.

Анонимное сообщение об убийстве поступило на пульт участка Западный Голливуд управления шерифа округа Лос-Анджелес в полдень в понедельник первого января. Звонивший мужчина сказал, что в квартире 2Б в апартаментах «Гранд-Ройял» на Суицер-авеню близ Мелроуза лежит мертвец. Информатор повесил трубку, не назвавшись и ничего больше не добавив. Поскольку звонок поступил на пульт по одной из неаварийных линий, он не записывался, а определителя номера на аппарате не было.

Двое патрульных отправились в квартиру и обнаружили, что входная дверь слегка приоткрыта. Не получив ответа на стук и звонки, патрульные вошли в квартиру и быстро установили, что сведения анонимного информатора точны. Человек в квартире был мертв. Патрульные, пятясь, вышли из квартиры и позвонили в отдел убийств. Дело поручили Джей Уинстон и ее напарнику Курту Минцу.

Далее шел рапорт об опознании жертвы. Эдвард Ганн, сорока четырех лет, сезонный маляр. Холост, в квартире на Суицер-авеню жил уже девять лет.

Компьютерный поиск на предмет существования уголовного досье или известной преступной деятельности установил, что Ганна не раз осуждали за мелкие преступления – от подстрекательства к проституции до бродяжничества. За управление автомобилем в нетрезвом виде его арестовывали дважды в течение трех месяцев до смерти, включая вечер тридцатого декабря. Тридцать первого он заплатил залог и был освобожден, а менее чем двадцать четыре часа спустя найден мертвым. Шесть лет назад Ганна арестовали и допрашивали в связи с убийством, но позже освободили, не выдвинув никаких обвинений.

Согласно следственным отчетам, вложенным Уинстон и ее напарником в материалы дела, следов ограбления Ганна или его квартиры видно не было; таким образом, мотив убийства оставался неизвестным. Другие жильцы восьмиквартирного здания заявили, что в новогоднюю ночь никакого шума в квартире Ганна не слышали. Впрочем, любые звуки, какие, возможно, раздавались из квартиры во время убийства, скорее всего были заглушены грохотом вечеринки, устроенной соседом снизу. Празднество затянулось до утра первого января. Ганн, по словам нескольких опрошенных участников, на вечеринке не присутствовал и в число приглашенных не входил.

Расспросы по соседству – в основном в таких же, как «Гранд-Ройял», небольших многоквартирных домах – не выявили свидетелей, которые вспомнили бы, что видели Ганна в дни, предшествующие смерти.

Отсутствие повреждений на дверях и окнах квартиры означало, что взлома не было и что Ганн, возможно, хорошо знал убийцу и сам открыл ему дверь. Уинстон и Минц проверили все финансовые документы жертвы, пытаясь обнаружить возможную денежную мотивировку, и ничего не нашли. У Ганна не было постоянной работы. В основном он околачивался по магазинам стройматериалов и архитектурным бюро на бульваре Беверли и предлагал посетителям услуги на поденные работы. Заработков едва хватало на содержание квартиры и маленького пикапа, в котором он возил малярное оборудование.

Единственным родственником Ганна оказалась сестра, живущая в Лонг-Бич. К тому времени они не виделись уже больше десяти лет, хотя, как выяснилось, Ганн звонил ей в ночь накануне смерти из камеры в полицейском участке. По словам сестры, она сказала брату, что не может бесконечно помогать ему и платить залог, после чего повесила трубку. И она не могла дать следователям никакой полезной информации относительно его убийства.

Далее шел подробный отчет о происшествии, за которое Ганн был арестован шесть лет назад. Он убил проститутку в номере мотеля на бульваре Сансет. Зарезал ее же собственным ножом, когда девица попыталась убить и ограбить его, – согласно его показаниям, зафиксированным в рапорте. Между первоначальными показаниями, которые Ганн дал приехавшим на вызов патрульным, и вещественными доказательствами существовали мелкие расхождения, но их было недостаточно, чтобы прокуратура округа выдвинула против него обвинение. В конечном счете дело неохотно квалифицировали как самооборону и закрыли.

Маккалеб заметил, что главным следователем по делу был детектив Гарри Босх. Несколькими годами ранее Маккалеб работал с Босхом и до сих пор часто вспоминал то расследование. Босх порой бывал резким и скрытным, тем не менее это был талантливый сыскарь с великолепно развитой интуицией. Тогда между ними возникла эмоциональная связь, так как дело обоих повергло в смятение.

Маккалеб записал имя Босха в блокнот – надо позвонить детективу и узнать его мнение о Ганне.

Потом продолжил чтение. Учитывая имевшую место связь Ганна с проституткой, следующим шагом Уинстон и Минца стало изучение телефонной книжки покойного, а также проверка чеков и покупок по кредитной карте в поисках признаков, что он, возможно, продолжал пользоваться услугами проституток. Ничего. Они три ночи курсировали по бульвару Сансет с бригадой полиции нравов, останавливая и расспрашивая уличных девиц. Ни одна не призналась, что знает мужчину с фотографий, позаимствованных детективами у сестры Ганна.

Детективы внимательно изучили сексуальные объявления в местных бульварных газетах в поисках тех, которые мог бы поместить Ганн. И снова тщетно.

В конце концов следователи попытались разыскать семью и коллег проститутки, погибшей шесть лет назад. Хотя Ганна и не обвинили в убийстве, все-таки существовал шанс, что кто-то не поверил в самозащиту и, возможно, стремился к возмездию.

Но и этот путь оказался тупиковым. Семья женщины жила в Филадельфии. Они не поддерживали отношений уже много лет. Никто из членов семьи даже не приехал забрать тело, и его кремировали за счет налогоплательщиков округа. С какой стати им мстить за убийство шестилетней давности, когда им не было никакого дела до самого убийства?

Расследование упиралось в тупик. Дальше – статистика. Если дело не раскрыть в течение первых сорока восьми часов, вероятность его разгадки снижается на пятьдесят процентов. Если не раскрыто за две недели, оно становится похожим на невостребованное тело в морге – точно так же обречено долго-долго лежать в холоде и темноте.

Вот потому-то Уинстон в конце концов и пришла к Маккалебу. Он был последним средством для безнадежного больного.

Покончив с резюме, Маккалеб решил сделать перерыв. Посмотрел на часы – почти два, открыл дверь каюты и поднялся в салон. Свет был погашен. Похоже, Бадди потихоньку отправился спать в капитанскую каюту. Маккалеб открыл холодильник и заглянул внутрь. После туристов осталось шесть банок пива, но это не то. Еще пакет апельсинового сока и бутылка с водой. Он взял воду и вышел через дверь салона в кокпит.

Маккалеб скрестил руки на груди и посмотрел на гавань и гору, на склоне которой стоял дом, где, как он знал, спит его семья. Там на террасе сиял одинокий огонек.

Его пронзило чувство вины. Несмотря на глубокую любовь к спящим в доме женщине и двум детям, ему лучше на яхте с материалами дела об убийстве, а не там. Маккалеб попытался отогнать крамольные мысли и вызванные ими вопросы, но не мог закрыть глаза на основное заключение, что с ним что-то не так, чего-то не хватает. Это что-то и мешало ему полностью принять спокойное семейное счастье, к чему, наверное, стремится большинство людей.

Маккалеб спустился в каюту. Он знал, что, уйдя с головой в материалы дела, перестанет испытывать вину.

* * *

Отчет о вскрытии не содержал сюрпризов. Причиной смерти, как и предполагал Маккалеб по видеозаписи, была церебральная, или мозговая, гипоксия[3] вследствие сдавливания сонной артерии путем лигатурного удушения. Время смерти – примерно между полуночью и тремя часами утра первого января.

Помощник судмедэксперта, проводивший вскрытие, обратил внимание, что внутренние повреждения шеи минимальны. Ни подъязычная кость, ни щитовидный хрящ не сломаны. Данные в сочетании с многочисленными лигатурными бороздками на коже привели эксперта к выводу, что Ганн медленно задохнулся, отчаянно пытаясь удерживать ноги позади туловища, чтобы не дать затянуться проволочной петле на шее. В заключение отчета о вскрытии выдвигалось предположение, что жертва провела в таком положении не меньше двух часов.

Маккалеб задумался, сидел ли убийца все это время в квартире, наблюдая за агонией. Или он связал свою жертву и ушел до того, как Ганн умер, – возможно, чтобы создать себе алиби, к примеру, появившись на новогодней вечеринке, чтобы многочисленные свидетели могли подтвердить его невиновность.

Потом Маккалеб вспомнил про ведро и решил, что убийца остался. Такое часто встречается при убийствах на сексуальной почве или в приступе ярости: убийца прикрывает лицо жертвы, чтобы дегуманизировать ее, сделать безликой, не встречаться с ней взглядом. За время работы Маккалеб много раз сталкивался с этим феноменом: изнасилованные и убитые женщины, лица которых были прикрыты ночными рубашками или наволочками; дети, головы которых окутывали полотенца. Подобными примерами можно было бы заполнить весь блокнот. Но он написал всего одну строчку на странице под именем Босха.

Икс был там все время. Он наблюдал.

«Икс, неизвестная величина уравнения, – подумал Маккалеб. – Вот мы и встретились снова».

* * *

Прежде чем двинуться дальше, Маккалеб дочитал отчет о вскрытии, отыскивая два интересующих его момента. Во-первых, рана на голове. Описание раны нашлось в комментариях эксперта. Perimortem[4] повреждение округлое и поверхностное. Вред от него минимальный – возможно, рана получена при попытке защититься.

Последнее предположение Маккалеб отверг. Единственная кровь на ковре на месте преступления пролилась из ведра после того, как его надели на голову жертвы. Плюс кровь из раны на темени текла по лицу жертвы. Значит, голова была наклонена вперед. По мнению Маккалеба, Ганн уже был связан и лежал на полу, когда его ударили по голове, а потом надели ведро. Интуиция подсказывала, что это неспроста. Возможно, это было сделано специально, чтобы ускорить смерть – удар по голове ослабит жертву и сократит сопротивление удушению.

Маккалеб записал свои мысли в блокнот и вернулся к отчету о вскрытии. Его интересовали результаты осмотра ануса и пениса. Мазки указывали, что перед смертью сексуальной активности не было. Маккалеб записал: «Секса нет». А ниже добавил: «Ярость» – и обвел в кружок.

Маккалеб понимал, что скорее всего Джей Уинстон и сама дошла до многих, если не всех его подозрений и выводов. Но именно так он всегда изучал место убийства. Сначала составлял собственное мнение и только потом сравнивал его с заключениями следователя.

После вскрытия Маккалеб перешел к отчетам об изучении улик. Первым делом просмотрел список обнаруженных улик и отметил, что пластмассовая сова, которую он видел на пленке, к делу не приобщена. Он же был уверен, что это необходимо, и тут же сделал пометку в блокноте. В списке не упоминалось и об обнаружении оружия. Очевидно, что, чем бы ни был нанесен удар по голове, оружие с места преступления убийца забрал. Маккалеб сделал еще одну пометку, потому что это также соответствовало определению психологического профиля убийцы как организованного, скрупулезного и предусмотрительного.

Отчет об изучении использованной для кляпа ленты был вложен в отдельный конверт, который Маккалеб нашел в одном из карманов папки. Кроме компьютерной распечатки и приложения, там лежало несколько фотографий, показывающих ленту во всю длину после того, как ее разрезали и сняли с лица и головы жертвы. На первом комплекте фотографий были изображения наружной и изнаночной сторон ленты в том виде, в каком она была найдена: в пятнах свернувшейся крови, скрывающих написанное на ней послание. Второй комплект изображал ленту (снаружи и с изнанки) после того, как кровь с нее удалили. Маккалеб долго рассматривал надпись, хотя и понимал, что никогда не сможет сам расшифровать ее.

Cave Cave Dus Videt.

В конце концов он отложил фотографии и достал прилагающиеся отчеты. Отпечатков пальцев на ленте не нашли, зато с изнаночной стороны собрали несколько волосков и микроскопических волокон. Волосы, как выяснилось, принадлежали жертве. Волокна сохранили в ожидании дальнейшего приказа о проведении анализов. Все упирается во время и финансирование. Расследование должно достичь точки, в которой появятся волокна из вещей подозреваемого – тогда их можно будет исследовать и сравнить с имеющимися. В противном случае дорогостоящие и трудоемкие анализы окажутся напрасными.

Маккалебу уже приходилось сталкиваться с подобным распределением следовательских приоритетов. В правоохранительных органах на местах было общепринятой практикой не предпринимать дорогостоящих мер без крайней необходимости. Хотя его несколько удивило, что в данном случае такой необходимости не увидели. По-видимому, прошлое Ганна, некогда подозреваемого в убийстве, опустило его в низший класс жертв, тех, ради которых лишние меры не предпринимаются. Может быть, подумал Маккалеб, потому-то Джей Уинстон и пришла к нему. Она ничего не говорила об оплате его потраченного времени… Впрочем, он все равно не смог бы принять денежное вознаграждение.

Маккалеб перешел к дополнительному отчету, написанному Уинстон. Она направила фотографии ленты с надписью профессору лингвистики из Калифорнийского университета, и тот определил, что надпись сделана на латыни. Тогда Уинстон обратилась к вышедшему на пенсию католическому священнику, жившему в доме при церкви Святой Екатерины в Голливуде и двадцать лет преподававшему латынь в церковной школе, пока в начале семидесятых древний язык не вычеркнули из учебного плана.

Прочитав перевод, Маккалеб почувствовал, как поднимается по позвоночнику легкий ток адреналина, как натянулась кожа. Им завладело чувство, сходное с головокружением.

Cave Cave Dus Videt

Cave Cave D(omin)us Videt

Берегись Берегись Бог Видит

– Прости, Господи!.. – тихонько протянул Маккалеб.

Это было не просто восклицание. Так он и его коллеги в Бюро неофициально классифицировали дела, в которых улики указывали на религиозные мотивы. Когда обнаруживалось, что одним из возможных мотивов преступления был Бог, в частных разговорах оно упоминалось как дело «Прости, Господи». Это вообще все сильно меняло, ибо божье дело никогда не заканчивалось. Если убийца использовал на месте преступления Его имя – жди продолжения. В Бюро говорили, что божьи убийцы никогда не останавливаются по доброй воле. Их надо останавливать. Теперь понятны опасения Джей Уинстон, что дело закроют. Если Эдвард Ганн – первая жертва, то скорее всего уже сейчас убийца нацелился на кого-то еще.

Маккалеб нацарапал в блокноте перевод сделанной убийцей надписи и некоторые другие соображения. Написал: «Выбор жертвы» – и дважды подчеркнул.

Потом снова заглянул в отчет Уинстон и заметил внизу страницы с переводом абзац, отмеченный звездочкой.

* Отец Райан утверждает, что видимое на ленте слово «Dus» – сокращенная форма слова «Deus» или «Dominus» – главным образом встречается в средневековых Библиях, а также на церковной резьбе и других произведениях искусства.

Маккалеб откинулся в кресле и отпил воды из бутылки. Этот последний абзац оказался, пожалуй, самым интересным. Содержащаяся в нем информация могла стать способом, при помощи которого убийцу удастся выделить в небольшой группе, а потом и найти. Изначально круг подозреваемых был огромен; в сущности, он включал всех, кто в новогоднюю ночь имел доступ к Эдварду Ганну. Информация отца Райана значительно сужала его до тех, кто знал средневековую латынь или где-то видел слово «Dus», а возможно, и всю надпись.

Вероятно, где-нибудь в церкви.

5

После всего прочитанного и увиденного у Маккалеба не возникло даже мысли о сне. Была уже половина пятого, и он знал, что закончит ночь в каюте. Возможно, в Квонтико еще слишком рано, чтобы застать кого-то в отделе бихевиористики, но он все равно решил позвонить. Поднялся в салон, вынул сотовый телефон из зарядника и набрал номер. Когда отозвался дежурный на коммутаторе, Маккалеб попросил переключить его на специального агента Брэзил Доран. Из всех возможных вариантов он выбрал Доран, потому что в свое время они хорошо работали вместе – и часто далеко друг от друга. К тому же Доран специализировалась на установлении подлинности и символике икон.

Звонок попал на автоответчик, и, слушая приветствие, Маккалеб решал, оставить ли сообщение или просто перезвонить. Вначале ему казалось, что будет лучше повесить трубку и попробовать найти Доран позже: от личного звонка уклониться гораздо труднее, чем от записанного сообщения. Но потом решил довериться прежнему товариществу, пусть даже он не работал в Бюро уже почти пять лет.

– Брасс, это Терри Маккалеб. Давно не виделись. Послушай, я хочу попросить тебя об услуге. Не могла бы ты перезвонить мне, как только улучишь минуту?

Он продиктовал номер своего сотового, поблагодарил и дал отбой. Можно было бы взять телефон в дом и подождать звонка там, но это означало бы, что Грасиела услышит разговор с Доран, а ему не хотелось. Маккалеб вернулся в переднюю каюту и начал просматривать материалы по убийству. Снова проверил все страницы в поисках чего-либо, что выделялось бы банальностью или, наоборот, исключительностью. Набросал еще несколько заметок и составил список того, что нужно сделать и узнать, прежде чем составлять психологический портрет. Но главным образом он просто ждал. Наконец в половине шестого Доран перезвонила.

– Действительно, давно, – вместо приветствия сказала она.

– Слишком давно. Как ты, Брасс?

– Не могу пожаловаться, потому что никто не слушает.

– Я слышал, у вас там, ребятки, положение совсем аховое.

– Тут ты прав. Нас вяжут по рукам и ногам, а потом разносят в пух и прах. Представляешь, в прошлом году у нас половина штата торчала в Косово – помогали в расследовании военных преступлений. По шесть недель каждый. Мы настолько запустили работу, что даже страшно.

Интересно, подумал Маккалеб, не хочет ли она намекнуть, что ему лучше не просить об упомянутой в сообщении услуге. Но решил все равно продолжать.

– Что ж, тогда тебе вряд ли понравится моя просьба.

– Боже, я прямо дрожу. Что тебе надо, Терри?

– Я оказываю любезность другу. Из отдела убийств. Меня попросили просмотреть дело об убийстве и…

– Он уже обращался сюда?

– Это она. Да, она пропустила материалы через компьютер и получила пустышку. Ей объяснили, какой у вас тут затор на составление портретов, и она обратилась ко мне. Я перед ней вроде как в долгу, вот и согласился посмотреть.

– И теперь ты хочешь пролезть без очереди?

Маккалеб улыбнулся, надеясь, что на другом конце провода Брэзил тоже улыбается.

– Ага. Но по-моему, это не займет много времени. Мне нужна всего одна вещь.

– Так выкладывай. Что именно?

– Мне нужно иконографическое обоснование. Я тут кое-что нарыл и хочу знать, что именно.

– Ладно. Надеюсь, больших раскопок не потребуется. И что за символ?

– Сова.

– Сова? Просто сова?

– Конкретнее, пластмассовая сова. Тем не менее сова. Я хочу знать, встречалось ли такое раньше и что означает.

– Ну, я помню сову на пакете с картофельными чипсами. Что это за торговая марка?

– «Уайз»[5] с восточного побережья.

– Ну вот, видишь. Сова – символ мудрости.

– Брасс, я надеялся на что-то более…

– Конечно. Знаешь, я погляжу, что смогу найти. Учти, символы меняются. В одно время значат что-то одно, в другое время могут означать совершенно иное. Тебе нужны просто современное применение и примеры?

Маккалеб вспомнил о надписи на ленте.

– Можешь добавить Средневековье?

– Похоже, у тебя странное… Послушай-ка, это что, «Прости, Господи»?

– Возможно. Как ты догадалась?

– Ну, средневековая инквизиция и прочая церковная чепуха. Уже встречалось. Ладно, твой номер у меня есть. Постараюсь перезвонить сегодня же.

Маккалеб хотел было попросить ее сделать анализ послания на ленте, но решил не зарываться. Кроме того, послание наверняка было включено в запрос для компьютера, составленный Джей Уинстон. Поэтому он поблагодарил Доран и уже собирался разъединиться, когда она спросила о его здоровье. Он ответил, что превосходно.

– Ты по-прежнему живешь на яхте?

– Не-а. Я теперь живу на острове. Но яхта осталась. А еще у меня есть жена и новорожденная дочь.

– Ух ты! Неужто это тот Терри Телеобед Маккалеб, которого я знала?

– Тот самый, точно.

– Ну что ж, похоже, ты наконец взялся за ум.

– Пожалуй.

– Тогда будь осторожен. Зачем ты снова в это полез?

Маккалеб ответил не сразу.

– Сам толком не знаю.

– Не морочь мне голову. Мы оба знаем зачем. Ладно, я посмотрю, что удастся наскрести, и перезвоню тебе.

– Спасибо, Брасс. Буду ждать.

* * *

Маккалеб вошел в капитанскую каюту и растолкал Бадди Локриджа. Приятель вскинулся, размахивая руками.

– Это я, я!

Прежде чем угомониться, Бадди заехал Маккалебу по уху книгой, которую читал перед сном.

– Что ты делаешь? – воскликнул Бадди.

– Пытаюсь разбудить тебя.

– Зачем? Сколько времени?

– Почти шесть. Я хочу переправиться на материк.

– Сейчас?

– Ага, сейчас. Так что вставай и помоги мне. Я займусь линями.

– Почему не подождать, пока станет светлее?

– Потому что у меня нет времени.

Когда Бадди потянулся и включил лампочку, приделанную к стене каюты прямо над передней спинкой койки, Маккалеб заметил, что книга, которую он читал, называется «Проволока в крови».

– У тебя, приятель, действительно в крови проволока. – Он потер ухо.

– Извини. Да и вообще, что ты так торопишься? Это то дело, да?

– Я буду наверху. Давай начнем.

Маккалеб вышел из каюты. Как он и ожидал, Бадди крикнул ему вслед:

– Тебе понадобится водитель?

– Нет, Бадди. Ты ведь знаешь, я уже пару лет вожу сам.

– Угу, но тебе, кореш, возможно, понадобится помощь.

– У меня все будет в порядке. Поторопись, Бад, я хочу попасть на берег.

Маккалеб взял ключ с крючка возле двери в салон и пошел на мостик, где включил радар. Воздух еще был прохладным, и первые лучики солнца только начинали пробиваться сквозь утренний туман. Двигатель завелся с полоборота: неделю назад Бадди водил яхту на капитальный ремонт в Марина-дель-Рей.

Маккалеб оставил двигатель на холостом ходу, а сам пошел на кормовой подзор. Отвязал кормовой линь, повел «Зодиак» вокруг борта и привязал лодку к линю от причального буя. Теперь яхта была свободна. Маккалеб вернулся в носовую кабину и посмотрел на мостик. Встрепанный со сна Бадди как раз садился на лоцманское место. Маккалеб знаком показал, что яхта свободна. Бадди толкнул рычаги вперед, и «Попутная волна» тронулась в путь. Маккалеб поднял с палубы восьмифутовый багор и отталкивал им буй от носа, пока яхта поворачивала на фарватер.

Он оставался в кабине, прислонившись спиной к поручню и наблюдая, как скользит прочь остров. Один раз он посмотрел на дом и увидел, что огонек на террасе по-прежнему горит. В это время семья обычно спала. Маккалеб подумал о промашке, которую только что сознательно совершил. Следовало бы вернуться в дом и рассказать Грасиеле о своих планах, попробовать объясниться. Но уйдет масса времени, а убедить ее он все равно не сможет. И Маккалеб решил просто уехать. Жене он позвонит уже с материка, а с последствиями своего решения будет разбираться потом.

Предрассветный ветерок холодил кожу на руках и шее. Маккалеб отвернулся от острова и посмотрел вперед – туда, где раскинулся невидимый еще Город. Туман и тьма будто скрывали нечто зловещее. Нос яхты разрезал гладкую и черно-синюю, как кожа марлина, воду. Маккалеб знал, что нужно подняться на мостик и помочь Бадди. Один из них будет управлять яхтой, а другой наблюдать за экраном радара, чтобы проложить безопасный курс до порта Лос-Анджелеса.

Очень жаль, мелькнула мысль, что радар не в силах проложить курс через окутывающий расследование туман неизвестности. Это совсем другой туман.

Мысли о попытках нащупать неведомый путь обратили его разум к делу, так глубоко его зацепившему.

Берегись Берегись Бог Видит.

Эти слова стали для Маккалеба своеобразной мантрой. Там, в клочковатом тумане, скрывается написавший их человек. Человек, который по меньшей мере один раз уже действовал в соответствии с ними и, вероятно, не остановится. Маккалеб собирался найти этого человека. Но, поступая так, в соответствии с чьими словами он будет действовать? Истинный ли Господь посылает его в путь?

Он вздрогнул, почувствовав прикосновение к плечу, и обернулся, едва не уронив багор за борт. Бадди.

– Иисусе, приятель!

– Ты в порядке?

– Был, пока ты не перепугал меня до смерти. Ты что творишь? Тебе следовало бы управлять яхтой.

Маккалеб глянул через плечо, чтобы убедиться, что портовая разметка осталась позади и они вышли в залив.

– Пойми, – сказал Бадди, – ты тут стоял с багром – ну прямо капитан Ахав. Я решил, что что-то не в порядке…

– Я думал. Ты против? И не подкрадывайся ко мне!.. Иди-ка за штурвал, Бадди. Я поднимусь через минуту. Кстати, проверь генератор – аккумуляторы можно бы и подзарядить.

Когда Бадди ушел, Маккалеб почувствовал, что сердце снова успокоилось. Он вышел из кабины и вставил багор в зажимы на палубе. Нагибаясь, почувствовал, как яхта поднимается и опускается, переваливаясь через трех- и четырехфутовые волны. Выпрямился и огляделся, высматривая источник волнения. Но не увидел ничего, словно по гладкой поверхности залива пронесся призрак.

6

Гарри Босх поднял портфель, точно щит, и, прикрываясь им, проложил дорогу через толпу репортеров и камер, собравшуюся у дверей зала суда.

– Пропустите, пожалуйста, пропустите.

Журналисты не двигались с места, пока он не отпихивал их с пути портфелем. В отчаянной давке они тянули магнитофоны и камеры к центру кучки людей, где вешал адвокат ответчика.

Наконец Босх добрался до двери, возле которой держал оборону полицейский. Коп узнал Босха и отодвинулся.

– Знаете, – сказал ему Босх, – и ведь так каждый день. Во время заседания этому типу обычно нечего сказать, зато за дверями он соловьем заливается.

Босх проследовал по центральному проходу к столу обвинения. Он пришел первым. Подтянул стул и сел. Открыл на столе портфель, вытащил тяжелую синюю папку и положил перед собой. Потом закрыл портфель и поставил на пол рядом со стулом.

В зале суда было тихо и почти пусто, только секретарь и судебный репортер готовились к заседанию. Босх любил это время. Затишье перед бурей. А буря грянет обязательно, это он знал наверняка. Босх кивнул сам себе. Он был готов, готов к новой схватке с дьяволом. В этом его предназначение, он живет ради таких моментов. Моментов, которые следовало бы смаковать и помнить, но которые всегда вызывали ощущение удара под дых.

Раздался громкий звук, открылась боковая дверь. Двое полицейских ввели мужчину. Тот был молод и каким-то образом ухитрился сохранить загар, несмотря на три месяца, проведенные в тюрьме. На прекрасный синий костюм, несомненно, ушло бы недельное жалованье людей, стоящих по бокам от подсудимого. Элемент дисгармонии вносила поясная цепь, к которой были прикованы его руки. В одной руке мужчина сжимал альбом для рисования. В другой держал черный фломастер – единственный пишущий инструмент, разрешенный в заключении.

Мужчину подвели к столу защиты. Пока с него снимали наручники и цепь, он улыбался и смотрел прямо перед собой. Полицейский положил руку ему на плечо и надавил, заставив сесть. Потом полицейские отступили и заняли места у него за спиной.

Мужчина тут же подался вперед, открыл альбом и заработал фломастером. Босх наблюдал. Фломастер яростно скрипел по бумаге.

– Мне не дают угля, Босх. Какую опасность может представлять кусок угля?

Он сказал это, не глядя на Босха. Детектив не ответил.

– Такие мелочи мне докучают больше всего, – продолжил мужчина.

– Привыкай, – отозвался Босх.

Мужчина засмеялся, по-прежнему не глядя на Босха.

– Знаешь, я почему-то знал, что так ты и скажешь.

Босх молчал.

– Видишь, Босх, ты так предсказуем. Как и все вы.

Открылась задняя дверь зала суда, и Босх отвернулся от обвиняемого.

Начинается.

7

К тому времени как Маккалеб добрался до Фермерского рынка, он опаздывал на встречу с Джей Уинстон уже на полчаса. Переправа на материк заняла полтора часа, и, едва пришвартовавшись в Кабрийо, Маккалеб сразу же позвонил. Они договорились встретиться в «Дюпаре», но потом оказалось, что в «чероки» сдох аккумулятор, потому что машиной не пользовались две недели. Пришлось прибегнуть к помощи Бадди и его старого «тауруса».

Маккалеб вошел в расположенный на углу рынка ресторан, но Уинстон там не увидел. Оставалось надеяться, что она не ушла. Он выбрал свободную кабинку, что обеспечивало максимум уединения, и сел. Заглядывать в меню не требовалось. Они выбрали для встречи Фермерский рынок, потому что недалеко находилась квартира Эдварда Ганна, а еще потому, что Маккалеб хотел позавтракать в «Дюпаре». Он признался Уинстон, что больше всего на острове ему не хватало здешних оладий.

Они с Грасиелой и детьми раз в месяц ездили в Город покупать одежду и припасы, недоступные на Каталине, и часто ели в «Дюпаре». Не важно, был ли то завтрак, ленч или обед, Маккалеб всегда заказывал оладьи. Реймонд тоже. Но мальчик предпочитал с сиропом из бойзеновых ягод[6], тогда как Маккалеб – с традиционным кленовым.

Маккалеб сказал официантке, что ждет приятельницу, заказал апельсиновый сок и стакан воды.

Ему принесли два стакана. Он открыл кожаную сумку и достал пластиковую коробочку с пилюлями. Маккалеб держал на лодке недельный запас таблеток и еще на пару дней – в отделении для перчаток в «чероки». Коробочку он приготовил сразу, как причалил. Запивая попеременно то апельсиновым соком, то водой, Маккалеб принял двадцать семь таблеток, составлявших утреннюю дозу. Он знал их все по форме, цвету и вкусу: прилосек, имуран, дигоксин… Методично подбирая одну за другой, Маккалеб заметил, что за ним, удивленно подняв брови, наблюдает женщина из соседней кабинки.

Это уже пожизненно. Таблетки для него так же неотвратимы, как смерть и налоги. С годами что-то изменится: от каких-то придется отказаться, добавятся новые, – но Маккалеб знал, что до конца жизни будет глотать таблетки и смывать их мерзкий вкус апельсиновым соком.

– Я смотрю, ты заказал без меня.

Он поднял глаза от оставшихся трех таблеток циклоспорина. Джей Уинстон уселась напротив.

– Прости, я сильно опоздала. Движение на десятом просто жуткое.

– Все в порядке. Я тоже опоздал. Сдох аккумулятор.

– И сколько ты принимаешь?

– Пятьдесят четыре в день.

– Невероятно.

– Пришлось превратить в аптечку шкаф в прихожей. Целиком.

– Ну, по крайней мере ты все еще здесь.

Она улыбнулась, и Маккалеб кивнул. К столу подошла официантка с меню для Уинстон.

– Я возьму то же, что и он.

Маккалеб заказал большую порцию оладий с растопленным маслом и сказал официантке, что они возьмут одну порцию хорошо прожаренного бекона на двоих.

– Кофе? – спросила официантка.

Вид у нее был такой, словно она принимает уже миллионный заказ на оладьи.

– Да, пожалуйста, – ответила Уинстон. – Черный.

Маккалеб сказал, что его устраивает апельсиновый сок. Когда они остались одни, Маккалеб посмотрел на Уинстон через столик:

– Итак, ты поймала управляющего?

– Он ждет нас в половине одиннадцатого. Квартира еще свободна, но ее убрали. После того как мы разрешили это, приехала сестра жертвы, пошарила в его вещах и забрала все, что хотела.

– Да, чего-то такого я и опасался.

– По мнению управляющего, она взяла немного… да у бедолаги ничего и не было.

– Как насчет совы?

– Он сову не помнит. Откровенно говоря, я тоже не помнила, пока ты не упомянул о ней утром.

– Просто предчувствие. Мне бы хотелось взглянуть на нее.

– Что ж, увидим, там ли она еще. А что еще ты хочешь сделать? Надеюсь, ты перебрался сюда не только для того, чтобы взглянуть на квартиру убитого.

– Я думал поговорить с сестрой. И может быть, с Гарри Босхом.

Уинстон молчала, но по ее виду было ясно, что она ждет объяснений.

– Чтобы составить психологический портрет неизвестного человека, важно знать жертву. Режим дня, личные свойства – все. Да ты сама знаешь. Сестра и в меньшей степени Босх могут помочь в этом.

– Терри, я просила тебя только взглянуть на бумаги и запись. Я уже начинаю чувствовать себя виноватой.

Маккалеб замолчал, когда официантка принесла кофе для Уинстон и два стеклянных кувшинчика – с бойзеновым и кленовым сиропами. Дождавшись ее ухода, он заговорил:

– Ты знала, что меня зацепит, Джей. «Берегись, берегись, Бог видит»? Я хочу сказать, не надо. Ты же не думала, что я просто посмотрю все и продиктую по телефону отчет? Кроме того, я не жалуюсь. Я сам решил действовать. Если чувствуешь себя виноватой, можешь заплатить за оладьи.

– А что сказала твоя жена?

– Ничего. Она знает, что мне надо кое-что сделать. Я позвонил ей уже с материка. В любом случае было слишком поздно что-то говорить. Она просто попросила купить пакет зеленых тамалей[7] в ресторане «Эль-Чоло», когда соберусь обратно. Их продают замороженными.

Принесли оладьи. Маккалеб вежливо предложил Уинстон выбрать сироп первой, но она вилкой возила оладьи по тарелке, и он не выдержал: залил все кленовым сиропом и начал есть. Официантка принесла чек. Уинстон быстро схватила его.

– Шериф заплатит.

– Поблагодари его.

– Я не понимаю, чего ты ожидаешь от Гарри Босха. Он сказал мне, что за шесть лет после дела проститутки встречался с Ганном всего несколько раз.

– Когда это было? В тот день, когда его забирали в последний раз?

Уинстон кивнула, поливая оладьи бойзеновым сиропом.

– Выходит, они виделись вечером накануне убийства. В твоих материалах я ничего не нашел.

– Я не записала. Все равно там ничего не было. Дежурный сержант позвонил Босху и сказал, что Ганн попал в вытрезвитель за вождение в нетрезвом виде.

Маккалеб кивнул.

– И?..

– И он приехал поглядеть на него. Вот и все. По его словам, они даже не говорили, потому что Ганн слишком нажрался.

– Ну… я все равно хочу встретиться с Гарри. Мы как-то работали вместе. Хороший коп. С интуицией, наблюдательный. Возможно, он знает что-то полезное для меня.

– Ладно, будем надеяться, что встреча состоится.

– Ты о чем?

– А ты не знаешь? Он представляет обвинение на процессе Дэвида Стори. В Ван-Нуйсе. Ты что, не смотришь новости?

– Вот черт, я и забыл! Кажется, его имя упоминалось в газетах, когда Стори взяли. Это было… когда, в октябре? И уже суд?

– Да, уже. Никаких проволочек, а предварительные слушания не нужны, потому что они прошли большое жюри. Отбор присяжных начался сразу после первого. Недавно я слышала, что список готов, так что начнут, вероятно, на этой неделе. Может быть, даже сегодня.

– Черт!

– Ага. Босху повезло. Он, наверное, просто счастлив.

– Ты не хочешь, чтобы я с ним говорил?

Уинстон пожала плечами:

– Вовсе нет. Делай что угодно. Я просто не думала, что ты будешь сам столько бегать. Я могу поговорить с капитаном насчет вознаграждения за консультационные услуги, но…

– Не беспокойся. Шериф оплачивает завтрак. Этого достаточно.

– Не похоже.

Маккалеб не сказал ей, что будет работать бесплатно просто ради того, чтобы на несколько дней вернуться к жизни. А еще не упомянул, что в любом случае не смог бы взять у нее деньги. Получив какой-либо официальный заработок, он потерял бы право на медицинскую помощь от штата, оплачивающего его пятьдесят четыре таблетки в день. Таблетки были такие дорогие, что, если бы пришлось платить за них самому, он бы обанкротился за полгода. Или должен был бы иметь зарплату, выраженную шестизначным числом. Такова отвратительная изнанка спасшего его медицинского чуда. Он получил второй шанс в жизни, пытаясь заработать на жизнь. Вот почему их туристический бизнес был оформлен на Бадди Локриджа. Формально Маккалеб числился неоплачиваемым палубным матросом. Бадди просто арендовал яхту у Грасиелы; арендная плата составляла шестьдесят процентов всех поступлений от туристов после оплаты расходов.

– Как тебе оладьи? – спросил он Уинстон.

– Замечательно.

– Чертовски верно.

8

Апартаменты «Гранд-Ройял» оказались двухэтажной уродиной, разрушающейся коробкой в ошметках штукатурки. Их претензии на стиль начинались и заканчивались модным дизайном прибитых над входом букв названия. Улицы Западного Голливуда и других относительно равнинных районов буквально заросли такими коробками с квартирами повышенной вместимости, вытеснившими в пятидесятые – шестидесятые одноэтажные коттеджи. Они заменили настоящий стиль фальшивыми декоративными завитушками и названиями, отражающими суть с точностью до наоборот.

Маккалеб и Уинстон вошли в квартиру на втором этаже, принадлежавшую Эдварду Ганну, вместе с управляющим домом, человеком по фамилии Роршак. Если бы не знал, куда смотреть, Маккалеб не заметил бы того, что осталось от пятна крови на ковре, где умер Ганн. Ковер менять не стали – просто почистили. Виднелся лишь слабый светло-коричневый след, который следующий арендатор, возможно, примет за остатки пролитого кофе.

Квартиру убрали и приготовили для сдачи в аренду. Но мебель осталась прежней. Маккалеб узнал ее по видеозаписи.

Он посмотрел на застекленный шкафчик. Пусто. Пластмассовая сова отсутствовала. Маккалеб посмотрел на Уинстон.

– Ее нет.

Уинстон повернулась к управляющему:

– Мистер Роршак, на том шкафчике сидела сова. Мы считаем, что это важно. Вы уверены, что не знаете, что с ней случилось?

Роршак развел руками:

– Нет, не знаю. Вы уже спрашивали, и я подумал: «Я не помню никакой совы». Но если вы так говорите…

Он пожал плечами и выпятил подбородок, потом кивнул, словно неохотно соглашаясь, что сова на застекленном шкафчике была.

Маккалеб истолковал его язык тела и слова как классические манеры лжеца. Отрицай существование украденного предмета – и кражи вроде как не было. Видимо, Уинстон это тоже уловила.

– Джей, у тебя есть телефон? Можешь позвонить сестре и перепроверить?

– Я все еще жду, пока округ купит мне телефон.

Маккалебу не хотелось занимать телефон на случай, если перезвонит Брасс Доран, но он положил кожаную сумку на мягкий диван, отыскал телефон и подал ей.

Уинстон пришлось вынуть из портфеля блокнот и найти там номер сестры Ганна. Пока она звонила, Маккалеб медленно обходил квартиру, все разглядывая и пытаясь уловить резонанс этого места. В столовой он остановился перед круглым деревянным столом, вокруг которого стояли четыре стула с прямыми спинками. В отчете об изучении места преступления говорилось, что на трех стульях было множество смазанных, неполных и полных отпечатков пальцев – все принадлежали жертве, Эдварду Ганну. На четвертом же стуле отпечатков не было вообще – ни смазанных, ни четких. Стул аккуратно вытерли. Скорее всего это сделал убийца после того, как для чего-то брал стул.

Маккалеб сориентировался и подошел к нужному стулу. Осторожно, чтобы не коснуться спинки, поддел его рукой под сиденье и отнес к шкафчику. Поставил посередине и залез на сиденье. Поднял руки, словно ставя что-то наверх. Стул зашатался на неровных ножках, и Маккалеб инстинктивно протянул руку к верхнему краю шкафчика, чтобы удержаться. И тут его осенило. Не успев ухватиться за шкаф, он просунул руку сквозь раму одной из стеклянных дверок шкафа.

– Осторожно, Терри.

Он посмотрел вниз. Рядом стояла Уинстон. В руке телефон.

– Конечно. Так птица у нее?

– Нет, она даже не знает, о чем я толкую.

Маккалеб приподнялся на носки и осмотрел верх шкафа.

– Она сказала тебе, что забрала?

– Только кое-какую одежду и старые детские фотографии. Больше ей ничего не нужно.

Маккалеб кивнул, по-прежнему разглядывая верх шкафа, покрытый толстым слоем пыли.

– Ты сказала, что я подъеду поговорить с ней?

– Забыла. Я могу перезвонить.

– Джей, у тебя есть фонарик?

Она порылась в сумочке и подала ему маленький фонарик-карандаш. Маккалеб включил его и поднес к верху шкафа под пологим углом. На свету пыль на поверхности стала видна отчетливее, и теперь он увидел восьмиугольный отпечаток, оставленный чем-то поставленным на шкаф поверх пыли. Подставкой совы.

Он посветил еще, потом выключил фонарик и слез со стула. Вернул фонарик Джей.

– Спасибо. Возможно, тебе стоит подумать о том, чтобы снова вызвать сюда спецов по следам.

– Зачем? Ведь совы там нет?

Маккалеб бросил взгляд на Роршака.

– Угу, нет. Но тот, кто поставил ее туда, воспользовался этим стулом. Когда стул зашатался, ему пришлось за что-то ухватиться.

Он вытащил из кармана ручку, потянулся вверх и постучал по стенке шкафа рядом с местом, где в пыли увидел отпечатки.

– Здесь довольно пыльно, но отпечатки могут быть.

– А что, если этот кто-то забирал сову?

Отвечая, Маккалеб многозначительно посмотрел на Роршака.

– То же самое. Могут быть отпечатки.

Роршак отвел глаза.

– Можно еще раз воспользоваться телефоном?

– Давай.

Пока Уинстон вызывала специалистов, Маккалеб вытащил стул в центр гостиной и поставил в нескольких футах от пятна крови. Потом сел и оглядел комнату. При такой конфигурации сова смотрела бы не только на жертву, но и на убийцу. Какой-то инстинкт говорил Маккалебу, что этого и хотел убийца. Он посмотрел на пятно крови и вообразил, что смотрит на Эдварда Ганна, борющегося за жизнь и медленно проигрывающего битву. Ведро, подумал он. Соответствует все, кроме ведра. Убийца подготовил сцену, однако спектакль смотреть не смог. Ему понадобилось ведро, чтобы не видеть лица жертвы. Это беспокоило Маккалеба, потому что не соответствовало общей картине.

Подошла Уинстон и подала ему телефон.

– Одна бригада как раз заканчивает со взломом в Кингсе. Они будут здесь через пятнадцать минут.

– Повезло.

– Очень. Что ты делаешь?

– Просто думаю. Мне кажется, он сидел здесь и наблюдал, но потом не выдержал. Ударил жертву по голове, чтобы, возможно, поторопить смерть. Затем взял ведро и надел на голову, чтобы не видеть.

Уинстон кивнула.

– Откуда ведро? В деле ничего не…

– Мы полагаем, что оно из-под раковины на кухне. На полке есть влажный круг, соответствующий дну ведра. Курт написал об этом в дополнении. Наверное, забыл вложить в папку.

Маккалеб кивнул и встал.

– Будешь ждать своих спецов, верно?

– Да, они должны скоро подъехать.

– Я хочу пройтись.

Он направился к открытой двери.

– Я пойду с вами, – сказал Роршак.

Маккалеб обернулся.

– Нет, мистер Роршак, оставайтесь с детективом Уинстон. Нам нужен независимый свидетель для наблюдения затем, что мы делаем в квартире.

Он бросил взгляд через плечо Роршака на Уинстон. Она подмигнула, намекая, что поняла его липовую отговорку и подыграет.

– Да, мистер Роршак. Пожалуйста, останьтесь здесь, если не возражаете.

Роршак снова пожал плечами и поднял руки.

Маккалеб спустился по лестнице во внутренний двор здания. Обошел его, рассматривая плоскую крышу. Сову он нигде не увидел, повернулся и вышел через холл на улицу.

На другой стороне Суицер-авеню стоял Бракстон-Армз, трехэтажный дом в форме буквы «L». Маккалеб перешел через улицу к шестифутовым воротам. Скорее декорация, чем препятствие. Маккалеб снял ветровку, сложил и засунул между двумя прутьями ворот. Потом поставил ногу на ручку ворот, примерился и перелез. Спрыгнул с другой стороны и огляделся, чтобы проверить, не смотрит ли кто на него. Все было тихо.

Он взял ветровку, поднялся на третий этаж и прошел по коридору к фасадной стороне здания. От подъема на ворота, а потом и по лестнице он громко и надсадно дышал. Добравшись до фасада, положил руки на ограду и какое-то время стоял, наклонившись вперед, пока не отдышался. Потом посмотрел через улицу на плоскую крышу дома, где жил Эдвард Ганн. И снова не увидел пластмассовой совы.

Маккалеб облокотился на перила. Прислушался к ритму сердца, когда оно наконец успокоилось. Голова вспотела. Он знал, что дело не в слабости сердца. Проблема в теле, ослабленном медикаментами, которые ему приходилось принимать, чтобы поддержать сердце. Это раздражало. Никогда ему не быть сильным и всю оставшуюся жизнь прислушиваться к сердцу, как ночной грабитель прислушивается к скрипу пола.

Перед домом напротив остановился белый фургон с эмблемой шерифа на дверце водителя. Прибыли специалисты по отпечаткам.

Маккалеб еще раз глянул на крышу с другой стороны улицы и, признавая поражение, повернулся, чтобы уйти. И внезапно остановился. Вот она, сова. Сидит на компрессоре центральной системы кондиционирования на крыше дома, в котором он был сейчас.

Маккалеб быстро подошел к лестнице и влез на чердак. Пришлось обходить какую-то мебель, наваленную на площадке, но дверь оказалась не заперта, и он заторопился по плоской, усыпанной гравием крыше к кондиционеру.

Маккалеб внимательно осмотрел сову, прежде чем коснуться ее. Та самая, с видеозаписи места преступления, с подставкой в виде восьмиугольного пенька. Он убрал проволоку, крепившую подставку к вентиляционной решетке кондиционера. Заметил при этом, что решетка и металлическое покрытие заляпаны старым птичьим пометом. По-видимому, этот помет – большая проблема, и Роршак, очевидно, управляющий не только домом напротив, но и этим зданием, забрал сову из квартиры Ганна, чтобы отпугивать птиц. Маккалеб взял проволоку и обернул вокруг шеи совы, чтобы можно было нести ее не дотрагиваясь, хотя сомневался, что на ней остались годные к употреблению отпечатки пальцев или волокна. Снял птицу с кондиционера и отправился вниз по лестнице.

Вернувшись в квартиру Эдварда Ганна, Маккалеб увидел двух техников, распаковывающих оборудование. Перед застекленным шкафчиком стояла стремянка.

– Возможно, вам лучше начать с этого, – сказал он.

Глаза Роршака расширились, когда Маккалеб вошел в комнату и поставил пластмассовую сову на стол.

– Вы управляете и домом напротив, не так ли, мистер Роршак?

– Э-э…

– Все в порядке. Узнать это достаточно легко.

– Да, – сказала Уинстон, наклоняясь, чтобы посмотреть на сову. – Он был там, когда понадобился нам в день убийства. Он там живет.

– Есть какие-то соображения, как сова оказалась на крыше? – спросил Маккалеб.

Роршак по-прежнему не отвечал.

– Видимо, она просто перелетела туда, верно?

Роршак не мог оторвать взгляда от совы.

– Знаете что, мистер Роршак, вы можете идти. Но будьте поблизости. Если мы снимем отпечатки с птицы или шкафа, нам понадобится взять ваши для сравнения.

Глаза Роршака открылись еще шире.

– Идите, мистер Роршак.

Управляющий повернулся и медленно вышел из квартиры.

– И закройте, пожалуйста, дверь! – крикнул ему вслед Маккалеб.

Когда управляющий вышел и дверь за ним закрылась, Уинстон едва не расхохоталась.

– Терри, ты был так суров с ним. Он же на самом деле не сделал ничего плохого. Мы свое отработали, он позволил сестре взять, что она хочет, и что ему делать потом? Пытаться сдать квартиру с этой дурацкой совой?

Маккалеб покачал головой:

– Он солгал нам. Это неправильно. Я чуть не лопнул от злости, забираясь в дом напротив. Мог бы просто сказать, что птица там.

– Что ж, теперь он как следует напуган. Думаю, получил хороший урок.

– Надеюсь.

Терри отступил, чтобы один из техников мог обработать сову, пока другой влез на лестницу, чтобы заняться шкафом.

Маккалеб рассматривал птицу, пока техник кисточкой наносил черный порошок для снятия отпечатков. Сова явно была раскрашена вручную. Крылья, голова и спинка темно-коричневые и черные. Грудь светло-коричневая с желтыми бликами. Глаза черные и блестящие.

– Эта штука была на улице? – спросил техник.

– К несчастью, – ответил Маккалеб, вспоминая дожди, лившие неделю назад.

– Я ничего не нашел.

– Понятно.

Маккалеб посмотрел на Уинстон, в его глазах вновь вспыхнул гнев на Роршака.

– Здесь тоже ничего, – сказал второй техник. – Слишком пыльно.

9

Процесс Дэвида Стори проходил в суде города Ван-Нуйса. Рассматриваемое на процессе преступление не имело никакого отношения к Ван-Нуйсу или к долине Сан-Фернандо, однако в окружной прокуратуре выбрали именно этот суд, потому что здесь был самый большой зал в округе: несколько лет назад пришлось объединить два зала, чтобы вместить два жюри присяжных, а также орду представителей прессы на процессе братьев Менендесов. Совершенное Менендесами убийство родителей было одним из нескольких рассматривавшихся за последние десять лет в лос-анджелесском суде дел, привлекших средства массовой информации и, следовательно, внимание общественности. По завершении процесса окружная прокуратура не потрудилась перестроить огромный зал. Кто-то прозорливо решил, что в Лос-Анджелесе всегда будут дела, которые смогут заполнить его.

И в данный момент это было дело Дэвида Стори.

Тридцативосьмилетний кинорежиссер, известный фильмами, раздвинувшими границы насилия и секса в рамках категории R[8], обвинялся в убийстве молодой актрисы, которую привез к себе домой с премьеры нового фильма. Тело двадцатитрехлетней женщины нашли на следующее утро в небольшом коттедже Николс-каньон, где она жила с еще одной начинающей актрисой. Жертва была удавлена, а обнаженное тело уложено на кровать в позе, которую следователи сочли частью хитроумного плана убийцы, направленного на то, чтобы избежать разоблачения.

Элементы дела – насилие, секс и деньги плюс связь с Голливудом – привлекли к процессу максимум внимания. Дэвид Стори работал не с той стороны камеры, чтобы считаться настоящей знаменитостью, но его имя было известно, и он обладал устрашающей властью человека, выпустившего семь кассовых хитов за столько же лет. Процесс Стори притягивал прессу, как молодых людей притягивает мечта о Голливуде. Предварительные публикации трактовали процесс как суд над необузданной алчностью и невоздержанностью Голливуда.

Дело также имело степень секретности, обычно не встречавшуюся в уголовных процессах. Чтобы выдвинуть обвинение против Стори, обвинители, назначенные на процесс, предъявили свои доказательства большому жюри. Такой ход позволил им обойти предварительные слушания, где большинство доказательств, собранных против обвиняемого, обычно становятся достоянием гласности. Без информации по делу журналистам пришлось разрабатывать свои источники в лагерях и обвинения, и защиты. Однако, кроме общих мест, в прессу просочилось очень немногое. Доказательства, которые обвинение использует, чтобы привязать Стори к убийству, оставались неизвестны и только усиливали интерес к процессу. Пресса неистовствовала.

Именно это неистовство убедило окружного прокурора перевести слушание в большой зал в Ван-Нуйсе. Вторую скамью присяжных также заняли журналисты, а свободная комната для совещаний превратилась в пресс-центр, куда транслировали картинку из зала для репортеров рангом пониже. Решение прокурора, которое давало всей прессе – от «Нэшнл инкуайрер» до «Нью-Йорк таймс» – полный доступ к процессу и его участникам, гарантировало, что разбирательство станет первым полнокровным СМИ-цирком нового века.

На основной арене этого цирка за столом обвинения сидел и детектив Гарри Босх, главный следователь по делу. Все предварительные статьи в прессе делали одно заключение: обвинение против Дэвида Стори завязано на Босхе. По слухам, улики, подтверждающие обвинение в убийстве, были косвенными; обоснование дела исходило от Босха. В прессу просочилось только, что Босх якобы утверждал, будто бы наедине, когда под рукой не было ни других свидетелей, ни записывающей аппаратуры, Стори самодовольно признался, что совершил преступление, и похвалялся, что ему ничего за это не будет.

Вот все, что знал Маккалеб, когда незадолго до полудня входил в суд Ван-Нуйса. Он встал в очередь, чтобы пройти через рамку металлоискателя, и это напомнило ему, как изменилась его жизнь. В прежние времена – когда Маккалеб работал в Бюро – достаточно было показать значок, и иди без очереди. Теперь он стал обычным гражданином. Приходилось ждать.

Коридор четвертого этажа был забит людьми. Маккалеб заметил, что у многих стопки больших фотографий кинозвезд, которые, как надеялись поклонники, будут присутствовать на процессе либо как зрители, либо как свидетели со стороны защиты. Маккалеб прошел к двойным дверям в зал, однако один из двух полицейских на входе заявил, что зал суда забит полностью, и указал на выстроившуюся вдоль веревки длинную очередь. Эти люди ждали возможности войти. Каждый раз, когда кто-то выходил из зала, другой человек мог войти. Маккалеб кивнул и отошел в сторону.

Немного дальше по коридору он заметил открытую дверь, у которой сновали люди. Среди них он узнал репортера местных теленовостей. Очевидно, это был пресс-центр, и Маккалеб направился туда.

Заглянув в открытую дверь, он увидел два больших телевизора, установленных высоко по углам комнаты, где несколько человек столпились вокруг большого стола для совещаний присяжных. Журналисты. Они печатали на ноутбуках, писали в блокнотах, ели сандвичи. В центре стола стояло множество пластиковых стаканчиков с кофе и газировкой.

Маккалеб посмотрел на один из экранов. Суд еще не закончился, хотя время уже за полдень. Камера показала Гарри Босха, сидящего за столом обвинения в компании с мужчиной и женщиной. Не похоже, что детектив обращал внимание на происходящее вокруг. На трибуне между столами обвинения и защиты стоял знакомый Маккалебу человек. То был Дж. Ризн Фауккс, главный защитник. За столом слева от него сидел обвиняемый, Дэвид Стори.

Маккалеб не слышал звука, но знал, что Фауккс не произносит речь: адвокат смотрел на судью, а не в сторону скамьи присяжных. Скорее всего юристы обсуждали поданные в последнюю минуту ходатайства.

Оба экрана переключились на новую камеру, направленную прямо на судью, который начал говорить – очевидно, объявлял свои решения. Маккалеб заметил имя на табличке – «Судья Высшего суда[9] Джон А. Хоктон».

– Агент Маккалеб?

Маккалеб обернулся. Стоявший рядом человек казался знакомым…

– Просто Маккалеб. Терри Маккалеб.

Мужчина протянул руку:

– Джек Макэвой. Я как-то брал у вас интервью. Короткое, по делу «Поэта».

– Ах да, теперь вспомнил. Это было довольно давно.

Маккалеб пожал ему руку. Он помнил Макэвоя. Тот впутался в дело «Поэта» и потом написал об этом книгу. Участие Маккалеба в том деле было в общем-то второстепенным – когда расследование переместилось в Лос-Анджелес. Он так и не прочитал книгу Макэвоя, но был уверен, что ничего к ней не добавил и скорее всего не упомянут там.

– Я думал, вы из Колорадо, – сказал он, вспомнив, что Макэвой работал на какую-то газету в Денвере. – Вас послали освещать процесс?

– Да. А у вас хорошая память. Я оттуда, хотя теперь живу здесь. Внештатник.

Маккалеб не знал, о чем еще говорить.

– Для кого вы работаете?

– Пишу еженедельные отчеты для «Нью таймс». Слышали о такой?

Маккалеб кивнул. Он знал «Нью таймс» – еженедельную газетку, специализирующуюся на разоблачениях всех и всяческих авторитетов. Существовала она в основном за счет рекламы развлечений – от фильмов до эскорт-услуг, – заполнявшей последние страницы. Газета была бесплатная, и Бадди вечно раскидывал по яхте ее листки. Маккалеб время от времени заглядывал туда, но имени Макэвоя не замечал.

– А еще я делаю материалы для «Вэнити фэйр», – сказал Макэвой. – Ну, отвлеченные рассуждения, теневая сторона Голливуда и все такое. И подумываю об очередной книге. Что привело сюда вас? Вы как-то причастны к…

– Нет. Просто был поблизости, а приятель как раз причастен. Я надеялся, что смогу воспользоваться случаем и поздороваться с ним.

Произнося эту ложь, Маккалеб перевел взгляд с репортера на установленные в пресс-центре экраны. На них сейчас была картинка с камеры, показывающей общую панораму зала. Было видно, как Босх собирает вещи в портфель.

– Гарри Босх?

Маккалеб снова посмотрел на Макэвоя:

– Угу, Гарри. Мы как-то работали вместе, и я… Что там, собственно, сейчас происходит?

– Последние ходатайства. Они начали с закрытого заседания и сейчас решают кое-какие организационные вопросы. Пока неинтересно. Судья, вероятно, объявит обеденный перерыв, а остаток дня отдаст юристам. Вам кажется, что сейчас здесь много народу? Подождите до завтра.

– Ну что же, хорошо. Э-э… приятно было снова повидаться, Джек. Удачи с материалом. И книгой, если до нее дойдет.

– Знаете, мне бы хотелось написать о вас. Ну, сердце и все такое.

Маккалеб кивнул:

– Что ж, я был в долгу перед Кейшей Расселл, и она хорошо поработала.

Из пресс-центра начали выходить люди. На телевизионных экранах было видно, что судья покинул свое место. Заседание суда закончилось.

– Лучше спущусь вниз и попытаюсь перехватить Гарри. Счастливо, Джек.

Маккалеб протянул руку, и Макэвой пожал ее. Потом пошел за другими репортерами к залу суда.

Двое полицейских открыли главные двери в зал, и оттуда хлынула толпа счастливчиков, получивших места на заседании, которое скорее всего было смертельно скучным. Те, кто не попал внутрь, проталкивались поближе, чтобы хоть мельком увидеть знаменитостей. Увы, их ждало разочарование. Знаменитости не покажутся до следующего дня.

В хвосте толпы шли юристы и персонал. Стори вернули в тюрьму, но его адвокат направился прямо к репортерам и начал излагать свое мнение о том, что происходило в зале. Высокий загорелый мужчина с иссиня-черными волосами и живыми зелеными глазами встал прямо позади юриста, прикрывая его спину. Поразительная внешность. Маккалеб его вроде бы уже видел, однако не мог вспомнить где. Этот тип походил на актеров, каких Стори обычно снимал в своих фильмах.

Вскоре появились обвинители, которым тоже надо было пообщаться со своей кучкой репортеров. Их ответы были короче, чем у защитника, и они часто отказывались от комментариев, когда их спрашивали об уликах.

Маккалеб высматривал Босха. Детектив выскользнул последним, обошел толпу, держась ближе к стене, и зашагал к лифтам. Одна журналистка направилась было в его сторону, но он отмахнулся. Та остановилась и, точно свободная молекула, двинулась обратно к группе, окружающей Дж. Ризна Фауккса.

Маккалеб пошел за Босхом по коридору и догнал, когда тот остановился, ожидая лифт.

– Привет, Гарри Босх.

Босх обернулся, и застывшее на лице выражение «без комментариев» сменилось узнаванием.

– Привет… Маккалеб.

Он улыбнулся. Мужчины пожали друг другу руки.

– Прямо как в дешевой газетенке, – заметил Маккалеб.

– И не говори. А ты что здесь делаешь? Надеюсь, не книгу пишешь?

– Что?

– В наше время все бывшие сотрудники Бюро пишут книги.

– Нет, это не для меня. Просто хотел угостить тебя ленчем. Надо перемолвиться.

Босх глянул на часы, что-то решая.

– Эдвард Ганн.

Босх посмотрел на него:

– Джей Уинстон?

Маккалеб кивнул.

– Она попросила меня просмотреть материалы.

Подошел лифт, и вышедшая из зала суда толпа внесла их в кабину. Казалось, все смотрят на Босха, стараясь не показывать этого. Маккалеб решил не продолжать, пока они не выйдут.

На первом этаже они направились к выходу.

– Я сказал ей, что составлю психологический портрет. Быстро. Для этого мне надо понять Ганна. Я думал, ты сможешь рассказать мне о том старом деле.

– Послушай, у меня максимум минут сорок пять. Я должен бежать.

– Хватит и сорока пяти. Есть тут поблизости место, где можно перекусить?

– Забудь о здешних закусочных – это ужас. Давай заглянем в «Купидон» на Виктории.

– Вы, копы, всегда едите в лучших местах.

10

Они ели хот-доги на улице, за столиком без зонтика. Маккалеб весь взмок. В Долине всегда градусов на пятнадцать – двадцать теплее, чем на Каталине, а он не привык к такому перепаду температур. Здоровье так и не восстановилось после трансплантации, и Маккалеба часто бросало то в жар, то в холод.

Сперва шел светский разговор о нынешнем деле Босха.

– Ты готов стать Голливудским Гарри?

– Нет уж, спасибо, – сказал Босх откусывая «Чикаго-дог». – Пожалуй, я лучше бы отработал ночную смену в семьдесят седьмом.

– Ну, по-твоему, все подготовлено? Ты прижал его?

– Кто знает. У окружной прокуратуры не было громких побед уже лет двадцать. Как пойдет… У нас говорят, что все зависит от присяжных. Я-то всегда считал, что главное – качество улик, но я просто тупой детектив. Джон Ризн привлек консультанта по присяжным[10], работавшего на процессе Симпсона[11], и они довольно удачно управляются с двенадцатью на скамье. Ч-черт, Джон Ризн!.. Слушай, даже я называю этого типа по имени, как репортеры, – видишь, как хорошо он умеет все контролировать, все подстраивать.

Босх покачал головой и откусил еще кусок сосиски.

– А что за здоровяк его сопровождает? – спросил Маккалеб. – Маячит за спиной, мрачный, как дворецкий Ларч из семейки Адамс.

– Это следователь Руди Валентино.

– Его и правда так зовут?

– Нет, зовут его Руди Таферо. В свое время он работал в полицейском управлении Лос-Анджелеса детективом в Голливуде. Его прозвали Валентино из-за внешности. Ему это страшно нравилось. Потом он ушел в частники. Имеет лицензию на поручительство[12]. Не спрашивай как, но он начал заключать контракты об охране с множеством людей в Голливуде. И объявился сразу после того, как мы забрали Стори. В сущности, именно Руди сосватал Стори Фауккса. И вероятно, получил за это неплохие комиссионные.

– А как насчет судьи?

Босх кивнул, словно нашел в разговоре что-то хорошее.

– Стрелок Хоктон. Это тебе не Ланс Второй Шанс. Не отстой. Он, если понадобится, заткнет Фаукксу рот. По крайней мере хоть он за нас.

– Стрелок Хоктон?

– У него под черным одеянием прячется кобура… так поговаривают. Лет пять назад он разбирал дело мексиканской мафии; когда присяжные вынесли вердикт о виновности, компания дружков и семья обвиняемых рассвирепели и чуть не устроили бучу прямо в зале суда. Хоктон выхватил «глок» и выпустил очередь вверх. Это довольно быстро всех успокоило. С тех пор его переизбирали почти единогласно. Сходи в зал и посмотри на потолок. След от пуль по-прежнему там. Не позволяет заделать.

Босх откусил еще кусок и посмотрел на часы.

– Ничего личного, но, насколько я понимаю, с Ганном они уперлись в стену, раз уж запросили помощи извне.

Маккалеб кивнул:

– Вроде того.

Он посмотрел на сосиску с соусом чили на тарелке и пожалел, что нет ножа и вилки.

– Что с тобой? Может, не стоило сюда приходить?

– Ничего Я просто думал. С оладьями в «Дюпаре» с утра и сосисками на обед мне может понадобиться еще одно сердце.

– Когда в следующий раз пойдешь в «Дюпар», загляни и в «Пончики Боба». Прямо на фермерском рынке. Возьми парочку – и почувствуешь, как артерии твердеют и ломаются, будто свисающие с крыши сосульки… Никаких подозрений у них нет, верно?

– Верно.

– Что тебя так заинтересовало?

– То же, что и Джей. Есть тут что-то. Мы считаем, что это может быть только начало.

Босх просто кивнул. Его рот был набит.

Маккалеб бросил на детектива оценивающий взгляд. Волосы короче, чем помнилось. Седины прибавилось, но этого следовало ожидать. По-прежнему усатый. Его глаза напоминали глаза Грасиелы – такие темные, что зрачок почти сливался с радужной оболочкой. Только у Босха глаза усталые и слегка прикрыты складками в уголках. Взгляд, однако, подвижный, цепкий. Он сидел, слегка подавшись вперед, словно готовый к броску. Маккалеб помнил, что Босх всегда казался каким-то пружинистым, будто в любой момент и по любой причине может сорваться с места.

Детектив полез во внутренний карман пиджака, вынул темные очки и надел их. Возможно, понял, что его рассматривают. Маккалеб наклонился, взял сосиску и наконец откусил. На вкус она оказалась восхитительной. Он положил истекающий соком кусок обратно на бумажную тарелку и вытер руку салфеткой.

– Расскажи мне о Ганне.

– Подонок. Хищник. Использовал женщин, покупал женщин. Я не сомневаюсь, что он убил ту девку в мотеле.

– Но окружной прокурор закрыл дело.

– Ага. Ганн утверждал, что это была самозащита. Кое-какие концы в его рассказе не сходились, однако их не хватило, чтобы поддержать обвинение. Он настаивал на самозащите, и противопоставить этому на процессе было практически нечего. Конец истории, переходим к следующему делу.

– А он знал, что ты не веришь ему?

– О, разумеется, знал.

– Ты пытался как следует допросить его?

Босх бросил на собеседника такой взгляд, что Маккалеб все понял и через темные очки. Последний вопрос задевал профессиональное самолюбие следователя.

– Я имею в виду, – быстро добавил Маккалеб, – что произошло, когда ты попытался допросить его?

– На самом деле, по правде говоря, мы этого так и не сделали. В том-то вся и штука. Понимаешь, мы все устроили. Взяли его и посадили одного в комнату для допросов. Мы с напарником планировали помариновать его там немножко, чтобы посидел и поразмыслил. Собирались оформить все бумаги, сложить в папку, а потом взяться за него и попытаться доказать ложность его рассказа. Но мы так этого и не сделали. В смысле так, как надо.

– А что случилось?

– Мы с Эдгаром – это мой напарник, Джерри Эдгар, – пошли выпить по чашечке кофе и обговорить, как нам все сыграть. Пока нас не было, лейтенант видит Ганна, сидящего в комнате для допросов, и не знает, какого черта тот там делает. И решает зайти и удостовериться, что парню должным образом сообщили о его правах.

Даже шесть лет спустя в глазах Босха горел гнев.

– Понимаешь, Ганна взяли как свидетеля и якобы жертву преступления. Он заявил, будто она набросилась на него с ножом, а он только направил на нее лезвие. Поэтому нам не требовалось ничего ему говорить. Мы планировали потрясти его и заставить сделать ошибку. Но говенный лейтенант не знал об этом, он просто зашел и забубнил. И с нами было покончено. Ганн понял, что мы хотим его прищучить. И потребовал адвоката, как только мы вошли в комнату.

Босх покачал головой и посмотрел на улицу. Маккалеб посмотрел туда же. На другой стороне бульвара Виктория была стоянка подержанных автомобилей; красные, белые и синие флажки хлопали на ветру. Для Маккалеба Ван-Нуйс всегда был синонимом автостоянок. Машины были повсюду, новые и подержанные.

– Так что ты сказал лейтенанту?

– Сказал? Ничего я не сказал. Просто вышвырнул его из окна его же кабинета. Меня из-за этого на время отстранили – отправили в принудительный отпуск. Джерри Эдгар со временем передал дело в окружную прокуратуру, там некоторое время волынили, а потом в конце концов отказали.

Босх кивнул. Его взгляд был устремлен на пустую бумажную тарелку.

– Я вроде как облажался. Н-да, облажался.

Маккалеб помолчал. Порыв ветра сдул тарелку Босха со стола, и детектив смотрел, как она несется по улице.

– Ты все еще работаешь с тем лейтенантом?

– Не-а. Вскоре он как-то вечером вышел из дома и не вернулся. Его нашли в машине в тоннеле в Гриффит-парке, возле обсерватории.

– Он что, покончил с собой?

– Нет. Кто-то помог ему. Дело еще открыто. Формально.

Босх посмотрел на Маккалеба. Маккалеб опустил взгляд и заметил, что серебряная булавка для галстука у Босха сделана в форме крохотных наручников.

– Что еще тебе сказать? – произнес Босх. – Все это не имеет никакого отношения к Ганну. Он был просто ложкой дегтя в бочке меда… если под бочкой меда понимать вздор, который называется судебной системой.

– Не похоже, чтобы у тебя было время покопаться в его прошлом.

– Совсем не было. Все, что я тебе рассказал, произошло за восемь или девять часов. Впоследствии – учитывая, что произошло, – я этим делом не занимался, а его отпустили.

– Но ты не сдался. Джей говорила, что ты посетил его в вытрезвителе накануне убийства.

– Верно. Он попался на пьянстве за рулем, когда пытался снять шлюху на Сансете. Его забрали и позвонили мне. Я пошел взглянуть, немножко потрясти его, проверить, готов ли он заговорить. Но этот тип был мертвецки пьян, просто валялся на полу в луже блевотины. Вот так. Мы, можно сказать, и не общались.

Босх посмотрел на недоеденную сосиску Маккалеба, потом на часы.

– Прости, но это все. Ты будешь доедать, или пойдем?

– Еще пару кусков, еще пару вопросов. Хочешь покурить?

– Бросил пару лет назад. Курю только в особых случаях.

– Неужели на Сансете повесили плакат «Ковбой Мальборо стал импотентом»?

– Нет, жена предложила бросить вместе. И мы бросили.

– Жена? Гарри, ты полон сюрпризов.

– Не волнуйся так. Она пришла и ушла. Зато я больше не курю. Не знаю, как она.

Маккалеб только кивнул, чувствуя, что вторгся в чужую личную жизнь. Он вернулся к делу:

– Есть какие-то предположения, кто его убил?

Маккалеб откусывал от сосиски, когда Босх ответил:

– Могу предположить, что он повстречал человека вроде себя. Человека, который где-то переступил черту. Не пойми меня неправильно, я надеюсь, что вы с Джей найдете его. Но пока что этот человек – будь то он или она – не совершил ничего, из-за чего я бы сильно расстроился. Понимаешь, что я имею в виду?

– Забавно, ты сказал «она». Думаешь, убийцей могла быть женщина?

– Я слишком мало знаю. Но, как я сказал, он охотился на женщин. Может быть, одна из них положила этому конец.

Маккалеб просто кивнул, не в силах придумать, о чем бы еще спросить. В любом случае на Босха он особо и не рассчитывал. Связь с ним хотелось восстановить по другой причине.

– Ты вспоминаешь девочку с холма, Гарри?

Он не хотел произносить вслух имя, которое дал ей Босх.

Босх кивнул:

– Она всегда со мной. Как и все остальные.

– Так ничего… никто так и не искал ее?

– Нет. Я еще раз пытался поговорить с Сегеном. Приехал к нему в прошлом году, примерно за неделю до того, как его посадили на электрический стул. Он лишь посмеялся надо мной. Словно знал, что это последнее, в чем он сильнее меня. Так что я встал и, уходя, пожелал ему греться в аду. Представляешь, что он мне ответил? «Я слыхал, это теплое местечко». – Босх покачал головой. – Ублюдок. Я ведь приехал в выходной. Двенадцать часов в машине, и кондиционер не работал.

Он посмотрел прямо на Маккалеба, и тот почувствовал тесную связь с этим человеком.

В кармане лежащей на соседней скамейке ветровки зачирикал телефон. Маккалеб поспешил развернуть куртку, отыскал карман и взял трубку. Это оказалась Брасс Доран.

– У меня есть кое-что для тебя. Не много, но хоть что-то для начала.

– Могу я перезвонить через несколько минут?

– Я в центральном конференц-зале. Мы собираемся устроить «мозговой штурм» по одному делу, и я лидер. Так что освобожусь, наверное, через пару часов, не раньше. Перезвони вечером мне домой, если сейчас…

– Нет, не отключайся.

Он опустил телефон и посмотрел на Босха:

– Важный звонок. Поговорим позже, если что-то всплывет, хорошо?

– Конечно.

Босх встал. Кока-колу он собирался забрать с собой.

– Спасибо, – сказал Маккалеб, протягивая руку. – Удачи на процессе.

– Пожалуй, удача нам понадобится.

Маккалеб смотрел, как он уходит по дорожке, ведущей к зданию суда. Потом снова поднес трубку к уху:

– Брасс?

– Здесь. Итак, ты говорил о совах вообще, верно? Это не особенный вид или порода, верно?

– Верно. Думаю, просто сова вообще.

– Какого она цвета?

– Э-э… в основном коричневая. Спина и крылья.

Он достал из карманов пару сложенных листочков из блокнота и ручку. Оставил недоеденную сосиску и приготовился писать.

– Итак, современная иконография. Сова – символ мудрости и истины, символизирует знание, общую картину в противоположность мелким деталям. Сова видит в темноте. Другими словами, видеть в темноте – значит видеть истину. Она изучает истину, следовательно, получает знания. А от знания идет мудрость. Уловил?

Записывать это Маккалебу не требовалось. Доран говорила очевидные вещи. Но просто чтобы не терять мысль, он записал строчку.

Видеть в темноте = Мудрость.

Потом подчеркнул последнее слово.

– Так, превосходно. Что еще?

– Это в основном то, что я наскребла по современному применению. Но если отправиться в прошлое, становится весьма интересно. Наша подружка сова раньше была плохой девчонкой.

– Рассказывай.

– Доставай карандаш. Сова неоднократно встречается в искусстве и религиозной иконографии с раннего Средневековья до позднего Возрождения. Ее часто изображали в религиозно-аллегорических произведениях: росписи, церковные витражи и тому подобное. Сова была…

– Хорошо-хорошо, Брасс, но что она означала?

– Подхожу. Иногда в ее значении возникали нюансы, но, по существу, она была символом зла.

Маккалеб записал.

– Зло. Хорошо.

– Я думала, ты обрадуешься.

– Просто ты меня не видишь. Я стою на руках. Что еще?

– Дай мне пройти по всему списку. Он составлен из фрагментов, критической литературы по искусству того периода. Встречаются ссылки на изображения сов как символа, я цитирую: рока, врага невинности, самого дьявола, ереси, глупости, смерти и несчастья, тьмы и, наконец, страданий человеческой души в ее неотвратимом пути к вечным мукам. Мило, а? Мне нравится последнее. По-моему, в четырнадцатом веке торговля чипсами с изображением совы на пакетах не пошла бы.

Маккалеб старательно записывал.

– Продиктуй еще раз последнее.

Она повторила, и он записал дословно.

– Так, теперь дальше, – продолжала Доран. – Есть еще кое-какие трактовки совы как кары за зло или кары за гнев. Так что в разные времена и для разных людей символ явно трактовался по-разному.

– Кара за зло, – повторил Маккалеб, записывая. – Он посмотрел на листок. – Что-нибудь еще?

– Этого недостаточно?

– У тебя там названы книги, где это как-то представлено, или имена художников и писателей, которые использовали так называемую птицу тьмы в произведениях?

Зашелестели страницы. Несколько минут Доран молчала.

– У меня тут немного. Книг нет, но могу сказать тебе имена некоторых упомянутых художников, и, возможно, ты накопаешь еще что-нибудь в Интернете или в библиотеке университета.

– Хорошо.

– Мне надо торопиться. Мы тут скоро начнем.

– Диктуй.

– Есть художник Брейгель, который нарисовал врата ада в виде огромного лица. В ноздре этого лица угнездилась коричневая сова.

– Прекрасно. – Маккалеб записал описание. – Продолжай.

– Еще двое, известные использованием совы как символа зла, это Ван Оостанен и Дюрер. Названий картин у меня нет.

Снова шелест страниц. Маккалеб попросил продиктовать имена по буквам и записал их.

– Так, вот еще. Произведения этого типа, по общему мнению, переполнены совами. Я не могу произнести его имя целиком. По буквам «И-Е-Р-О-Н-И-М-У-С». Голландец, заметный деятель северного Ренессанса. По-моему, совы там повсюду.

Маккалеб посмотрел на лист бумаги на столе. Продиктованное имя показалось ему знакомым.

– Ты забыла фамилию. Как его фамилия?

– Ой, прости, Босх. Похоже на свечи зажигания «Бош». Пишется так же, а произносится по-другому.

Маккалеб застыл. Он не двигался, не дышал. Смотрел на имя на странице, не в состоянии записать только что названную Доран фамилию. Наконец повернул голову и посмотрел туда, где в последний раз видел уходящего Гарри Босха.

– Терри, ты слышишь?

Он очнулся:

– Да.

– Вот и все, что я нашла. Мне пора – мы тут начинаем.

– Что-нибудь еще по Босху?

– В общем, нет. И мое время вышло.

– Ладно, Брасс, большое спасибо. Я у тебя в долгу.

– Причем я в один прекрасный день попрошу вернуть. Дай мне знать, чем все кончится, ладно?

– Договорились.

– И пришли мне фото малышки.

– Пришлю.

Маккалеб медленно закрыл телефон и написал внизу страницы напоминание послать Брасс фотографию дочери. Это было просто предлогом не смотреть на записанное его рукой имя художника.

– Дерьмо!.. – прошептал он.

Маккалеб долго сидел, погрузившись в свои мысли. Совпадение – такая зловещая информация всего через несколько минут после ленча с Гарри Босхом – тревожило. Еще несколько минут Маккалеб изучал свои записи, но знал, что в них нет необходимых ему сведений из первоисточника. Наконец снова открыл телефон и набрал справочный номер 213. Через минуту он уже звонил в отдел кадров полицейского управления Лос-Анджелеса. После девяти гудков ответил женский голос.

– Я звоню по поручению управления шерифа округа Лос-Анджелес. Мне надо связаться с одним служащим полиции Лос-Анджелеса. К сожалению, я не знаю, где он работает. Знаю только фамилию.

Он надеялся, что женщина не спросит, что означает «от имени». Наступило долгое молчание, затем послышался стук по клавиатуре.

– Фамилия?

– М-м… Босх.

Он произнес по буквам, потом посмотрел на свои записи, готовый продиктовать имя.

– А имя… не важно, там всего один такой. Йе-рони-мус. Так? Боюсь, я плохо произнесла.

– Иеронимус. Да, так.

– Детектив третьего класса, работает в голливудском отделении. Вам нужен номер?

Маккалеб не ответил.

– Сэр, вам нужен…

– Нет, номер у меня есть. Большое спасибо.

Маккалеб закрыл телефон, посмотрел на часы и снова открыл телефон. Набрал прямой номер Джей Уинстон, и она сразу ответила. Он спросил, получила ли она что-то из лаборатории по исследованию пластмассовой совы.

– Нет еще. Подожду до завтра, а потом начну торопить.

– У тебя есть время, чтобы сделать несколько звонков и оказать мне услугу?

– Каких звонков?

Маккалеб рассказал об иконографическом исследовании, проведенном Брасс Доран, не упоминая Иеронимуса Босха. Сказал, что хочет поговорить со специалистом по живописи северного Ренессанса, но считает, что договоренность будет достигнута быстрее и встретят его лучше, если запрос будет исходить от официального лица.

– Сделаю, – ответила Уинстон. – С чего начать?

– Наверное, лучше с Художественного центра Гетти[13]. Я сейчас в Ван-Нуйсе. Если кто-нибудь примет меня, могу быть в Санта-Монике через полчаса.

– Постараюсь. Ты говорил с Гарри Босхом?

– Угу.

– Нового ничего?

– В общем-то нет.

– Я так и думала. Жди. Перезвоню.

Маккалеб свалил остатки ленча в урну и направился к зданию суда, где оставил «чероки» припаркованным в переулке возле службы надзора за условно-досрочно освобожденными. И по дороге думал о том, что умолчанием солгал Уинстон.

Следовало рассказать ей о двух Босхах. Он пытался разобраться, что заставило его промолчать. И не находил ответа.

Телефон зачирикал, когда он добрался до машины. Уинстон.

– Тебе назначено в Гетти на два. Спроси Ли Аласдэйра Скотта. Это первый помощник куратора по живописи.

Маккалеб достал свои бумаги и, попросив Уинстон повторить по буквам, записал имя, пристроившись на капоте машины.

– Очень быстро, Джей. Спасибо.

– Стараемся угодить. Я говорила прямо со Скоттом, и он сказал, что, если не сможет сам помочь тебе, то кого-нибудь найдет.

– Ты упоминала сову?

– Нет, тебе и карты в руки.

– Правильно.

Маккалеб понимал, что сейчас самое время рассказать ей об Иеронимусе Босхе. Но снова упустил возможность.

– Позвоню позже, хорошо?

Он закрыл телефон, посмотрел через крышу «чероки» на здание службы надзора и увидел висящий над входом большой белый транспарант с синими буквами.

С ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ТЕЛЬМА!

Садясь в машину, Маккалеб гадал, возвращается ли эта самая Тельма как заключенная или же как служащая. С такими мыслями и уехал в направлении бульвара Виктории. Надо будет выехать на шоссе 405, а потом свернуть на юг.

11

С шоссе на перевале Сепульведа в горах Санта-Моники перед Маккалебом открылся вид на Центр Гетти. Само здание музея производило впечатление не меньше, чем любое из хранящихся в нем великих произведений искусства. Этакий средневековый замок на вершине холма. По склону медленно полз трамвайчик, доставляющий очередную группу почитателей к алтарю истории и искусства.

К тому времени как он припарковался у подножия холма и сел на идущий вверх трамвай, Маккалеб опаздывал на встречу с Ли Аласдэйром Скоттом уже на пятнадцать минут. Спросив дорогу у одного из охранников, он поспешил через вымощенную белым камнем площадку к служебному входу. Отметился у администратора, сел на скамейку и стал ждать, когда Скотт придет за ним.

Скотту было немногим за пятьдесят, и говорил он с акцентом, который Маккалеб определил как австралийский либо новозеландский. Скотт был дружелюбен и счастлив угодить управлению шерифа округа Лос-Анджелес.

– Мы уже имели возможность предоставлять детективам помощь и экспертную оценку. Обычно в вопросах установления подлинности произведения искусства или поиска исторических сведений об отдельных предметах, – сказал Скотт, когда они шли по длинному коридору в его кабинет. – Детектив Уинстон указала, что ваш случай будет другим. Нужна какая-то общая информация по северному Ренессансу?

Они прошли мимо поста службы безопасности. Из окна маленького кабинета открывался вид на перевал Сепульведа и застроенные холмы Бель-Эйра. Кабинет выглядел очень тесным из-за книжных полок вдоль двух стен и загроможденного рабочего стола. Места хватало только для двух стульев. Скотт указал Маккалебу на один, сам занял другой.

– Вообще-то после того, как детектив Уинстон говорила с вами, кое-что изменилось, – сказал Маккалеб. – Теперь я могу сказать точнее, что мне нужно. Удалось свести вопросы к одному художнику того периода. Если вы сможете рассказать мне о нем и показать какие-то его работы…

– И как его зовут?

Маккалеб достал исписанные листки. Скотт легко прочитал имя вслух: оно явно было хорошо ему знакомо. У него это звучало как «Иер-рон-и-мус».

– По-моему, именно так, как вы произнесли.

– Иеронимус, иногда еще говорят Иероним. Рифмуется с «аноним». Его творчество хорошо известно. Вы с ним не знакомы?

– Нет. Я никогда особенно не интересовался искусством. У вас есть картины Босха?

– В коллекции Гетти его работ нет, но в реставрационной мастерской сейчас работают с одним подражанием. Большинство его подтвержденных работ находится в Европе, в основном в Прадо. Другие рассредоточены по разным собраниям. Однако говорить вам следовало бы не со мной.

Маккалеб вопросительно поднял брови.

– Поскольку вы свели свой вопрос конкретно к Босху, лучше поговорите с другим человеком. Это ассистент куратора. А еще она как раз сейчас работает над систематическим каталогом Босха – довольно долгосрочный проект. Вероятно, любимое дело.

– Она здесь?

Скотт потянулся к телефону и нажал кнопку громкой связи. Потом заглянул в список добавочных номеров, приколотый к столу рядом с телефоном, и нажал три кнопки. После трех гудков ответил женский голос:

– Лола Уолтер. Чем могу помочь?

– Лола, это мистер Скотт. Пенелопа не занята?

– Сегодня утром она работает над «Адом».

– А, ясно. Мы к ней подойдем.

Скотт снова нажал кнопку громкой связи, закончив разговор, и направился к двери.

– Вам повезло.

– «Ад»? – спросил Маккалеб.

– Это та подражательная картина. Будьте добры пройти со мной.

Они прошли к лифту и спустились на один этаж. По дороге Скотт объяснил, что в музее одна из лучших реставрационных мастерских в мире. Поэтому произведения искусства из других музеев и частных коллекций часто привозят в Центр Гетти для восстановления и реставрации. В данное время идет реставрация принадлежащей частному коллекционеру картины, предположительно созданной учеником Босха или художником из его мастерской. Картина называлась «Ад».

Реставрационная мастерская оказалась огромным залом, разделенным на две секции. В одной работали над реставрацией рам. Другая секция занималась реставрацией картин и была разбита на несколько рабочих отсеков, тянущихся вдоль стеклянной стены.

Маккалеба провели во второй отсек, где работали мужчина и женщина. Мужчина сидел перед картиной, закрепленной на большом мольберте. На нем был передник поверх белой рубашки с галстуком, а на глазах – очки, больше похожие на увеличительные стекла ювелира. Он наклонился к картине и крохотной кисточкой наносил на поверхность что-то вроде серебряной краски. Женщина стояла у него за спиной.

Ни один из них не оглянулся на вошедших. Скотт поднял руки, пока сидящий мужчина наносил последние мазки.

Маккалеб посмотрел на картину. Примерно четыре на шесть футов. На фоне мрачного ночного пейзажа изображалась горящая деревня; жителей мучили и казнили разнообразные потусторонние существа. Верхнюю часть картины, в основном изображающую ночное небо, испещряли мелкие пятна повреждений и облупившейся краски.

Взгляд Маккалеба привлек участок картины пониже, где изображался обнаженный мужчина с завязанными глазами, которого заталкивала на эшафот группа птицеподобных существ с копьями.

Художник закончил работу и положил кисть на стеклянную поверхность рабочего стола слева от себя. Потом снова наклонился к картине, рассматривая результат. Скотт кашлянул. Обернулась только женщина.

– Пенелопа Фицджералд. А это детектив Маккалеб. Он участвует в расследовании и хочет расспросить об Иеронимусе Босхе. Я сказал ему, что вы самый подходящий сотрудник для такого разговора.

В ее взгляде отразились удивление и озабоченность – нормальная реакция на внезапное появление полиции. Сидящий мужчина даже не обернулся. Вот эта реакция нормальной не была. Вместо этого он снова взял кисть и вернулся к работе.

Маккалеб протянул женщине руку.

– На самом деле формально я не детектив. Управление шерифа попросило меня помочь в расследовании.

Они пожали друг другу руки.

– Не понимаю, – сказала женщина. – Украли картину Босха?

– Нет, ничего подобного. Это Босх? – Маккалеб указал на картину.

– Не совсем. Возможно, копия одного из его произведений. Если так, то оригинал утрачен. Стиль и композиция его. Но, по общему мнению, это работа ученика его мастерской. Вероятно, картина написана после смерти мастера.

Она говорила, не отрывая взгляда от картины. Взгляд у нее был острый и дружелюбный, легко выдающий страсть к Босху. На вид ей было около шестидесяти, и, возможно, она посвятила жизнь изучению любимого вида искусства. Пенелопа Фицджералд удивила Маккалеба. После слов Скотта об ассистентке, работающей над каталогом творчества Босха, он ожидал увидеть изучающую искусство студентку. И молча раскритиковал себя за поспешность суждений.

Сидящий мужчина снова положил кисть и взял с рабочего стола чистую белую ткань, чтобы вытереть руки. Он повернулся на вращающемся стуле и наконец заметил Маккалеба и Скотта. Только теперь Маккалеб понял, что допустил вторую ошибку в суждениях. Мужчина не проигнорировал их. Он их просто не слышал.

Мужчина сдвинул увеличительные стекла на макушку, вытащил из-под передника и приладил на ухо слуховой аппарат.

– Простите. Я не знал, что у нас посетители.

Он говорил с резким немецким акцентом.

– Доктор Дерек Фосскюхлер, это мистер Маккалеб, – сказал Скотт. – Мистер Маккалеб ведет расследование, и ему надо ненадолго похитить у вас миссис Фицджералд.

– Понимаю. Хорошо.

– Доктор Фосскюхлер – один из наших специалистов-реставраторов, – добавил Скотт.

Фосскюхлер кивнул и посмотрел на Маккалеба, изучая его, как прежде изучал картину. Руки он не протянул.

– Расследование? Связанное с Иеронимусом Босхом?

– Косвенным образом. Я просто хочу узнать о нем все, что можно. Мне сказали, что миссис Фицджералд – специалист. – Маккалеб улыбнулся.

– Специалистов по Босху не существует, – ответил без улыбки Фосскюхлер. – Истерзанная душа, замученный гений… откуда нам знать, что на самом деле у человека на сердце?

Маккалеб просто кивнул. Фосскюхлер повернулся и бросил оценивающий взгляд на картину:

– Что вы видите, мистер Маккалеб?

Маккалеб посмотрел на картину и ответил далеко не сразу.

– Много боли.

Фосскюхлер одобрительно кивнул. Потом встал, опустил очки на глаза и наклонился к верхней части картины так, что его линзы оказались всего в дюйме от ночного неба над горящей деревней.

– Босх знал о демонах все, – сказал он не поворачиваясь. – Тьма…

Воцарилось долгое молчание.

– Тьма чернее ночи.

Снова воцарилось молчание, которое нарушил Скотт: заявил, что ему нужно вернуться в кабинет, и ушел. Еще через минуту Фосскюхлер наконец отвернулся от картины. Он не потрудился сдвинуть очки наверх, когда посмотрел на Маккалеба. Медленно сунул руку под передник и выключил слуховой аппарат.

– Я тоже должен вернуться к работе. Удачи в вашем расследовании, мистер Маккалеб.

Маккалеб кивнул. Фосскюхлер снова сел на вращающийся стул и взялся за крохотную кисточку.

– Мы можем пойти ко мне в кабинет, – сказала Фицджералд. – Там у меня есть все альбомы из нашей библиотеки. Я покажу вам работы Босха.

– Это было бы прекрасно. Спасибо.

Миссис Фицджералд направилась к двери. Маккалеб на мгновение задержался, бросив последний взгляд на картину. Его взгляд притягивала верхняя часть – клубящаяся тьма над пожаром.

* * *

Кабинет Пенелопы Фицджералд оказался закутком шесть на шесть в комнате, занимаемой несколькими ассистентами куратора. Она втиснула туда стул из соседнего закутка, где никто не работал, и предложила Маккалебу сесть. На столе в форме буквы «L» рядом с ноутбуком Маккалеб заметил цветную репродукцию в стиле картины, над которой работал Фосскюхлер. Она состояла из трех частей – самой большой была центральная – и изображала тот же хаос: множество фигур, разбросанных по пространству полотна, сцены разврата и пыток.

– Узнали? – спросила Фицджералд.

– Босх, верно?

– Подписанное произведение. Триптих «Сад наслаждений», находится в мадридском Прадо. Я как-то простояла перед ним четыре часа. И этого было недостаточно, чтобы разобраться во всем. Хотите кофе или воды, мистер Маккалеб?

– Нет, спасибо. И называйте меня Терри.

– А вы можете называть меня Неп.

Маккалеб поднял бровь.

– Детское прозвище.

Он кивнул.

– Итак, – продолжила Фицджералд, – у меня есть альбомы с репродукциями всех идентифицированных работ Босха. Расследование важное?

Маккалеб кивнул:

– По-моему, да. Убийство.

– А вы вроде консультанта?

– В свое время я работал в ФБР. Детектив из управления шерифа, назначенная на это дело, попросила меня ознакомиться с материалами и высказать свое мнение. Это и привело меня сюда. К Босху. Простите, я не могу вдаваться в детали дела. Я собираюсь задавать вопросы, но не смогу ответить на ваши.

– Черт! – Фицджералд улыбнулась. – Как увлекательно.

– Знаете, все, что можно, я обязательно буду говорить.

– Логично.

Маккалеб кивнул.

– Из слов доктора Фосскюхлера я понял, что о человеке, написавшем картины, известно немногое.

Фицджералд кивнула.

– Иеронимус Босх является загадкой, и не исключено, что останется загадкой навеки.

Маккалеб развернул на столе свои бумаги и начал записывать.

– Он обладал феноменальным воображением. Весьма необычным для своего времени. Или любого времени, коли на то пошло. Его творчество совершенно исключительно, пять веков спустя оно по-прежнему остается предметом изучения и все новых и новых интерпретаций. Однако большинство современных исследователей называют его провозвестником гибели. Творчество Босха наполнено знамениями рока и адских мук, предупреждениями о расплате за грехи. Короче говоря, его картины в основном содержали вариации на одну и ту же тему: глупость рода человеческого ведет нас всех в ад, ибо он – наше конечное предназначение.

Маккалеб быстро записывал, стараясь не отставать. И жалел, что не купил магнитофон.

– Славный малый, а? – заметила Фицджералд.

– Да уж. – Он кивнул на изображение триптиха. – Наверное, весельчак был.

Она улыбнулась:

– Точно так я и подумала тогда в Прадо.

– Какие-нибудь положительные качества? Он предоставлял приют сиротам, был добр с собаками, менял спущенные шины старым дамам – хоть что-нибудь?

– Вам надо вспомнить, когда и где жил Босх, чтобы по-настоящему понять, что он делал своим искусством. Хотя его творчество пронизано сценами насилия и изображениями пыток и страданий, то была эпоха, когда такое было в порядке вещей. Он жил в жестокое время, и его творчество отражает это. А еще картины отражают средневековую веру в то, что демоны повсюду. Зло таится во всех картинах.

– Сова?

Она пристально посмотрела на него.

– Да, сова – один из используемых им символов. По-моему, вы говорили, что не знакомы с его творчеством.

– Я действительно не знаком с его творчеством. Но именно сова привела меня сюда. Впрочем, мне не следует говорить об этом и не следовало перебивать вас. Продолжайте, пожалуйста.

– Я только хотела добавить, что Босх был современником Леонардо, Микеланджело и Рафаэля. Однако если сравнить их работы, то можно подумать, что Босх, со всей его средневековой символикой, жил на столетие раньше.

– А это не так.

Она покачала головой, словно жалея Босха.

– Они с Леонардо да Винчи родились с разницей в год или два. В конце пятнадцатого века да Винчи создавал произведения, полные надежды, воспевающие торжество человеческого достоинства и духовности, тогда как Босх был воплощением уныния и гибели.

– Это печалит вас?

Фицджералд положила руки на верхнюю книгу в стопке, но не открыла ее. На корешке написано просто «БОСХ», на черном кожаном переплете – никаких иллюстраций.

– Не могу не думать о том, что было бы, если бы Босх работал рядом с да Винчи или Микеланджело, что произошло бы, если бы он использовал свое мастерство и воображение для восхваления, а не осуждения мира.

Она посмотрела на книгу, потом снова на Маккалеба.

– Но в этом красота искусства, и потому-то мы изучаем и славим его. Каждое полотно – это окно в душу и воображение художника. Пусть темное и тревожащее, именно такое видение отличает его и делает его картины уникальными.

Маккалеб кивнул. Пенелопа Фицджералд опустила глаза и открыла книгу.

* * *

Мир Иеронимуса Босха не только показался Маккалебу тревожащим, но и поразил его. Навевающие тоску пейзажи на страницах, которые переворачивала Пенелопа Фицджералд, не слишком отличались от некоторых виденных им отвратительных мест преступлений, но на этих рисунках персонажи были еще живы и испытывали боль. Скрежет зубов и разрывание плоти казались настоящими. На полотнах Босха теснились проклятые, людей мучили за грехи демоны и омерзительные существа, созданные рукой мастера с жутким воображением.

Сначала Маккалеб рассматривал цветные репродукции молча, как обычно в первый раз изучал фотографии места преступления. Но потом, перевернув страницу, он увидел картину, изображающую трех человек, собравшихся вокруг сидящего мужчины. Один из этих стоящих использовал нечто вроде примитивного скальпеля, чтобы исследовать рану на темени сидящего. Изображение было заключено в круг. Выше и ниже круга были нарисованы какие-то слова.

– Что это? – спросил Маккалеб.

– Картина называется «Операция глупости», – ответила Фицджералд. – В те времена существовало поверье, будто глупость и лживость можно исцелить, вынув из головы больного «камень глупости».

Маккалеб наклонился и присмотрелся к картине, особенно к месту хирургической раны. Ее местонахождение соответствовало ране на голове Эдварда Ганна.

– Хорошо, давайте продолжим.

Совы были повсюду, Фицджералд даже не надо было указывать на них. Она объяснила некоторые сопутствующие изображения. Чаще всего на картинах, где изображалась сова на дереве, ветка, на которой сидел символ зла, была голой и серой – мертвой.

Она перевернула страницу, открыв картину из трех частей.

– Триптих «Страшный суд». Левая часть озаглавлена «Падение рода человеческого», а правая просто и ясно – «Ад».

– Ему нравилось рисовать ад.

Неп Фицджералд не улыбнулась. Ее взгляд не отрывался от книги.

В левой части был изображен райский сад; в центре Адам и Ева брали плод у змея на яблоне. С сухой ветки соседнего дерева за ними наблюдала сова. В правой части был изображен ад – мрачное место, где птицеподобные существа потрошили проклятых, рубили на куски их тела и клали на сковороды, которые задвигали в горящие печи.

– И все это явилось из головы этого типа, – сказал Маккалеб. – Я не… – Он не договорил, потому что сам не знал, что хочет сказать.

– Истерзанная душа, – промолвила Фицджералд и перевернула страницу.

Следующая картина снова представляла собой круг: семь отдельных сцен, а в центре – изображение Бога. В золотой полосе, окружающей лик Господа и отделяющей его от других сцен, были четыре латинских слова, которые Маккалеб сразу же узнал.

– Берегись, берегись, Бог видит.

Фицджералд посмотрела на него:

– Случайно знаете латынь пятнадцатого века?.. Над странным делом вы, однако, работаете.

– Да уж, угораздило. Но я знаю только слова, не картину. Что это?

– На самом деле столешница, созданная, возможно, для дома священника или какого-нибудь благочестивого человека. Это око Божье. Он в центре, а видит он, когда смотрит вниз, эти изображения – семь смертных грехов.

Маккалеб кивнул. Глядя на отдельные сцены, он разобрал некоторые грехи: чревоугодие, похоть, гордыня.

– А теперь – шедевр, – сказала она, переворачивая страницу.

Это был тот самый триптих, который она приколола к стене отсека. «Сад наслаждений». Теперь Маккалеб присмотрелся внимательно. В левой части была изображена буколическая сцена с Адамом и Евой, помещенными Творцом в сад. Поблизости стояла яблоня. Центральная – самая большая – часть показывала множество обнаженных фигур, совокупляющихся и пляшущих в несдерживаемой похоти, скачущих коней, прекрасных птиц и вымышленных существ в озере на заднем плане. И наконец, правая часть, мрачная, изображала расплату – ад, место мучений и страданий, где властвовали чудовищные птицы и другие уродливые создания. Картина была настолько подробной и завораживающей, что Маккалеб понял, как можно простоять перед ней – оригиналом – четыре часа и все равно не наглядеться.

– Уверена, вы уже заметили, какие темы у Босха повторяются чаще, – сказала Фицджералд. – Эта картина считается не только самой гармоничной из его работ, но и самой продуманной и мастерски выполненной.

Маккалеб кивнул. Потом заговорил, указывая на три части картины:

– Тут прекрасная жизнь Адама и Евы, пока они не съели яблоко. В центре то, что произошло после грехопадения, – жизнь без правил. Свобода выбора ведет к похоти и греху. И чем все это заканчивается? Адом.

– Очень хорошо. Могу только указать некоторые детали, которые вас, возможно, заинтересуют.

– Пожалуйста.

Она начала с первой части.

– Рай земной. Вы правильно сказали, что здесь изображены Адам и Ева до падения. Фонтан в центре символизирует обещание вечной жизни. Вы уже заметили плодовое дерево слева.

Ее палец переместился к замысловатому фонтану – башне из чего-то похожего на лепестки цветка, каким-то образом выпускающей воду четырьмя отдельными струйками. Фицджералд указывала на маленький темный вход в основании фонтана. Из темноты выглядывала сова.

– Вы уже упоминали сову. Она изображена здесь. Как видите, не все хорошо в этом раю. Зло затаилось и, как мы знаем, в конце концов победит. Согласно Босху. Потом нам снова и снова будет встречаться этот образ.

Фицджералд указала на две отчетливые фигуры сов и еще два изображения совоподобных существ. Взгляд Маккалеба задержался на одном образе. Обнаженный мужчина обнимал большую коричневую сову с блестящими черными глазами. Цвет оперения и глаз совы совпадал с пластмассовой птицей, найденной в квартире Эдварда Ганна.

Он указал на сову:

– Вот эта. Не могу вдаваться в подробности, но вот эта соответствует причине, по которой я оказался здесь.

– Здесь действует масса символов. Это один из явных. После падения свобода выбора ведет человека к распутству, чревоугодию, глупости, алчности и самому худшему из грехов в мире Босха – похоти. Человек заключает в объятия сову – он обнимает зло.

Маккалеб кивнул:

– А потом расплачивается за это.

– Потом расплачивается за это. Как вы заметили, третья часть изображает ад без пламени. Скорее это место бесчисленных мучений и бесконечной боли. Место тьмы.

Маккалеб долго молча рассматривал картину. И вспоминал слова доктора Фосскюхлера.

Тьма чернее ночи.

12

Босх прижался лицом к окну и заглядывал в кухню. Пусто. Ни беспорядка, ни кофеварки, ни даже тостера. Его охватило дурное предчувствие. Он подошел к двери и постучал снова. Походил туда-сюда по площадке; посмотрев вниз, заметил на полу контур от коврика.

– Черт!

Детектив полез в карман и достал небольшой кожаный футляр. Расстегнул молнию, вынул две маленькие стальные отмычки, сделанные из ножовочного полотна. Оглянулся – никого; большинство жильцов этого многоквартирного дома в Вествуде еще на работе. Босх подошел к двери и заработал отмычками. Через девяносто секунд дверь была открыта.

С первых же шагов Босх понял, что в квартире никого нет, но все равно обошел все комнаты. Везде пусто. Надеясь найти хотя бы пустой пузырек от таблеток, он проверил даже аптечку в ванной. На полке валялась старая бритва из розовой пластмассы – и все.

Босх вернулся в гостиную и достал мобильник. Как раз накануне он ввел сотовый номер Дженис Лэнгуайзер в скоростной набор. Она была вторым обвинителем по делу, и в выходные они вместе работали над показаниями Босха.

Звонок застал ее во временном офисе в суде Ван-Нуйса.

– Послушай, не хочу портить настроение, но Аннабел Кроу исчезла.

– Что значит «исчезла»?

– «Исчезла», детка, и означает «исчезла». Я сейчас в ее квартире. Здесь пусто.

– Черт! Она нужна нам, Гарри. Когда она съехала?

– Не знаю.

– С управляющим говорил?

– Нет еще. Если она сбежала от процесса, то вряд ли оставила управляющему адрес, по которому следует пересылать письма.

– А когда ты говорил с ней в последний раз?

– В четверг. Я звонил ей сюда. Но сегодня линия отключена.

– Дерьмо!

– Вот именно.

– Она получила повестку в суд, верно?

– Конечно, как раз в четверг. Вот почему я и позвонил. Чтобы удостовериться.

– Ладно, может, все-таки завтра придет.

Босх оглядел пустую квартиру:

– Я бы на это не рассчитывал.

Он посмотрел на часы. Шестой час.

– Что ты можешь сделать? – спросила Лэнгуайзер.

– У меня есть кое-какая информация о ней. Кроу должна быть в городе. Она актриса, куда еще ей деваться?

– Нью-Йорк?

– Туда едут только самые талантливые.

– Найди ее, Гарри. Она понадобится нам.

– Постараюсь.

Наступило короткое молчание. Оба размышляли.

– По-твоему, до нее добрался Стори? – наконец спросила Лэнгуайзер.

– Не знаю. Он мог предложить ей все, о чем она мечтала, – работу, роль, чек. Когда найду ее, спрошу.

– Хорошо, Гарри. Удачи. Если найдешь ее сегодня, дай мне знать. В противном случае увидимся утром.

– Хорошо.

Босх закрыл телефон и положил на кухонную стойку. Из кармана пиджака достал тонкую стопку карточек три на пять. На каждой карточке значилось имя одного из свидетелей, за проверку и подготовку которых к процессу он отвечал. Домашний и рабочий адреса, а также номера телефонов и пейджеров. Он проверил карточку, относящуюся к Аннабел Кроу, потом набрал на телефоне номер ее пейджера. Автоответчик сообщил, что пейджер больше не обслуживается.

Босх захлопнул крышку телефона и снова посмотрел на карточку. Внизу были записаны имя и номер агента Аннабел Кроу. Агент может быть единственной связью, которую она не разорвет.

Босх убрал телефон и карточки в карман. Такие справки надо наводить лично.

13

На Каталину Маккалеб вернулся один. «Попутная волна» вошла в гавань Авалона как раз с наступлением темноты. Бадди Локридж остался в Кабрийо, потому что новых туристов не предвиделось до субботы. Добравшись до острова, Маккалеб связался по радио с капитаном порта, и ему помогли пришвартоваться.

Из-за двух тяжелых книг, найденных в букинистическом отделе книжного магазина «Даттон» в Брентвуде, да еще маленького холодильника, наполненного замороженными тамалями, подъем по склону холма к дому утомил Маккалеба. Пришлось дважды останавливаться на обочине и отдыхать. Каждый раз он садился на холодильник и доставал из кожаной сумки одну из книг, поэтому мог снова изучать мрачное творчество Иеронимуса Босха – даже в сгущающейся темноте.

После посещения Центра Гетти образы картин Босха не покидали Маккалеба. Неп Фицджералд в конце встречи высказала интересную мысль. Перед тем как закрыть репродукцию «Сада наслаждений», она посмотрела на собеседника с легкой улыбкой, словно желая что-то сказать, но не решаясь.

– Что? – спросил он.

– Да, в общем, ничего. Просто замечание.

– Так скажите. Мне бы хотелось услышать.

– Я хотела упомянуть, что многие критики и ученые, изучающие творчество Босха, видят прямую связь с современностью. Это признак великого художника – если его творчество выдерживает испытание временем. Если в его власти соединять людей и… и, может быть, влиять на них.

Маккалеб кивнул. Она хотела узнать, над чем он работает.

– Я понимаю, о чем вы. Простите, но в данный момент я не вправе ничего вам рассказывать. Может быть, когда-нибудь расскажу, или вы просто узнаете об этом. Тем не менее благодарю вас. По-моему, вы очень помогли. Еще не знаю как.

Теперь, сидя на холодильнике, Маккалеб вспоминал их разговор. Прямая связь с современностью, И преступление.

Он взял бóльшую из двух купленных книг и открыл на цветной репродукции шедевра Босха. Черноглазая сова… Интуиция подсказывала, что он напал на след чего-то серьезного. Чего-то очень темного и опасного.

* * *

Грасиела взяла у него холодильник и открыла на кухонном столе. Достала три зеленых тамаля и положила на тарелку, чтобы разморозить в микроволновке.

– Я еще делаю чили реленос[14], – сказала она. – Хорошо, что ты позвонил с яхты, иначе мы сели бы есть без тебя.

Маккалеб позволил ей выпустить пар. Он понимал, что жена сердится на него. Подошел к столу, где стоял детский стульчик. Сьело смотрела на потолочный вентилятор и шевелила перед собой ручками, осваиваясь с ними. Маккалеб наклонился и поцеловал обе ручки, а потом лоб.

– Где Реймонд?

– У себя в комнате. У компьютера. Почему ты купил десять?

Садясь в кресло рядом со Сьело, Маккалеб оглянулся на жену. Грасиела перекладывала остальные тамали в пластмассовый контейнер для заморозки.

– Я взял переносной холодильник и попросил наполнить его. Наверное, столько влезло.

Она сердито покачала головой:

– Один лишний.

– Тогда выброси. Или в следующий раз пригласи на обед кого-нибудь из друзей Реймонда. Какая разница, Грасиела? Это же тамаль.

Грасиела обернулась, и расстроенный взгляд темных глаз сразу же смягчился.

– Ты вспотел.

– Просто шел пешком. «Челнок» был закрыт на ночь.

Грасиела достала из верхнего шкафчика пластмассовую коробку с градусником. Градусники были во всех комнатах дома.

– Открывай.

– Давай лучше электронный.

– Нет, я им не доверяю.

Она засунула кончик градусника Терри под язык и ласково подняла рукой нижнюю челюсть, закрывая ему рот. Весьма профессионально. Когда они познакомились, Грасиела работала сестрой в пункте первой помощи, а теперь – медсестрой и секретарем в начальной школе Каталины. Она вернулась на работу сразу после Рождества. Маккалеб чувствовал, что ей хочется быть только матерью, но они не могли себе этого позволить. Оставалось надеяться, что через пару лет их туристический бизнес окрепнет, и тогда появится выбор. Иногда Маккалеб жалел, что они отказались от своей доли за права на литературную обработку и экранизацию истории сестры Грасиелы, но из уважения к памяти Глории они решили не пытаться заработать на случившемся. Половину денег отдали фонду «Загадай желание»[15], а вторую половину – в доверительный фонд для Реймонда. Пойдет на оплату колледжа, если парень захочет.

Маккалеб сидел молча и смотрел на жену. Грасиела сжала его запястье.

– Пульс учащенный, – констатировала она. – Открывай.

Он открыл рот, и она вынула градусник. Посмотрела на него, встряхнула, вымыла и молча убрала в шкаф. Это означало, что температура нормальная.

– А ты бы хотела, чтобы меня лихорадило, да?

– Ты рехнулся?

– Хотела-хотела. Тогда ты могла бы велеть мне прекратить расследование.

– Что значит «велеть прекратить расследование»? Вчера вечером ты сказал, что это только на один вечер. Сегодня утром ты сказал, что только на один день. Что скажешь теперь, Терри?

Маккалеб посмотрел на Сьело и вытянул палец, чтобы она могла ухватиться за него.

– Дело не закончено. – Он снова посмотрел на Грасиелу. – Сегодня кое-что всплыло.

– Кое-что? Так передай свое кое-что детективу Уинстон. Это ее работа. Ее, а не твоя.

– Не могу. Пока еще не могу. Мне надо убедиться.

Грасиела отвернулась и подошла к кухонной стойке. Поставила тарелку с тамалями в микроволновку и включила разморозку.

– Пожалуйста, возьми ее и переодень. Уже пора. И ей понадобится бутылочка, пока я приготовлю обед.

Маккалеб осторожно поднял дочь и прижал к плечу. Девочка протестующе пискнула, и он ласково погладил ее по спине, чтобы успокоить.

Подошел к Грасиеле, обнял ее сзади и притянул к себе. Поцеловал в макушку, уткнулся лицом в волосы.

– Все скоро закончится, все снова будет нормально.

– Надеюсь.

Грасиела коснулась его руки. Это было одобрением, которого он добивался. Прикосновение сказало ему, что они попали на ухаб, но теперь все хорошо. Маккалеб обнял жену крепче, поцеловал в затылок, а потом отпустил.

Пока отец заворачивал ее в новую пеленку, Сьело смотрела на картонные звезды и полумесяцы, висящие на нитках над столом для пеленания. Игрушки смастерили на Рождество Реймонд с Грасиелой. Воздушный поток слегка колебал их, и взгляд темно-синих глаз малышки сосредоточился на этом медленном вращении. Маккалеб наклонился и поцеловал ее в лоб.

Завернув девочку в два детских одеяльца, он вынес ее на террасу и, устроившись в кресле-качалке, дал бутылочку. Посмотрев на гавань, заметил, что не выключил подсветку приборов на мостике «Попутной волны». Конечно, можно было бы позвонить начальнику порта на пирс, и кто-нибудь из работавших по вечерам подъехал бы и все выключил. Но он все равно собирался вернуться на яхту после обеда. Сам и выключит.

Маккалеб посмотрел на Сьело. Хотя глаза малышки были закрыты, она не спала. Девочка яростно трудилась над бутылочкой. Грасиела перестала кормить грудью, когда вернулась на работу. Кормление из бутылочки было внове, и для Маккалеба оно стало, пожалуй, одним из самых приятных моментов в роли молодого отца. В это время он часто шептался с дочерью. Обещал, что всегда будет любить ее и всегда будет с ней. Просил ее никогда не бояться и не чувствовать себя одинокой. Порой, когда малышка внезапно открывала глаза и смотрела на него, Терри чувствовал, что она говорит ему то же самое. И чувствовал любовь, какой никогда прежде не знал.

– Терри.

Услышав шепот Грасиелы, он поднял голову.

– Обед готов.

Он проверил бутылочку: почти пусто.

– Подойду через минуту, – прошептал он.

Грасиела ушла. Маккалеб посмотрел на дочь. Голоса родителей заставили ее открыть глаза. Она смотрела прямо на отца. Маккалеб поцеловал ее в лоб, а потом просто смотрел.

– Я должен это сделать, малышка, – прошептал он.

* * *

На яхте было холодно. Маккалеб включил свет в салоне, потом установил в центре комнаты обогреватель и включил на небольшую мощность. Он не хотел, чтобы становилось слишком тепло, потому что от этого могло потянуть в сон. Напряженный день утомил его.

Он сидел в передней каюте и рылся в старых бумагах, когда услышал чириканье оставшегося в салоне сотового телефона. Закрыл папку, которую просматривал, и, взяв ее с собой, поднялся в салон. Звонила Джей Уинстон.

– Так как там в Центре Гетти? Я думала, ты расскажешь.

– Было уже поздно, а я хотел вернуться на яхту и добраться на Каталину до темноты. И забыл позвонить.

– Ты вернулся на остров?

Она казалась разочарованной.

– Да, утром я обещал Грасиеле, что вернусь. Не беспокойся, я еще работаю кое над чем.

– А что было в Центре Гетти?

– Ничего особенного, – солгал он. – Я поговорил с парой человек и посмотрел кое-какие картины.

– Видел сов, похожих на нашу?

Уинстон смеялась, задавая вопрос.

– Между прочим, да. У меня тут книги, которые я вечером хочу посмотреть. Я собирался позвонить тебе и узнать, можем ли мы встретиться завтра.

– Когда? Утром у меня встреча в десять и еще одна в одиннадцать.

– Я в любом случае думал о второй половине дня.

Маккалеб не хотел говорить Уинстон, что собирается утром послушать вступительные речи на процессе Стори. Их должны были транслировать в прямом эфире по судебному каналу.

– Пожалуй, я могла бы найти вертушку, которая отвезет меня, но сначала придется договориться с летунами.

– Нет, я вернусь в Город.

– Правда? Отлично! Хочешь приехать к нам?

– Я предпочел бы что-нибудь спокойнее и уединеннее.

– Почему?

– Завтра расскажу.

– Как таинственно. Разрабатываешь аферу по раскрутке шерифа на оладьи, а?

Оба засмеялись.

– Сможешь приехать в Кабрийо и встретиться со мной на яхте?

– Буду. Во сколько?

Маккалеб назначил встречу на три часа, прикинув, что за это время успеет подготовить психологический портрет и решить, как сказать ей то, что должен сказать. Оставалось время и на подготовку к тому, что, как он надеялся, Уинстон позволит ему сделать вечером.

– Есть что-нибудь по сове? – спросил он, когда они договорились о встрече.

– Очень мало, и ничего хорошего. Нашли отметки производителя. Пластмассовая болванка сделана в Китае. Компания отправляет их сюда двум дистрибьюторам – один в Огайо, другой в Теннесси. Оттуда они, видимо, и расходятся. Это долгая история и много работы.

– Не хочешь возиться?

– Я такого не говорила. Просто этим должен заниматься мой напарник. Обычно на телефоне у нас висит он. Посмотрим, что он узнает у дистрибьюторов, оценим и решим, что делать дальше.

Маккалеб кивнул. Определение направлений расследования и установление очередности стоящих перед следствием проблем было злом. Но это все равно беспокоило его. Наверняка сова является ключом, и о ней полезно знать все.

– Ладно, так мы договорились? – спросила Уинстон.

– Насчет завтра? Ага, договорились.

– Мы будем у тебя в три.

– Мы?

– Мы с Куртом. Моим напарником. Ты с ним еще не знаком.

– М-м… послушай, а нельзя, чтобы завтра были только мы вдвоем? Джей, я ничего не имею против твоего напарника, но завтра я бы хотел поговорить с тобой наедине.

Она ответила не сразу.

– Терри, что случилось?

– Я просто хочу поговорить с тобой. Ты впутала меня в это дело, и я хочу отчитаться перед тобой лично. Если потом решишь подключить своего напарника – прекрасно.

Снова молчание.

– Мне это не нравится, Терри.

– Прости, но таково мое желание. Либо соглашайся, либо отказывайся.

Ультиматум заставил ее молчать еще дольше. Маккалеб ждал.

– Ладно, приятель, – наконец проговорила она. – Тут ты командуешь. Я согласна.

– Спасибо, Джей. До завтра.

Оба дали отбой. Маккалеб посмотрел на папку, которую все еще держал в руках. Положил телефон на кофейный столик, устроился поудобнее на кушетке и открыл папку.

14

Сначала это называлось «Делом неизвестной девочки», потому что никто не знал ее имени. Лет четырнадцати-пятнадцати; латиноамериканка, возможно, мексиканка, тело нашли среди мусора в кустах под одной из обзорных площадок у Малхолланд-драйв. Расследованием занимались Босх и его тогдашний напарник Фрэнки Шихан. Это было до того, как Босх перешел в отдел убийств голливудского отделения. Они с Шиханом работали в отделе ограблений и убийств, и именно Босх обратился в ФБР. Маккалеб как раз недавно вернулся в Лос-Анджелес из Квонтико, чтобы организовать отделение отдела бихевиористики и программы прогнозирования особо тяжких преступлений.

Босх пришел, прихватив с собой фотографии места преступления, в крохотный кабинет Маккалеба на тринадцатом этаже отделения ФБР в Вествуде. Пришел без Шихана, потому что напарники разошлись во мнениях, стоит ли привлекать Бюро. Межведомственная конкуренция во всей красе. Но Босха все это не заботило. Дело явно влияло на него не меньше, чем он влиял на дело.

Девочку нашли обнаженной; ее сперва изнасиловали разными способами, потом задушили. Убийца был в перчатках. Ни одежды, ни сумочки на склоне не обнаружили. Отпечатки пальцев в компьютерной базе не числились. Девочка не подходила под описания находящихся в розыске пропавших детей ни в округе Лос-Анджелес, ни в целом по стране.

Сделанный художником портрет жертвы показали в новостях по телевизору, напечатали в газетах, однако никто не позвонил. Наброски разослали по факсу в пятьсот отделений полиции по всему юго-западу и в управление полиции в Мехико – никаких откликов. Жертва осталась невостребованной и неопознанной. Пока Босх и его напарник занимались расследованием, тело покоилось в холодильнике службы коронера.

Вещественных доказательств вместе с телом найдено не было. Помимо того, что жертва осталась без одежды и других помогающих установить личность вещей, очевидно, ее, прежде чем поздно ночью сбросить с Малхолланда, вымыли моющим средством.

На теле нашлась только одна улика: отпечаток на коже левого бедра. Судя по посмертному посинению трупа, кровь собралась в левой половине, а это означало, что тело лежало на левом боку во время между остановкой сердца и сбрасыванием с холма, когда оно упало лицом вниз на кучу пустых пивных банок и бутылок из-под текилы. Следовательно, за время, что кровь собиралась, тело лежало на некоем предмете, оставившем отпечаток на бедре.

Отпечаток содержал цифру 1, букву J и кусок третьей буквы, по-видимому, верхнюю часть левой палочки H, K или L. Это походило на часть номера машины.

Согласно теории Босха, человек, убивший безымянную девочку, перед тем как выбросить тело, прятал его в багажнике машины. Аккуратно вымыв труп, убийца засунул его в багажник, случайно положив на часть номера, снятого с машины и тоже убранного в багажник. Номер, вероятно, был снят и заменен украденным, чтобы избежать опознания, если кто-то случайно заметит машину на смотровой площадке.

По отпечатку на коже нельзя было понять, в каком штате выдан номер, но Босх сделал логические выводы. Из отдела транспортных средств администрации штата он получил список всех машин, зарегистрированных в округе Лос-Анджелес, номера которых начинались с 1JH, 1JK и 1JL. В списке было больше трех тысяч имен автовладельцев. Они с напарником сократили сорок процентов списка, отбросив женщин. Оставшиеся имена постепенно вводили в компьютер Национального центра информации по преступлениям, и в конце концов у детективов остался список из сорока шести человек с судимостями за преступления от мелких до тягчайших.

Вот тогда-то Босх и пришел к Маккалебу. Ему нужен был психологический портрет убийцы. Он хотел знать, правы ли они с Шиханом, подозревая у убийцы криминальное прошлое, а также найти критерии оценки сорока шести мужчин из списка.

Маккалеб размышлял почти неделю. Дважды в день – утром и перед сном – смотрел фотографии с места преступления, изучал рапорты. И наконец сказал Босху, что, по его мнению, они на правильном пути. Используя данные по сотням подобных преступлений, проанализированные программой прогнозирования особо тяжких преступлений, он смог составить портрет: мужчина лет двадцати пяти – тридцати, с криминальным прошлым, включающим все более тяжкие преступления, в том числе и – скорее всего – на сексуальной почве. Место преступления свидетельствовало о склонности к эксгибиционизму: убийца явно хотел, чтобы его преступление было публичным, хотел вселить ужас и страх в местных жителей. Поэтому и выбрал такое во всех отношениях неудобное место, чтобы выбросить тело.

Благодаря психологическому портрету Босх сократил список из сорока шести имен до двух подозреваемых: сторожа административного здания в Вудленд-Хиллс, в досье которого значились поджог и публичное совершение непристойного действия, и плотника, имевшего мастерскую в Бербанке, которого, когда он был подростком, уже арестовывали за попытку изнасилования соседки. Обоим мужчинам было под тридцать.

Босх и Шихан склонялись к сторожу, поскольку тот имел доступ к промышленным моющим средствам вроде тех, что использовались, чтобы вымыть тело жертвы. Однако Маккалеб подозревал плотника из-за юношеской попытки изнасилования, указывающей на склонность к опрометчивым поступкам, что больше гармонировало с портретом по данному преступлению.

Босх и Шихан решили неофициально побеседовать с обоими мужчинами и пригласили с собой Маккалеба. Агент ФБР подчеркнул, что беседовать следует у подозреваемых дома, чтобы не только искать улики в их вещах, но и изучить их самих в привычной обстановке.

Плотник Виктор Сеген был ошарашен, увидев у дверей трех мужчин и услышав объяснение, данное Босхом. Однако же пригласил посетителей в дом. Пока Босх и Шихан спокойно задавали вопросы, Маккалеб сидел на кушетке и рассматривал чистую, опрятную квартиру. Не прошло и пяти минут, как он понял: они нашли того, кого искали, и кивнул Босху. Это был условный сигнал.

Виктору Сегену зачитали права и арестовали. Детективы посадили его в машину, а маленький дом рядом с аэропортом Бербанка опечатали до получения ордера на обыск. Через два часа, вернувшись уже с ордером, они нашли в звуконепроницаемом, похожем на гроб погребе, вход в который закрывал замаскированный под кроватью люк, шестнадцатилетнюю девушку – связанную и с кляпом во рту, но живую.

Только после того как возбуждение и адреналиновая волна от раскрытия дела и спасения жизни начали спадать, Босх наконец спросил Маккалеба, откуда тот узнал, что преступник именно Сеген. Маккалеб подвел детектива к книжному шкафу в гостиной и указал на потрепанную книгу под названием «Коллекционер» – роман о человеке, который похищал женщин.

Сегена обвинили в убийстве неопознанной девочки, а также в похищении и изнасиловании девушки, спасенной следователями. Он отрицал свою вину в убийстве и добивался сделки, по которой признал бы себя виновным только в похищении и изнасиловании уцелевшей. В окружной прокуратуре от сделок отказались и отправились на процесс с тем, что у них было, – леденящими кровь показаниями спасенной девушки и отпечатком номера машины на бедре покойницы.

Присяжные, посовещавшись менее четырех часов, признали подсудимого виновным по всем пунктам. И тогда прокуратура предложила Сегену сделку: обещание не требовать смертной казни на втором этапе процесса, где решается вопрос о наказании, если убийца согласится рассказать следователям, кто была первая жертва и откуда он ее похитил. В случае согласия Сегену пришлось бы отступиться от позы невинности. Он отказался. Прокуратура потребовала смертной казни и добилась своего. Босх так и не выяснил ничего о мертвой девочке и, как подозревал Маккалеб, мучился от того, что, по-видимому, никому до нее не было дела.

Маккалеба это тоже мучило. В день, когда агент ФБР должен был давать показания на втором этапе процесса, он обедал с Босхом и заметил, что на наклейках папок по делу написано какое-то имя.

– Что это? – возбужденно спросил Маккалеб. – Ты опознал ее?

Босх опустил глаза, увидел имя на наклейках и перевернул папки.

– Нет, пока нет.

– Ну, а это что?

– Просто имя. Я вроде как дал ей имя.

Босх казался смущенным. Маккалеб протянул руку и перевернул папки, чтобы прочитать имя.

– Сьело Асул?

– Ну да. Она была испанкой, и я дал ей испанское имя.

– Это значит «голубое небо», верно?

– Угу, голубое небо. Я… э-э…

Маккалеб ждал. Ничего.

– Что?

– Ну… я не так уж религиозен… Ты понимаешь, о чем я?

– Да.

– Я вроде как подумал, что если никому здесь она не нужна, то, будем надеяться… может быть, кто-нибудь там, наверху…

Босх пожал плечами и опустил взгляд. Маккалеб видел, как у него вспыхнули щеки.

– Трудно отыскать промысел Божий в том, что мы делаем. В том, что мы видим.

Босх просто кивнул, и больше они об этом не говорили.

* * *

Маккалеб перевернул последнюю страницу в папке, помеченной «Сьело Асул», и посмотрел на внутреннюю сторону обложки. За время работы в Бюро у него вошло в привычку делать заметки на обложке, где они не сразу бросаются в глаза из-за прикрепленных страниц. Эти заметки касались следователей, которые обращались за составлением психологических портретов. Маккалеб пришел к выводу, что понимание следователя иногда не менее важно, чем информация по делу. Ибо именно глазами следователя Маккалеб сначала смотрел на многие аспекты преступления.

С Босхом они работали более десяти лет назад, до того, как он начал составлять более подробные портреты не только подозреваемых, но и следователей. На этой папке было написано имя Босха, а ниже всего четыре слова.

Скрупулезный – Умный – М. – A.M.

Теперь Маккалеб смотрел на две последних пометки. Обычно для сохранения конфиденциальности он, делая заметки, использовал сокращения и стенографию. Два последних сокращения выражали его представление о том, что движет Босхом. Маккалеб пришел к выводу, что детективы, занимающиеся расследованием убийств, копы до мозга костей, обращаются к глубинным внутренним чувствам и мотивациям, чтобы принимать и выполнять свою всегда трудную работу. Обычно копы бывали двух видов: те, кто считал свою работу искусством или ремеслом, и те, кто считал ее миссией. Десять лет назад Маккалеб отнес Босха к последнему классу. Гарри Босх был миссионером.

Эту мотивацию можно было классифицировать на основании того, что давало им это ощущение предназначения, или миссии. Для некоторых работа казалась почти игрой; у них был какой-то внутренний комплекс, отчего им все время хотелось доказывать, что они лучше, умнее и хитрее своей добычи. Их жизнь была постоянным циклом самоутверждения: отправляя пойманного убийцу за решетку, они как бы унижали его. Другие тоже воображали себя мстителями.

Существовали священные узы между жертвой и копом, которые формировались на месте преступления и не могли быть разорваны. Именно это в конечном счете бросало полицейских в погоню и давало возможность преодолеть все преграды на пути. Маккалеб называл таких копов «ангелами мщения». По его опыту копы-«ангелы» были лучшими следователями, с какими ему случалось работать. Еще он пришел к выводу, что они ближе всего подходят к тому невидимому краю, за которым разверзается бездна.

Десять лет назад Маккалеб отнес Гарри Босха к «ангелам мщения». Теперь ему пришлось задуматься, не подошел ли детектив слишком близко к краю.

Маккалеб закрыл папку и вытащил из сумки две книги по искусству. Обе назывались просто: «Босх». Ту, что побольше – с цветными репродукциями, – написали Р. Х. Марийниссен и П. Руиффелаэре. Автором второй книги, в которой основное место отводилось комментариям к картинам, был Эрик Ларсен.

Маккалеб взял книгу поменьше и начал бегло просматривать комментарии. Он быстро узнал, что, как и сказала Пенелопа Фицджералд, существует множество различных и даже соперничающих мнений об Иеронимусе Босхе. Ларсен приводил цитаты из работ разных ученых; некоторые называли Босха гуманистом, а один считал его членом еретической группы, которая верила, что земля – это настоящий ад, где правит Сатана. Среди ученых велись споры об изначальном смысле некоторых картин, о том, можно ли вообще некоторые картины приписывать Босху, о том, бывал ли художник в Италии и видел ли творения титанов Возрождения, своих современников.

В конце концов Маккалеб закрыл книгу, поняв, что для его целей не так уж важно, что думают исследователи. Если творчество художника является темой разнообразных интерпретаций, то важна единственная интерпретация – человека, который убил Эдварда Ганна. Важно только, что этот человек увидел и усвоил из картин Иеронимуса Босха.

Маккалеб открыл вторую книгу и начал медленно изучать репродукции. В Центре Гетти он торопился, к тому же ему мешало, что он не один.

Маккалеб положил блокнот на подлокотник кушетки, планируя записывать, сколько сов он увидит на картинах, а также описание каждой птицы. Однако быстро понял: на картинах столько мелких деталей, что легко пропустить что-то значительное. Он спустился в переднюю каюту за лупой, которую, когда работал в Бюро, всегда держал в столе для изучения фотографий мест преступлений.

Наклонившись над ящиком, заполненным канцелярскими принадлежностями, Маккалеб почувствовал легкий толчок о борт яхты и выпрямился. «Зодиак» привязан к кормовому подзору, так что лодка тут ни при чем. Затем Маккалеб ощутил движение яхты вверх-вниз, указывающее, что кто-то шагнул на борт. Его разум сосредоточился на двери салона. Он был уверен, что оставил ее незапертой.

Маккалеб заглянул в ящик, в котором только что рылся, и схватил нож для бумаги.

Поднимаясь по ступенькам в камбуз, он оглядел салон. Смотреть мешало отражение в раздвижной двери, но в свете уличных фонарей на кокпите вырисовывался мужской силуэт. Мужчина стоял спиной к салону, словно любуясь городскими огнями на склоне холма.

Маккалеб быстро подошел к раздвижной двери и открыл ее. Нож для бумаги он держал лезвием вверх. Мужчина, стоящий в кокпите, обернулся и уставился на него широко открытыми глазами.

– Мистер Маккалеб, я…

– Все в порядке, Чарли, я просто не знал, кто это.

Чарли был ночным сторожем в канцелярии порта и частенько заглядывал к Бадди Локриджу, когда тот ночевал на яхте. Видимо, Бадди всегда был рад скоротать с ним ночку за пивом. Потому Чарли и приплыл на яхту.

– Я увидел свет и подумал, что Бадди здесь, – сказал он. – Просто хотел заглянуть.

– Нет, Бадди сегодня в Городе. И наверное, не вернется до пятницы.

– Ну и ладно. Я пойду. У вас все в порядке? Это ведь не миссис отправила вас спать на яхту, а?

– Нет, Чарли, все хорошо. Просто надо поработать.

Маккалеб показал ножик, словно это объясняло, чем он занимается.

– Ну и хорошо. Я тогда возвращаюсь.

– Спокойной ночи, Чарли. Спасибо, что заглянул.

Маккалеб вернулся в кабинет. Лупа с подсветкой нашлась на дне ящика.

Следующие два часа он работал с альбомом. Зловещие пейзажи, фантасмагорические демоны, обступающие жертв-людей, снова захватили его. Изучая репродукции, Маккалеб отмечал каждую находку вроде сов закладками, чтобы к ним можно было легко вернуться.

Получился список из шестнадцати изображений сов и еще дюжины совоподобных существ или конструкций. Совы были темного цвета и таились на всех картинах, подобно стражам наказания и рока. Маккалеб смотрел на них и не мог не думать о сходстве совы с детективом. Оба ночные существа, оба стражи и охотники – непосредственные наблюдатели за злом и болью, которые люди и животные причиняют друг другу.

Но самой значительной находкой, которую Маккалеб сделал, изучая картины, оказалась не сова. Скорее это была человеческая фигура. Открытие он совершил, рассматривая с подсвеченной лупой центральную часть триптиха «Страшный суд». Перед изображением адской печи, куда бросали грешников, несколько связанных жертв ожидали, когда их расчленят и сожгут. Среди этой группы Маккалеб нашел изображение обнаженного мужчины со связанными за спиной руками и ногами. Конечности грешника были стянуты в вывернутое положение эмбриона – очень похожее на то, что он видел на видеокассете и фотографиях с места преступления.

Маккалеб пометил находку закладкой и закрыл книгу. Зачирикал лежащий рядом на кушетке сотовый телефон.

Звонила Грасиела.

– Уже полночь. Я думала, ты сегодня вернешься.

– Да-да. Я как раз закончил и собираюсь.

– Хорошо, скоро увидимся.

– Да, скоро.

Маккалеб решил оставить все на яхте, посчитав, что нужно прочистить мозги перед завтрашним днем. Если тащить папки и огромные книги с собой, тяжелые мысли, преследовавшие его весь день, не дадут отдыха. Маккалеб запер яхту и повел «Зодиак» к лодочной пристани. В конце пирса он забрался в тележку для гольфа, проехал через безлюдный деловой район и поднялся по склону холма к дому. Несмотря на попытки отвлечься, мысли сосредоточились на бездне, где существа с острыми клювами, когтями и ножами вечно мучили падших.

Пока ясно лишь одно. Из Босха получился бы хороший художник. Он знал свое дело. Он разбирался в кошмарах, что бурлят в умах большинства людей. А также в тех, что иногда выплескиваются наружу.

15

Вступительные речи на процессе Дэвида Стори откладывались, так как юристы за закрытыми дверями спорили с судьей из-за последних ходатайств.

Босх сидел за столом обвинения и ждал. Он старался отвлечься от всех внешних раздражителей, включая бесплодные поиски Аннабел Кроу накануне вечером.

В конце концов в десять сорок пять юристы вошли в зал суда и направились каждый к своему месту. Потом привели обвиняемого – сегодня на нем был костюм, который, судя по виду, обошелся бы в три полицейские зарплаты, – и наконец судья Хоктон занял свое место.

Пора было начинать. Босх почувствовал, что напряжение в зале суда заметно усилилось. Лос-Анджелес поднял или, лучше сказать, опустил уголовное судопроизводство до уровня всемирного развлечения, однако главные действующие лица в зале суда никогда это так не воспринимали. Они были настроены весьма серьезно, и, возможно, на нынешнем процессе более чем когда-либо ощущалась враждебность между двумя противостоящими лагерями.

Судья приказал полицейскому, выполняющему функции судебного пристава, ввести присяжных. Босх встал и вместе со всеми смотрел, как присяжные молча входят по одному и занимают свои места. Ему показалось, что он видит возбуждение на некоторых лицах. Отбор членов жюри тянулся две недели. Взгляд Босха поднялся от них к двум камерам, установленным на стене над скамьей присяжных. Они давали полный обзор зала суда – кроме самих заседателей.

Когда все сели, Хоктон откашлялся и наклонился вперед к микрофону, глядя на присяжных:

– Дамы и господа, внимание!

Послышалось ответное бормотание, и Хоктон кивнул.

– Приношу извинения за задержку. Пожалуйста, помните, что судебная система в основном осуществляется юристами. И как таковая она осуществляется ме-е-е-е-е-едленно.

В зале раздались вежливые смешки. Босх заметил, что юристы – и обвинитель, и защитник – послушно присоединились к этому смеху. По опыту он знал, что на открытом судебном заседании юристы всегда смеются шуткам судьи.

Босх глянул налево, поверх стола защиты. На второй скамье присяжных теснились представители СМИ. Лица многих репортеров были знакомы по телевизионным новостям и пресс-конференциям.

Осмотрев весь зал, он увидел, что скамьи для публики плотно забиты зрителями – кроме ряда позади защитников. Там в непринужденных позах сидели несколько человек, выглядевших так, словно они все утро провели в гримерной. Босх предположил, что это некие знаменитости; с голливудским миром он знаком не был и не мог никого опознать. Он уже хотел наклониться к Дженис Лэнгуайзер и спросить, однако передумал.

– Нам в последнюю минуту потребовалось прояснить некоторые детали, – продолжал судья, обращаясь к присяжным. – Но теперь мы готовы. Начнем со вступительных речей. Я должен предостеречь вас: это не изложение фактов, а скорее изложение того, что каждая из сторон считает фактами и что они постараются обосновать во время процесса. Не надо думать, что заявления содержат какие-то доказательства. Все это будет позже. Так что слушайте внимательно, но сохраняйте объективность, потому что многое еще остается неизвестным. А теперь мы начнем с обвинителя и, как всегда, последнее слово предоставим защите. Мистер Крецлер, прошу.

Главный обвинитель встал и направился к трибуне, установленной между столами защиты и обвинения. Он кивнул присяжным и представился как Роджер Крецлер, заместитель окружного прокурора, назначенный в отдел особо тяжких преступлений. Это был высокий, сухопарый человек с рыжеватой бородой, короткими темными волосами и в очках без оправы. Ему было по меньшей мере сорок пять лет. Босх считал Крецлера не особенно приятным, однако весьма квалифицированным. И факт, что Крецлер все еще оставался в сфере обвинения, когда другие ровесники уходили в более высокооплачиваемые корпоративный или адвокатский миры, делал его весьма незаурядной фигурой.

Босх подозревал, что личной жизни у Крецлера просто нет. По ночам перед процессом, когда к Босху обращались за разъяснениями по возникающим вопросам о расследовании, звонок всегда шел с телефона в кабинете Крецлера.

Крецлер представил второго обвинителя, Дженис Лэнгуайзер, также из отдела особо тяжких преступлений, и главного следователя – детектива третьего класса департамента полиции Лос-Анджелеса Гарри Босха.

– Я собираюсь говорить коротко и ясно, чтобы мы могли быстрее перейти к фактам, как правильно указал судья Хоктон. Дамы и господа, история, которую вы услышите, несомненно, имеет внешние признаки звездности. Ее событийный статус написан крупными буквами. Да, обвиняемый, Дэвид Н. Стори, наделен властью и положением в обществе в этом помешавшемся на знаменитостях веке, в котором мы живем. Однако, если убрать внешние признаки власти и роскоши – что, обещаю вам, мы сделаем за следующие несколько дней, – у нас останется нечто столь же фундаментальное, сколь и слишком обыкновенное. Простое дело об убийстве.

Крецлер сделал эффектную паузу. Босх посмотрел на присяжных. Все взгляды были устремлены на обвинителя.

– Человек, которого вы видите за столом защиты, Дэвид Н. Стори, провел вечер двенадцатого октября прошлого года в обществе двадцатитрехлетней женщины по имени Джоди Кременц. И после вечера, включавшего премьеру его нового фильма и прием, он увез ее к себе домой в Голливуд-Хиллс, где они вступили в половые сношения по обоюдному согласию. Не думаю, что защита будет оспаривать сей факт. Мы здесь не из-за этого. Нас привело сюда то, что произошло во время или после секса. Утром тринадцатого октября Джоди Кременц была найдена удавленной в ее собственной постели в маленьком доме, где она жила вместе с еще одной актрисой.

Крецлер перевернул страницу лежащего передним на трибуне блокнота, хотя Босху, а возможно, и всем остальным, было ясно, что речь выучена наизусть и отрепетирована.

– Во время этого процесса штат Калифорния докажет, что именно Дэвид Стори лишил жизни Джоди Кременц в момент ожесточенного сексуального неистовства, а потом перенес или организовал перенос тела из своего дома в дом жертвы. Он уложил тело так, чтобы смерть выглядела случайной. И затем использовал свою власть и положение, чтобы помешать расследованию преступления полицией Лос-Анджелеса. Мистер Стори, в прошлом которого, как вы узнаете, немало случаев жестокого обращения с женщинами, был так уверен в своей безнаказанности, что…

Крецлер выбрал этот момент, чтобы устремить на обвиняемого презрительный взгляд. Стори не мигая смотрел прямо перед собой, и обвинитель в конце концов снова обернулся к присяжным.

– …скажем так, в минуту откровенности фактически похвалялся перед главным следователем по делу, детективом Босхом, что именно так и будет – он останется безнаказанным, ему все сойдет с рук.

Крецлер откашлялся – знак того, что он готов закончить.

– Мы собрались здесь, дамы и господа из жюри присяжных, чтобы добиться справедливости для Джоди Кременц. Чтобы гарантировать, что ее убийца не уйдет от ответственности. Штат Калифорния просит, я лично прошу, чтобы вы внимательно слушали во время процесса и беспристрастно оценили доказательства. Если вы сделаете это, можно не сомневаться, что справедливость восторжествует. Для Джоди Кременц. Для всех нас.

Обвинитель забрал блокнот с трибуны и повернулся, чтобы сесть на место. Потом остановился, словно ему только что пришла в голову новая мысль. Босху это показалось хорошо отрепетированным ходом. Пожалуй, присяжные тоже так решат.

– Я тут вот о чем подумал. Все мы помним недавнюю историю, когда наша полиция подвергалась испытанию в таких же привлекающих внимание делах. Не нравится известие – надо во что бы то ни стало застрелить вестника. Любимейший из приемов защиты. Я хочу, чтобы все вы пообещали себе, что останетесь бдительными и не потеряете из виду цель, ибо цель наша – правда и справедливость. Не дайте ввести себя в заблуждение. Не дайте повести себя в неверном направлении. Доверьтесь своему чувству истины – и вы найдете путь.

Крецлер вернулся на место и сел. Босх заметил, как Лэнгуайзер пожала ему руку – тоже часть хорошо отрепетированной игры.

Судья объявил присяжным, что в связи с краткостью обращения обвинителя перерыва не будет и процесс сразу перейдет к речи защитника. Впрочем, перерыв все равно наступил довольно скоро, ибо Фауккс встал, подошел к трибуне… и потратил на обращение к присяжным еще меньше времени, чем Крецлер.

– Знаете, дамы и господа, разговор насчет того, чтобы убивать вестника, не убивать вестника… Позвольте мне кое-что сказать. Все эти красивые слова, которые вы тут услышали под конец от мистера Крецлера… Уверяю вас, каждый обвинитель в этом здании говорит такие слова в начале каждого процесса. По-моему, эти слова напечатаны на карточках, которые они носят в бумажниках.

Крецлер встал и выразил протест против того, что он назвал «грубым утрированием», и Хоктон сделал Фаукксу замечание, однако заметил обвинителю, что тот мог бы эффективнее использовать свои доводы. Фауккс быстро продолжил:

– Если я позволил себе лишнее, прошу прощения. Я знаю, что для обвинителей и полиции эта тема весьма болезненная. Но, граждане, я хочу сказать только одно. Дыма без огня обычно не бывает. И во время этого процесса мы попытаемся найти дорогу в этом дыму. Не обязательно, что мы придем к огню, но знаю доподлинно: мы обязательно придем к заключению, что этот человек… – он повернулся и решительно указал на своего клиента, – этот человек, Дэвид Н. Стори, вне всяких сомнений, не виновен в преступлении, в котором его обвиняют. Да, он человек, наделенный властью и положением, но помните, быть таким не преступление. Да, он знаком кое с кем из знаменитостей, однако когда я в последний раз заглядывал в журнал «Пипл», это тоже еще не считалось преступлением.

Далее. Возможно, подробности частной жизни и склонности мистера Стори покажутся вам неприятными. Мне, например, кажутся. Но помните, что на данном судебном разбирательстве его обвиняют не в этом. Здесь разбирается дело об убийстве. Не более и не менее. И в предъявленном преступлении Дэвид Стори не виновен. Что бы ни говорили вам мистер Крецлер, мисс Лэнгуайзер, детектив Босх и их свидетели, в деле нет абсолютно никаких доказательств вины.

После того как Фауккс поклонился присяжным и сел, судья Хоктон объявил перерыв до начала свидетельских показаний во второй половине дня.

Босх смотрел, как присяжные по одному выходят через дверь. Некоторые оглядывались через плечо на зал суда. Выходившая последней заседательница – чернокожая женщина лет пятидесяти – посмотрела прямо на Босха. Он опустил глаза и сразу же пожалел об этом. Когда Босх снова поднял взгляд, она исчезла.

16

На процессе объявили перерыв, и Маккалеб выключил телевизор. Он не хотел слушать комментарии «говорящих голов». С его точки зрения, по очкам выиграла защита. Фауккс сделал прекрасный ход, сказав присяжным, что тоже находит личную жизнь и привычки клиента отвратительными. Он как бы говорил им, что раз он может терпеть такое, то и они смогут. Он напоминал: на процессе речь идет о лишении жизни, а не о том, как некий человек проводит время.

Маккалеб снова занялся подготовкой к встрече с Джей Уинстон. После завтрака он вернулся на яхту, собрал бумаги и книги. Теперь, вооружившись ножницами и клейкой лентой, Терри сочинял речь, которая, как он надеялся, не только произведет на Уинстон впечатление, но и убедит ее в том, во что Маккалеб сам с трудом поверил. Некоторым образом работа над речью была генеральной репетицией изложения дела. В этом отношении Маккалеб посчитал, что с большой пользой потратил время. Он смог увидеть логические несостыковки и подготовить ответы на вопросы, которые ему обязательно задаст Уинстон.

Пока он размышлял, что именно сказать Уинстон, та позвонила на сотовый:

– Похоже, по сове у нас прорыв.

– То есть?

– Дистрибьютору в Миддлтоне кажется, что он знает, откуда она. Место прямо здесь, в Карсоне. Называется «Берд-Барьер».

– Почему он так считает?

– Курт послал по факсу фото нашей птички, и человек из Огайо, с которым он разговаривал, заметил, что низ фигурки открыт.

– Хорошо. И что это означает?

– Очевидно, обычно их делают с закрытыми подставками, которые можно наполнить песком, чтобы птица удержалась на ветру, под дождем и так далее.

– Понимаю.

– У них есть один оптовик, «Берд-Барьер», который берет птиц с полой подставкой и прилаживает на какие-то ухающие штуковины.

– Что значит «ухающие»?

– Ну, как настоящие совы. Наверное, это действительно помогает отпугивать птиц. Знаешь, какой слоган у «Берд-Барьер»? «Номер один, когда доходит до птиц, идущих под номером два». Клево, а? Вот так они отвечают по телефону.

Разум Маккалеба работал слишком быстро, чтобы заметить юмор. Он не засмеялся.

– Это в Карсоне?

– Да, недалеко от тебя. Сейчас мне пора на встречу, но я собиралась удрать пораньше, чтобы повидаться с тобой. Хочешь встретиться там? Ты успеешь?

– Было бы неплохо.

Уинстон дала ему адрес, и они договорились встретиться в два. Она сказала, что президент компании, человек по имени Камерон Риддел, согласился принять их.

– Ты везешь с собой сову? – спросил Маккалеб.

– Ну, знаешь ли, Терри! Я уже двенадцать лет как детектив.

– Прости.

– Увидимся в два.

Закончив разговор, Маккалеб достал из морозилки оставшийся тамаль, разогрел в микроволновке, потом завернул в фольгу и положил в кожаную сумку, чтобы съесть по пути через залив. Заглянул к дочери – та в большой комнате спала на руках у приходящей няни, миссис Перес. Маккалеб погладил малышку по щеке и ушел.

* * *

«Берд-Барьер» находился в районе больших дорогих магазинов, охватывающем восточную сторону шоссе 405 как раз возле аэродрома, где привязан аэростат «Гудьир». Аэростат был на своем месте, и Маккалеб разглядел канаты, которые удерживали его на ветру. Войдя через стеклянную дверь в «Берд-Барьер», он попал в небольшую приемную, где уже находилась Джей. На полу рядом со стулом стояли портфель и картонная коробка, запечатанная сверху красной лентой с надписью «УЛИКА».

Уинстон сразу же встала и подошла к приемному окошку, за которым сидел молодой человек с телефонной гарнитурой.

– Вы можете сказать мистеру Ридделу, что мы здесь?

Молодой человек, по-видимому, администратор, кивнул.

Через несколько минут их провели в кабинет Камерона Риддела. Маккалеб нес коробку. Уинстон представилась, назвав Маккалеба коллегой. Это в некотором роде соответствовало истине, а также скрывало его статус.

Риддел оказался симпатичным мужчиной лет тридцати пяти, который явно очень хотел помочь расследованию. Уинстон достала из портфеля пару латексных перчаток, надела, потом провела ключом по красной ленте на коробке и открыла ее. Вынула сову, поставила на стол.

– Что вы можете рассказать нам об этой птице, мистер Риддел?

Риддел, не выходя из-за стола, наклонился, чтобы рассмотреть сову.

– Можно дотронуться до нее?

– Вот, наденьте.

Уинстон открыла портфель, достала из картонной упаковки еще пару перчаток и подала Ридделу. Маккалеб просто наблюдал, решив не высовываться, если Уинстон не попросит об этом и если не упустит в разговоре чего-то важного. Риддел с трудом натягивал перчатки.

– Простите, – сказала Уинстон. – Они среднего размера. Вам, видимо, нужны побольше.

Справившись с перчатками. Риддел поднял сову обеими руками и начал разглядывать нижнюю часть. Заглянул в полую пластмассовую формочку, потом подержал птицу прямо перед собой, по-видимому, разглядывая нарисованные глаза. Потом поставил сову на угол стола и вернулся на свое место. Сел и нажал кнопку селекторной связи:

– Моник, это Камерон. Принесите, пожалуйста, одну из ухающих сов с линии сюда ко мне. Если можно, сейчас.

– Уже иду.

Риддел снял перчатки и размял пальцы. Потом посмотрел на Уинстон, видимо, понимая, что она главная. Указал на сову:

– Да, это наша, но ее… Не знаю, какое слово употребили бы вы. Ее изменили, модифицировали. Мы не продаем их такими.

– Какими «такими»?

– Ну, Моник принесет одну, и вы сами увидите, но, по существу, эту немножко перекрасили и убрали ухающий механизм. А еще мы вот здесь, сзади, – он показал на подставку, – приклеиваем свой ярлык. Его нет.

– Давайте начнем с окраски, – сказала Уинстон. – Что сделано?

Не успел Риддел ответить, как в дверь постучали, и женщина внесла еще одну сову, завернутую в целлофан. Риддел попросил ее поставить птицу на стол и снять упаковку. Маккалеб заметил, как она поморщилась, увидев черные глаза совы, которую принесла Уинстон. Риддел поблагодарил ее, и сотрудница вышла.

Маккалеб изучал сидящих бок о бок сов. Их сова была темнее. У совы из «Берд-Барьер» перья были пяти цветов, включая белый и голубой, а также янтарного цвета глаза из светоотражающей пластмассы с черными зрачками. А новая сова сидела на черной пластмассовой подставке.

– Как видите, ваша сова перекрашена, – сказал Риддел. – Особенно глаза. Если их так покрасить, теряется нужный эффект. Эти глаза называются «фольгированно-отражающие». Слой фольги в пластмассе улавливает свет, и кажется, будто глаза движутся.

– И птицы считают их настоящими.

– Точно. При перекраске эффект теряется.

– Вряд ли человека, перекрасившего сову, беспокоили птицы. Какие еще отличия?

Риддел покачал головой.

– Оперенье сделано немного темнее. Да вы сами видите.

– Да. И вы сказали, что вынут механизм. Какой механизм?

– Мы получаем из Огайо заготовки, красим и прилаживаем один из двух механизмов. Здесь вы видите нашу стандартную модель.

Риддел поднял сову и показал им нижнюю часть. Черная пластмассовая подставка повернулась, как на шарнире. Раздался пронзительный крик.

– Слышите?

– Да. Этого достаточно, мистер Риддел.

– Простите. Понимаете, сова сидит на подставке и реагирует на ветер. Поворачиваясь, она издает звук, как настоящий хищник. Это хорошо работает, пока дует ветер. Еще у нас есть дорогая модель с усовершенствованным механизмом. Туда вставлен динамик, который издает крики хищных птиц вроде ястребов. Без всякого ветра.

– А можно получить птицу без этих вставок?

– Да, можно купить замену, которая подходит к нашим подставкам, в случае если сова повреждена или пропала. Под воздействием солнца, ветра и воды краска сохраняется года два-три, а потом сова частично теряет эффективность. Тогда надо перекрасить ее либо просто купить новую. Заготовка – самая дешевая часть комплекта.

Уинстон посмотрела на Маккалеба. Ему было нечего добавить к избранной ею линии расспросов. Он просто кивнул, и она снова повернулась к Ридделу:

– Что же, пожалуй, еще мы хотели бы узнать, возможно ли проследить историю этой птицы.

Риддел долго смотрел на сову, словно она могла ответить на вопрос.

– Ну, это, пожалуй, трудно. Товар массовый. Мы продаем несколько тысяч в год. Отправляем в розничные точки, продаем по почте и через Интернет. – Он щелкнул пальцами. – Хотя есть один момент…

– Какой же?

– В прошлом году заготовку изменили. В Китае. Они провели какие-то исследования и решили, что рогатая сова представляет бóльшую угрозу для других птиц, чем круглоголовая. И сделали рожки.

– Простите, мистер Риддел, я что-то не улавливаю.

Он поднял палец, словно прося ее минутку подождать. Потом выдвинул ящик стола и порылся в бумагах. Наконец нашел каталог и начал быстро переворачивать страницы. Маккалеб понял, что основным бизнесом «Берд-Барьер» были не пластмассовые совы, а крупные, отпугивающие птиц системы, включающие сети, проволоку и шипы. Риддел нашел страницу с пластмассовыми совами и повернул каталог так, чтобы его видели Уинстон и Маккалеб.

– Это прошлогодний каталог, – сказал он. – Видите, у совы круглая голова. Новые появились в июне, месяцев семь назад. Теперь у нас вот такие.

Он указал на двух сов на столе.

– Перья на голове поднимаются вверх двумя остриями или ушами. Торговый представитель сказал, что это рожки и что этот вид сов иногда называют дьяволовой совой.

Уинстон бросила взгляд на Маккалеба. Тот на мгновение поднял брови.

– Так вы говорите, что наша сова была заказана или куплена после июня, – сказала она Ридделу.

– Скорее после августа, а может быть, и сентября. Изменили их в июне, но новые заготовки мы получили, вероятно, к концу июля. А сначала мы распродали имеющийся запас круглоголовых сов.

Потом Уинстон спросила Риддела об учете продаж и установила, что вся информация о заказах по почте и продажах через Интернет хранится в компьютерах компании. Вот только учет продаж по розничным торговым точкам явно не велся. Риддел повернулся к компьютеру на столе и ввел несколько команд. Потом указал на экран, хотя оттуда, где стояли Маккалеб и Уинстон, ничего видно не было.

– Та-ак, я запросил продажи этих артикулов с августа.

– Артикулов?

– Да, для стандартных и дорогих моделей, а потом заготовки на замену. Ага, мы сами продали всего четыреста четырнадцать. Еще поставили ровно шестьсот розничным торговцам.

– Значит, через вас мы можем отследить по крайней мере четыреста четырнадцать штук.

– Точно.

– У вас тут есть имена и адреса покупателей сов?

– Да.

– И вы готовы поделиться с нами информацией без судебного требования?

Риддел нахмурился, словно вопрос был нелепым:

– Вы сказали, что расследуете убийство, верно?

– Верно.

– Нам не нужно судебное требование. Если мы можем помочь, мы охотно поможем.

– Спасибо, мистер Риддел.

* * *

Они сидели в машине Уинстон и просматривали компьютерные распечатки, которыми снабдил их Риддел. Коробка с совой стояла на сиденье между ними. Распечаток было три: по дорогим, стандартным и сменным совам. Маккалеб взялся за список сменных, потому что нутром чуял, что сова из квартиры Эдварда Ганна была куплена специально для оформления места убийства и потому никакие дополнительные механизмы не требовались. К тому же сменные совы были гораздо дешевле.

– Надеюсь, мы кого-нибудь здесь найдем, – сказала Уинстон, пробегая глазами список покупателей стандартной модели сов. – Потому что выслеживание покупателей через склады «Хоумдипо»[16] и прочих розничных торговцев будет означать судебные требования, юристов и… эй, тут Центр Гетти. Они заказали четыре штуки.

Маккалеб посмотрел на нее, подумал, затем пожал плечами и вернулся к списку. Уинстон тоже двинулась дальше, продолжая перечислять трудности, с которыми они столкнутся, если придется обращаться к розничным точкам, где продавали рогатых сов. Маккалеб перестал обращать на нее внимание, когда добрался до третьего от конца имени в списке. Он провел пальцем по строчке, где были указаны адрес, куда отправили сову, способ оплаты, источник заказа и имя человека, получившего заказ.

Уинстон сразу насторожилась:

– Что?

Маккалеб протянул ей распечатку и указал на строчку:

– Вот покупатель. Джером Ван Акен. Накануне Рождества он отправил птичку на адрес Ганна. Заказ оплачен денежным почтовым переводом.

Уинстон взяла у него распечатку и начала читать.

– Отправлено на Суицер-авеню некоему Лубберту Дасу для передачи Эдварду Ганну. Лубберт Дас. При расследовании никакого Лубберта Даса не возникало. И я не помню такого имени в списке жильцов. Можно позвонить Роршаку и узнать, был ли у Ганна когда-либо сосед с таким именем.

– Не трудись. Лубберт Дас никогда там не жил.

Уинстон оторвалась от списка и посмотрела на него:

– Ты знаешь, кто такой Лубберт Дас?

– Вроде того.

Она нахмурилась.

– Вроде того? Вроде того? А как насчет Джерома Ван Акена?

Маккалеб кивнул. Уинстон, бросив листы на стоящую между ними коробку, посмотрела на коллегу со смесью любопытства и раздражения:

– Что ж, Терри, по-моему, пора тебе рассказать мне, что ты знаешь.

Маккалеб снова кивнул и взялся за ручку дверцы.

– Почему бы нам не перебраться на мою яхту? Мы можем поговорить там.

– Почему бы нам не поговорить прямо здесь, прямо сейчас, черт побери?

Маккалеб попытался улыбнуться.

– Потому что нужна, так сказать, аудиовизуальная демонстрация.

Он открыл дверцу, вышел, потом оглянулся:

– Встретимся там, хорошо?

Уинстон покачала головой:

– Очень надеюсь, что у тебя все-таки есть для меня психологический портрет.

Теперь головой покачал Маккалеб:

– У меня пока его нет, Джей.

– Что же тогда у тебя есть?

– Подозреваемый.

Он закрыл дверцу и направился к своей машине, слыша, как она бормочет проклятия. Вдруг какая-то тень пала на него и на всю стоянку. Маккалеб поднял голову. В небе, полностью затмевая солнце, плыл гудьировский аэростат.

17

Они встретились снова через пятнадцать минут на «Попутной волне». Маккалеб вытащил кока-колу и предложил Уинстон сесть в мягкое кресло у кофейного столика в салоне. Еще на стоянке он попросил ее принести с собой на лодку пластмассовую сову. Теперь Маккалеб при помощи двух бумажных полотенец вынул птицу из коробки и поставил на стол перед Уинстон. Детектив наблюдала за ним, поджав губы. Маккалеб сказал, что понимает ее гнев: ею манипулируют в ее собственном деле, однако добавил, что все вернется под ее контроль, как только он покажет находки.

– Знаешь, Терри, лучше бы им быть чертовски хорошими.

Маккалеб вспомнил, как когда-то написал на клапане папки дела, по которому они впервые работали вместе, что в условиях стресса Уинстон склонна к употреблению ругани. Еще он тогда записал, что она умна и обладает интуицией. Оставалось надеяться, что эти качества не изменились.

Он отошел к стойке, где ждали подготовленные материалы. Взял верхний лист и, отодвинув распечатку из «Берд-Барьер», положил его на кофейный столик рядом с пластмассовой совой.

– Как, по-твоему, это наша птица?

Уинстон наклонилась вперед, чтобы рассмотреть цветную репродукцию: увеличенный фрагмент картины Босха «Сад наслаждений» с обнаженным мужчиной, обнимающим темную сову с сияющими черными глазами. Маккалеб вырезал его и другие фрагменты из книги Марийниссена и Руиффелаэре. Он наблюдал, как взгляд Уинстон переходит с пластмассовой совы на фрагмент картины и обратно.

– По-моему, очень похоже, – сказала она наконец. – Где ты это взял? В Центре Гетти? Тебе следовало бы рассказать мне об этом еще вчера, Терри. Какого черта тут происходит?

Маккалеб поднял руки:

– Я все объясню. Только позволь мне показать тебе это так, как я хочу. Потом я отвечу на все твои вопросы.

Уинстон махнула рукой, нехотя соглашаясь. Маккалеб вернулся к стойке, взял второй лист и положил перед ней.

– Художник тот же, картина другая.

Уинстон посмотрела. Это был фрагмент «Страшного суда», изображающий ожидающего отправки в ад грешника, связанного в вывернутой позе эмбриона.

– Ну, хватит. Кто это рисовал?

– Через минуту скажу.

Он вернулся к стойке и подготовленным материалам.

– Этот тип еще жив? – спросила она вслед.

Маккалеб принес третий лист и положил на столик рядом с двумя первыми.

– Умер лет пятьсот назад.

– Иисусе!..

Уинстон взяла третий лист и внимательно рассмотрела. Это была репродукция столешницы «Семь смертных грехов».

– Подразумевается око Божье, видящее все грехи мира, – объяснил Маккалеб. – Узнаешь слова в центре, вокруг радужной оболочки?

– Берегись, берегись… – прошептала она. – Обалдеть! Кто это?

Маккалеб в четвертый раз подошел к стойке и принес еще одну репродукцию картины из альбома Босха.

– «Операция глупости». В средние века существовало поверье, что операция по извлечению камня из мозга излечивает от глупости и лживости. Обрати внимание на место надреза.

– Обратила, обратила. Точно как у нашего парня. А что тут написано?

Уинстон провела пальцем по надписи на черном поле, обрамляющем круглую картину. Некогда ее витиевато выписали золотом, но время не пощадило краску, и теперь слова были почти неразборчивы.

– Переводится это так: «Мастер, удали камень. Меня зовут Лубберт Дас». В статьях о художнике, написавшем эту картину, говорится, что в то время Луббертом в насмешку называли бестолкового, неуклюжего или просто слабоумного человека.

Уинстон положила лист на остальные и подняла руки.

– Ладно, Терри, хватит. Кто был этот художник и кто тот подозреваемый, о котором ты говорил?

Маккалеб кивнул. Пора.

– Художника звали Джером Ван Акен. Он голландец, считается одним из великих мастеров северного Возрождения. Картины его мрачны, заполнены чудовищами и демонами. И совами тоже. Множеством сов. В литературе сказано, что совы на его картинах символизируют все: от зла до обреченности рода людского на погибель.

Перебрав листы на кофейном столике, он вытащил фрагмент с мужчиной, обнимающим сову.

– То, что человек обнимает зло – дьяволову сову, если использовать описание мистера Риддела, – неизбежно ведет в ад. Вот вся картина.

Маккалеб принес со стойки полный вариант «Сада наслаждений». И следил за взглядом Уинстон, когда она рассматривала картину. Отвращение и восхищение.

Он указал на четырех сов, которых нашел на картине, включая и ту, что была на фрагменте.

Внезапно Уинстон отложила репродукцию и посмотрела на него:

– Погоди минуту. Я точно уже видела это. В книге или, может быть, на занятиях по искусству, которые посещала в Калифорнийском государственном университете. Но, по-моему, я никогда не слышала о Ван Акене. Это он рисовал?

Маккалеб кивнул.

– «Сад наслаждений». Рисовал Ван Акен, но ты никогда не слышала о нем, потому что он известен не под настоящим именем. Он использовал латинский вариант имени Джером, а в качестве фамилии взял название родного города Хертогенбоса. Он известен как Иеронимус Босх.

Уинстон долго смотрела на него, пока все детали вставали на места: репродукции, которые ей показал Маккалеб, имена на распечатке, информация по делу Эдварда Ганна.

– Босх, – почти выдохнула она. – А Иеронимус?..

Она не договорила. Маккалеб кивнул:

– Да, это полное имя Гарри.

* * *

Теперь оба расхаживали по салону, опустив головы, но стараясь не сталкиваться. Наверное, стороннему наблюдателю это показалось бы забавным.

– Это уж чересчур, Маккалеб. Ты хоть понимаешь, что говоришь?

– Я хорошо понимаю, что говорю. И не думай, что я не размышлял об этом долго и серьезно, прежде чем высказать вслух. Я считаю его своим другом, Джей. Было… ну, не знаю, когда-то я думал, что мы очень похожи. Но посмотри на эти материалы, посмотри на связи, параллели. Совпадает. Все совпадает.

Маккалеб остановился. Уинстон продолжала ходить.

– Он же коп! Коп, занимающийся расследованием убийств.

– Ты хочешь сказать, что такое невозможно только потому, что он коп? Это же Лос-Анджелес – современный «Сад наслаждений». С теми же соблазнами и демонами. Незачем даже выходить за пределы города, мало ли ты знаешь копов, преступивших черту: торговля наркотиками, ограбления банков, даже убийства.

– Да знаю. Знаю. Просто…

Она не договорила.

– Ты сама понимаешь, что совпадений достаточно, чтобы как минимум приглядеться. Мы…

Уинстон остановилась и посмотрела на него:

– Мы? Забудь об этом, Терри. Я просила тебя посмотреть материалы, а не искать зацепки. Теперь ты вне игры.

– Послушай, если бы я не нашел зацепки, у тебя бы ничего не было. Сова так и сидела бы на крыше другого дома этого самого Роршака.

– И большое тебе спасибо. Но ты штатский. Ты вне игры.

– Я не отступлю, Джей. Это я сунул Босха под микроскоп и теперь не отступлю.

Уинстон тяжело опустилась в кресло.

– Ладно, поговорим, если до этого дойдет. Я еще не убеждена.

– Хорошо. Я тоже.

– Ну, ты устроил замечательное представление, показывая мне картинки и выстраивая свою версию.

– Я говорю только, что Гарри Босх связан с делом. И тут два варианта. Либо он преступник, либо его подставили. Он очень долго был копом?

– Лет двадцать пять – тридцать. Список людей, его стараниями отправившихся в тюрьму, наверное, длиной в ярд. А тех, кто побывал там и вышел, возможно, половина списка. Черт, понадобится год, чтобы разыскать их всех.

Маккалеб кивнул.

– И не думай, что он этого не знает.

Уинстон бросила на него острый взгляд. Маккалеб, опустив голову, снова принялся ходить по салону. После долгого молчания он оглянулся и увидел, что она пристально смотрит на него.

– Что?

– Ты действительно видишь тут Босха, да? Ты знаешь что-то еще.

– Нет, не знаю. Я стараюсь не замыкаться. Надо проверить все возможные дороги.

– Ерунда. Ты едешь по одной-единственной дороге.

Маккалеб не ответил. Он чувствовал себя виноватым и без напоминаний Уинстон.

– Ладно, – сказала она. – Тогда почему бы тебе не рассказать мне все? И не беспокойся, я не буду в претензии к тебе, когда выяснится, что ты ошибся.

Маккалеб остановился и посмотрел на нее.

– Ну же, рассказывай.

Маккалеб покачал головой:

– Я еще не убежден на все сто. Но то, что у нас есть, выходит за рамки случайного стечения обстоятельств. Поэтому надо найти объяснение.

– Так дай мне объяснение, включающее Босха. Я тебя знаю. Ты уже думал об этом.

– Хорошо, но помни, на данном этапе это только теория.

– Помню. Давай.

– Во-первых, детектив Иеронимус Босх верит – нет, твердо знает, – что этот тип, Эдвард Ганн, совершил убийство. Далее. Далее Ганна находят задушенным и связанным, как фигура на картине художника Иеронимуса Босха. Добавь сюда одну пластмассовую сову и по крайней мере полдюжины других точек совпадения между двумя Босхами, не считая имени. Такие вот дела.

– Какие «такие»? Совпадения не означают, что убил Босх. Ты сам сказал: кто-то мог устроить, чтобы мы нашли все это и свалили на Босха.

– Не знаю, в чем тут дело. Наверное, интуиция. Есть в Босхе что-то… что-то эдакое. – Ему вспомнились слова Фосскюхлера о картинах. – Тьма чернее ночи.

– То есть?

Маккалеб отмахнулся от вопроса. Он взял со стола фрагмент с совой в объятиях человека и поднес репродукцию к лицу Уинстон.

– Посмотри на эту тьму. В глазах. В Гарри есть что-то такое же.

– Какая жуть, Терри! Ты что говоришь – что в прошлой жизни Гарри Босх был картиной? Господи, сам послушай, что ты несешь!

Маккалеб положил лист и отошел от нее, качая головой.

– Я не знаю, как сказать. Просто есть тут что-то. Совпадает не только имя. – Он сделал жест, словно отмахиваясь от мысли.

– Хорошо, поехали дальше, – сказала Уинстон. – Почему сейчас, Терри? Если это Босх, то почему сейчас? И почему Ганн? Он ушел от Гарри шесть лет назад.

– Интересно. Ты сказала «ушел от Гарри». Не от правосудия.

– Я ничего такого не имела в виду. Тебе просто нравится толковать…

– Почему сейчас? Кто знает? Но была та очередная встреча ночью в вытрезвителе, а до этого в октябре и другие – еще раньше. Каждый раз, когда Ганн оказывался за решеткой, Босх был тут как тут.

– В ту последнюю ночь Ганн был слишком пьян.

– Кто это говорит?

Уинстон кивнула. О встрече в вытрезвителе они знали только от Босха.

– Ну, хорошо. Но почему Ганн? Я не хочу выносить оценку убийце или его жертве, но послушай, этот тип зарезал проститутку в дешевом мотеле. Мы все знаем, что одни люди значат больше, чем другие, и эта была не из значительных. Если ты читал материалы, то видел – даже родная семья не интересовалась ею.

– Значит, что-то упущено, чего-то еще мы не знаем. Потому что Гарри интересовался. Не думаю, что он из тех, кто вообще считает один случай, одного человека важнее другого. Есть в Ганне что-то, чего мы пока не понимаем. Должно быть. Шесть лет назад этого хватило, чтобы Гарри вышвырнул своего лейтенанта в окно. Его тогда отстранили от дела. Этого ему хватило, чтобы навещать Ганна каждый раз, когда тот прокалывался и попадал в камеру. – Маккалеб кивнул. – Нам надо найти спусковой крючок. Стресс-фактор. То, что спровоцировало действия сейчас, а не год или, скажем, два назад.

Уинстон резко встала.

– Прекрати говорить «мы»! И ты все время кое-что забываешь. Зачем бы такому человеку, копу-ветерану и специалисту по убийствам, убивать этого типа и оставлять указывающие на него же улики? Это бессмысленно для Гарри Босха. Он бы действовал умнее.

– Только с данной точки зрения. А ты забываешь, что сам акт убийства является признаком аберрантного, отклоняющегося от нормального мышления. Если Гарри Босх сбился с пути и свалился в канаву – в бездну, – то нельзя ничего утверждать о его мышлении или планировании убийства. И оставление этих меток могло быть симптоматическим.

Она отмахнулась от объяснения.

– В Квонтико любят такие пляски. Слишком много бессмыслицы.

Уинстон взяла со стола репродукцию «Сада наслаждений», снова внимательно рассмотрела.

– Я говорила с Гарри об этом деле две недели назад. Ты разговаривал с ним вчера. Он не лез на стены, не кипел от злости. А посмотри на нынешний процесс. Гарри холоден, спокоен и собран. Знаешь, как его называют некоторые парни в управлении? Ковбой Мальборо.

– Н-да, он бросил курить. И может быть, дело Стори и стало стресс-фактором. Большое давление. Оно должно откуда-то исходить.

Маккалеб видел, что Уинстон не слушает. Ее взгляд привлекло что-то на картине. Она отложила лист и взяла фрагмент с темной совой в объятиях обнаженного мужчины.

– Позволь задать вопрос, – сказала она. – Если наш парень послал сову жертве прямо из этого магазина, то как, мать твою, она оказалась так мило раскрашенной?

Маккалеб кивнул:

– Хороший вопрос. Наверное, он разрисовал ее прямо на месте. Может быть, пока наблюдал, как Ганн борется за жизнь.

– В квартире не найдено никаких красок. Помойку возле дома мы тоже проверили. Краски я не видела.

– Он принес ее с собой и выбросил где-то в другом месте.

– Или планирует использовать ее снова, в следующий раз.

Уинстон надолго задумалась. Маккалеб ждал.

– Так что мы будем делать? – спросила она наконец.

– Все-таки «мы»?

– Пока. Я передумала. Нельзя выпускать такое на волю. Слишком опасно. Ошибка может стать роковой.

Маккалеб кивнул.

– У вас с напарником есть другие дела?

– Три, включая это.

– Что ж, поручи ему одно из них, а сама работай над этим со мной. Мы будем заниматься Босхом, пока не найдем что-то основательное – в ту или иную сторону, – что ты сможешь предъявить официально.

– И что мне делать? Позвонить Гарри Босху и сказать, что мне надо поговорить с ним как с подозреваемым в убийстве?

– Сначала Босхом займусь я. Будет менее явно, если первый шаг сделаю я. Дай мне прощупать его, и, кто знает, вдруг окажется, что чутье подвело меня. Или, может быть, я найду спусковой крючок.

– Легче сказать, чем сделать. Если мы подойдем слишком близко, он узнает. Я не хочу, чтобы это бумерангом ударило по нам, в особенности по мне.

– Вот здесь я могу пригодиться.

– Да? И как же?

– Я не коп. И смогу подобраться к нему поближе. Мне надо попасть к нему в дом, поглядеть, как он живет. Тем временем ты…

– Погоди минуту. Ты же не собираешься вломиться к нему?

– Нет, ничего незаконного.

– Тогда как ты попадешь в дом?

– Постучу в дверь.

– Удачи. Что ты начал говорить? Что я тем временем?

– Ты прорабатываешь внешнюю линию, всякие очевидности. Отследи денежный перевод за сову. Узнай побольше о Ганне и том убийстве. Узнай об инциденте между Гарри и его старым лейтенантом… и узнай о лейтенанте. Гарри сказал, что этот парень однажды вечером ушел, и его нашли мертвым в тоннеле.

– Черт, помню. Это было связано с Ганном?

– Не знаю. Но Босх вчера сделал какое-то туманное упоминание об этом.

– Я могу навести справки о первом и расспросить о втором. Однако Босх скорее всего пронюхает.

Маккалеб кивнул. Он считал, что придется рискнуть.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто знает его?

Уинстон раздраженно покачала головой.

– Неужели не помнишь? Все копы параноики. Как только я задам вопрос о Гарри Босхе, люди поймут, что мы делаем.

– Не обязательно. Используй дело Стори, оно сейчас у всех на устах. Например, ты видела Гарри по телевизору, и он неважно выглядит. «С ним все в порядке? Что с ним происходит?» В таком духе. Пусть кажется, будто ты сплетничаешь.

Уинстон это не успокоило. Она подошла к раздвижной двери и посмотрела на море, прижавшись лбом к стеклу.

– Я знаю его бывшую напарницу, – сказала она. – Существует такой неформальный женский клуб, собирается раз в месяц. Специалисты по убийствам из всех местных отделений. Нас около дюжины. Бывшая напарница Гарри Киз Райдер как раз перешла из Голливуда в отдел особо опасных преступлений. Большой успех. Мне кажется, они близки; он был для нее вроде наставника. Если немного схитрить…

Маккалеб кивнул.

– Гарри сказал мне, что разведен. Не знаю, давно ли, но ты можешь спросить Райдер о нем, вроде, знаешь, тебе интересно, что он за человек и прочее. Спрашивай что-нибудь такое, и, может быть, она даст тебе стоящую информацию.

Уинстон перевела взгляд на Маккалеба.

– Н-да, она испытает ко мне особенно дружеские чувства, когда узнает, что все это было ерундой и на самом деле я копала под ее бывшего напарника. Ее наставника.

– Если она хороший коп, она поймет. Ты должна либо обелить его, либо арестовать, и в обоих случаях хочешь сделать это как можно тише.

Уинстон снова посмотрела на дверь.

– Мне нужно иметь возможность отмежеваться.

– В смысле?

– В смысле, если дело лопнет, мне нужно иметь возможность выйти из игры.

Маккалеб кивнул. Ему хотелось бы, чтобы Уинстон не говорила этого, но он понимал, что ей надо подстраховаться.

– Предупреждаю тебя сразу и откровенно, Терри. Если все полетит к черту, будет считаться, что зарвался ты. Я просто попросила тебя просмотреть материалы, а ты занялся этим сам по себе. Прости, я должна подстраховаться.

– Я понимаю, Джей. И все-таки рискну.

18

Уинстон долго молчала, через стеклянную дверь салона глядя на воду. Маккалеб чувствовал, что она что-то решает в душе, и просто ждал.

– Расскажу тебе одну историю о Гарри Босхе, – сказала она наконец. – Впервые я столкнулась с ним года четыре назад на совместном деле. Два похищения-убийства. Одно, в Голливуде, вел он, другое, в Западном Голливуде, я. Молодые женщины, скорее, девушки. Физические улики указывали на общность дел. Мы в общем-то работали раздельно, но каждую среду обедали вместе и сравнивали результаты.

– Вы составили психологический портрет?

– Угу. Тогда Мэгги Гриффин еще работала в здешнем отделении. Она кое-что сделала для нас. Как обычно. Во всяком случае, все закипело, когда исчезла третья, на сей раз семнадцатилетняя. Улики по первым двум указывали, что убийца держал их живыми четыре-пять дней, потом они ему надоедали, и он их убивал. Так что у нас включился счетчик. Мы начали искать общие знаменатели.

Маккалеб кивнул. Похоже, они действовали строго по правилам выслеживания серийного убийцы.

– Появилась догадка, – продолжала Уинстон. – Все три жертвы пользовались одной и той же химчисткой в Санта-Монике возле Ла-Сьенеги. Последняя девушка нашла работу на лето в «Юниверсал» и сдавала в химчистку униформу. Еще до того, как обратиться к начальству, мы зашли на служебную автостоянку и переписали номера – просто на всякий случай, не обнаружится ли что-то. И попали в точку. Заведующий. Лет за десять до того его забирали за публичное совершение непристойного действия. Мы подняли дело – это оказался случай самого заурядного эксгибиционизма. Парень подъехал в машине к автобусной остановке и открыл дверцу, чтобы женщина на скамейке увидела его член. Она оказалась агентом, работающим под прикрытием: полиция знала, что где-то по соседству объявился шутник, и посадила приманку. Во всяком случае, его осудили условно и отправили на консультацию к психологу. Он солгал об этом при поступлении на работу и с годами дослужился до заведующего.

– Выше положение, выше стресс, выше уровень преступления.

– Так мы и подумали. Но у нас не было улик. И тогда у Босха появилась идея. Он предложил, чтобы мы все: я, он и наши напарники – поехали к этому типу (его звали Хейген) домой. В свое время какой-то агент ФБР посоветовал ему всегда, если есть возможность, раскалывать подозреваемого дома, потому что порой обстановка может сказать больше, чем сам человек.

Маккалеб подавил улыбку. Этот урок Босх усвоил в деле Сьело Асул.

– Хейген жил в Лос-Фелис, в большом старом доме недалеко от Франклина. Шел четвертый день с исчезновения третьей девушки, и мы знали, что времени у нас в обрез. Мы постучали в дверь, а по плану надо было вести себя так, будто мы не знаем о его досье и нам просто нужна его помощь в проверке сотрудников. Ну, понимаешь, хотели посмотреть, как он среагирует и не совершит ли какой-то промах.

– Правильно.

– Ну, мы были в гостиной, и разговор в основном вела я, а Босх наблюдал за Хейгеном. Понимаешь, женщина командует. Мы не пробыли там и пяти минут, как Босх внезапно встал и сказал: «Это он. Она где-то здесь». Как только Гарри сказал это, Хейген вскочил и бросился к двери. Далеко он не ушел.

– Это был блеф или часть плана?

– Ни то ни другое. Босх просто знал. На маленьком столике возле дивана стоял такой детский монитор, их еще называют «электронная няня». Босх увидел его – и все. Он понял. В гостиной стоял микрофон. Это означало, что приемник где-то в другом месте. Если в доме младенец, то делается наоборот: микрофон устанавливается возле кроватки, и родители, сидя в гостиной, слушают, нет ли шума в детской. А этот работал в обратную сторону. В психологическом портрете, составленном Гриффин, говорилось, что наш убийца любит власть и, вероятно, запугивал словами своих жертв. Босх увидел микрофон, и просто что-то щелкнуло: этот тип держит ее где-то и балдеет от разговора с ней.

– Он был прав?

– Прямо в точку. Мы нашли ее в гараже в отключенном от сети морозильнике с тремя просверленными вентиляционными отверстиями. Похоже на гроб. Динамик от монитора был внутри. Позже девушка рассказала, что Хейген непрерывно говорил с ней, когда был дома. И пел. Хиты. Он изменял слова и пел о том, как изнасилует и убьет ее.

Маккалеб кивнул. Он знал, что почувствовал Босх в тот внезапный миг озарения, когда сталкиваются атомы. Когда ты просто знаешь. Мгновение не только кошмарное, но и волнующее. Мгновение, ради которого, откровенно говоря, живет каждый, кто расследует убийства.

– А рассказываю я эту историю из-за того, что Босх делал и говорил потом. Когда мы уже усадили Хейгена на заднее сиденье одной из наших машин и начали обыскивать дом, Босх остался в гостиной с этим микрофоном. Он включил его и начал говорить с девушкой. И не умолкал, пока мы не нашли ее. Он говорил: «Дженнифер, мы здесь. Все в порядке, Дженнифер, мы идем. Ты в безопасности, мы сейчас придем. Никто не обидит тебя». Он все время говорил с ней, старался успокоить.

Уинстон надолго умолкла, и Маккалеб видел в ее глазах ожившее воспоминание.

– Когда мы нашли ее, все были счастливы. Такого кайфа я от работы еще не испытывала. Я подошла к Босху и сказала: «У тебя, наверное, есть дети. Ты говорил с ней так, будто это твоя дочь». А он только покачал головой и сказал: «Нет. Просто я знаю, каково это – быть одному в темноте». А потом отошел. – Она снова посмотрела на Маккалеба. – Вот что напомнили мне твои слова о тьме.

Он кивнул.

– Что будем делать, если убедимся? – спросила Уинстон, снова отвернувшись к стеклянной двери.

Маккалеб ответил быстро, чтобы не было времени подумать над вопросом:

– Не знаю.

* * *

Уинстон положила пластмассовую сову обратно в коробку, собрала все бумаги, которые он ей показывал, и ушла. Маккалеб стоял возле раздвижной двери и смотрел, как она идет по пандусу к воротам. Потом взглянул на часы – до подготовки к ночи еще много времени. Он решил посмотреть какой-нибудь процесс по судебному каналу.

Снова кинул взгляд на берег и увидел, что Уинстон ставит коробку с совой в багажник.

Позади кто-то кашлянул. Маккалеб резко обернулся. Бадди Локридж смотрел на него с лестницы, ведущей на нижнюю палубу. В руках он сжимал ворох одежды.

– Бадди, что, черт побери, ты тут делаешь?

– Ну и странным же делом ты, кореш, занимаешься.

– Я спросил, что, черт побери, ты делаешь?

– Хотел устроить постирушку и пришел сюда, потому что половина моего барахла там, в каюте. Потом заявились вы двое, а когда начался разговор, я понял, что подниматься нельзя.

Он показал на свои тряпки как на доказательство правдивости.

– Поэтому я просто сидел на койке и ждал.

– И подслушивал, о чем мы говорили.

– Кореш, это же сумасшедший дом. Что ты делаешь? Я видел твоего Босха по судебному каналу. Видок у него такой, будто он закручен слишком туго.

– Я знаю, что делаю. И не собираюсь обсуждать это с тобой. – Маккалеб указал на стеклянную дверь. – Уходи, Бадди, и никому ни слова. Понимаешь меня?

– Конечно, понимаю. Я просто…

– Уходи.

– Прости, кореш. Мне жаль.

– Мне тоже.

Маккалеб открыл раздвижную дверь, и Локридж вышел – как собака с поджатым хвостом. Маккалеб с трудом удержался, чтобы не дать ему пинка. Вместо этого он сердито задвинул дверь и громко стукнул по раме. Он стоял и смотрел, пока не увидел, что Локридж поднялся по пандусу и направился к служебным зданиям, где располагалась платная прачечная.

То, что их подслушали, подвергало расследование риску. Маккалеб знал, что должен немедленно послать Уинстон сообщение на пейджер, рассказать обо всем, и пусть она решает, как быть. Он подумал и оставил все как есть. Он не хотел, чтобы его отстранили от расследования.

19

Гарри Босх положил руку на Библию, поклялся говорить правду и занял свидетельскую трибуну. Посмотрел на камеру, установленную на стене над скамьей присяжных. На него смотрел весь мир. Процесс транслировался в прямом эфире по судебному каналу и по местному девятому каналу. Босх постарался не показывать, что нервничает, однако факт оставался фактом: не только члены жюри будут рассматривать его и оценивать его действия и личность. Впервые за многие годы, давая показания на уголовном процессе, он не был совершенно спокоен. То, что правда на твоей стороне, не успокаивает, если знаешь, что правда должна преодолеть коварную полосу препятствий, установленную богатым, имеющим большие связи обвиняемым и его богатым, имеющим большие связи адвокатом.

Босх положил синюю папку, материалы дела, на передний бортик свидетельской трибуны и пододвинул к себе микрофон – пронзительный визг ударил по ушам всех присутствующих.

– Детектив Босх, пожалуйста, не трогайте микрофон, – протянул судья Хоктон.

– Простите, ваша честь.

Полицейский, выполняющий функции судебного пристава, подошел к свидетельской трибуне, выключил микрофон и поставил его поудобнее. Когда Босх кивнул, пристав снова включил микрофон. Потом секретарь суда попросил Босха назвать полное имя и продиктовать по буквам для протокола.

– Прекрасно, – сказал судья после того, как Босх закончил. – Мисс Лэнгуайзер?

Заместитель окружного прокурора Дженис Лэнгуайзер встала и подошла к трибуне. С собой у нее был желтый блокнот с записанными вопросами. Среди представителей обвинения она занимала второе место, но работала со следователями с самого начала дела. Было решено, что именно она проведет допрос Босха.

В окружной прокуратуре Лэнгуайзер считалась молодым, подающим надежды юристом. Всего за несколько лет она поднялась от подготовки бумаг для более опытных коллег до возможности самой представлять эти бумаги в суде. Босх уже работал с ней над политически деликатным и коварным делом об убийстве в Энджелс-Флайт. В результате он рекомендовал Дженис в заместители к Крецлеру.

Впоследствии, снова работая с ней, Босх обнаружил, что первое впечатление было правильным. Она помнила все факты по делу. В то время как большинству других юристов пришлось бы снова и снова тщательно изучать свидетельские показания в поисках дополнительных сведений, она свободно владела всей информацией. Однако ее мастерство не ограничивалось деталями дела. Она никогда не теряла из виду всю картину, сознавая, что все усилия направлены на то, чтобы навсегда упрятать Дэвида Стори в тюрьму.

– Добрый день, детектив Босх. Будьте добры, расскажите немного присяжным о вашей карьере в полиции.

Босх откашлялся.

– Я проработал в полиции Лос-Анджелеса двадцать восемь лет. Больше половины этого времени занимался расследованием убийств. Я – детектив-три, назначенный в группу убийств голливудского отделения.

– Что означает «детектив-три»?

– Это означает «детектив третьего класса». Самый высокий ранг для детектива, равноценный сержанту, но в полиции Лос-Анджелеса нет детективов-сержантов. Следующий ранг после детектива-три был бы детектив-лейтенант.

– Как вы думаете, сколько убийств вы расследовали за свою карьеру?

– Не считал. Полагаю, по крайней мере несколько сотен за пятнадцать лет.

– Несколько сотен.

Лэнгуайзер бросила взгляд на присяжных, выделив последнее слово.

– Может быть, чуть больше или чуть меньше.

– И как детектив-три вы в настоящее время являетесь начальником отдела убийств?

– Я выполняю кое-какие обязанности начальника отдела. Также я возглавляю группу, которая руководит расследованиями убийств.

– В этом качестве вы руководили группой, вызванной на место убийства тринадцатого октября прошлого года, правильно?

– Правильно.

Босх бросил взгляд на стол защиты. Дэвид Стори сидел, опустив голову, и рисовал фломастером в блокноте. Он занимался этим с самого отбора присяжных. Босх посмотрел на адвоката подсудимого и встретился глазами с Дж. Ризном Фаукксом. Босх не отводил взгляда, пока Лэнгуайзер не задала следующий вопрос.

– Это было убийство Донателлы Спиэрс?

Босх снова посмотрел на Лэнгуайзер:

– Правильно. Она использовала это имя.

– Имя не настоящее?

– Полагаю, его можно назвать сценическим псевдонимом. Она была актрисой. На самом деле ее звали Джоди Кременц.

Вмешался судья, попросив Босха продиктовать имена по буквам для судебного протокола. Потом Лэнгуайзер продолжила:

– Расскажите нам об обстоятельствах вызова. Где вы были, что делали, как это дело стало вашим?

Босх откашлялся и хотел было придвинуть микрофон поближе, потом вспомнил, что получилось в прошлый раз, и, не трогая микрофона, просто наклонился вперед.

– Двое моих напарников и я сидели за ленчем в ресторане «Массо и Фрэнк» на бульваре Голливуд. Была пятница, и обычно мы едим там, если есть время. В одиннадцать сорок восемь сработал пейджер. Я узнал номер моего начальника, лейтенанта Грейс Биллетс. Пока я звонил ей, сработали и пейджеры напарников, Джерри Эдгара и Кизмин Райдер. Тут мы поняли, что дело, вероятно, серьезное. Я дозвонился до лейтенанта Биллетс, и она направила мою группу по адресу Николс-Каньон-роуд, одна тысяча один, куда раньше уже выехали по экстренному вызову патрульные вместе с медиками. Они доложили, что молодая женщина найдена мертвой в своей постели при подозрительных обстоятельствах.

– И вы выехали по этому адресу?

– Нет. В «Массо» мы приехали на моей машине. Поэтому я поехал обратно к голливудскому участку – в нескольких кварталах от ресторана – и высадил напарников, чтобы они могли воспользоваться своими машинами. Потом мы все трое по отдельности направились по адресу. Никогда не знаешь, куда придется отправиться с места преступления. Лучше, чтобы в распоряжении каждого детектива был собственный автомобиль.

– В то время вы знали, кто жертва или в чем заключаются подозрительные обстоятельства ее смерти?

– Нет, не знал.

– Что вы обнаружили на месте?

– Маленький дом над каньоном, с двумя спальнями. У дома стояли две патрульные машины. Медики уже уехали, поскольку выяснилось, что жертва мертва. В доме были двое патрульных и сержант. В гостиной на диване сидела и плакала молодая женщина. Мне ее представили как Джейн Джилли. Она жила в доме вместе с мисс Кременц.

Босх умолк, ожидая вопроса. Лэнгуайзер шепталась с главным обвинителем Роджером Крецлером.

– Мисс Лэнгуайзер, вы закончили допрос детектива Босха? – спросил судья Хоктон.

Лэнгуайзер, не заметившая, что Босх замолчал, резко выпрямилась.

– Нет, ваша честь. – Она вернулась к трибуне. – Продолжайте, детектив, расскажите, что произошло после того, как вы вошли в дом.

– Я заговорил с сержантом Кимом, и он сообщил мне, что молодая женщина скончалась в своей постели в спальне в задней части дома. Он представил женщину на диване и сказал, что его люди вышли из спальни, не трогая ничего, как только медики установили, что жертва мертва. Потом я прошел по коридору к спальне и вошел.

– Что вы обнаружили там?

– Я увидел в постели жертву: белую женщину хрупкого телосложения, с белокурыми волосами. Позже опознание подтвердило, что это Джоди Кременц, двадцати трех лет.

Лэнгуайзер попросила разрешения показать Босху несколько фотографий. Хоктон позволил, и Босх опознал полицейские фотографии жертвы, сделанные in situ[17] – каким полиция увидела тело вначале. Женщина лежала лицом вверх. Одеяло сдвинуто в сторону, открывая обнаженное тело, ноги раздвинуты фута на два. Большие груди сохраняли форму, несмотря на горизонтальное положение тела – признак грудных имплантатов. Левая рука лежит на животе. Ладонь прикрывает лобок. Два пальца проникли в вагину.

Глаза жертвы были закрыты, голова лежала на подушке, неестественно вывернутая. На шее крепко замотан желтый шарф, один конец которого петлей охватывал перекладину передней спинки кровати. Дальше шарф спускался с перекладины и тянулся к правой руке жертвы на подушке у нее над головой. Конец шелкового шарфа замотан вокруг руки.

Фотографии были цветными. На шее жертвы, где шарф затянулся, был виден багровый синяк. Вокруг глаз – похожие на румяна пятна. Еще одно синеватое пятно тянулось по всей левой стороне тела, включая левую руку и ногу.

После опознания фотографий Джоди Кременц, сделанных in situ, Лэнгуайзер попросила показать их присяжным. Дж. Ризн Фауккс выразил протест, заявив, что фотографии могут негативно воздействовать на жюри. Судья отклонил протест, однако попросил Лэнгуайзер выбрать только один снимок, который был бы самым типичным. Лэнгуайзер взяла фотографию, где жертва была показана крупным планом, и передала мужчине, который сидел на скамье с краю.

Пока фото медленно переходило от заседателя к заседателю, Босх наблюдал, как их лица напрягаются от потрясения и ужаса. Он откинулся на стуле и отпил воды из бумажного стаканчика. Допив, поймал взгляд полицейского и сделал знак налить еще.

После того как фотографию посмотрели все присяжные, ее передали секретарю. Она вернется к присяжным вместе с другими вещественными доказательствами, представленными на процессе, во время принятия решения.

Босх смотрел, как Лэнгуайзер возвращается к трибуне, чтобы продолжать допрос. Он знал, что она нервничает. Когда они вместе перекусывали в кафетерии в цокольной части другого здания суда, Лэнгуайзер говорила о своем беспокойстве. Хотя она была заместителем Крецлера, этот процесс мог оказать решающее влияние на карьеру обоих.

Прежде чем продолжать, она заглянула в блокнот.

– Детектив Босх, в какой момент после осмотра тела вы объявили, что смерть должна стать объектом расследования убийства?

– Сразу же – еще до того, как туда зашли мои напарники.

– Почему? Разве это не выглядело как смерть в результате несчастного случая?

– Нет, это…

– Мисс Лэнгуайзер, – вмешался судья Хоктон, – пожалуйста, по одному вопросу за раз.

– Простите, ваша честь. Детектив, разве вам не показалось, что женщина случайно лишила себя жизни?

– Нет, не показалось. Мне показалось, что кто-то пытался сделать, чтобы это так выглядело.

Лэнгуайзер долго смотрела в свои записи, прежде чем продолжить. Босх был совершенно уверен, что пауза запланирована – теперь, когда фотография и его показания полностью завладели вниманием присяжных.

– Детектив, вам знаком термин «аутоэротическая асфиксия»?

– Да, знаком.

– Не могли бы вы объяснить его жюри?

Фауккс встал.

– Протестую. Ваша честь, возможно, детектив Босх – специалист весьма широкого профиля, но суду не было представлено доказательств, что он является экспертом по человеческой сексуальности.

В зале суда послышались тихие смешки. Босх заметил, как некоторые из присяжных подавили улыбки. Хоктон стукнул молоточком и посмотрел на Лэнгуайзер:

– Ну, так как, мисс Лэнгуайзер?

– Ваша честь, я могу предоставить доказательство.

– Продолжайте.

– Детектив Босх, вы говорили, что расследовали сотни убийств. Случалось ли вам расследовать смерти, причиной которых оказывалось не убийство?

– Да, таких, вероятно, тоже сотни. Смерть в результате несчастного случая, самоубийство, даже смерть от естественных причин. Существует установившаяся практика, когда в случае смерти патрульные вызывают детектива, занимающегося расследованием убийств, чтобы помочь определить, следует ли расследовать эту смерть как убийство. Так произошло и в данном случае. Патрульные и их сержант не были уверены, с чем столкнулись. У них возникли подозрения, и наша группа получила вызов.

– Случалось ли вам получать вызов или расследовать смерть, которая рассматривалась либо вами, либо управлением судебно-медицинской экспертизы как смерть в результате несчастного случая от аутоэротической асфиксии?

– Да.

Фауккс снова встал:

– Тот же протест, ваша честь. В данной области детектив Босх не является экспертом.

– Ваша честь, – сказала Лэнгуайзер, – было ясно установлено, что детектив Босх является экспертом в расследовании смертей всех типов.

В ее голосе прозвучало раздражение. Босх подумал, что оно предназначено присяжным, а не Хоктону. Так, воздействуя на подсознание, обвинитель пыталась сообщить двенадцати заседателям, что она хочет добраться до истины, а другие норовят перегородить дорогу.

– Я склонен согласиться, мистер Фауккс, – сказал Хоктон, выдержав небольшую паузу. – Протест по этому направлению допроса отклонен. Продолжайте, мисс Лэнгуайзер.

– Спасибо, ваша честь. Итак, детектив Босх, вы знакомы со случаями аутоэротической асфиксии?

– Да, я работал по трем или четырем таким делам. Я изучал литературу по данному вопросу. На нее даются ссылки в книгах по технике расследования убийств. Я также читал резюме углубленных исследований, проведенных ФБР и другими.

– Это было до данного случая?

– Да.

– Что такое аутоэротическая асфиксия? Как она происходит?

– Мисс Лэнгуайзер… – начал судья.

– Простите, ваша честь. Спрашиваю снова. Что такое аутоэротическая асфиксия, детектив Босх?

Босх отпил воды, чтобы собраться с мыслями. Во время ленча они проговаривали эти вопросы.

– Аутоэротическая асфиксия, или удушье, – это смерть в результате несчастного случая. Она происходит, когда жертва пытается усилить сексуальные ощущения во время мастурбации, прерывая или нарушая приток артериальной крови к мозгу. Обычно это делается в форме лигатуры, то есть повязки на шее. Затягивание лигатуры приводит к гипоксии – уменьшению насыщения кислородом мозга. Люди, которые… м-м… практикуют такую гипоксию, верят, что… получающееся в результате головокружение усиливает ощущения от мастурбации. Однако это может привести к случайной смерти, если человек заходит слишком далеко – до момента, когда он повреждает сонные артерии или теряет сознание из-за туго затянутой лигатуры.

– Вы сказали «он», детектив. Но в данном случае жертва – женщина.

– Данный случай не содержит аутоэротической асфиксии. Во всех делах, содержащих этот вид смерти, которые я видел и расследовал, все жертвы были мужчинами.

– Вы утверждаете, что в данном случае смерть должна была выглядеть как результат аутоэротической асфиксии?

– Да, таким был мой непосредственный вывод. Таким он остается и сегодня.

Лэнгуайзер кивнула, выдерживая паузу. Босх отпил воды. Поднося стаканчик к губам, он бросил взгляд на присяжных. Похоже, все слушали очень внимательно.

– Объясните, детектив. Что привело вас к такому заключению?

– Могу я обратиться к своим отчетам?

– Пожалуйста.

Босх открыл лежавшую перед ним папку. Первые четыре страницы занимал ПАП – первичный акт происшествия, то есть рапорт о предварительном осмотре. Он нашел четвертую страницу – с резюме старшего офицера. На самом деле отчет напечатала Киз Райдер, хотя старшим по делу был Босх. Он быстро просмотрел резюме, чтобы освежить память, потом посмотрел на присяжных:

– Несколько моментов противоречили версии, что эта смерть – несчастный случай, вызванный аутоэротической асфиксией. Во-первых, я сразу же насторожился, потому что по статистике такое редко происходит с женщинами. Примерно одна сотая процента от мужчин. Это заставило меня внимательнее присмотреться к телу и месту преступления.

– Можно ли сказать, что место преступления сразу настроило вас на скептический лад?

– Да, можно.

– Хорошо, продолжайте. Что еще насторожило вас?

– Лигатура. Почти во всех случаях, включая те, что я видел сам или о которых читал в литературе по данной теме, жертва чем-то оборачивает шею, чтобы предупредить возникновение синяков или повреждение кожи. Чаще всего чем-то теплым и мягким, вроде свитера или полотенца. Поверх этой подкладки накладывается лигатура. Благодаря подкладке лигатура не оставляет на шее контузионную линию. В данном случае подкладки не было.

– И что это означало для вас?

– Ну, такое не имеет смысла, если посмотреть с точки зрения жертвы. Получается, что она не использовала никакой подкладки, потому что не боялась, что на шее останутся синяки. Для меня это противоречие между тем, что мы видим на месте преступления, и здравым смыслом. Добавьте к тому, что она была актрисой – это я понял сразу же, потому что на бюро лежала груда снимков, – и противоречие станет сильнее. При поисках работы она полагалась на свои физические данные. Чтобы она стала сознательно заниматься чем-то таким, что оставляет заметные синяки на шее… я в это просто не поверил. Это и другие моменты привели меня к заключению, что мы имеем дело с убийством.

Босх бросил взгляд на стол защиты. Стори по-прежнему сидел, опустив голову, и рисовал в альбоме, словно на скамейке где-нибудь в парке. Фауккс что-то писал в рабочем блокноте. Босх прикинул, не допустил ли он в последнем ответе какой-нибудь оплошности, которую можно как-то использовать против него. Он знал, что Фауккс – специалист по вырыванию слов свидетеля из контекста и приданию им нового значения.

– Что еще добавилось к вашему заключению? – спросила Лэнгуайзер.

Босх снова посмотрел на резюме ПАП.

– Самым серьезным было указание, что, судя по посмертному посинению, тело перемещалось.

– Для неспециалистов, детектив… Что означает «посмертное посинение»?

– Когда сердце перестает прокачивать кровь через тело, кровь собирается в нижней – в зависимости от положения – половине тела. Со временем это создает на коже эффект синяка. Если тело переместить, синяк остается в первоначальном положении, потому что кровь свернулась. Со временем синяк становится более заметным.

– Что произошло в данном случае?

– В данном случае было ясно, что кровь собралась в левой части тела, а значит, тело жертвы лежало на левом боку в момент смерти или сразу после него.

– Однако тело было найдено в другом положении?

– Правильно. Тело было найдено в положении лежа на спине.

– Какой вывод вы сделали?

– Что тело было перемещено после смерти. Женщину положили на спину, чтобы ее смерть казалась похожей на аутоэротическую асфиксию.

– Что, по-вашему, стало причиной смерти?

– Тогда я не мог дать точный ответ. Я просто не поверил, что все произошло так, как представлено. Синяк на шее под лигатурой подсказал, что перед нами удушение – только не от ее собственных рук.

– В какой момент к вам присоединились ваши напарники?

– Когда я проводил первичный осмотр тела и места преступления.

– Они пришли к такому же заключению, что и вы?

Фауккс выразил протест, заявив, что вопрос требует ответа, который основывался бы на чужих словах. Судья удовлетворил протест. Босх знал, что это мелочь. Если бы Лэнгуайзер хотела занести в протокол заключения Эдгара и Райдер, она могла бы просто вызвать их свидетелями.

– Вы присутствовали при вскрытии тела Джоди Кременц?

– Да. – Босх листал папку, пока не нашел протокол вскрытия. – Семнадцатого октября. Под руководством доктора Терезы Корасон, начальника управления судебно-медицинской экспертизы.

– Была ли определена причина смерти?

– Да, причиной смерти была асфиксия. Жертву задушили.

– Лигатурой?

– Да.

– Разве это не противоречит вашей теории, что смерть не была вызвана аутоэротической асфиксией?

– Нет, это ее подтверждает. Поза аутоэротической асфиксии была использована, чтобы скрыть убийство жертвы путем удушения. Внутренние повреждения обеих сонных артерий, мускульной ткани шеи и подъязычной кости, которая оказалась раздробленной, привели доктора Корасон к заключению, что жертва приняла смерть от руки другого человека. Повреждения были слишком велики, чтобы причинить их самому себе сознательно.

Босх осознал, что поднес руку к шее, когда описывал повреждения. Опустил руку на колено.

– Нашел ли судебно-медицинский эксперт какое-либо независимое доказательство убийства?

Босх кивнул:

– Да, осмотр рта жертвы показал, что в нем была глубокая рваная рана, вызванная прикусыванием языка. Такие раны типичны в случаях удушения.

Лэнгуайзер перевернула страницу своего блокнота.

– Хорошо, детектив Босх, давайте вернемся к месту преступления. Беседовали ли вы или ваши напарники с Джейн Джилли?

– Да, с ней говорил я. Вместе с детективом Райдер.

– Сумели ли вы выяснить из этой беседы, где была жертва в течение двадцати четырех часов, предшествующих обнаружению ее смерти?

– Да, сначала мы установили, что она познакомилась с обвиняемым несколько дней назад в кафе. Он пригласил ее на премьеру фильма вечером двенадцатого октября в Китайском театре в Голливуде. И заехал за ней в тот вечер между семью и семью тридцатью. Мисс Джилли смотрела из окна дома и узнала обвиняемого.

– Знала ли мисс Джилли, когда мисс Кременц вернулась в тот вечер?

– Нет. Мисс Джилли ушла из дома вскоре после того, как мисс Кременц отправилась на свидание, и провела ночь в другом месте. Следовательно, она не знала, когда ее соседка вернулась домой. Сама мисс Джилли вернулась домой в одиннадцать утра тринадцатого октября и только тогда обнаружила тело мисс Кременц.

– Как назывался фильм, премьера которого состоялась накануне вечером?

– Он назывался «Мертвая точка».

– И кто режиссер?

– Дэвид Стори.

Выдержав длинную паузу, Лэнгуайзер посмотрела на часы, а потом на судью.

– Ваша честь, – сказала она, – я собираюсь перейти к новому этапу допроса детектива Босха. Если уместно, сейчас самый подходящий момент для перерыва до завтра.

Хоктон оттянул мешковатый черный рукав мантии и посмотрел на часы. Босх посмотрел на свои. Без четверти четыре.

– Хорошо, мисс Лэнгуайзер, отложим до девяти утра следующего дня.

Хоктон сказал Босху, что тот может сойти со свидетельской трибуны. Потом напомнил присяжным, что они не должны читать отчеты о процессе в газетах и смотреть передачи о нем по телевизору.

Когда члены жюри выходили из зала, все поднялись с мест. Босх, который стоял теперь рядом с Лэнгуайзер у стола обвинения, взглянул на стол защиты. Дэвид Стори смотрел прямо на него. Лицо обвиняемого не выдавало вообще никаких чувств. Но Босху показалось, что он разглядел что-то в светло-голубых глазах. Что-то вроде веселья.

Босх отвел взгляд первым.

20

Когда зал суда опустел, Босх обсудил с Лэнгуайзер и Крецлером исчезновение свидетельницы.

– Есть новости? – спросил Крецлер. – В зависимости от того, сколько Джон Ризн продержит вас там, она понадобится нам завтра днем или на следующее утро.

– Пока ничего, – ответил Босх. – Но я тут запустил одну схему. В сущности, мне нужно ехать.

– Мне это не нравится, – сказал Крецлер. – Все может сорваться. Если Кроу не появится, это неспроста. Я никогда на сто процентов не верил ее словам.

– Возможно, Стори добрался до нее, – предположил Босх.

– Кроу нужна нам, – сказала Лэнгуайзер. – Ты должен найти ее.

– Чем я и занимаюсь. – Он встал из-за стола.

– Удачи, Гарри, – сказала Лэнгуайзер. – И кстати, до сих пор, по-моему, все идет очень неплохо.

Босх кивнул:

– Затишье перед бурей.

По пути к лифтам к Босху подошел один из репортеров. Имени Босх не знал, но видел его на местах для прессы в зале суда.

– Детектив Босх?

Босх продолжал идти.

– Послушайте, я сказал всем, что ничего не буду комментировать до окончания процесса. Простите. Вам придется…

– Нет, все в порядке. Я только хотел узнать, встретились ли вы с Терри Маккалебом.

Босх остановился и посмотрел на репортера:

– Что вы имеете в виду?

– Вчера. Он искал вас здесь.

– А, да, я его видел. Вы знаете Терри?

– Ага. Несколько лет назад я написал книгу о Бюро. Тогда и познакомился с ним. Еще до трансплантации.

Босх кивнул и собирался двинуться дальше, когда репортер протянул ему руку:

– Джек Макэвой.

Босх неохотно пожал протянутую руку. Имя было ему знакомо. Пять лет назад Бюро выслеживало серийного убийцу копов в Лос-Анджелесе, где, как считалось, он собирался поразить следующую жертву – голливудского детектива по имени Эд Томас. Чтобы выследить так называемого Поэта, Бюро использовало информацию Макэвоя, репортера из «Роки-Маунтин ньюс» в Денвере, и жизни Томаса больше ничего не угрожало. Теперь он вышел на пенсию и управлял книжным магазином в округе Орандж.

– А-а, я вас помню, – сказал Босх. – Эд Томас – мой друг.

Двое мужчин оценивающе посмотрели друг на друга.

– Вы освещаете процесс? – задал Босх сам собой напрашивающийся вопрос.

– Ага. Для «Нью таймс» и «Вэнити фэр». И подумываю о книге. Так что когда все закончится, может быть, мы сможем поговорить.

– Может быть.

– Если только вы не работаете над этим с Терри.

– С Терри? Нет, вчера был совсем другой случай. Не книга.

– Хорошо, тогда имейте меня в виду.

Макэвой вытащил из кармана бумажник и достал визитную карточку.

– Я в основном работаю дома, в Лорел-Каньон. Не стесняйтесь звонить, если захотите.

Босх взял карточку.

– Ладно. Мне надо идти. Полагаю, еще встретимся.

– Конечно.

Босх прошел дальше и нажал кнопку вызова. Ожидая лифт, он смотрел на карточку и думал об Эде Томасе. Потом положил карточку в карман пиджака.

Оглянувшись назад, Босх увидел, что Макэвой все еще в коридоре – теперь разговаривает с Руди Таферо, следователем защиты. Таферо был высоким и наклонялся вперед, поближе к Макэвою, словно это была какая-то конспиративная встреча. Макэвой строчил в блокноте.

Открылись двери, и Босх шагнул в лифт. Он смотрел на этих двоих, пока двери не закрылись.

* * *

Босх миновал Лорел-Каньон и попал в Голливуд до вечерних пробок. На бульваре Сансет свернул направо и, проехав два квартала по Западному Голливуду, остановился на обочине. Бросил деньги в пасть счетчика на парковке и вошел в скучное административное здание напротив стрип-бара. Двухэтажный флигель занимали мелкие фирмы – маленькие кабинеты с маленькими накладными расходами. Компании жили от фильма до фильма. В промежутках богатые кабинеты и обширное пространство не требовались.

Босх посмотрел на часы. Он приехал минута в минуту. Сейчас без четверти пять, а пробы назначены на пять. Он поднялся по лестнице на второй этаж и прошел в дверь с табличкой, гласившей: «Наф сэд[18] продакшенс». Фирма занимала трехкомнатный офис, один из самых больших в здании. Босх уже бывал здесь и знал планировку: приемная со столом секретаря, кабинет Альберта Сэда, приятеля Босха, и конференц-зал. Женщина за секретарским столом, увидев Босха, подняла голову.

– Я пришел повидать мистера Сэда. Меня зовут Гарри Босх.

Она кивнула, взяла телефонную трубку и набрала номер. Из соседней комнаты донесся звонок и отозвался знакомый голос.

– Пришел Гарри Босх, – доложила секретарь.

Босх услышал, как Сэд велел ей пропустить его. И направился к двери прежде, чем она положила трубку.

– Входите, – сказала она ему в спину.

Босх зашел в просто обставленный кабинет: письменный стол, два стула, черный кожаный диван и видеодвойка. На стенах теснились плакаты в рамках – рекламы фильмов Сэда и другие сувениры вроде спинок стульев продюсеров с напечатанными на них названиями фильмов. Босх знал Сэда уже лет пятнадцать, с тех пор как тот пригласил его консультантом на фильм, в основу сюжета которого легло одно из дел Босха. За прошедшие годы они время от времени связывались; обычно Сэд звонил Босху, когда у него возникал вопрос по полицейским вопросам, которые он использовал в фильме. Бóльшая часть продукции Сэда никогда не попадала на киноэкран. Он снимал для телевидения и кабельных сетей.

Альберт Сэд встал из-за стола, и Босх протянул руку:

– Здорово, Наф, как делишки?

– Превосходно, друг мой. – Он махнул рукой на телевизор. – Я сегодня смотрел твой замечательный спектакль по судебному каналу. Браво.

Сэд вежливо похлопал в ладоши. Босх отмахнулся от этой демонстрации и снова посмотрел на часы.

– Спасибо. Там все готово?

– По-моему, да. Марджори велит ей ждать меня в конференц-зале. Можешь зайти оттуда.

– Ценю, Наф. Я у тебя в долгу. Дай мне знать, когда понадоблюсь.

– Можешь сняться в моем следующем фильме. Ты хорошо смотришься, друг мой. Я сегодня смотрел всю передачу. И записал ее, если захочешь посмотреть на себя.

– Нет, вряд ли. И сомневаюсь, что у нас вообще будет время. Чем ты сейчас занимаешься?

– О, жду, когда дадут зеленый свет. Есть у меня проект, который, думаю, привлечет иностранное финансирование. Это о копе, которого отправляют в тюрьму; травма от лишения жетона, уважения и всего прочего вызывает амнезию. И вот он в тюрьме и не помнит, кого из парней туда отправил он, а кого нет. Идет постоянная борьба за выживание. Один заключенный, который становится его другом, оказывается серийным убийцей, которого он сам же и засадил. Это триллер, Гарри. Как тебе? Стивен Сигал читает сценарий.

Кустистые черные брови Сэда поднялись домиком. Несомненно, мысль о будущем фильме возбуждала его.

– Не знаю, Наф. По-моему, что-то такое уже было.

– Все уже было. Но как твое мнение?

Босха спас звонок. В тишине, наступившей после вопроса Сэда, оба услышали, как в соседней комнате секретарь с кем-то разговаривает. Потом селектор на столе Сэда ожил, и раздался голос секретарши:

– Мисс Кроу здесь. Она будет ждать в конференц-зале.

Босх кивнул Сэду.

– Спасибо, Наф, – прошептал он. – Я пойду отсюда.

– Ты уверен?

– Я дам тебе знать, если мне понадобится помощь.

Он пошел к двери кабинета, но потом вернулся к столу и протянул руку:

– Возможно, мне придется уйти по-быстрому. Так что я прощаюсь. Удачи с проектом. Похоже на еще одну золотую жилу.

Они пожали друг другу руки.

– Что ж, посмотрим, – сказал Сэд.

Босх вышел из кабинета, пересек маленький коридор и вошел в конференц-зал. В центре зала стояли стол со стеклянной столешницей и два стула по бокам. Аннабел Кроу сидела на стуле напротив двери. Когда вошел Босх, она рассматривала свою черно-белую фотографию. Услышав шаги, Кроу подняла голову. Сияющая улыбка, прекрасные зубы. Улыбка продержалась немногим более секунды и сползла с лица.

– Что… что вы здесь делаете?

– Привет, Аннабел, как дела?

– Это кинопробы… вы просто не можете…

– Ты права, это кинопробы. Я пробую тебя на роль свидетельницы на уголовном процессе.

Женщина встала. Фотография и резюме упали со стола на пол.

– Вы не имеете права… Что здесь происходит?

– Ты знаешь, что происходит. Ты уехала, не оставив адреса. Твои родители мне не помогли бы. Агент тоже. Единственный способ добраться до тебя – устроить кинопробы. А теперь садись, и поговорим о том, где ты была и почему удрала.

– Так роли нет?

Босх чуть не рассмеялся. Она еще не въехала.

– Нет, роли нет.

– И римейка «Китайского квартала»[19] не будет?

На сей раз он засмеялся, однако быстро справился с собой.

– В один прекрасный день и до этого дойдет. Но ты слишком молода для этой роли, а я не Джейк Гиттес. Садись, пожалуйста.

Босх взялся за стул напротив нее. Но Аннабел не стала садиться. Она выглядела очень расстроенной. Это была красивая молодая женщина с лицом, которое часто обеспечивало ей то, что она хотела. Только не сегодня.

– Я сказал, садись, – рявкнул Босх. – Ты должна кое-что понять. Ты нарушила закон, когда не ответила на судебную повестку, предписывающую явиться сегодня. Значит, если я захочу, то могу просто посадить тебя под арест, и дальше мы будем разговаривать в кутузке. Или же посидим здесь, потому что нам позволили воспользоваться симпатичной комнатой и поговорить культурно. Выбирай, Аннабел.

Она рухнула на стул. Губы сжались в тонкую, твердую линию. Помада, которую актриса аккуратно нанесла для кинопроб, уже начинала стираться. Босх долго рассматривал ее, прежде чем начать.

– Аннабел, кто до тебя добрался?

Она бросила на него острый взгляд:

– Послушайте, да, я испугалась. Я и теперь боюсь. Дэвид Стори – человек могущественный. За ним стоят ужасные люди.

Босх подался вперед:

– Тебе угрожали?

– Им незачем угрожать мне. Я знаю, как оно бывает.

Босх откинулся на спинку стула. Аннабел смотрела куда угодно, только не на него. Уличный шум бульвара Сансет пробивался через закрытое окно. Где-то в доме спустили воду в туалете.

Наконец девушка посмотрела на Босха:

– Чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы ты дала показания. Хочу, чтобы ты выступила против этого типа. За то, что он пытался сделать с тобой. За Джоди Кременц. И Алисию Лопес.

– Кто такая Алисия Лопес?

– Еще одна, кого мы нашли. Ей не так повезло, как тебе.

На лице Кроу отразилось смятение.

– Если я выступлю на суде, то больше никогда не получу работу. А может, и хуже.

– Кто тебе это сказал?

Она не ответила.

– Ну давай, кто? Твой агент? Кто?

Она покачала головой.

– Я занималась в «Кранче», ну, гимнастическом зале, была на тренажере, и этот тип присел рядом со мной. Он читал газету. Ну, я занималась своим делом, а он вдруг заговорил. Ни разу не взглянул на меня. Просто рассуждал, глядя в газету. Он сказал, что читает материал о процессе Дэвида Стори и ему не хотелось бы быть свидетелем против такого человека. Сказал, что такой свидетель больше никогда не найдет работу.

Она умолкла. Босх ждал. И внимательно смотрел на нее. Ее страдания казались искренними. Аннабел чуть не плакала.

– Я… я так запаниковала оттого, что он там, прямо рядом со мной, что слезла с тренажера и убежала в раздевалку. Просидела там час и даже потом боялась, что он еще поджидает меня. Следит за мной.

Девушка расплакалась. Босх встал, вышел из комнаты и заглянул в уборную в коридоре. Там лежала пачка салфеток. Он забрал ее с собой в конференц-зал и подал Аннабел Кроу. Сел.

– Где находится «Кранч»?

– Недалеко отсюда. На пересечении с бульваром Сансет.

Босх кивнул. В кафе этого торгово-развлекательного комплекса Джоди Кременц познакомилась с Дэвидом Стори. Любопытно, есть ли тут связь. Может быть, Стори ходит в «Кранч». Может быть, у него там приятель-костолом, который и угрожал Аннабел Кроу.

– Ты разглядела этого типа?

– Да, но это не имеет значения. Не знаю, кто он. Никогда не видела его ни до, ни после.

Босх подумал о Руди Таферо.

– Ты знаешь следователя со стороны защиты? Парня по имени Руди Таферо? Высокий, черноволосый, загорелый. Красавчик.

– Не знаю такого, но в тот день там был не он. Тот тип был маленький и лысый. В очках.

Описание ничего не сказало Босху. Надо будет рассказать об угрозах Лэнгуайзер и Крецлеру. Возможно, они захотят сообщить об этом судье Хоктону. Возможно, захотят, чтобы Босх отправился в «Кранч» и поспрашивал, попытался бы подтвердить что-то.

– И что вы собираетесь делать? – спросила она. – Заставите меня давать показания?

– Вопрос не ко мне. Решать будут обвинители, когда я расскажу им твою историю.

– Вы так считаете?

Босх поколебался и кивнул.

– Ты все равно должна прийти. У тебя повестка. Приходи завтра между двенадцатью и часом, и они сообщат тебе, что делать.

Босх знал, что ее заставят давать показания. Им все равно, реальна угроза или нет. Они должны беспокоиться о деле. Аннабел Кроу будет принесена в жертву ради Дэвида Стори. Мелкая рыбка, чтобы добыть крупную.

Босх заставил ее выложить содержимое сумочки. Просмотрел вещи и нашел записку с адресом и номером телефона. Временная квартира в Бербанке. Кроу призналась, что оставила все пожитки на складе и поселилась во времянке, ожидая окончания процесса.

– Я дам тебе шанс, Аннабел, и не отправлю тебя на ночь в кутузку. Но я нашел тебя и смогу найти снова. Если не придешь завтра, я тебя разыщу. И ты отправишься прямо в тюрьму в Сибил-Брэнд. Ясно?

Кроу кивнула.

– Ну, тебя ждать?

Она снова кивнула.

– Мне вообще не следовало приходить к вам.

Босх подумал: она права.

– Теперь уже слишком поздно, – сказал он. – Ты поступила правильно. И должна смириться. Забавная штука с этими судами. Если решишь быть храброй и рискнешь высунуться, отступить тебе уже не позволят.

21

Из стереосистемы доносился голос Арта Пеппера, а Босх говорил по телефону с Дженис Лэнгуайзер, когда в дверь, защищающую от насекомых, постучали.

Он вышел в коридор из кухни и увидел, что кто-то заглядывает сквозь ячейки. Раздраженный вторжением посетителя, Босх подошел к двери и уже собирался просто закрыть ее без единого слова, когда узнал в незваном госте Терри Маккалеба. Не прерывая разговора и слушая, как Лэнгуайзер возмущается давлением на свидетеля, он включил свет перед дверью, открыл сетку и махнул Маккалебу.

Маккалеб сделал знак, что подождет, пока хозяин закончит разговор, прошел через гостиную на террасу, чтобы посмотреть на огни перевала Кахуэнга. Босх попытался сосредоточиться на словах Лэнгуайзер, но ему было любопытно, что завело Маккалеба так далеко от дома.

– Гарри, ты слушаешь?

– Да-да. Что ты спросила?

– Как, по-твоему, отложит Стрелок Хоктон процесс, если мы начнем расследование?

Ответ на этот вопрос не требовал размышлений.

– Вряд ли. Шоу должно продолжаться.

– Я тоже так думаю. Хочу позвонить Роджеру и узнать, что он собирается делать. Как только ты упомянешь Алисию Лопес, начнется жестокий бой.

– Я полагал, мы уже выиграли. Хоктон…

– Это не означает, что Фауккс не попытается напасть снова. Мы еще не победили.

Возникла пауза. В голосе Дженис не было особой убежденности.

– Что ж, Гарри, до завтра.

– Хорошо, Дженис, до завтра.

Босх выключил телефон и поставил его обратно в зарядное устройство на кухне. Когда он вернулся, Маккалеб уже был в гостиной – разглядывал полки над стереосистемой, в особенности фотографию жены Босха.

– Терри, что стряслось?

– Привет, Гарри, прости, что заявился вот так, без предупреждения. Я не знаю твоего домашнего номера и не смог сначала позвонить.

– Как же ты нашел меня? Хочешь пива? – Босх указал на его грудь. – Тебе можно?

– Теперь можно. В сущности, только что получил допуск. Снова могу пить. Умеренно. Пиво – это хорошо.

Босх вышел на кухню. Маккалеб остался в гостиной.

– Я уже бывал здесь, – донесся на кухню его голос. – Ты не помнишь?

Босх вернулся с двумя открытыми бутылками «Энкор стим». Подал одну Маккалебу.

– Нужен стакан? Когда ты был здесь?

Маккалеб взял бутылку.

– Сьело Асул.

Сделал большой глоток из горлышка, отвечая на вопрос Босха о стакане.

«Сьело Асул», – подумал Босх и вспомнил. Когда-то они пили на террасе, глуша боль от дела слишком ужасного, чтобы серьезно размышлять о нем на трезвую голову. Он помнил, как было неловко на следующий день от того, что раскис и все время риторически вопрошал нетвердым голосом: «Где же рука Божья, где же рука Божья?»

– Ах да… Один из самых критических моментов в моей жизни.

– Точно. Только дом другой. Старый съехал с холма во время землетрясения?

– Вот-вот. Целиком. Пришлось начинать с нуля.

– Ага, я ехал и ничего не узнавал. А потом увидел машину и решил, что другого копа по соседству быть не может.

Босх вспомнил о черно-белом автомобиле, припаркованном под навесом. Он не потрудился вернуться в участок и сменить его на свою личную машину. Это сберегло бы время утром, позволив ехать прямо в суд. Машина была черно-белая, без мигалок на крыше. Детективы пользовались ими в рамках программы, целью которой было создать впечатление, будто копов на улицах больше, чем на самом деле.

Маккалеб и Босх чокнулись бутылками.

– За Сьело Асул.

– Ага, – отозвался Босх.

Пиво было хорошее, холодное, как лед. Первое пиво с начала процесса.

– Твоя бывшая? – спросил Маккалеб, указывая на фотографию в рамке.

– Моя жена. Пока не бывшая… по крайней мере насколько я знаю. Хотя, пожалуй, к тому идет.

Босх уставился на единственную оставшуюся у него фотографию Элеоноры.

– Очень жаль, приятель.

– Так что стряслось, Терри? Мне еще надо посмотреть…

– Знаю. Процесс. Прости, что вломился без приглашения. Да, в это уходишь с головой… Просто я хотел прояснить пару моментов по делу Ганна. И еще хотел кое-что тебе рассказать. Вернее, показать.

Маккалеб вытащил из заднего кармана бумажник, открыл его и достал фотографию. Подал Босху. Фотография была сделана под размер бумажника. На ней была изображена женщина с ребенком на руках.

– Моя дочь. И моя жена.

Босх кивнул и присмотрелся. И мать, и ребенок были темноволосыми и темнокожими – и очень красивыми. А для Маккалеба, наверное, еще красивее.

– Чудесно, – сказал он. – Малышка, похоже, новорожденная. Такая кроха.

– Ей сейчас около четырех месяцев. Хотя фотография сделана месяц назад. И кстати, вчера за ленчем я забыл тебе сказать. Мы назвали ее Сьело Асул.

Босх перевел взгляд с фотографии на Маккалеба. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, потом детектив кивнул:

– Славно.

– Я сказал Грасиеле, что хочу назвать ее так, и объяснил почему. Она решила, что это хорошая идея.

Босх вернул ему фотографию.

– Надеюсь, когда-нибудь малышка тоже так решит.

– Я тоже надеюсь. Обычно мы зовем ее Си-Си. В общем, помнишь тот вечер, как ты все спрашивал о руке Божьей и не мог больше нигде ее найти? Со мной было то же самое. Я потерял ее. Эта работа… трудно не потерять. Потом… – Он посмотрел на фотографию. – Вот она, прямо здесь. Я нашел ее снова. Руку Божью. Вижу в ее глазах.

Босх долго смотрел на него, потом кивнул:

– Рад за тебя, Терри.

– Я хочу сказать, что не пытаюсь произвести впечатление… Просто говорю, что нашел потерянное. И не знаю, продолжаешь ли ты искать… В общем, я хочу сказать, что она есть. Не сдавайся.

– Наверное – для некоторых.

Босх перевел взгляде Маккалеба на тьму за стеклянной дверью, осушил бутылку и ушел на кухню, чтобы нарушить данное себе слово ограничиться одной. Окликнул Маккалеба, спросил, созрел ли тот для второй, однако гость отказался. Заглянув в открытый холодильник, остановился и закрыл глаза, подставив лицо прохладному воздуху и думая о том, что только что сказал Маккалеб.

– Себя ты к некоторым не относишь?

Босх поднял голову, услышав голос Маккалеба. Тот стоял в дверях кухни.

– Что?

– Ты сказал, «для некоторых». Себя ты к ним не относишь?

Босх достал из холодильника пиво и снял со стены открывалку для бутылок. Бутылка со щелчком открылась, и он сделал большой глоток, прежде чем ответить.

– Что это вдруг, Терри, двадцать вопросов? Собираешься стать священником?

Маккалеб улыбнулся и покачал головой:

– Прости, Гарри. Свежеиспеченный отец, понимаешь? Наверное, жажда поделиться со всем миром, вот и все.

– Замечательно. Ты хочешь поговорить о Ганне?

– Конечно.

– Давай выйдем и посмотрим на ночь.

Они вышли на террасу. Шоссе 101, как обычно, представляло собой ленту света, сверкающую жилу, прорезавшую горы. Небо было чистое, смог на прошлой неделе смыло дождем.

Огни на дне долины, казалось, тянулись в бесконечность. У дома была только тьма, прячущаяся в зарослях кустарника у подножия холма. Снизу доносился аромат эвкалипта: он всегда пахнет сильнее после дождя.

Маккалеб заговорил первым:

– У тебя тут приятное местечко, Гарри. Очень приятное. Тяжело, наверное, когда каждое утро приходится ехать вниз, в эту чуму.

Босх смерил его взглядом:

– Нет, пока получается время от времени прихлопывать разносчиков заразы. Людей вроде Дэвида Стори. Я против этого не возражаю.

– А как насчет тех, кто уходит от наказания? Вроде Ганна.

– Никто не уходит, Терри. Если бы я не верил, что это так, то не смог бы работать. Конечно, мы можем и не добраться до каждого, но я верю в круг. «Большое колесо». То, что уходит, вернется. Рано или поздно. Возможно, в отличие от тебя я не слишком часто вижу руку Божью, но я в это верю.

Босх поставил бутылку на перила. Она была пуста, и ему хотелось еще, однако он знал, что пора тормозить. Завтра в суде ему понадобится все серое вещество. Пришла мысль о сигарете и о закрытой пачке в кухонном шкафу. Нет, с этим покончено.

– Тогда то, что произошло с Ганном, подтверждает твою веру в теорию «большого колеса».

Босх долго не отвечал. Просто смотрел на долину света.

– Возможно, – сказал он наконец. – Наверное. – Он оторвал взгляд от долины и повернулся к ней спиной. Прислонился к перилам и снова посмотрел на Маккалеба. – Так что там с Ганном? Мне казалось, вчера я рассказал тебе все, что стоило рассказать. У тебя же есть досье, верно?

Маккалеб кивнул.

– Возможно, ты рассказал все, и досье у меня есть. Но мне было интересно, не всплывет ли что-нибудь еще. Ну, знаешь, наш разговор мог натолкнуть тебя на какие-то мысли.

Босх как-то странно хмыкнул и взялся за бутылку, потом вспомнил, что она пуста.

– Терри, приятель, у меня сейчас идет процесс. Я даю показания, разыскиваю пытавшегося сбежать свидетеля. Я хочу сказать, что перестал думать о твоем расследовании в тот же миг, как вышел из-за столика в «Купидоне». Чего же ты от меня ожидаешь?

– Ничего, Гарри. Я просто думал, что, возможно, стоит попробовать, вот и все. Я работаю над этим делом и стараюсь нарыть хоть что-нибудь. Вдруг, думаю… Ладно, не беспокойся.

– Ты странный тип, Маккалеб. Я теперь вспомнил, как ты смотрел на фотографии с места преступления. Хочешь еще пива?

– Почему бы нет?

Босх оттолкнулся от перил, взял свою бутылку, потом бутылку Маккалеба. Пива в ней оставалось еще по крайней мере на треть. Босх поставил ее обратно.

– Допивай пока.

Он пошел в дом и достал из холодильника еще две бутылки пива. На этот раз, когда он вернулся с кухни, Маккалеб стоял в гостиной. Он отдал хозяину пустую бутылку, и Босх не понял, допил ли гость ее или вылил в темноту. Он отнес пустую на кухню, а когда вернулся, Маккалеб стоял возле стереосистемы и изучал коробку с дисками.

– Что это тут? «Арт Пеппер играет с Ритмической группой»?

Босх подошел.

– Ага. Арт Пеппер и оркестранты Майлза. Рояль – Ред Гарланд, бас – Пол Чемберс, ударные – Филли Джо Джонс. Запись 19 января 1957 года. Здесь, в Лос-Анджелесе. Один день. Считается, что пробка в мундштуке пепперовского сакса треснула. Он выступал с этими ребятами всего один раз. И выдал по максимуму. Один день, один концерт, один шедевр. Вот как это делается.

– Эти ребята играли в оркестре Майлза Дэвиса?

– Тогда.

Маккалеб кивнул. Босх наклонился, чтобы посмотреть на обложку диска в руках у Маккалеба.

– Н-да, здесь, в Лос-Анджелесе, – сказал он. – В детстве я не знал, кто мой отец. А у матери была масса записей этого типа. Она болталась в некоторых джаз-клубах, где он играл. Красив был, дьявол. В смысле, Арт. Создан для рекламы. Только посмотри на снимок. Я тогда выдумал целую историю, будто он и есть мой старик, а дома не бывает потому, что все время путешествует и записывается. И даже сам почти поверил. Потом – через много лет – я прочитал о нем книгу. Там сказано, что, когда делали эту фотографию, он был мертвецки пьян. Как только съемки закончились, его вырвало, и он снова завалился спать.

Маккалеб рассматривал фотографию на диске. Красивый мужчина прислонился к дереву, держа в правой руке саксофон.

– Что ж, он умел играть, – сказал Маккалеб.

– Ага, умел, – согласился Босх. – Гений с воткнутой в руку иголкой.

Босх подошел и увеличил громкость. Это была «Обыкновенная жизнь» – одна из главных композиций Пеппера.

– Ты веришь? – спросил Маккалеб.

– Во что? Что он был гением? Да – на саксе.

– Нет, я имею в виду, считаешь ли ты, что у каждого гения: музыканта, художника, даже детектива – есть некий пагубный порок вроде этого? Воткнутая в руку иголка.

– Я считаю, что у каждого – гений он или нет – есть некий пагубный порок.

Босх сделал громче. Маккалеб поставил пиво на одну из колонок. Босх тут же схватил бутылку и сунул ее Маккалебу в руки. Ладонью вытер влажный кружок на деревянной поверхности.

Маккалеб убавил громкость.

– Ну же, Гарри, скажи мне что-нибудь.

– О чем ты?

– Я проделал такой путь. Скажи мне что-нибудь о Ганне. Я знаю, тебе на него плевать – колесо повернулось, и он не ушел от возмездия. Но мне не нравится, как это выглядело. Тот тип – кто бы он ни был – еще здесь. И он не остановится. Я уверен.

Босх дернул плечами, словно ему и на это плевать.

– Ладно, вот, пожалуйста. Мелочь, но, возможно, стоит попробовать. Тогда ночью, когда он валялся в камере и я заглянул к нему, я поговорил и с ребятами, которые забрали его за вождение в нетрезвом виде. По их словам, они спросили его, где он надрался, и он ответил, что вышел из бара под названием «У Ната». Это на бульваре примерно в квартале от «Массо», на южной стороне.

– Ладно, найду, – сказал Маккалеб. В его голосе слышалось «ну и что?». – Какая связь?

– Понимаешь, именно «У Ната» он напился в тот вечер шесть лет назад, когда я в первый раз столкнулся с ним. Там же он подцепил и женщину – ту, которую убил.

– Так он был завсегдатаем.

– Похоже на то.

– Спасибо, Гарри. Я выясню. А почему ты не сказал об этом Джей Уинстон?

Босх пожал плечами:

– Наверное, не подумал, а она не спросила.

Маккалеб собрался было снова поставить пиво на колонку, но спохватился и отдал бутылку Босху.

– Я мог бы заехать туда сегодня же вечером.

– Не забудь.

– О чем не забыть?

– Когда сцапаешь типа, который сделал это, пожми ему руку от моего имени.

Маккалеб не ответил. Он оглядывался, словно только что вошел.

– Можно воспользоваться уборной?

– По коридору налево.

Маккалеб вышел, а Босх отнес бутылки на кухню и поставил в мусорное ведро к остальным. Открыл холодильник и увидел, что в упаковке из шести бутылок, купленной по дороге домой после охоты на Аннабел Кроу, осталась всего одна. Закрыл холодильник.

Вошел Маккалеб.

– Ну и сумасшедшая картинка висит у тебя в коридоре, – сказал он.

– Что? Ах да. Мне нравится.

– И что она должна означать?

– Понятия не имею. Наверное, что «большое колесо» продолжает вращаться. От возмездия не уйдет никто.

Маккалеб кивнул:

– Наверное.

– Собираешься отправиться в бар «У Ната»?

– Подумываю. Хочешь поехать?

Босх задумался, хотя знал, что это было бы глупо. Нужно просматривать материалы по убийству – готовиться к продолжению показаний следующим утром.

– Мне лучше поработать здесь. Подготовиться к завтрашнему.

– Ладно. Как, кстати, идет?

– Неплохо. Но пока мы играем в софтбол. Завтра мяч уйдет к Джону Ризну, и он быстро вбросит его обратно.

– Я буду смотреть новости.

Маккалеб подошел и протянул руку. Босх пожал ее.

– Будь осторожен.

– Ты тоже, Гарри. Спасибо за пиво.

– Не за что.

Он проводил Маккалеба к двери и смотрел, как тот залезает в черный «чероки», припаркованный на улице. Машина завелась и уехала, оставив Босха в освещенном дверном проеме.

Босх запер дверь и выключил свет в гостиной. Стереосистему выключать не стал. Она выключится автоматически в конце классической записи Арта Пеппера. Было рано, но Босх устал от дневного напряжения и воздействия алкоголя. И решил, что теперь ляжет спать и проснется пораньше, чтобы подготовиться к процессу. Пошел на кухню и достал из холодильника последнюю бутылку.

По дороге в спальню он остановился и посмотрел на эстамп в раме, о котором говорил Маккалеб. Это была копия «Сада наслаждений» Иеронимуса Босха. Картина была у него давно – с детства. Поверхность была покоробленной и поцарапанной. Из гостиной в коридор картину перевесила Элеонора. Ей не нравилось, что она висит там, где они сидят каждый вечер. Босх так и не понял, в чем тут было дело: то ли ей не нравилась сама картина, то ли эстамп от старости потерял вид.

Глядя на изображенные на картине человеческие разврат и мучения, Босх думал, что следовало бы перевесить ее в гостиную.

* * *

Во сне Босх двигался в темной воде. Раздался звон, и он рванулся вверх сквозь тьму.

Свет горит, но все тихо. Стереосистема выключилась. Босх попытался разглядеть часы, и тут телефон зазвонил снова. Босх быстро схватил трубку с ночного столика.

– Да-а.

– Привет, Гарри, это Киз.

Его бывшая напарница.

– Киз, что стряслось?

– Ты в порядке? Ты какой-то… вялый.

– Я в порядке. Я просто… я спал.

Босх посмотрел на часы. Начало одиннадцатого.

– Прости, Гарри, я думала, ты работаешь, готовишься к завтрашнему заседанию.

– Я собираюсь встать пораньше и поработать.

– Что ж, сегодня ты хорошо выступил. Мы в отделении смотрели ящик. Все болели за тебя.

– Еще бы. Как у тебя?

– Нормально. Некоторым образом я начинаю сначала. Надо себя перед ними проявить.

– Не беспокойся. Ты обойдешь этих ребят в два счета. Точно как меня.

– Гарри… ты лучший. Я научилась у тебя большему, чем ты представляешь.

Босх запнулся, искренне тронутый ее словами.

– Спасибо, Киз. Тебе следовало бы звонить мне почаще.

Она засмеялась:

– Ну, я звоню не поэтому. Обещала подруге. Как в школе… Кое-кто интересуется тобой. Я сказала, что проверю, вернулся ли ты на поле боя, если ты понимаешь, о чем я.

Босх даже не задумался, прежде чем ответить.

– Не, Киз, не вернулся. Я… я еще не сдался. Еще надеюсь, что Элеонора позвонит или заедет и, может быть, мы помиримся.

– Успокойся, Гарри. Я просто обещала, что спрошу. Но если ты передумаешь… Дама очень приятная.

– Я ее знаю?

– Знаешь. Джей Уинстон из управления шерифа. У нас есть такая женская группа. Сыщицы. Сегодня мы болтали о тебе.

Босх не ответил. У него странно сдавило внутренности. Он не верил в совпадения.

– Гарри, ты где?

– Да-да, слушаю. Просто задумался.

– Что ж, не буду докучать тебе. И вот еще, Джей просила меня не называть ее имени. Понимаешь, она просто хотела спросить о тебе и тихонько прозондировать почву. Так, чтобы когда вы в следующий раз столкнетесь по работе, вы не оказались бы в неудобном положении. Не выдавай меня, хорошо?

– Хорошо. Она расспрашивала обо мне?

– Несколько вопросов. Ничего серьезного. Надеюсь, ты не против. Я сказала ей, что она сделала хороший выбор. Сказала, что, не будь я такой, какая я есть… ну, ты понимаешь… я бы тоже проявила интерес.

– Спасибо, Киз, – проговорил Босх, мысли его неслись вскачь.

– Ладно, мне надо идти. Уделай их завтра!

– Постараюсь.

Райдер повесила трубку, и Босх медленно поставил телефон обратно на базу. Внутренности сдавливало все сильнее. Он начал думать о визите Маккалеба и о том, что тот спрашивал и что он, Гарри, отвечал. А теперь и Уинстон расспрашивала о нем.

Он не верил, что это совпадение. Босху было ясно: его подозревают в убийстве Эдварда Ганна. А он дал Маккалебу достаточно психологического материала, чтобы тот поверил, что находится на верном пути.

Босх допил пиво из стоящей на ночном столике бутылки. Остатки были теплые и кислые. Бутылок в холодильнике больше нет. Он пошел за сигаретами.

22

Бар «У Ната» оказался крохотным, похожим на массу голливудских забегаловок. Днем там толкались закоренелые пьяницы, вечером – уличные проститутки и их клиентура, а ближе к ночи – татуированные типы в черной коже. В таком месте человек, пытающийся расплатиться за выпивку кредитной карточкой, становится мишенью.

Маккалеб поужинал в «Массо» – его внутренние часы требовали питания, пока не произошла полная остановка организма, – и понял, что попасть в бар «У Ната» сможет только после десяти. Поглощая цыпленка в кляре, он размышлял, стоит ли вообще тратить время на расспросы о Ганне в этом баре. Подсказка исходила от подозреваемого. Станет ли подозреваемый сознательно направлять следователя в нужном направлении? Вряд ли, хотя следует учитывать и опьянение Босха, и то, что он не догадывался об истинной цели визита Маккалеба в дом на холме. Подсказка вполне могла быть надежной, и Маккалеб решил, что следствие обязано отработать все следы, не пропуская ни одного.

Он вошел, и понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к тусклому красноватому свету. Когда в глазах прояснилось, Маккалеб заметил, что помещение наполовину пусто. Видимо, как раз «окно» между вечерними и ночными посетителями. Две женщины, чернокожая и белая, сидевшие в конце барной стойки, окинули его оценивающими взглядами, и Маккалеб увидел в их глазах вердикт «КОП» в тот же самый миг, как в его глазах мелькнуло «ПРОСТИТУТКИ». И в глубине души был доволен, что все еще выглядит копом.

Маккалеб прошел мимо них дальше в зал. Кабинки справа были в основном заняты. Никто из посетителей не потрудился даже взглянуть в его сторону.

Он подошел к бару между двух пустых табуретов и сделал знак барменам.

Откуда-то сзади гремела старая песня Боба Сигера «Ночные ходы». Барменша перегнулась через стойку, чтобы принять у Маккалеба заказ. Черный жилет на кнопках надет прямо на голое тело. Брюнетка с длинными прямыми волосами. Тонкое золотое колечко в левой брови.

– Чем могу служить?

– Информацией.

Маккалеб выложил на стойку фотографию с водительской лицензии Эдварда Ганна. Снимок три на пять из переданных Уинстон материалов. Барменша бросила взгляд на фото, потом снова посмотрела на Маккалеба:

– А что такое? Он же помер.

– Откуда ты знаешь?

Она пожала плечами:

– Не помню. Наверное, кто-то сказал. Ты коп?

Маккалеб кивнул и, понизив голос, чтобы музыка заглушила его, сказал:

– Вроде того.

Барменша, чтобы лучше расслышать, еще больше наклонилась над стойкой. Такая позиция открыла верх жилета, показывая небольшие, но упругие груди. На левой татуировка – сердце в колючей проволоке. Словно гнилое пятнышко на груше – не очень аппетитно. Маккалеб отвел взгляд.

– Эдвард Ганн. Он был завсегдатаем, верно?

– Да, частенько заходил.

Маккалеб кивнул. Ее слова подтверждали подсказку Босха.

– Ты работала на Новый год?

Девушка кивнула.

– Не знаешь, приходил ли он в ту ночь?

Она покачала головой:

– Не помню. На Новый год тут было не протолкнуться. Люди приходили и уходили.

Маккалеб кивнул на второго бармена – латиноамериканца, который тоже носил черный жилет без рубашки.

– А он? Как по-твоему, он вспомнит?

– Нет, потому как начал только на прошлой неделе. Я его дрессирую.

На лице девушки заиграла тонкая улыбка. Послышалось «Танцевать всю ночь», версия Рода Стюарта.

– Насколько хорошо ты знала Ганна?

Она коротко рассмеялась.

– Голубчик, в таком месте людям совсем не нравится болтать, кто они и чем занимаются. Насколько хорошо я его знала? Я его знала. Улавливаешь? Да, он заходил сюда. Но я понятия не имела, как его зовут, пока он не помер и люди не начали говорить о нем. Кто-то сказал, мол, Эдди Ганна ухлопали, а я говорю: «Что за Эдди Ганн?» Им пришлось описать его. Виски со льдом, вечно краска в волосах. Так я узнала, кто был Эдди Ганн.

Маккалеб кивнул. Он залез в карман куртки и вытащил сложенную газету. Бросил на барную стойку. Она наклонилась посмотреть, снова показав груди. Маккалеб решил, что она делает это нарочно.

– Это тот коп, ну, который на процессе, верно?

Маккалеб не ответил. Газета была сложена на фотографии Гарри Босха, напечатанной утром в «Лос-Анджелес таймс» в комментарии по процессу Стори. На снимке Босх стоял у дверей в зал суда. Он, наверное, даже не знал, что его снимают.

– Ты видела его здесь?

– Ага, заходит. А почему ты о нем спрашиваешь?

Маккалеб почувствовал, как возбуждение поднимается по затылку.

– Когда он заходит?

– Не знаю, время от времени. Я бы не назвала его завсегдатаем. Но он заходит. И надолго не задерживается. Одноразовый – глотнет чего-нибудь и уйдет. Он… – Она воздела палец и склонила голову набок, копаясь в досье. Потом резко опустила палец, словно делая зарубку. – Вспомнила. Бутылочное пиво. Каждый раз спрашивает «Энкор стим», потому что всегда забывает, что мы его не держим: слишком дорогое, нам такое не продать. Тогда он соглашается на что попроще. – И тут же, отвечая на незаданный вопрос, добавила: – «Роллинг рок».

Маккалеб кивнул.

– Был он здесь на Новый год?

Девушка покачала головой.

– Ответ тот же. Не помню. Слишком много народу, слишком много выпивки, слишком давно.

Маккалеб кивнул, взял газету со стойки и сунул в карман.

– У него какие-то неприятности, у этого копа?

Маккалеб покачал головой. Одна из женщин у бара постучала по стойке пустым стаканом.

– Эй, Миранда, у тебя тут клиенты!

Барменша оглянулась, высматривая напарника. Того не было: видимо, ушел в подсобку или в уборную.

– Мне надо работать.

Маккалеб смотрел, как она пошла к другому концу стойки и сделала две водки со льдом для проституток. Во время паузы в музыке он услышал, как одна из них советует барменше перестать болтать с копом. Когда Миранда направлялась обратно к Маккалебу, одна из проституток крикнула ей вслед:

– И перестань давать ему на халяву, иначе он никогда не уйдет.

Маккалеб сделал вид, что ничего не слышал. Миранда устало вздохнула, когда вернулась к нему.

– Не знаю, куда делся Хавьер. Я не могу стоять здесь с тобой и болтать всю ночь.

– Только последний вопрос. Ты помнишь, чтобы коп бывал здесь одновременно с Эдди Ганном?

Она на мгновение задумалась.

– Может, такое и случалось. Точно не скажу.

Маккалеб кивнул. Он был совершенно уверен, что выжал из нее все, что можно, и размышлял, следует ли оставить на стойке деньги. Еще будучи агентом, он терялся в таких ситуациях. Никогда не знал, когда это приемлемо, а когда оскорбительно.

– А можно теперь я тебя кое о чем спрошу? – поинтересовалась Миранда.

– Что?

– Тебе нравится то, что ты видишь?

Маккалеб сразу почувствовал, что начинает краснеть.

– Я имею в виду, ты ж достаточно нагляделся. Дай, думаю, спрошу.

Она оглянулась на проституток и подмигнула. Все три наслаждались смущением Маккалеба.

– Они миленькие, – сказал он и стал отходить от бара, оставив ей двадцатидолларовую купюру. – Уверен, многие возвращаются из-за них. Возможно, Эдди Ганн тоже.

Он направился к двери, и она крикнула вслед – словно удар в спину:

– Тогда, может, и ты как-нибудь вернешься и попробуешь их?

Выходя, он слышал, как проститутки радостно вопят и хлопают в ладоши.

* * *

Маккалеб сидел в «чероки» перед баром «У Ната» и старался избавиться от смущения. Он сосредоточился на информации, полученной от барменши. Завсегдатай Ганн мог быть – а мог и не быть – здесь в последнюю ночь жизни. Босх тоже мог быть – а мог и не быть – здесь в последнюю ночь жизни Ганна. Факт, что эта информация косвенным образом исходила от Босха, озадачивал. И снова непонятно, зачем Босху – если это он убил Ганна – наводить на такой важный след. Высокомерие? Уверенность, что его никогда не заподозрят и потому его имя не всплывет при расспросах в баре? Или же здесь возможна более глубокая психологическая мотивация? Многие преступники совершают ошибки, которые приводят к их аресту, потому что подсознательно не хотят, чтобы их преступления остались безнаказанными. Теория «большого колеса», подумал Маккалеб. Может, Босх подсознательно старался сделать так, чтобы колесо наехало и на него.

Он открыл сотовый телефон и проверил сигнал. Хороший. Набрал домашний номер Джей Уинстон. Слушая гудки, посмотрел на часы и подумал, что уже, пожалуй, слишком поздно. После пятого гудка она наконец взяла трубку.

– Это я. Нарыл кое-что.

– Я тоже. Но еще сижу на телефоне. Давай я перезвоню тебе, когда закончу?

– Договорились.

Он закрыл телефон и стал ждать, думая о всяком-разном и глядя на улицу сквозь ветровое стекло. Вот из бара вышла белая проститутка на порог в сопровождении мужчины в бейсболке. Оба закурили и направились по тротуару к мотелю под названием «Скайларк».

Зазвенел телефон. Уинстон.

– Все сходится, Терри. Теперь я верю.

– Что ты узнала?

– Ты первый. Ты сказал, что что-то нарыл.

– Нет, давай ты. У меня мелочевка. А ты, похоже, выудила что-то крупное.

– Ладно, слушай. Мать Гарри Босха была проституткой. В Голливуде. Ее убили, когда он был еще ребенком. И тот, кто это сделал, остался безнаказанным. Как вам такое для психологических обоснований?

Маккалеб не ответил. Новая информация ошеломляла и заполняла многие белые пятна в рабочей теории.

Проститутка и ее клиент стояли у окна администратора мотеля. Мужчина отсчитал наличные и получил ключ. Они зашли в стеклянные двери.

– Ганн убивает проститутку и остается безнаказанным, – сказала Уинстон, не дождавшись ответа. – Точно, как случилось с его матерью.

– Как ты узнала? – спросил наконец Маккалеб.

– Я позвонила, как мы договорились, моей подруге Киз. Сделала вид, будто меня интересует Босх, и спросила, покончил ли он, понимаешь, с разводом. Она рассказала мне о нем все, что знала. История насчет матери, очевидно, всплыла несколько лет назад на гражданском процессе, когда против Босха возбудили иск о смерти в результате противоправных действий… Кукольник, помнишь такого?

– Угу. Полицейское управление не захотело тогда обращаться к нам. А еще этот тип убивал проституток. Босх убил его. Безоружного.

– Сплошная психология. Заколдованный круг.

– Что было с Босхом после того, как убили мать?

– Вообще-то Киз не в курсе. Ему тогда было лет десять-одиннадцать. Рос в детских домах и приемных семьях. Армия, потом полиция. Суть в том, что этого-то нам и не хватало. Того, что превратило незначительное дело в нечто, что Босх не мог выкинуть из головы.

Маккалеб кивнул.

– И больше того, – продолжала Уинстон. – Я внимательно просмотрела все материалы – разные дополнительные моменты, которые не включила в отчет. Посмотрела и протокол вскрытия женщины, которую Ганн убил шесть лет назад. Ее, кстати, звали Френсис Уэлдон. Там есть один нюанс, который кажется существенным в свете того, что нам теперь известно о Босхе. Осмотр матки показал, что она уже рожала.

Маккалеб покачал головой:

– Босх не мог знать. К тому времени как провели вскрытие, он вышвырнул своего лейтенанта в окно и был отстранен.

– Верно. Но он мог, вернувшись, просмотреть материалы по делу и, наверное, так и сделал. Видимо, ситуация напомнила ему детство. Понимаешь, все сходится. Восемь часов назад я считала, что ты хватаешься за соломинку. Теперь я убеждена, что ты попал в точку.

Попасть в точку оказалось не так уж приятно, но Маккалеб понимал возбуждение Уинстон. При таких совпадениях азарт может иногда затмить сам факт преступления.

– Что произошло с ее ребенком? – спросил он.

– Без понятия. Возможно, она отказалась от него после родов. Не важно. Важно, что это означало для Босха.

Уинстон была права. Однако Маккалеб не любил непроясненных деталей.

– Возвращаясь к твоему разговору с бывшей напарницей Босха… Она собирается позвонить ему и рассказать, что ты спрашивала о нем?

– Уже позвонила.

– Сегодня вечером?

– Только что. Она как раз перезванивала мне, когда ты позвонил. Он пас. Мол, все еще надеется, что жена вернется.

– Она сказала ему, кто именно им заинтересовался?

– По идее не должна была.

– Вероятно, сказала. Теперь он знает, что мы его проверяем.

– Это невозможно. Каким образом?

– Сегодня вечером я был там, у него дома, потом в тот же вечер ему звонят насчет тебя… Человек вроде Гарри Босха не верит в совпадения, Джей.

– А когда ты был у него, как ты справился? – спросила наконец Уинстон.

– Как мы говорили. Хотел получить еще информацию о Ганне, но перешел на разговор о нем самом. Вот почему я позвонил тебе. Есть кое-что интересное. Не сравнится с тем, что добыла ты, но тоже подходит. Впрочем, если ему позвонили насчет тебя сразу после того, как у него побывал я… не знаю.

– Расскажи, что ты узнал.

– Мелочи. Он держит фотографию ушедшей от него жены на видном месте в гостиной. Я провел там меньше часа, и парень выдул три бутылки пива. Так что налицо алкогольный синдром. Симптом внутреннего напряжения. Еще он говорил о чем-то, что называет «большим колесом». Это часть его философии. Он нигде не видит руку Божью, он видит «большое колесо». То, что уходит, вернется. Мол, типы вроде Ганна на самом деле от возмездия не уходят. Что-то всегда настигает их. «Колесо». Я использовал кое-какие особые фразы, чтобы проверить, удастся ли вызвать какую-то реакцию или несогласие. Назвал мир за дверьми дома чумой. Он не спорил. И сказал, что в силах иметь дело с чумой, пока время от времени удается прихлопывать разносчиков заразы. На стене в коридоре у него висит картина Босха «Сад наслаждений». И сова там есть.

– Так его же назвали в честь этого типа. Будь моя фамилия Пикассо, я бы повесила картину Пикассо на стену.

– Я сделал вид, что никогда раньше картину не видел, и спросил, что она означает. Он сказал только, что это поворачивается «большое колесо».

– Мелочи, однако все одно к одному.

– Тут еще работать и работать.

– Ты как, по-прежнему в деле? Или возвращаешься?

– Пока в деле. И останусь тут на ночь. Но в субботу у меня туристы. Мне придется вернуться. Есть что-нибудь еще? – спросил он наконец.

– Да, чуть не забыла.

– Что?

– Сова из «Берд-Барьер». За нее заплатили почтовым переводом. Я получила у Камерона Риддела номер и отследила его. Оплачено двадцать второго декабря в почтовом отделении на Уилкокс в Голливуде. Примерно в четырех кварталах от полицейского участка, где работает Босх.

Маккалеб покачал головой:

– Законы физики.

– Что ты имеешь в виду?

– Действие равно противодействию. Когда заглядываешь в бездну, бездна заглядывает в тебя. И тому подобные банальности. Банально, потому что верно. Человек не может войти во тьму без того, чтобы тьма не вошла в него. Наверное, Босх уходил туда слишком много раз. Он сбился с пути.

Они немного помолчали, потом договорились встретиться на следующий день.

Закончив разговор. Маккалеб увидел, что проститутка в одиночестве выходит из «Скайларка» и направляется обратно к бару. На ней была джинсовая куртка, которую она плотно запахнула от ночной прохлады. Надевая парик, проститутка шла к бару, чтобы подцепить другого клиента.

Наблюдение за ней и размышления о Босхе напомнили Маккалебу о том, как ему повезло в жизни. И о том, что везение может быть мимолетным. Его надо заслужить, а потом охранять всеми силами. И он знал, что сейчас не делает этого. Он вошел во тьму, оставив все, что ему дорого, без охраны.

23

Процесс возобновился с опозданием на двадцать пять минут, потому что обвинение безуспешно пыталось добиться санкций против защиты за запугивание свидетеля и приостановку процесса. Судья Хоктон поддержал расследование, однако сказал, что не отложит процесс и, даже если не удастся найти каких-либо доказательств, подтверждающих заявление свидетельницы, никаких санкций или иного наказания не последует. Он потребовал от обвинителей и Босха, участвовавшего в совещании за закрытыми дверями и подробно пересказавшего разговор с Кроу, молчать о высказываниях свидетельницы.

Пять минут спустя их пригласили в зал суда. Босх вернулся на свидетельскую трибуну, и судья напомнил ему, что он по-прежнему находится под присягой. Дженис Лэнгуайзер также заняла свое место.

– Итак, детектив Босх, вчера мы остановились на вашем заключении, что смерть Джоди Кременц является убийством. Правильно?

– Да.

– И это заключение было основано не только на вашем расследовании, но и на расследовании и вскрытии, проведенных управлением коронера, правильно?

– Правильно.

– Не могли бы вы рассказать присяжным, как продолжалось следствие, когда вы установили, что эта смерть является убийством?

Босх повернулся на стуле, чтобы смотреть прямо на скамью присяжных. Каждое движение причиняло боль. Голова раскалывалась, левый висок ломило так, что всем, наверное, было видно, как там бьется пульс.

– Ну, два моих напарника, Джерри Эдгар и Кизмин Райдер, и я начали высиживать… я хочу сказать, просеивать собранные нами вещественные доказательства. Мы также проводили всесторонние беседы с теми, кто знал жертву, и теми, кто, как нам стало известно, видел ее в последние двадцать четыре часа жизни.

– Вы упомянули вещественные доказательства. Пожалуйста, объясните присяжным, какие вещественные доказательства вы собрали.

– На самом деле собрано немного. По всему дому были отпечатки пальцев, которые нам следовало отыскать. А еще множество волокон и волос, собранных с тела жертвы и вокруг.

Дж. Ризн Фауккс вскочил раньше, чем Босх смог продолжить.

– Протестую против выражения «и вокруг» как неопределенного и вводящего в заблуждение.

– Ваша честь, – возразила Лэнгуайзер, – мне кажется, если бы мистер Фауккс дал детективу Босху возможность закончить ответ на вопрос, в нем не было бы ничего неопределенного или вводящего в заблуждение. Но прерывать свидетеля посередине ответа, чтобы заявить, что ответ неопределенный или вводит в заблуждение, неуместно.

– Отклоняется, – сказал судья Хоктон, прежде чем Фауккс смог возразить. – Пусть свидетель закончит ответ, и тогда мы увидим, насколько он неопределенный. Продолжайте, детектив Босх.

Босх откашлялся.

– Я собирался сказать, что несколько образцов лобковых волос не…

– Что такое «несколько», ваша честь?! – воскликнул Фауккс. – В настоящий момент я протестую против отсутствия четкости у свидетеля.

Босх посмотрел на Лэнгуайзер – та явно разозлилась.

– Судья, – сказала она, – не могли бы мы получить указание от суда в отношении того, когда можно выражать протесты? Адвокат старается постоянно прерывать свидетеля, потому что знает, что мы входим в область…

– Мисс Лэнгуайзер, сейчас не время для решающих доводов, – оборвал ее судья. – Мистер Фауккс, если только вы не видите ужасного просчета правосудия, я бы хотел, чтобы протесты заявлялись либо до того, как свидетель заговорит, либо после того, как он по крайней мере закончит предложение.

– Ваша честь, последствия уже ужасные. Штат пытается лишить моего клиента жизни только потому, что его нравственные установки…

– Мистер Фауккс! – загремел судья. – Насчет решающих доводов – это и вас касается. Давайте-ка продолжим слушания. Нет возражений? – Он повернулся к Босху: – Продолжайте, детектив… и постарайтесь отвечать конкретнее.

Босх посмотрел на Лэнгуайзер; та на мгновение закрыла глаза. Замечание, сделанное судьей Босху, было тем, к чему стремился Фауккс. Намек присяжным, что в версии обвинения может присутствовать некая расплывчатость, возможно, даже неточность. Фауккс добился своего: судья неявно выразил согласие с его протестом.

Босх бросил взгляд на Фауккса; тот сидел, сложив руки, с удовлетворенным, если не самодовольным выражением лица. Босх снова посмотрел на лежащую перед ним папку с материалами.

– Могу я обратиться к своим записям? – спросил он.

Получив разрешение, он открыл папку на отчете о вещественных доказательствах. Глядя на отчет о судебно-медицинской экспертизе, Босх начал снова:

– Перед вскрытием по лобковым волосам жертвы провели щеткой для сбора вещественных доказательств. Было получено восемь образцов лобковых волос, которые, как показали последующие лабораторные исследования, не принадлежали жертве.

Он посмотрел на Лэнгуайзер.

– Принадлежали ли эти волосы восьми разным людям?

– Нет, лабораторные тесты определили их как принадлежащие одному и тому же неизвестному человеку.

– И что это означало для вас?

– Что, вероятно, жертва имела сексуальную связь с кем-то между временем последнего купания и смертью.

Лэнгуайзер посмотрела в свои записи.

– Скажите, детектив, были ли собраны на жертве или на месте преступления какие-либо еще улики, кроме волос?

Босх перевернул страницу.

– Да, одиночная прядь волос в два с половиной дюйма длиной была найдена запутавшейся за застежку золотой цепочки, которую жертва носила на шее. Застежка находилась на задней стороне шеи жертвы. Лабораторные анализы установили, что эти волосы также не принадлежали жертве.

– Вернемся на минуту к лобковым волосам. Были ли собраны с тела или на месте преступления какие-либо еще признаки или улики, указывающие, что жертва вступала в сексуальные отношения в период между последним купанием и смертью?

– Нет, не были. Спермы в вагине не обнаружили.

– Нет ли противоречия между этим и обнаружением лобковых волос?

– Противоречия нет. Во время полового акта мог использоваться презерватив.

– Хорошо, детектив, продолжим. Вы упомянули, что в доме были найдены отпечатки пальцев. Пожалуйста, расскажите нам об этой области расследования.

Босх нашел в папке отчет об отпечатках пальцев.

– Всего в доме, где находилась жертва, было собрано шестьдесят восемь образцов отпечатков пальцев. Пятьдесят два из них принадлежат жертве и ее соседке. Установлено, что оставшиеся шестнадцать оставлены семью разными людьми.

– И кто были эти люди?

Босх зачитал список имен из папки. Руководимый вопросами Лэнгуайзер, он объяснил, кто эти люди и как детективы выяснили, когда и почему они побывали в доме. Это были друзья соседки, а также родственники, бывший приятель и предыдущий ухажер. Обвинители знали, что защита обратит на отпечатки особое внимание, используя их как отвлекающий маневр, чтобы увести присяжных от фактов дела. Поэтому показания двигались медленно; Босх нудно объяснял местоположение и происхождение каждого из найденных в доме отпечатков. Закончил он показанием о полном наборе отпечатков пальцев, обнаруженном на передней спинке кровати, в которой нашли жертву. Наверняка именно к этим отпечаткам Фауккс и прицепится, поэтому Лэнгуайзер постаралась свести потенциальный вред к минимуму, подробно обсудив их во время допроса свидетеля.

– Как далеко от тела жертвы помещались эти отпечатки?

Босх заглянул в отчет:

– Два и три десятых фута.

– Где именно на передней спинке кровати?

– На внешней стороне, между передней спинкой и стеной.

– Много ли там было места?

– Около двух дюймов.

– Как отпечатки пальцев могли попасть туда?

Фауккс запротестовал, говоря, что установление, как именно отпечатки пальцев куда-либо попали, находится вне сферы компетенции Босха, но судья разрешил вопрос.

– Я могу придумать только два способа. Либо они попали туда, когда кровать не стояла вплотную к стене. Либо человек, оставивший отпечатки, просунул пальцы между перекладинами спинки и ухватился за одну из них.

Лэнгуайзер предоставила фотографию отпечатков пальцев как вещественное доказательство, и ее показали присяжным.

– Завершая ваш последний ответ… Этот человек должен был бы лежать в постели, не так ли?

– Похоже на то.

– Лицом вниз?

– Да.

Фауккс встал, чтобы выразить протест, но судья поддержал его раньше, чем адвокат смог произнести хоть слово.

– Вы слишком далеко заходите с предположениями, мисс Лэнгуайзер. Продолжайте.

– Да, ваша честь. – Она заглянула в блокнот. – Об отпечатках на кровати жертвы. Не посчитали ли вы, что человек, оставивший их, должен рассматриваться как лицо, на которое в первую очередь падает подозрение?

– Первоначально – нет. Нельзя сказать, как долго отпечаток пробыл в определенном месте. Вдобавок мы имели дополнительный фактор: мы знали, что жертва не была убита в постели, а скорее уложена в кровать после того, как ее убили где-то в другом месте. Нам казалось, что отпечаток находится не в том месте, которого коснулся бы убийца, укладывая тело в постель.

– Кому принадлежали эти отпечатки?

– Человеку по имени Аллан Вейс, который встречался с мисс Кременц в трех предыдущих случаях. Последнее свидание состоялось за три недели до ее смерти.

– Вы беседовали с Алланом Вейсом?

– Да, беседовал. Вместе с детективом Эдгаром.

– Он признал, что бывал в постели жертвы?

– Признал. Он сказал, что спал с ней, когда встречался в последний раз – за три недели до ее смерти.

– Сказал ли он, что касался спинки кровати в месте, которое вы нам показали, – где были найдены отпечатки пальцев?

– Он сказал, что такое возможно, но не утверждал однозначно.

– Изучили ли вы действия Аллана Вейса в ночь смерти Джоди Кременц?

– Да, изучили. У него твердое алиби.

– Какое?

– Он сказал нам, что был на Гавайях на конференции по недвижимости. Мы проверили авиакомпанию и регистрацию в отеле, а также поговорили с устроителями конференции. И получили подтверждение, что он был там.

Лэнгуайзер посмотрела на судью Хоктона и сказала, что было бы неплохо сделать утренний перерыв. Судья заметил, что еще рановато, однако удовлетворил ходатайство и приказал присяжным удалиться на пятнадцать минут.

Босх знал: Дженис нужен перерыв, потому что она собирается перейти к вопросам о Дэвиде Стори и хочет четко отделить их от всех остальных показаний. Когда он сошел со свидетельского места и вернулся к столу обвинения, Лэнгуайзер рылась в бумагах. Она заговорила с ним, не поднимая глаз:

– Что с тобой, Гарри?

– Ты о чем?

– Ты какой-то неживой. Не как вчера. Из-за чего-то нервничаешь?

– Нет. А ты?

– Из-за всего. Мы многое поставили на карту.

– Я буду живее.

– Я серьезно, Гарри.

– Я тоже, Дженис.

Босх вышел из зала суда.

Он решил выпить чашку кофе в кафе на втором этаже. Но сначала зашел в уборную рядом с лифтами, чтобы ополоснуть лицо холодной водой. Наклонился над раковиной, чтобы не плеснуть водой на костюм. В кабинке зашумела вода. Выпрямившись и посмотрев в зеркало, Босх увидел, как Руди Таферо прошел мимо него к другой раковине. Босх снова наклонился и пустил воду. Вода приятно холодила глаза и облегчала головную боль.

– Каково это, Руди? – спросил он, не глядя на мужчину.

– Что «каково», Гарри?

– Ну, знаешь, служить дьяволу. Ты спишь по ночам?

Босх подошел к автомату с бумажными полотенцами и оторвал несколько листов, чтобы вытереться.

– Забавно, – сказал Таферо. – За всю жизнь проблемы со сном у меня были, только когда я служил в полиции. Интересно, почему так?

Он скомкал полотенце и бросил в мусорную корзину. Улыбнулся Босху и вышел. Босх, продолжая вытирать руки, смотрел ему вслед.

24

Кофе подействовал волшебно. Открывалось второе дыхание, головная боль ослабевала. Все пройдет, как они планировали, как они срежиссировали. Он наклонился к микрофону, ожидая вопроса.

– Детектив Босх, – начала Лэнгуайзер, – наступило ли время, когда в вашем расследовании возникло имя Дэвида Стори?

– Да, почти сразу же. От Джейн Джилли, соседки Джоди Кременц, мы получили информацию, что в последний вечер жизни Джоди у нее было свидание с Дэвидом Стори.

– Наступило ли время, когда вы допросили мистера Стори об этой ночи?

– Да. Кратко.

– Почему кратко, детектив Босх? Ведь это убийство.

– Так захотел мистер Стори. Мы несколько раз пытались побеседовать с ним в ту пятницу, когда было обнаружено тело, а также и на следующий день. Его трудно найти. В конце концов, через своего адвоката он выразил согласие побеседовать на следующий день, в воскресенье, при условии, что мы придем к нему и проведем беседу в его кабинете в «Аркуэй студиос». Нам это не понравилось, однако мы согласились, потому что хотели действовать сообща. На тот момент мы занимались делом уже два дня и никак не могли поговорить с человеком, который, вероятно, последним видел жертву живой. Когда мы прибыли в кабинет, там находился личный адвокат мистера Стори Джейсон Флиэр. Мы начали расспрашивать мистера Стори, но не прошло и пяти минут, как его адвокат прекратил беседу.

– Разговор записывался на магнитофон?

– Да.

Лэнгуайзер предложила воспроизвести запись, и судья Хоктон санкционировал это, несмотря на протест Фауккса. Фауккс попросил судью просто дать присяжным возможность прочитать уже подготовленную им расшифровку короткой беседы. На это Лэнгуайзер возразила, что, во-первых, у нее не было времени проверить точность расшифровки, а во-вторых, важно, чтобы присяжные услышали тон и манеру говорить Дэвида Стори. Судья принял соломоново решение: запись послушать, а расшифровку передать в любом случае как помощь присяжным. Он предложил Босху и группе обвинителей также прочитать расшифровку, чтобы проверить ее точность.

* * *

«Босх: Я детектив Иеронимус Босх из управления полиции Лос-Анджелеса. Меня сопровождают напарники – детективы Джерри Эдгар и Кизмин Райдер. Сегодня 15 октября 2000 года. Мы беседуем с Дэвидом Стори в его кабинете в „Аркуэй студиос“ относительно дела номер ноль ноль восемь девять семь. Мистера Стори сопровождает его адвокат, Джейсон Флиэр. Мистер Стори, мистер Флиэр, есть вопросы, прежде чем мы начнем?

Флиэр: Вопросов нет.

Босх: Да, и, понятно, мы записываем это заявление. Мистер Стори, вы знали женщину по имени Джоди Кременц? Известную также под именем Донателла Спиэрс.

Стори: Вы и сами знаете ответ.

Флиэр: Дэвид…

Стори: Да, я ее знал. Я был с ней в прошлый четверг ночью. Это не означает, что я убил ее.

Флиэр: Дэвид, пожалуйста, отвечай только на вопросы, которые тебе задают.

Стори: На любой.

Босх: Могу я продолжать?

Флиэр: Конечно. Пожалуйста.

Стори: Да, конечно. Пожалуйста.

Босх: Вы упомянули, что были с ней в четверг вечером. Это было свидание?

Стори: Зачем задавать вопросы, ответы на которые вы уже знаете? Да, это было свидание, если вы хотите это назвать так.

Босх: Как хотите это назвать вы?

Стори: Не имеет значения.

(Пауза.)

Босх: Не могли бы вы дать нам временные рамки, когда вы были с ней?

Стори: Заехал за ней в половину восьмого, высадил около полуночи.

Босх: Вы заходили в дом, когда заехали за ней?

Стори: На самом деле нет. Я сильно опаздывал и позвонил по сотовому, чтобы она выходила, потому что у меня нет времени. Думаю, она хотела, чтобы я познакомился с ее соседкой – несомненно, тоже актрисой, – но у меня не было времени.

Босх: Значит, когда вы подъехали, она ждала на улице.

Стори: Так я и сказал.

Босх: С половины восьмого до полуночи. Четыре с половиной часа.

Стори: Вы хорошо считаете. Мне это нравится в детективах.

Флиэр: Дэвид…

Стори: Да-да.

Босх: Не могли бы вы рассказать нам, что вы делали в течение периода времени, когда были с Джоди Кременц?

Стори: Сделали три дела на букву „П“. Поглазели, поели, перепихнулись.

Босх: Простите?

Стори: Мы пошли на премьеру моего фильма, потом отправились на прием и перекусили, затем я отвез ее к себе, и мы занялись сексом. По обоюдному согласию, детектив. Хотите верьте, хотите нет, но люди всегда занимаются этим во время свиданий. И не только в Голливуде. Такое случается по всей нашей великой стране. Что и делает ее великой.

Босх: Понимаю. Вы отвезли ее домой, когда закончили?

Стори: Да, как и положено джентльмену.

Босх: Вы входили в дом?

Стори: Нет. Я был в чертовом купальном халате. Я просто подъехал, она вылезла и вошла в дом. Потом я отправился домой. Что произошло после, я не знаю. Я не участвую в этом никоим образом, ни в каком виде. У вас, ребята…

Флиэр: Дэвид, пожалуйста.

Стори: …дерьмо вместо мозгов, если вы хоть на одну долбаную минуту подумали…

Флиэр: Дэвид, прекрати!

(Пауза.)

Флиэр: Детектив Босх, полагаю, нам надо прекратить это.

Босх: Беседа только началась, и…

Флиэр: Дэвид, куда ты?

Стори: К черту их! Я иду курить.

Босх: Мистер Стори только что вышел из кабинета.

Флиэр: Думаю, в данный момент он осуществляет свои права согласно пятой поправке. Беседа окончена».

* * *

Запись закончилась, и Лэнгуайзер выключила диктофон. Босх глянул на присяжных. Некоторые из них смотрели на Стори. Высокомерие последнего запечатлелось на пленке совершенно однозначно. Это было важно, потому что скоро надо будет просить присяжных поверить, что Стори наедине хвастался перед Босхом убийством и тем, что ему это сойдет с рук. Только высокомерный человек позволил бы себе такое. Обвинению нужно доказать, что Стори не просто убийца, но убийца, презирающий общество и его законы.

– Ну что же, – сказала Лэнгуайзер, – мистер Стори вернулся, чтобы продолжить беседу?

– Нет, не вернулся, – ответил Босх. – И нас попросили уйти.

– Отрицание мистером Стори какой-либо причастности к убийству Джоди Кременц покончило с вашим интересом к нему?

– Нет. Мы обязаны расследовать дело полностью, а значит, либо оставить его в списке подозреваемых, либо исключить из него.

– Вызвало ли поведение мистера Стори во время короткой беседы ваши подозрения?

– Вы имеете в виду его высокомерие? Нет, он…

Фауккс вскочил.

– Ваша честь, то, что один человек называет высокомерием, другой может назвать уверенностью в своей невиновности. Здесь нет…

– Вы правы, мистер Фауккс, – сказал Хоктон.

Он поддержал протест, исключил ответ Босха и, повернувшись к присяжным, велел им игнорировать это замечание.

– Его поведение во время беседы не вызвало подозрения, – снова начал Босх. – Наше внимание сразу же привлекло то, что он, насколько известно, последний, кто видел жертву. Отсутствие желания сотрудничать подозрительно, но в то время у нас еще не было четкой версии, и мы были готовы принять любую. У меня и моих напарников на троих больше двадцати пяти лет опыта расследования убийств. Мы знаем, что вещи не всегда таковы, какими кажутся.

– Как расследование двигалось дальше?

– Мы прорабатывали все направления, в частности и рассказ мистера Стори. Основываясь на его заявлении, что он и жертва отправились на свидание к нему домой, мои напарники обратились в суд с ходатайством об ордере на обыск в доме Дэвида Стори.

Лэнгуайзер предъявила ордер на обыск, и судья принял его как вещественное доказательство. Затем Босх засвидетельствовал, что обыск в доме на Малхолланд-драйв был проведен в шесть утра через два дня после первого разговора со Стори.

– Ордер на обыск давал вам право изъять любое свидетельство убийства Джоди Кременц, любое свидетельство, связанное с ней, и любое свидетельство ее присутствия в этом месте, правильно?

– Правильно.

– Кто проводил обыск?

– Я, мои напарники и двое из судебной группы. С нами также был оператор для видео- и фотосъемки. Всего шестеро.

– Сколько длился обыск?

– Примерно семь часов.

– Присутствовал ли при обыске обвиняемый?

– В основном. В какой-то момент ему пришлось уйти для встречи с киноактером, которую, по его словам, он не мог отложить. Стори отсутствовал примерно два часа. В течение этого времени его личный адвокат, мистер Флиэр, находился в доме и наблюдал за обыском. Мы ни на минуту не оставались одни, если вы спрашиваете об этом.

Лэнгуайзер пролистала страницы ордера на обыск, добравшись до конца.

– Итак, детектив, когда вы изымаете какие-либо предметы во время получившего судебное одобрение обыска, закон требует, чтобы вы составили опись на бланке ордера на обыск, правильно?

– Да.

– Затем этот бланк передается суду, правильно?

– Да.

– Тогда можете ли вы сказать нам, почему этот бланк пуст?

– Во время обыска мы не взяли никаких предметов из дома.

– Вы не нашли ничего, что указывало бы, что Джоди Кременц была в доме мистера Стори, как он сам заявил?

– Ничего.

– Через сколько дней после вечера, когда, по словам мистера Стори, он привел мисс Кременц к себе в дом и вступил с ней в сексуальную связь, проводился обыск?

– Через пять дней после ночи убийства, через два дня после нашего разговора с мистером Стори.

– И вы не нашли ничего, что подтверждало бы заявление мистера Стори?

– Ничего. Дом был чист.

Босх знал, что Дженис пытается превратить негатив в позитив, как-то стараясь намекнуть, что безрезультатный обыск является признаком вины Стори.

– Назвали ли бы вы это безрезультатным обыском?

– Нет. Результат был, хоть и иного плана. Мы искали не только свидетельства возможного насилия, связанного с мисс Кременц, но и свидетельства, которые бы подтверждали заявление мистера Стори. Мы не нашли в доме ни того ни другого. Иногда важно не то, что найдено, а то, что не найдено.

– Вы можете объяснить это присяжным?

– Ну, мы действительно не забрали из дома никаких свидетельств. Однако мы обнаружили отсутствие кое-чего, что впоследствии стало важным.

– И что это было?

– Книга. Отсутствовала книга.

– Как вы узнали, что она отсутствует, если ее не было?

– В гостиной есть большой встроенный книжный шкаф. Каждая полка заполнена книгами. На одной полке было пространство – щель, где раньше стояла книга. Мы не могли узнать, какая книга отсутствовала. В доме не было лежащих просто так книг. В тот момент это не казалось существенным. Очевидно, кто-то взял книгу с полки и не поставил на место. Нам было просто любопытно.

Лэнгуайзер показала еще две фотографии книжного шкафа, сделанные во время обыска. Хоктон принял их как вещественные доказательства, несмотря на протест Фауккса. Снимки представляли книжный шкаф целиком и крупный план второй полки с пустотой между книгой, озаглавленной «Пятый горизонт», и биографией кинорежиссера Джона Форда под названием «Печатайте легенду».

– Итак, детектив, – продолжала Лэнгуайзер, – по вашим словам, в то время вы не знали, имеет ли отсутствие книги какое-то значение для дела, правильно?

– Да.

– Установили ли вы со временем, какую книгу взяли с полки?

– Да, установили.

Лэнгуайзер сделала паузу. Босх понимал, что происходит. В этой постановке все было продумано. Дженис была хорошей рассказчицей. Умела привлечь слушателей, зацепить их, подвести к обрыву, а потом оттащить.

– Давайте-ка по порядку, – сказала она. – К книге мы еще вернемся. Довелось ли вам поговорить с мистером Стори в день обыска?

– Он в основном держался в стороне и большую часть времени говорил по телефону. Но мы побеседовали, когда утром постучали в дверь и сообщили об обыске. А потом в конце дня, когда я сказал ему, что мы уходим и ничего не изъяли.

– Вы разбудили его, когда пришли в шесть утра?

– Да.

– Он был в доме один?

– Да.

– Он предложил вам войти?

– Не сразу. Он возражал против обыска. Я сказал…

– Простите, детектив, вероятно, нам было бы проще показать это. Вы говорили, что с вами был оператор. Включал ли он камеру, когда вы постучали в шесть утра?

– Да.

Лэнгуайзер тут же предложила показать видеозапись обыска. Предложение было принято, несмотря на протест защиты. В зал суда вкатили большой телевизор и поставили в центре перед скамьей присяжных. Босха попросили опознать кассету. Свет в зале погас, и начался сеанс.

Запись начиналась с крупного плана Босха и прочих перед парадным входом в дом. Босх назвал себя, а также адрес и номер дела. Он говорил спокойно. Потом повернулся и резко постучал в дверь. Объявил, что это полиция, и постучал снова. Они ждали. Босх стучал в дверь каждые пятнадцать секунд, пока она наконец не открылась минуты через две после первого стука. В щелку выглянул Дэвид Стори – растрепанный и усталый.

– Что? – спросил он.

– У нас ордер на обыск, мистер Стори, – сказал Босх. – Мы вправе провести обыск этих помещений.

– Вы, верно, шутите, черт бы вас побрал!

– Никаких шуток, сэр. Не будете ли вы любезны отойти и впустить нас? Чем раньше мы войдем, тем раньше выйдем.

– Я звоню адвокату.

Стори закрыл и запер дверь. Босх сразу же подошел и прижался лицом к косяку.

– Мистер Стори, у вас десять минут, – громко крикнул он. – Если к шести пятнадцати эта дверь не откроется, мы выбьем ее. У нас выданный судом ордер на обыск, и мы его исполним.

Он повернулся спиной к камере и чиркнул рукой по горлу.

На экране снова появилась дверь. Отсчет времени в нижнем углу показывал теперь 6.13 утра. Дверь открылась, вышел Стори и знаком пригласил полицейских в дом. Его волосы выглядели так, словно их пригладили руками. На Стори были черные джинсы и черная же футболка. Он был босиком.

– Делайте что надо, и убирайтесь. Мой адвокат едет, и он будет наблюдать за вами. Сломаете хоть что-то – и я, черт побери, вас по судам затаскаю. Да хоть одна царапина на стене – и прощайтесь с работой. Вы все.

– Мы будем осторожны, мистер Стори. – С этими словами Босх вошел в дом.

Оператор вошел последним. Стори посмотрел в объектив, словно впервые заметил камеру.

– И уберите от меня это дерьмо.

Он сделал движение, и объектив взмыл к потолку. За кадром звучали голоса оператора и Стори:

– Эй! Не трогайте камеру!

– Тогда уберите ее от моего лица!

– Хорошо-хорошо. Только не трогайте камеру.

Экран погас, свет в зале суда снова стал ярче. Лэнгуайзер продолжила допрос:

– Детектив Босх, вы или ваши коллеги еще… беседовали с мистером Стори после этого?

– Во время обыска – нет. Когда прибыл адвокат, мистер Стори ушел к себе в кабинет. Когда мы обыскивали кабинет, он перешел в спальню. Когда он уходил на назначенную встречу, я коротко спросил его об этом. Больше, пожалуй, ничего, пока длился обыск и мы были в доме.

– Что произошло в конце дня, семь часов спустя, когда обыск был завершен? Вы говорили с обвиняемым еще раз?

– Да, у нас состоялся короткий разговор у двери. Мы закончили работу и собирались уезжать. Адвокат уже уехал. Я был в машине с напарниками. Мы давали задний ход, когда я сообразил, что забыл вручить мистеру Стори копию ордера на обыск. Так полагается по закону. Поэтому я вернулся к двери и постучал.

– Мистер Стори сам подошел к двери?

– Да, он открыл после того, как я постучал раза четыре. Я отдал ему бланк и объяснил, что так полагается.

– Он сказал вам что-нибудь?

Фауккс встал и выразил протест для занесения в протокол, но вопрос уже был решен в досудебных ходатайствах и постановлениях. Судья отметил протест для занесения в протокол и отклонил – тоже для занесения в протокол. Лэнгуайзер повторила вопрос.

– Могу я свериться со своими записями?

– Пожалуйста.

Босх обратился к заметкам, сделанным в машине сразу после разговора.

– Сначала он сказал: «Вы ведь ни черта не нашли, верно?» И я сказал ему, что он прав, что мы ничего не забрали с собой. Тогда он сказал: «Потому что тут нечего брать». Я кивнул и уже повернулся, чтобы уходить, когда мистер Стори снова заговорил. Он произнес: «Эй, Босх». Я обернулся, и он наклонился ко мне и сказал: «Вы никогда не найдете того, что ищете». Я сказал: «Да неужели? И что же такое я ищу?» Он не ответил. Просто посмотрел на меня и улыбнулся.

После паузы Лэнгуайзер спросила:

– На этом разговор закончился?

– Нет. В тот момент я почувствовал, что, возможно, смогу вынудить его сказать больше. Я сказал ему: «Это сделали вы, не так ли?» Он продолжал улыбаться, а потом медленно кивнул. И сказал: «И мне это сойдет с рук». Он сказал…

– Чушь! Ты все врешь!

Стори встал, указывая пальцем на Босха. Фауккс положил руку ему на плечо и пытался усадить на место. Полицейский, сидевший позади стола защиты, встал и двинулся к Стори.

– Обвиняемый, СЕСТЬ! – загремел судья, одновременно опуская молоток.

– Он врет, сволочь!

– Полицейский, посадите его!

Полицейский подошел, положил руки на плечи Стори и грубо надавил, заставив сесть на место. Судья указал другому полицейскому на присяжных:

– Удалить присяжных.

Пока присяжных быстро уводили в комнату для совещаний, Стори продолжал бороться с полицейским и Фаукксом. Как только присяжные ушли, он, казалось, ослабил усилия, а потом успокоился. Босх посмотрел на репортеров, стараясь понять, заметил ли кто-нибудь из них, что Стори закончил представление, как только присяжные исчезли из виду.

– Мистер Стори! – рявкнул судья, тоже встав. – Подобное поведение и язык неприемлемы в зале суда. Мистер Фауккс, если вы не в состоянии контролировать своего клиента, вам помогут мои люди. Еще одна вспышка, и я прикажу вставить ему кляп и приковать к стулу. Я ясно выразился?

– Абсолютно, ваша честь. Я изви…

– Малейший повод – и его закуют в кандалы. Мне наплевать, кто он или кто его друзья.

– Да, ваша честь. Мы понимаем.

– Пять минут перерыва.

Судья резко повернулся; его шаги отдавались громким эхом, когда он спустился по трем ступенькам и исчез за дверью.

Босх посмотрел на Лэнгуайзер. Она явно была довольна. Босх в успехе сомневался. С одной стороны, присяжные увидели, что обвиняемый легко впадает в неистовство и теряет контроль над собой, возможно, проявляя ту же ярость, что привела к убийству. С другой – Стори выражал протест против того, что происходит с ним в зале суда. И это могло вызвать эмоциональный отклик у присяжных. Достаточно Стори убедить хотя бы одного из них – и он вывернется.

Перед процессом Лэнгуайзер предсказывала, что они сумеют вызвать у Стори вспышку гнева. Босх не верил в это. Он считал, что Стори слишком хладнокровен и расчетлив. Если, конечно, вспышка не была продуманным ходом. Стори умел режиссировать драматические сцены. Босх допускал, что может наступить время, когда он сам невольно окажется статистом в одной из таких сцен.

25

Через две минуты судья вернулся в зал, и Босх подумал, не ходил ли он в кабинет, чтобы надеть под мантию кобуру. Сев, Хоктон сразу же посмотрел на стол зашиты.

Стори хмуро уставился на лежащий перед ним альбом.

– Мы готовы? – спросил судья.

Обе стороны пробормотали, что они готовы. Судья приказал позвать присяжных. Большинство, входя, смотрело прямо на Стори.

– Ладно, ребята, попробуем-ка снова, – сказал судья Хоктон. – Восклицания, которые вы несколько минут назад услышали от обвиняемого, следует игнорировать. Если мистер Стори желает лично отвергнуть обвинения или что-либо еще, сказанное о нем свидетелями, у него будет такая возможность.

Босх заметил, как повеселел взгляд Лэнгуайзер. Комментарий судьи был способом приструнить защиту. Напоминанием, что Стори может дать показания во время защитной фазы процесса. Если он этого не сделает, то разочарует присяжных.

Судья снова повернулся к Лэнгуайзер, и та продолжила допрашивать Босха:

– Перед тем как нас прервали, вы давали показания о вашем разговоре с обвиняемым у двери его дома.

– Да.

– Вы процитировали слова обвиняемого: «И мне это сойдет с рук» – правильно?

– Правильно.

– И вы сочли, что это замечание относится к смерти Джоди Кременц, правильно?

– Да, именно об этом мы говорили.

– Сказал ли он что-либо еще?

– Да.

Босх помедлил, гадая, не устроит ли Стори еще одну вспышку. Не устроил.

– Он сказал: «В этом городе я – бог, детектив Босх. С богами не шутят».

Воцарилась тишина. Прошло секунд десять, прежде чем судья велел Лэнгуайзер продолжать.

– Что произошло после того, как обвиняемый сделал это заявление?

– Ну, я несколько опешил.

– Вы не записывали разговор, правильно?

– Правильно. Это был просто разговор у двери.

– Что произошло дальше?

– Я пошел к машине и сразу же записал разговор, чтобы зафиксировать его слово в слово, пока он еще свеж в памяти. Я рассказал напарникам о том, что произошло, и мы решили позвонить в окружную прокуратуру посоветоваться, дает ли нам это признание резонное основание для ареста мистера Стори. М-м, случилось так, что сотовые телефоны не работали, поскольку мы были в холмах. Мы уехали от дома и добрались до пожарного депо на Малхолланд. Там мы попросили разрешения воспользоваться телефоном, и я позвонил в прокуратуру.

– С кем вы говорили?

– С вами. Я подробно рассказал, что обнаружилось во время обыска и что мистер Стори сказал у двери. Было решено продолжать следствие и не производить арест.

– Вы согласились с этим решением?

– В тот момент – нет. Я хотел арестовать его.

– Признание мистера Стори изменило ход следствия?

– Оно сильно его сузило. Человек фактически признался мне в преступлении. Мы начали заниматься только им.

– Обдумывали ли вы когда-нибудь возможность, что признание было пустым хвастовством, что, по существу, обвиняемый подначивал вас?

– Да, обдумывал. И в конечном счете решил, что обвиняемый сделал это заявление потому, что оно соответствовало истине, и потому, что он тогда считал свою позицию неуязвимой.

Раздался резкий звук разрываемой бумаги – это Стори оторвал обложку альбома. Он смял бумагу и швырнул в экран стоящего на столе компьютера. Комок отскочил от столешницы на пол.

– Благодарю вас, детектив, – сказала Лэнгуайзер. – Итак, вы сказали, что было принято решение продолжать следствие. Можете ли вы рассказать присяжным, что это повлекло за собой?

Босх описал, как они с напарниками опросили десятки свидетелей, которые видели обвиняемого и жертву на премьере фильма или потом на приеме в шатре, сооруженном на соседней автостоянке. Они также опросили еще десятки людей, которые знали Стори или когда-либо работали с ним. Босх сообщил, что ни один из собеседников не предоставил важной для следствия информации.

– Раньше вы упомянули, что во время обыска в доме обвиняемого вас заинтересовала отсутствующая книга, правильно?

– Да.

Фауккс встал, чтобы выразить протест.

– Нет никаких доказательств, связанных с отсутствующей книгой. Просто пустое место на полке. Не имеет значения, была ли вообще на полке книга.

Лэнгуайзер пообещала, что быстро все увяжет, и судья отклонил протест.

– Наступило ли время, когда вы выяснили, что за книга стояла на полке в доме обвиняемого?

– Да, в процессе сбора информации о мистере Стори моя напарница, Кизмин Райдер, которая знала о его работе и профессиональной репутации, вспомнила, что читала о нем в журнале под названием «Архитектурное обозрение». Она выяснила, что запомнившаяся ей статья была опубликована в февральском номере за прошлый год. Потом она заказала в издательстве экземпляр журнала. Райдер помнила, что в статье были фотографии мистера Стори в его доме. Она запомнила его книжные шкафы, потому что сама страстная любительница чтения, и ей было любопытно, какие книги стоят на полках у этого кинорежиссера.

Лэнгуайзер предложила представить журнал в качестве следующего вещдока. Судья согласился, и Лэнгуайзер передала журнал Босху.

– Это тот журнал, который получила ваша напарница?

– Да.

– Не могли бы вы открыть статью об обвиняемом и описать фотографию в начале статьи?

Босх открыл журнал на закладке.

– На фотографии изображен Дэвид Стори, сидящий в кресле в гостиной своего дома. Слева от него книжные шкафы.

– Вы можете прочитать названия на корешках книг?

– Некоторые. Не все из них четкие.

– Когда вы получили журнал из издательства, что вы с ним сделали?

– Мы увидели, что не все книги можно разглядеть. Мы снова связались с издательством и попытались взять на время негатив этой фотографии. Мы имели дело с главным редактором, и он не позволил забрать негативы из редакции, ссылаясь на закон о средствах массовой информации и ограничении свободы печати.

– Что произошло дальше?

– Редактор сказал, что не подчинится даже распоряжению суда. Вызвали юриста из городской прокуратуры, и он провел переговоры с адвокатом журнала. В результате я полетел в Нью-Йорк, и мне предоставили доступ к негативу в фотолаборатории редакции «Архитектурного обозрения».

– Для протокола: какого числа вы там были?

– Вылетел ночным рейсом двадцать девятого октября. В редакции журнала я был на следующее утро, в понедельник тридцатого октября.

– И что вы делали там?

– Я попросил заведующего фотолабораторией журнала увеличить снимок с книжными шкафами.

Лэнгуайзер представила две увеличенные фотографии на плотной фотобумаге как следующие вещественные доказательства. После того как их приняли, несмотря на ожидаемый протест защиты, Дженис поставила снимки на пюпитры, установленные перед присяжными. На одной фотографии был изображен книжный шкаф целиком, а на другой – одна из полок. Изображение зернистое, но прочитать заголовки на корешках оказалось возможным.

– Детектив, вы сравнили эти снимки с фотографиями, сделанными во время обыска в доме обвиняемого?

– Да, сравнили.

Лэнгуайзер попросила разрешения установить третий и четвертый пюпитры и выложить увеличенные фотографии, сделанные во время обыска: книжный шкаф целиком и полка с пустым пространством между книгами. Судья разрешил. Потом она попросила Босха сойти со свидетельской трибуны и, используя указку, объяснить, что он обнаружил, сравнивая снимки. При взгляде на фотографии любому было ясно, что обнаружил детектив, но Лэнгуайзер скрупулезно проходила все этапы, чтобы никто из присяжных не мог запутаться. Босх направил указку на фотографию, указывая на пустое пространство между книгами на полке. Потом перешел к другой фотографии и указал на книгу, занимавшую это же место.

– Когда мы производили обыск семнадцатого октября, между книгами «Пятый горизонт» и «Печатайте легенду» ничего не было. На фотографии, сделанной за десять месяцев до этого, между «Пятым горизонтом» и «Печатайте легенду» книга есть.

– И как называется книга?

– «Жертвы ночи».

– Так, и вы изучили фотографию книжного шкафа, сделанную во время обыска, чтобы проверить, не стояла ли эта книга, «Жертвы ночи», где-нибудь в другом месте?

Босх указал на сделанный семнадцатого октября снимок книжных шкафов.

– Проверили. Ее нет.

– Нашли ли вы эту книгу где-нибудь в другом месте в доме?

– Нет, не нашли.

– Благодарю вас, детектив. Можете вернуться на свидетельскую трибуну.

Лэнгуайзер представила экземпляр «Жертв ночи» в качестве вещественного доказательства и передала книгу Босху.

– Детектив, можете рассказать присяжным, что это такое?

– Экземпляр книги «Жертвы ночи».

– Это та книга, которая стояла на полке в доме обвиняемого, когда его фотографировали для «Архитектурного обозрения» в январе прошлого года?

– Нет, не та. Это другой экземпляр той же книги. Его купил я.

– Где?

– В книжном магазине «Мистери» в Вествуде.

– Почему вы купили ее там?

– Я обзвонил разные магазины. Только в «Мистери» книга оказалась в наличии.

– Почему ее было так трудно найти?

– Человек в книжном магазине «Мистери» сказал мне, что книга вышла маленьким тиражом.

– Вы читали эту книгу?

– Отрывочно. Здесь в основном фотографии мест необычных преступлений, несчастных случаев и тому подобного.

– Есть в книге что-то, что показалось вам необычным или, возможно, связанным с убийством Джоди Кременц?

– Да, на семьдесят третьей странице имеется фотография сцены смерти, которая сразу же привлекла мое внимание.

– Пожалуйста, опишите ее.

Босх открыл книгу на закладке. Заговорил, глядя на фотографию во всю страницу.

– Здесь изображена женщина в постели. Она мертва. Шарф завязан у нее на шее и захлестнут за один из прутьев передней спинки кровати. Она обнажена ниже талии. Левая рука находится между ног, два пальца вставлены в вагину.

– Будьте любезны прочитать заголовок под снимком.

– Он гласит: «Аутоэротическая смерть. Эта женщина была найдена в своей постели в Новом Орлеане. Жертва несчастного случая в результате аутоэротической асфиксии. Предполагается, что таким образом по всему миру каждый год умирает больше пятисот человек».

Лэнгуайзер попросила и получила разрешение выставить на пюпитры еще две увеличенные фотографии в качестве вещественных доказательств. Она поставила их прямо поверх двух фотографий книжных шкафов. Теперь перед присяжными стояли рядом фотография тела Джоди Кременц в постели и страница из «Жертв ночи».

– Детектив, вы сравнили фотографию жертвы по этому делу, Джоди Кременц, и фотографию из книги?

– Да, сравнил. И нашел их весьма схожими.

– Вам показалось, что тело мисс Кременц могли уложить, используя фотографию из книги в качестве модели или исходного материала?

– Да, показалось.

– Была ли у вас возможность спросить обвиняемого, что произошло с его экземпляром книги «Жертвы ночи»?

– Нет. Со дня обыска мистер Стори и его адвокаты отклоняли повторные просьбы о беседе.

Лэнгуайзер кивнула и посмотрела на судью:

– Ваша честь, можно мне снять эти вещественные доказательства и передать их секретарю суда?

– Да, пожалуйста, – ответил судья.

Лэнгуайзер сначала сняла фотографии двух мертвых женщин, сложив их друг с другом, как две половинки складного зеркала. Мелочь, но Босх заметил, что присяжные внимательно наблюдали.

– Хорошо, детектив Босх, – сказала Лэнгуайзер, убрав фотографии с пюпитров. – Навели ли вы справки или совершили ли какие-либо еще следственные действия на предмет аутоэротических смертей?

– Да. Я знал, что, если это дело когда-либо попадет в суд, классификация смерти как убийства, инсценированного под такого рода несчастный случай, может быть оспорена. Меня также заинтересовал заголовок под фотографией в книге. Откровенно говоря, меня удивила цифра в пятьсот смертей в год. Я навел справки в ФБР и обнаружил, что цифра эта действительно точна, если не занижена.

– И это заставило вас предпринять дальнейшие исследования?

– Да, на более локальном уровне.

Руководствуясь наводящими вопросами Лэнгуайзер, Босх засвидетельствовал, что проверил архивы судебно-медицинской службы на предмет смертей вследствие аутоэротической асфиксии. Проверялись данные за пять лет.

– И что вы обнаружили?

– За эти пять лет в округе Лос-Анджелес шестнадцать смертей, классифицированных как смерти в результате несчастного случая, были отнесены конкретно к аутоэротической асфиксии.

– И в скольких из этих случаев жертвами были женщины?

– Женщина была жертвой только в одном случае.

– Вы изучили этот случай?

Фауккс встал, чтобы выразить протест, и попросил о консультации. Судья разрешил, и юристы собрались у его стола. Босх не слышал, о чем они шепчутся, но понимал, что Фауккс скорее всего пытается блокировать это направление показаний. Лэнгуайзер и Крецлер предвидели, что он еще раз постарается пресечь любое упоминание об Алисии Лопес перед присяжными. Вероятно, это будет главным решением процесса для обеих сторон.

После пяти минут тихого спора судья отослал юристов на места, сказал присяжным, что стоящая перед судом проблема займет больше времени, чем предполагалось, и объявил перерыв на пятнадцать минут.

Босх вернулся к столу обвинения.

– Что-то новое? – спросил он у Лэнгуайзер.

– Нет, тот же старый спор. По какой-то причине судья хочет услышать его снова. Пожелай нам удачи.

Юристы и судья удалились в кабинет на обсуждение. Босх остался за столом. Воспользовавшись сотовым телефоном, проверил автоответчики дома и на работе. Обнаружил одно сообщение на рабочем телефоне – от Терри Маккалеба. Тот благодарил Босха за вчерашнюю подсказку. Сказал, что получил в баре «У Ната» интересную информацию и что будет на связи. Босх стер сообщение и закрыл телефон, размышляя, что же такое Маккалеб отыскал.

Когда юристы вернулись в зал суда, Босх угадал решение судьи по их лицам. Фауккс казался суровым, Крецлер и Лэнгуайзер улыбались.

После того как присяжных снова ввели и процесс возобновился, Лэнгуайзер сразу перешла к делу. Она попросила секретаря суда зачитать последний вопрос перед протестом.

– «Вы изучили этот случай?» – прочитал секретарь.

– Давайте не будем усложнять, – сказала Лэнгуайзер. – Перейдем прямо к делу, насчет единственного случая с женщиной из шестнадцати, которые вы обнаружили в архиве судебно-медицинской службы. Как звали покойную?

– Алисия Лопес.

– Можете нам немного о ней рассказать?

– Ей было двадцать четыре, она жила в Калвер-Сити. Была помощником по административной работе у вице-президента по производству в «Сони пикчерз», также в Калвер-Сити. Ее нашли мертвой в своей постели двадцатого мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

– Она жила одна?

– Да.

– Каковы были обстоятельства ее смерти?

– Ее нашла в постели коллега, которая забеспокоилась, когда мисс Лопес, никого не предупредив, не вышла на работу два дня после выходных. По оценке коронера к моменту, когда ее нашли, она была мертва три или четыре дня. Тело уже сильно разложилось.

– Мисс Лэнгуайзер, – вмешался судья Хоктон, – мы договорились, что вы быстро покажете связь между этими делами.

– Я уже приступаю, ваша честь. Благодарю вас. Детектив, что-то в этом деле насторожило вас или каким-то образом привлекло ваше внимание?

– Несколько моментов. Я просмотрел фотографии, сделанные на месте преступления, и, несмотря на высокую степень разложения тела, смог заметить, что жертва в том деле находилась в позе, очень похожей на позу жертвы в данном случае. Я заметил, что лигатура в деле Лопес также использовалась без подкладки – точно как в данном случае. Я знал из информации, которую мы собирали о мистере Стори, что во время смерти мисс Лопес он делал фильм для компании под названием «Колдхаус филмз», которая частично финансировалась «Сони пикчерз».

После этого ответа Босх заметил, что в зале суда стало необычно тихо. Никто не перешептывался на галерее, никто не откашливался. Казалось, юристы, зрители и пресса решили разом задержать дыхание. Почти все присяжные смотрели на стол защиты. Босх посмотрел туда же и увидел, что Стори, по-прежнему сидящий с опущенной головой, в ярости.

Наконец Лэнгуайзер нарушила тишину:

– Детектив, вы наводили еще справки по делу Лопес?

– Да, я говорил с детективом из полиции Калвер-Сити, который занимался этим делом. Я также навел справки о работе мисс Лопес в «Сони».

– И что вы узнали о ней такого, что имело бы отношение к данному делу?

– Я узнал, что в то время она выполняла функции посредника между студией и внестудийным видеопроизводством фильма, режиссером которого был Дэвид Стори.

– Вы помните название этого фильма?

– «Пятый горизонт».

– Где он снимался?

– Отчасти в Лос-Анджелесе. Главным образом в Венеции.

– И в качестве посредника имела ли мисс Лопес прямой контакт с мистером Стори?

– Да. Она разговаривала с ним по телефону или лично каждый день съемок.

Тишина, казалось, оглушала. Лэнгуайзер тянула сколько могла, потом начала вбивать гвоздь по самую шляпку.

– Давайте проверим, детектив, правильно ли я поняла. Вы утверждаете, что за последние пять лет в округе Лос-Анджелес всего одна смерть женщины была объяснена аутоэротической асфиксией и что данное дело, касающееся смерти Джоди Кременц, было обставлено, чтобы походить на аутоэротическую асфиксию?

– Протестую, – вставил Фауккс. – Это и вопрос, и ответ одновременно.

– Отклоняется, – сказал Хоктон, не дожидаясь возражения Лэнгуайзер. – Свидетель может ответить.

– Да, – произнес Босх. – Правильно.

– И что обе эти женщины были знакомы с обвиняемым, Дэвидом Стори?

– Правильно.

– И что обе эти смерти демонстрируют сходство с фотографией аутоэротической смерти, содержащейся в книге, о которой известно, что она одно время была в домашнем собрании обвиняемого?

– Верно.

Говоря это, Босх смотрел на Стори, надеясь, что тот поднимет голову и они смогут встретиться взглядами.

– Что сказали на это в полицейском управлении Калвер-Сити, детектив Босх?

– Основываясь на моих запросах, они заново открыли дело. Однако встретились с препятствием.

– Каким же?

– Дело старое. Поскольку первоначально смерть была признана результатом несчастного случая, в архивах сохранились не все записи. Так как ко времени обнаружения тела разложение зашло довольно далеко, трудно прийти к определенному заключению. А тело нельзя эксгумировать, поскольку оно кремировано.

– Да? Кем?

Фауккс встал и заявил протест, однако судья сказал, что возражение уже было выслушано и отклонено.

– Кем, детектив Босх? – спросила Лэнгуайзер раньше, чем Фауккс успел сесть.

– Семьей. Но заплатил за кремацию, за услуги… за все заплатил Дэвид Стори.

Лэнгуайзер громко перевернула страницу блокнота. Она «оседлала волну», и все это понимали. Копы и обвинители называли такое «трубой». Название пришло из серфинга. Обвинитель ввел дело в тоннель с водой, где все шло гладко и идеально, и теперь поток нес его сам.

– Детектив, наступило ли вслед за этой частью расследования время, когда к вам пришла женщина по имени Аннабел Кроу?

– Да. В «Лос-Анджелес таймс» появилась заметка о следствии и о нашем интересе к Дэвиду Стори. Аннабел Кроу прочла заметку и пришла ко мне.

– Кто она такая?

– Актриса. Живет в Западном Голливуде.

– Какое отношение она имеет к этому делу?

– Она рассказала мне, что в прошлом году встречалась с Дэвидом Стори и что он пытался задушить ее во время секса.

Фауккс снова заявил протест – на сей раз не так энергично, как прежде. И снова протест был отклонен.

– Где, по словам мисс Кроу, это произошло?

– В доме мистера Стори на Малхолланд-драйв. Я попросил ее описать дом, и она сделала это весьма точно. Она была там.

– Не могла ли она видеть номер «Архитектурного обозрения», где были опубликованы фотографии дома обвиняемого?

– Она подробнейшим образом описала места в спальне и ванной, которых на фотографиях в журнале нет.

– Что произошло с мисс Кроу, когда обвиняемый душил ее?

– Она сказала мне, что потеряла сознание. Когда очнулась, мистера Стори в комнате не было. Он принимал душ. Она схватила одежду и убежала.

Лэнгуайзер долго молчала, потом закрыла блокнот, посмотрела на стол зашиты, перевела взгляд на судью Хоктона:

– Ваша честь, на данный момент у меня к детективу Босху все.

26

Маккалеб добрался до «Эль кочинито» без четверти двенадцать. Он не был в ресторане в Силвер-лейк пять лет, но помнил, что там всего около дюжины столиков и в обеденное время их обычно быстро занимают. Частенько эти столики занимают копы. Не потому, что их привлекало название ресторана «Поросенок», а потому, что кормили здесь вкусно и недорого. По опыту Маккалеб знал, что копы – большие спецы по розыску подобных заведений среди множества ресторанов города. Выезжая в командировки по заданию Бюро, он всегда просил местных патрульных порекомендовать хорошее местечко. И редко бывал разочарован.

Ожидая Уинстон, он внимательно изучал меню и планировал заказ. В прошлом году к Терри наконец-то вернулись вкусовые ощущения. На первые восемнадцать месяцев после операции чувство вкуса покинуло Маккалеба. Ему было все равно, что есть, потому что он практически не чувствовал пищи. Даже соус хабанера, которым он обильно заливая все – от сандвичей до макарон, – оставлял на языке лишь мимолетное ощущение. Потом постепенно вкус начал возвращаться, и это стало для Терри вторым возрождением, следующим за самой трансплантацией. Теперь ему нравилось все, что готовила Грасиела. Ему нравилось даже то, что готовил он сам, вопреки полной неспособности к чему угодно, кроме барбекю. Маккалеб поглощал пищу с удовольствием, какого никогда не испытывал прежде, даже до операции. Полакомиться посреди ночи арахисовым маслом и бутербродом с джемом было так же хорошо, как отправиться с Грасиелой в Город и шикарно пообедать в «Джозу» на Мелроузе. В результате Маккалеб начал полнеть, снова набрав двадцать пять фунтов, которые потерял, когда его собственное сердце отказало и он ждал нового. Теперь он вернулся к прежнему весу сто восемьдесят фунтов и впервые за четыре года должен был следить за собой. Кардиолог в последний визит сделала ему замечание: следует уменьшить количество калорий.

Но не сейчас. Маккалеб так долго ждал возможности попасть сюда. Много лет назад он провел немало времени во Флориде в связи с неким серийным убийцей и привез оттуда любовь к кубинской кухне. Когда впоследствии его перевели в лос-анджелесское отделение, было нелегко найти кубинский ресторан, который мог бы сравниться с заведениями в Ибор-Сити близ Тампы. Наконец однажды в ходе какого-то расследования он встретил патрульного, который, как выяснилось, был родом с Кубы. Маккалеб спросил его, куда тот ходит поесть, когда хочет отведать настоящей домашней стряпни. Ответом копа был «Эль кочинито». И Маккалеб быстро стал завсегдатаем.

Маккалеб решил, что изучать меню – только впустую тратить время, потому что и так знал, чего хочет. Лечон асадо[20] с черной фасолью и рисом, жареные бананы и гарнир из юкки – и незачем рассказывать доктору. Ему только хотелось, чтобы Уинстон пришла побыстрее и можно было наконец сделать заказ.

Он отложил меню и задумался о Гарри Босхе. Маккалеб почти все утро провел на яхте, глядя трансляцию процесса по телевизору. Выступление Босха со свидетельскими показаниями он счел замечательным. Заявление, что Стори был связан с еще одной смертью, стало для Маккалеба, как и для прессы, потрясением. В перерывах «говорящие головы» в студии были вне себя от возбуждения, чуя новую подкормку. В какой-то момент они прервались, показав коридор перед залом суда, где Ризна Фауккса засыпали вопросами о новых обстоятельствах. Фауккс, возможно, впервые в жизни отказывался от комментариев. «Говорящим головам» осталось размышлять об этой новой информации и комментировать методичную, однако совершенно потрясающую версию обвинения.

И в то же время, наблюдая за процессом, Маккалеб ощущал растущее беспокойство. Ему было трудно примириться с мыслью, что человек, у него на глазах так искусно описывающий аспекты и ходы трудного расследования, одновременно является подследственным, хоть и не официально, совершившим, возможно, преступление, весьма похожее на то, в обвинении по которому участвует.

В полдень, их заранее оговоренное время встречи, Маккалеб оторвался от размышлений и увидел, что Джей Уинстон входит в двери ресторана. За ней следовали двое мужчин. Один черный, а другой белый, и это был единственный способ различить их, потому что носили они совершенно одинаковые серые костюмы и красно-коричневые галстуки. Не успели они еще подойти к столику, а Маккалеб уже понял: фэбээровцы.

На лице Уинстон застыло выражение утомленной покорности.

– Терри, – начала она, еще не присев, – хочу познакомить тебя с парой ребят.

Сначала она указала на черного агента:

– Это Дон Твилли, а это – Маркус Фридман. Они работают в Бюро.

Все трое отодвинули стулья и сели. Фридман сел рядом с Маккалебом, Твилли – прямо напротив него. Рук друг другу не пожимали.

– Никогда не пробовал кубинскую кухню, – сказал Твилли, взяв меню. – Здесь хорошо?

Маккалеб посмотрел на него:

– Нет. Потому-то мне и нравится здесь есть.

Твилли оторвал взгляд от меню и улыбнулся.

– Глупый вопрос. – Он посмотрел на меню, потом снова на Маккалеба. – А знаете, Терри, я о вас слышал. Вы, черт возьми, легенда управления. Не из-за сердца, а из-за дел. Я рад, что наконец познакомился с вами.

Маккалеб бросил на Уинстон вопрошающий взгляд.

– Терри, Марк и Дон из отдела гражданских прав.

– Да ну? Великолепно. И вы, ребята, добирались отсюда аж из самого управления, чтобы встретиться с легендой и попробовать кубинскую кухню, или тут есть что-то еще?

– Э-э… – начал Твилли.

– Терри, разразился жуткий скандал, – сказала Уинстон. – Сегодня утром какой-то репортер позвонил моему капитану и спросил, правда ли, что мы занимаемся Гарри Босхом как подозреваемым в деле Ганна.

Маккалеб откинулся на спинку стула. Он был потрясен.

В этот момент к столику подошел официант.

– Дайте нам пару минут, – резко сказал Твилли, отмахнувшись от него пренебрежительным жестом, вызвавшим раздражение Маккалеба.

Уинстон продолжала:

– Терри, прежде чем мы продолжим, мне надо кое-что узнать. Это ты допустил утечку?

Маккалеб с досадой покачал головой:

– Шутишь?

– Послушай, я знаю только, что это исходило не от меня. И я никому не говорила: ни капитану Хиченсу, ни даже собственным напарникам, не говоря уже о репортере.

– Что ж, я тоже никому не говорил.

Он посмотрел на Твилли, потом снова на Уинстон. Ему очень не нравилось обсуждать это с Джей перед ними.

– Что здесь делают эти парни? – спросил он. Потом, снова посмотрев на Твилли, добавил: – Что вам нужно?

– Они забирают дело, Терри, – ответила Уинстон. – А ты вне игры.

Маккалеб снова посмотрел на Уинстон. Его рот слегка приоткрылся, затем он сообразил, что выглядит по-идиотски, и закрыл его.

– О чем ты говоришь? Я вне игры? Да я единственный, кто играет! Я работал над, этим…

– Знаю, Терри. Но теперь все изменилось. После того как репортер позвонил Хиченсу, мне пришлось рассказать ему, что происходит, что мы делали. Он закатил истерику, но потом решил, что лучший выход – обратиться к Бюро.

– Отдел гражданских прав, Терри, – вставил Твилли. – Расследование действий копов – наш хлеб. Мы сможем…

– Твилли! Не надо вешать мне лапшу на уши. Я сам когда-то был в этом клубе, помните? И знаю, как оно бывает. Вы влезете, подхватите найденный мною след, а потом пройдетесь под ручку с Босхом перед камерами по дороге в тюрьму.

– Так все дело в этом? – спросил Фридман. – Слава? Похвалы?

– Тут можете не беспокоиться, Терри, – добавил Твилли. – Выставим перед камерами вас, если хотите.

– Я хочу не этого. И не зовите меня Терри. Мы практически не знакомы. – Маккалеб уставился на стол, качая головой. – Черт, я так долго мечтал прийти сюда, а теперь даже есть не хочется.

– Терри… – начала было Уинстон и замолкла.

– Что, ты хочешь сказать, что это правильно?

– Нет. Нельзя говорить, что это правильно или неправильно. Просто это так. Расследование теперь служебное. Ты не на службе.

Маккалеб неохотно кивнул. Он поставил локти на стол и закрыл лицо руками:

– Кто был этот репортер? – Не дождавшись ответа, он опустил руки и многозначительно посмотрел на Уинстон. – Кто?

– Тип по имени Джек Макэвой. Работает на «Нью таймс», альтернативный еженедельник, который любит копаться в дерьме.

– Знаю.

– Вы знаете Макэвоя? – встрепенулся Твилли.

В кармане куртки, повешенной на спинку стула, зачирикал сотовый телефон. И разумеется, застрял, когда Маккалеб попытался вытащить его. Он торопился, полагая, что это Грасиела. Кроме Уинстон и Бадди Локриджа, он дал этот номер только Брасс Доран из Квонтико, а с ней он дела закончил.

На пятом звонке он наконец ответил.

– Привет, агент Маккалеб, это Джек Макэвой из «Нью таймс». У вас найдется пара минут для разговора?

Маккалеб бросил взгляд на Твилли, гадая, слышен ли тому голос в телефоне.

– В общем-то нет. Я тут как раз занят. Как вы узнали этот номер?

– Я позвонил вам домой, ответила ваша жена. Она дала мне номер.

– Сейчас я говорить не могу.

– А когда? Это важно. Произошло кое-что, о чем я хочу…

– Перезвоните мне позже. Через час.

Маккалеб закрыл телефон и положил трубку на стол. Посмотрел на нее, ожидая, что Макэвой перезвонит сразу же. Репортеры всегда так.

– Терри, все в порядке?

Он посмотрел на Уинстон:

– Угу. Мой завтрашний клиент. Хотел узнать о погоде. – Перевел взгляд на Твилли. – Так о чем вы спрашивали?

– Вы знаете Джека Макэвоя? Репортера, который звонил капитану Хиченсу.

Маккалеб помедлил, посмотрев на Уинстон и снова на Твилли:

– Знаю. И вы знаете, что я его знаю.

– Да, дело Поэта. Вы участвовали в нем.

– По мелочи.

– Когда вы в последний раз говорили с Макэвоем?

– Ну… постойте-ка… пожалуй, пару дней назад.

Уинстон явственно напряглась. Маккалеб бросил на нее быстрый взгляд.

– Расслабься, а, Джей? Я наткнулся на Макэвоя на процессе Стори. Я пришел туда поговорить с Босхом; Макэвой работает там для «Нью таймс». Он поздоровался – мы не встречались пять лет. И я не говорил ему, что делаю и над чем работаю. В сущности, тогда я еще не подозревал Босха.

– Так. Он видел вас с Босхом?

– Определенно видел. Все видели. Прессы там тьма-тьмущая. Он упоминал обо мне твоему капитану?

– Если и упоминал, Хиченс не сказал мне.

– Ну хорошо, если это не ты и не я, откуда еще могла произойти утечка?

– Об этом-то мы вас и спрашиваем, – сказал Твилли. – Прежде чем заняться делом, мы хотим знать положение вещей.

Маккалеб не ответил. На него накатила волна клаустрофобии. Чертов разговор, чертов Твилли сидит прямо перед ним, а вокруг люди, ожидают столиков в маленьком ресторане. Терри казалось, что он не может дышать.

– А как насчет бара, куда вы ходили вчера вечером? – спросил Фридман.

Маккалеб откинулся на спинку стула и окинул его взглядом:

– А что насчет бара?

– Джей передала нам ваш рассказ. Вы там конкретно спрашивали о Босхе и Ганне, верно?

– Ага, верно. И что? По-вашему, барменша потом бросилась к телефону, позвонила в «Нью таймс» и спросила Джека Макэвоя? И все только потому, что я показал ей снимок Босха? Не городите ерунды.

– Э-э… в этом городе все связано с прессой. Люди всегда в курсе. Люди все время продают сплетни, информацию, сведения.

Маккалеб покачал головой, отказываясь признавать возможность, что барменше в жилетке хватило мозгов сопоставить все, что он говорил и делал, и позвонить репортеру.

Внезапно он понял, у кого могло для этого хватить мозгов и информации. Бадди Локридж. И если это Бадди, получается, что именно Маккалеб допустил утечку. У корней волос выступил пот, когда он подумал о Локридже, прятавшемся на нижней палубе, пока он рассказывал Уинстон об уликах против Босха.

– Вы что-нибудь пили в баре? Я слышал, вы каждый день принимаете кучу таблеток. Взаимодействие с алкоголем… «Болтливый язык топит корабли»[21], помните?

Вопрос задал Твилли, но Маккалеб бросил острый взгляд на Уинстон. Его терзало предательство. Не успел он что-либо сказать, как увидел ее извиняющийся взгляд и понял, что Уинстон хотелось бы, чтобы все шло по-другому. Наконец он посмотрел на Твилли.

– Вы полагаете, что я перебрал с выпивкой и таблетками, а, Твилли? Думаете, в баре я распустил язык?

– Я так не думаю. Просто спрашиваю. Тут не на что обижаться. Я лишь пытаюсь выяснить, откуда этот репортер узнал то, что не должен был.

– Ну и выясняйте без меня. – Маккалеб резко отодвинул стул и встал. – Попробуйте лечон асадо, – сказал он. – Лучше в городе не найти.

Когда он вставал, Твилли перегнулся через стол и схватил его за руку.

– Бросьте, Терри, давайте поговорим.

– Терри, пожалуйста, – проговорила Уинстон.

Маккалеб вырвал руку. Посмотрел на Уинстон:

– Удачи с этими типами, Джей. Думаю, она тебе понадобится. – Посмотрел сверху вниз на Фридмана, затем на Твилли. – И шли бы вы, ребята, далеко и надолго.

Терри протолкался через толпу ожидающих и выскочил на улицу. Никто за ним не пошел.

* * *

Маккалеб сел в припаркованный на бульваре Сансет «чероки» и смотрел на ресторан, давая гневу время утихнуть. С одной стороны, Маккалеб понимал, что Уинстон и ее капитан действуют абсолютно правильно. Но, с другой стороны, ему не нравилось, что его выкидывают из его же собственного дела. Дело похоже на автомобиль. Ты можешь вести машину или быть пассажиром на переднем или заднем сиденье. Или можешь остаться на обочине, а машина проедет мимо. Маккалеб чувствовал себя водителем, вышвырнутым на обочину. И это было больно.

Потом он подумал о Бадди Локридже и о том, как с ним теперь быть. Если он установит, что это Бадди говорил с Макэвоем после того, как подслушал беседу Маккалеба с Уинстон на яхте, то вчистую порвет с ним. Партнер или нет, Маккалеб не сможет больше работать с Бадди.

Кстати, Бадди знал номер его сотового и мог бы сам дать его Макэвою. Маккалеб достал телефон и позвонил домой. Ответила Грасиела, поскольку по пятницам работала только полдня.

– Грасиела, ты последнее время давала кому-нибудь номер моего телефона?

– Да, репортеру, который сказал, что знает тебя и ему надо немедленно поговорить с тобой. Джек, фамилию не помню. А что, что-то не так?

– Нет, все в порядке. Я просто проверял.

– Ты уверен?

Телефон Маккалеба пискнул, сообщая об ожидающем звонке. Он посмотрел на часы. Без десяти час. Макэвой должен был бы звонить только после часа.

– Уверен, – сказал он Грасиеле. – Послушай, у меня тут еще один звонок. Вернусь домой сегодня до темноты. Увидимся.

Он переключился на другой звонок. Это оказался Макэвой, который объяснил, что находится в суде и должен вернуться в зал, иначе потеряет драгоценное место. Он не мог ждать целый час.

– Вы можете сейчас говорить? – спросил он.

– Что вам нужно?

– Хотелось бы поговорить с вами.

– Это вы уже говорили. О чем?

– Гарри Босх. Я работаю над заметкой о…

– Я ничего не знаю о деле Стори. Только то, что показывали по телевизору.

– Я не об этом. О деле Эдварда Ганна.

Маккалеб не ответил. Он знал, что дело плохо. Обсуждение с репортером подобного вопроса могло доставить только неприятности.

– Это из-за него вы хотели повидать Гарри Босха в тот день, когда я увидел вас здесь? – продолжал Макэвой. – Вы занимаетесь делом Ганна?

– Послушайте меня. Я могу честно вам сказать, что не занимаюсь делом Эдварда Ганна. Довольны?

Хорошо, подумал Маккалеб. Пока он не солгал.

– А вы занимались им?

– Могу я задать вам вопрос? Кто вам это сказал? Кто сказал, что я занимаюсь этим делом?

– Не могу ответить. Я должен сохранять в тайне свои источники. Если хотите дать мне информацию, я буду охранять и вашу личность. Но если я выдам источник, то вылечу из бизнеса.

– Вот что я вам скажу, Джек. Я не буду говорить с вами, если вы не будете говорить со мной. Понимаете, о чем я? Это улица с двусторонним движением. Скажете, кто болтает обо мне всякую чушь, и я поговорю с вами. В противном случае нам нечего сказать друг другу.

Он ждал. Макэвой промолчал.

– Я так и думал. Пока, Джек.

Он закрыл телефон. Упоминал Макэвой его имя капитану Хиченсу или нет, было ясно, что репортер подключился к надежному каналу информации. И снова Маккалеб сузил этот канал до одного человека, кроме себя и Джей Уинстон.

– Черт возьми! – произнес он вслух.

Через несколько минут он увидел, как Джей Уинстон вышла из «Эль кочинито». Маккалеб надеялся, что сможет перехватить ее и поговорить наедине, может быть, рассказать о Локридже. Но следом за ней вышли Твилли и Фридман, и все трое сели в одну машину. Машину, принадлежащую Бюро.

Маккалеб смотрел, как они вливаются в автомобильный поток и уезжают по направлению к центру. Потом вылез из «чероки» и вернулся в ресторан. Он умирал от голода.

Свободных столиков не было, поэтому он решил заказать еду навынос. Поест в машине.

Старуха, принимавшая заказ, бросила на Маккалеба грустный взгляд карих глаз. Неделя была очень оживленная, сказала она, и лечон асадо как раз закончился.

27

Джон Ризн удивил зрителей, присяжных и, вероятно, большую часть прессы, отложив перекрестный допрос Босха до защитной фазы процесса, однако обвинение предвидело такой поворот. Если защита хочет нейтрализовать Босха, то нанести удар лучше всего во время изложения версии защиты. Таким образом, атака Фауккса на Босха могла быть частью общей атаки на все дело против Дэвида Стори.

После обеденного перерыва, во время которого Босху и обвинителям приходилось беспрестанно отбиваться от прессы, обвинение заработало быстрее благодаря импульсу, полученному на утреннем заседании. Крецлер и Лэнгуайзер по очереди опрашивали вереницу свидетелей, быстро сменяющих друг друга.

Первой была Тереза Корасон, начальник управления судебно-медицинской экспертизы. Отвечая на вопросы Крецлера, она подтвердила данные, полученные при вскрытии, и определила время смерти Джоди Кременц где-то между полуночью и двумя часами ночи в пятницу, тринадцатого октября. Она также подтвердила редкость случаев аутоэротической смерти среди женщин.

И снова Фауккс отложил право допросить свидетеля до защитной фазы. В результате Корасон провела на свидетельской трибуне меньше получаса.

Теперь, закончив давать свидетельские показания сам, во всяком случае, на обвинительной фазе процесса, Босх уже не был обязан присутствовать в зале суда постоянно. Пока Лэнгуайзер работала со следующим свидетелем – лаборантом, установившим, что волоски, собранные с тела жертвы, принадлежат Стори, Босх проводил Корасон до машины. Много лет назад они были любовниками – в терминах современной культуры это назвали бы несерьезной связью. Но хотя особой любви там не было, для Босха это не имело значения. С его точки зрения, двое людей, каждый день видевшие смерть, опровергали ее наивысшим жизнеутверждающим актом.

Корасон оборвала их отношения после того, как ее назначили на высокий пост в службе коронера. С тех пор их связывали сугубо профессиональные отношения, к тому же новое положение Корасон сократило время ее пребывания в прозекторских, и Босх не часто видел ее.

Дело Джоди Кременц было иным. Корасон инстинктивно поняла, что оно может привлечь внимание прессы, и произвела вскрытие сама. Решение оказалось верным. Ее показания увидит вся страна, а возможно, и весь мир. Она была привлекательной, умной, опытной и скрупулезной. Полчаса на свидетельской трибуне являлись ступенью на хлебное место вроде должности независимого эксперта или комментатора. Босх знал это еще со времени их близких отношений: Тереза Корасон всегда высматривала следующую ступеньку.

Она оставила машину в гараже рядом с управлением условно-досрочного освобождения на заднем дворе судебного комплекса. Сначала разговор шел самый банальный: погода, попытки Гарри бросить курить, – но потом Корасон заговорила о деле:

– Кажется, все идет неплохо.

– Пока.

– Нужно бы для разнообразия победить одну из этих шишек.

– Да уж.

– Утром я смотрела твои показания. У меня в кабинете есть телевизор. Ты хорошо выступил, Гарри.

Он знал этот тон. Она к чему-то вела.

– Но?..

– Но ты выглядишь усталым. И ты знаешь, что они возьмутся за тебя. В таких ситуациях, если уничтожить копа, можно уничтожить дело.

– Дело Симпсона, один к одному.

– Верно. Так ты готов к этому?

– Думаю, да.

– Хорошо. Просто отдохни хорошенько.

– Легче сказать, чем сделать.

Когда они подходили к гаражу, Босх посмотрел на управление условно-досрочного освобождения и увидел, что персонал собрался у дверей для какого-то представления. Они стояли под свисающим с крыши транспарантом, гласившим: «С ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ТЕЛЬМА». Мужчина в костюме подносил почетный значок полной чернокожей женщине, опирающейся на трость.

– А… это та агент по условно-досрочному освобождению, – заметила Корасон. – В которую стрелял в прошлом году наемный убийца из Вегаса.

– Да, верно, – сказал Босх, вспоминая ту историю. – Она вернулась.

Он заметил, что телевизионных камер нет – никакой записи не велось. Женщина получила пулю, находясь при исполнении служебных обязанностей, и потом боролась за возвращение на работу. На такое явно не стоило тратить видеопленку.

– С возвращением, – сказал он.

Машина Корасон стояла на втором этаже парковки. Двухместный черный «мерседес».

– Похоже, работа идет очень неплохо, – заметил Босх.

Корасон кивнула:

– По последнему контракту я получила четырехнедельный отпуск. Почти весь уже прошел. Процессы, телевидение и тому подобное. Из вскрытия по этому делу я тоже сделала шоу на «Хоум бокс офис». Эфир через месяц.

– Тереза, не успеем мы оглянуться, ты станешь мировой знаменитостью.

Она улыбнулась и, подойдя ближе, поправила ему галстук.

– Я знаю, что ты об этом думаешь, Гарри. Все в порядке.

– Что я об этом думаю, значения не имеет. Ты счастлива?

Она кивнула:

– Очень.

– Тогда я рад за тебя. Мне лучше вернуться. Увидимся, Тереза.

Внезапно она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Сколько лет прошло с их последнего поцелуя?

– Надеюсь, ты прорвешься, Гарри.

– Я тоже надеюсь.

* * *

Босх вышел из лифта в коридор и направился к залу. У дверей в зал стояла очередь: люди ждали, не освободится ли место среди зрителей. Несколько репортеров бродили возле открытой двери в пресс-центр, но все остальные были на местах, наблюдая за процессом.

– Детектив Босх?

Босх обернулся. В нише с телефоном-автоматом стоял Джек Макэвой, репортер, с которым он познакомился накануне. Босх остановился.

– Я видел, как вы выходили, и надеялся перехватить вас.

– Мне надо вернуться.

– Знаю. Я только хотел вам сказать, что мне очень важно поговорить с вами кое о чем. Чем раньше, тем лучше.

– О чем это вы? Что такого важного?

– Ну, вообще-то о вас.

Макэвой вышел из ниши и подошел к Босху, чтобы можно было говорить тише.

– Обо мне?

– Вы знаете, что находитесь под следствием?

Босх посмотрел в коридор, ведущий к залу суда, потом снова на Макэвоя. Репортер медленно поднимал блокнот и ручку. Он был готов писать.

– Погодите минуту. – Босх положил руку на блокнот. – О чем это вы? Какое следствие?

– Эдвард Ганн, помните такого? Он умер, и они подозревают вас.

Босх уставился на него, слегка приоткрыв рот.

– Я тут подумал, не захотите ли вы прокомментировать это. Ну, знаете, защититься. Я буду писать статью для выпуска на следующей неделе и хотел, чтобы у вас была возможность высказать…

– Нет, никаких комментариев. Мне надо идти.

Босх повернулся и прошел несколько шагов по коридору к двери в зал, однако потом остановился. Вернулся к Макэвою. Тот писал в блокноте.

– Что вы пишите? Я ничего не сказал.

– Знаю. Это я и пишу.

Макэвой оторвался от блокнота и посмотрел на него.

– Вы сказали, на следующей неделе, – сказал Босх. – Когда ваша газета выходит?

– «Нью таймс» выходит каждый четверг по утрам.

– Когда крайний срок, если я решу поговорить с вами?

– В среду днем. Но это будет в самый край. Я смогу разве что втиснуть несколько цитат. Лучше поговорить сейчас.

– Кто вам это сказал? Кто ваш источник?

Макэвой покачал головой:

– Я не могу обсуждать с вами источник. Я хочу поговорить об этом заявлении. Вы убили Эдварда Ганна? Считаете ли вы себя неким «ангелом мщения»? Они так считают.

Босх долго и внимательно рассматривал репортера, потом заговорил:

– Не цитируйте этого, но идите-ка вы на… Понимаете, что я хочу сказать? Не знаю, блеф вся эта чушь или нет, но позвольте дать вам совет. Вам лучше, черт побери, удостовериться, что вы все правильно поняли, прежде чем публиковать хоть что-то в вашей газете. Хороший следователь всегда знает мотивы своих источников – это называется «иметь чушеметр». Лучше бы вашему работать хорошо.

Он повернулся и быстро зашел в зал суда.

* * *

Лэнгуайзер как раз покончила со специалистом по волосам, когда Босх вернулся в зал. И снова Фауккс отложил право повторно вызвать свидетеля до защитной фазы.

Пока свидетель проходил через ворота позади трибуны для юристов, Босх скользнул мимо него и сел на свое место за столом обвинения. Он ничего не сказал ни Лэнгуайзер, ни Крецлеру, даже не взглянул на них. Сложил руки и уставился на лежащий на столе блокнот. И тут же понял, что сидит в такой же позе, как Дэвид Стори у стола защиты. Поза виновного. Босх быстро опустил руки на колени и поднял голову, глядя на герб штата Калифорния на стене над скамьей судьи.

Лэнгуайзер вызвала следующего свидетеля – специалиста по отпечаткам пальцев. Тот отделался быстро, просто подтвердив показания Босха. Никаких возражений от Фауккса не последовало. За техником на свидетельскую трибуну вышел патрульный, первым отозвавшийся на звонок соседки Кременц, а за ним – сержант, приехавший следом.

Босх почти не слушал. В их показаниях не было ничего нового, и мысли его устремились совсем в другом направлении. К Макэвою и статье, над которой тот работает. Он знал, что должен все рассказать Лэнгуайзер и Крецлеру, но хотел сначала все обдумать. И решил отложить разговор до конца выходных.

Соседка жертвы, Джейн Джилли, была первой из свидетелей, кто не имел отношения к полиции. Она сдерживала слезы и была искренна в показаниях, подтвердив подробности расследования, уже упомянутые Босхом, но также добавив личную информацию. Она рассказала, как возбуждена была Джоди Кременц при мысли о свидании с главным плейбоем Голливуда и как они обе провели день перед свиданием, делая маникюр, педикюр и укладку.

– Она заплатила за меня, – сказала Джилли. – Это было так мило.

Ее показания придали что-то очень человеческое тому, что до сих пор являлось почти анализом профессионалами сил правопорядка.

Когда Лэнгуайзер закончила допрос Джилли, Фауккс наконец нарушил заведенный им порядок и объявил, что у него есть несколько вопросов к свидетелю. Он поднялся на трибуну без всяких заметок. Сжал руки за спиной и слегка наклонился к микрофону:

– Итак, мисс Джилли, ваша соседка была привлекательной молодой женщиной, не так ли?

– Да, она была красивой.

– И она пользовалась популярностью? Другими словами, встречалась ли она с другими людьми?

Джилли нерешительно кивнула:

– Да, бывало.

– Как часто?

– Трудно сказать. Я не была ее личным секретарем, и у меня есть парень.

– Понимаю. Возьмем, скажем, десять недель перед ее смертью. Сколько раз за эти десять недель, по-вашему, Джоди не ходила на свидание?

Лэнгуайзер встала, чтобы выразить протест:

– Ваша честь, это нелепо. Это не имеет никакого отношения к ночи с двенадцатого на тринадцатое октября.

– А мне кажется, ваша честь, имеет, – ответил Фауккс. – И, мне кажется, мисс Лэнгуайзер это прекрасно знает. Если вы позволите мне задать несколько вопросов, я все быстро увяжу.

Хоктон отклонил протест и разрешил Фаукксу повторить вопрос.

– За десять недель, предшествующих ее смерти, сколько недель прошло без того, чтобы у Джоди Кременц не было свидания с мужчиной?

– Не знаю. Может, одна. Может, ни одной.

– Может, ни одной, – повторил Фауккс. – И, мисс Джилли, сколько раз за эти недели, по-вашему, у вашей соседки было по крайней мере два свидания?

Лэнгуайзер снова выразила протест, и он снова был отклонен.

– Я не знаю ответа, – сказала Джилли. – Много.

– Много, – повторил Фауккс.

Лэнгуайзер встала и попросила судью сделать Фаукксу указание не повторять ответы свидетельницы не в форме вопроса. Судья согласился, и Фауккс продолжил, словно его и не прерывали:

– Были ли эти свидания с одним и тем же парнем?

– Нет. В основном с разными парнями. С некоторыми по нескольку раз.

– Значит, ей нравилось гулять напропалую, правильно?

– Наверное, так.

– Это да или нет, мисс Джилли?

– Да.

– Благодарю вас. За десять недель, предшествующих смерти, за время которых у нее, по вашим словам, чаще всего бывало по меньшей мере два свидания, со сколькими различными людьми она встречалась?

Джилли раздраженно покачала головой:

– Понятия не имею. Я их не считала. Кроме того, какое отношение это имеет…

– Благодарю вас, мисс Джилли. Я был бы признателен, если бы вы просто отвечали на вопросы, которые я вам задаю.

Фауккс ждал. Она промолчала.

– Итак, Джоди когда-либо сталкивалась с затруднениями, когда переставала встречаться с мужчиной? Когда переходила к следующему?

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Я имею в виду, были ли все мужчины счастливы не иметь повторных встреч?

– Иногда они сердились, если она не хотела встречаться снова. Ничего серьезного.

– Никаких угроз насилия? Она никого не боялась?

– Мне она о таком не говорила.

– Она рассказывала вам обо всех мужчинах, с которыми встречалась?

– Нет.

– Далее. На этих свиданиях она часто приводила мужчин в дом, где вы обе жили?

– Иногда.

– Они оставались на ночь?

– Иногда. Я не знаю.

– Вас там часто не было, правильно?

– Да, я часто оставалась у своего парня.

– Почему?

Девушка хмыкнула:

– Потому что я люблю его.

– А вы когда-либо проводили с ним ночь в вашем доме?

– Не помню такого.

– Почему так?

– Наверное, потому что он живет один. Так удобнее.

– А правда ли, мисс Джилли, что вы проводили в доме своего приятеля по нескольку ночей в неделю?

– Иногда. Ну и что?

– И это было потому, что вы были несчастливы из-за постоянного потока ночных гостей вашей соседки.

Лэнгуайзер встала.

– Ваша честь, это даже не вопрос. Я возражаю и против формы, и против содержания. Сейчас под судом не образ жизни Джоди Кременц. Под судом сейчас Дэвид Стори за ее убийство, и нечестно позволять защите набрасываться на человека, который…

– Хорошо, мисс Лэнгуайзер, этого довольно, – прервал ее судья Хоктон. Он посмотрел на Фауккса: – Мистер Фауккс, вы обещали всего несколько вопросов. Мисс Лэнгуайзер делает замечание. Я хочу, чтобы вы поторопились с этой свидетельницей.

Фауккс кивнул. Босх внимательно смотрел на него. Прекрасный актер. Своим поведением он смог передать разочарование человека, которого оттащили от сокрытой правды. Интересно, увидят ли эту игру присяжные.

– Отлично, ваша честь, – сказал Фауккс, голосом подчеркивая разочарование. – Пока у меня больше нет вопросов к свидетельнице.

Судья объявил пятнадцатиминутный перерыв. Босх провел Джилли сквозь толпу репортеров, спустился с ней на лифте и довел до машины. Он сказал ей, что она все сделала отлично и прекрасно справилась с перекрестным допросом Фауккса. Потом присоединился к Крецлеру и Лэнгуайзер на втором этаже окружной прокуратуры, где у представителей обвинения был офис на время процесса. В комнате имелась небольшая кофеварка, и в ней еще оставался кофе, сваренный во время утреннего перерыва. Времени варить свежий кофе не было, поэтому все пили холодный, пока Крецлер и Лэнгуайзер обсуждали события дня.

– Мне кажется защита в стиле «она была шлюхой» сильно ударит по ним же, – сказала Лэнгуайзер. – Им нужно что-то большее.

– Он просто пытается показать, что вокруг нее было много мужчин, – отозвался Крецлер. – И это мог бы быть любой из них. Очередь из пулемета. Выпускается множество пуль, и хоть одна просто обязана попасть в цель.

– Все равно не сработает.

– Скажу тебе одно. Из-за того, что Джон Ризн откладывает перекрестные допросы, мы двигаемся очень быстро. Если он продолжит в том же духе, мы закончим дело во вторник или в среду.

– Хорошо. Страшно интересно посмотреть, что они припасли.

– А мне нет, – заметил Босх.

Лэнгуайзер посмотрела на него:

– Ах, Гарри, ты не раз справлялся с такими бурями.

– Да, но из-за этой у меня нехорошее предчувствие.

– Не тревожься, – сказал Крецлер. – Мы дадим им такого пинка, что они пролетят через весь зал суда. Мы в трубе, приятель, и нас не сбить.

Они чокнулись пластиковыми стаканчиками.

* * *

На дневном заседании давали показания нынешний напарник Босха Джерри Эдгар и бывшая напарница Кизмин Райдер. Обоих обвинители попросили вспомнить момент после обыска дома Дэвида Стори, когда Босх вернулся в машину и рассказал, что Стори только что хвастался совершением преступления. Их показания полностью совпадали с показаниями самого Босха и должны были помочь оградить личность Босха от нападок защиты. Босх знал также, что обвинители надеялись завоевать дополнительное доверие присяжных, потому что и Эдгар, и Райдер чернокожие. Пятеро присяжных и двое запасных тоже были чернокожие. Во времена, когда правдивость любого белого полицейского в Лос-Анджелесе автоматически ставилась под сомнения чернокожими присяжными, Эдгар и Райдер являлись огромным плюсом.

Первой давала показания Райдер, и Фауккс отказался от перекрестного допроса. Показания Эдгара полностью повторяли ее, однако ему задавали дополнительные вопросы, потому что именно Эдгар вручил второй ордер на обыск, выданный в деле. Это был судебный ордер о получении образцов волос и крови Дэвида Стори. Судья одобрил и подписал его, когда Босх в Нью-Йорке занимался «Архитектурным обозрением», а Райдер проводила запланированный еще до убийства отпуск на Гавайях. В сопровождении патрульного Эдгар снова появился с ордером у дома Стори в шесть утра. Согласно его показаниям Стори заставил их ждать на улице, пока связывался со своим адвокатом – теперь это был Джон Ризн Фауккс.

Когда Фауккса информировали о ситуации, он посоветовал Стори оказывать содействие следствию, и подозреваемого отвезли в Паркер-центр, где лаборант взял у него образцы крови, лобковых волос и волос с головы.

– Во время этой поездки и в процессе сбора образцов вы задавали обвиняемому вопросы о преступлении? – спросил Крецлер.

– Нет, не задавал, – ответил Эдгар. – Перед тем как мы выехали из его дома, он дал мне свой телефон, и я говорил с мистером Фаукксом. Мистер Фауккс сообщил мне, что его клиент не желает, чтобы его расспрашивали или утомляли, как он выразился, каким-либо образом. Так что мы в основном ехали молча – по крайней мере я молчал. В Паркер-центре мы тоже не разговаривали. Когда мы закончили, мистер Фауккс уже был там и сам отвез мистера Стори домой.

– А мистер Стори говорил что-нибудь по собственной инициативе за время, пока был с вами?

– Только один раз.

– Где это было?

– В машине, когда мы ехали в Паркер-центр.

– И что он сказал?

– Он смотрел в окно и просто сказал: «Вы, ребята, в полном дерьме, если думаете, что я сяду за это».

– Его слова были записаны на пленку?

– Да.

– Почему так?

– Из-за признания, сделанного ранее детективу Босху, мы подумали, что есть шанс, что, возможно, он продолжит и сделает еще какое-либо подобное заявление. В день, когда я вручил ордер насчет волос и крови, я использовал машину, одолженную в отделе наркотиков. В ней установлена записывающая аппаратура.

– Вы принесли запись с собой, детектив?

– Да.

Крецлер представил запись в качестве доказательства. Фауккс выразил протест, заявив, что Эдгар уже процитировал сказанное в показаниях и прослушивать запись нет необходимости. И снова судья отклонил протест. Крецлер включил запись задолго до слов Стори, чтобы присяжные услышали гул двигателя машины и уличные шумы и убедились, что Эдгар не попирал права обвиняемого, расспрашивая его, чтобы вытянуть заявление.

Когда запись дошла до слов Стори, высокомерие и даже ненависть к следователям прозвучали громко и четко.

Пожелав присяжным не забыть этот тон за выходные, Крецлер закончил допрос Эдгара.

Фауккс, вероятно, понимая уловку, заявил, что проведет краткий перекрестный допрос. Он задал Эдгару несколько невинных вопросов, мало что добавивших к протоколу в пользу защиты или обвинения. Ровно в 16.30 он закончил перекрестный допрос, и судья Хоктон тут же объявил перерыв на выходные.

Когда зал суда опустел, Босх огляделся, но Макэвоя не увидел. К нему подошли Эдгар и Райдер, ждавшая после допроса в коридоре.

– Гарри, как насчет выпить? – спросила Райдер.

– Как насчет напиться? – отозвался Босх.

28

В субботу утром они прождали туристов до половины одиннадцатого, но никто так и не появился. Маккалеб молча сидел на корме и злился. Неявившиеся туристы, отстранение отдела, а тут еще и последний звонок от Джей Уинстон. Он уже собирался выходить из дома, когда Уинстон позвонила, чтобы извиниться за то, как вчера все получилось. Он притворился равнодушным и посоветовал ей не переживать. Но так и не рассказал о том, что два дня назад Бадди Локридж подслушал их разговор на яхте. Когда Джей сказала, что Твилли и Фридман решили, что будет лучше, если он вернет копии всех документов по делу, Маккалеб предложил ей сказать им, что они получат материалы, если захотят. И добавил, что у него туристы и он должен идти. Они резковато простились и повесили трубки.

Реймонд, наклонившись над кормой, ловил рыбу маленьким спиннингом, который Маккалеб купил ему после переезда на остров. В чистой воде на глубине двадцати футов он высматривал движущиеся очертания оранжевых рыбок. Бадди Локридж читал «Лос-Анджелес таймс». Выглядел он умиротворенным, как летние волны. Маккалеб еще не высказал ему свои подозрения насчет утечки информации. Он выжидал подходящего момента.

– Видел статью? – спросил Локридж. – Как Босх давал вчера показания в суде Ван-Нуйса?

– Не-а.

– Кореш, они тут намекают, будто этот режиссер – серийный убийца. Похоже на твои старые дела. А тип, который у них свидетелем и указывает на него…

– Бадди, я тебе говорил, не болтай об этом. Или ты забыл, что я сказал?

– Ладно, прости. Я просто говорил, ну разве не ирония судьбы – знать то, что знаю я, вот и все.

– Прекрасно. И хватит об этом.

Маккалеб снова посмотрел на часы. Клиенты должны были появиться в десять. Он выпрямился и пошел к двери салона.

– Пойду позвоню, – сказал он. – Не хочу сидеть тут весь день и ждать этих типов.

Он открыл ящик небольшого штурманского стола в салоне яхты и достал планшет, к которому они прикалывали бланки заказов. Всего два листочка. Сегодняшние туристы и заказ на следующую субботу. Зимние месяцы были мертвым сезоном. Маккалеб проверил информацию на верхнем листе. Сам он был не в курсе, потому что принимал заказ Бадди. Группа из четырех человек из Лонг-Бич. Они должны были приехать в пятницу вечером и остановиться в «Зейн грей». Четырехчасовая рыбалка – суббота с десяти до двух, – а потом они сели бы на паром в Город. Бадди записал домашний телефон организатора и название гостиницы, а также взял задаток – половину платы за выезд.

Маккалеб посмотрел список отелей и номеров телефонов, приколотый к штурманскому столу, и позвонил сначала в «Зейн грей». Он быстро узнал, что человек с именем организатора группы – единственное из четырех имен, какое знал Маккалеб, – в гостинице не останавливался. Потом он позвонил по домашнему номеру этого человека. Ответила жена. По ее словам, мужа не было дома.

– Ну, мы вроде как ждем его на яхте тут, на Каталине. Вы не знаете, он и его друзья уже едут?

В ответ долгое молчание.

– Мэм, вы слушаете?

– Э-э… да-да. Просто они… э-э… не поедут сегодня на рыбалку. Они сказали мне, что отменили поездку. Они сейчас играют в гольф. Если хотите, могу вам дать сотовый номер мужа. Вы могли бы поговорить…

– Не надо, мэм. Всего хорошего.

Маккалеб закрыл телефон. Он точно знал, что произошло. Ни он, ни Бадди не проверили автоответчик, записывающий звонки на телефонный номер, который они поместили на своих объявлениях в различных телефонных справочниках и рыболовных изданиях. Теперь он набрал этот номер, ввел код, и действительно, сообщение ждало там со среды. Компания отказывалась от рыбалки. Перенесут на другой день – попозже.

– Ага, конечно, – пробормотал Маккалеб.

Он стер сообщение и закрыл телефон. Хотелось швырнуть трубку через стеклянную дверь в голову Бадди, но он постарался успокоиться. Вошел в маленький камбуз и достал из холодильника пакет апельсинового сока. Взял его с собой на корму, где объявил:

– Сегодня рыбалка отменяется.

После чего сделал большой глоток сока из пакета.

– Почему? – спросил Реймонд, который был явно разочарован.

Маккалеб вытер губы длинным рукавом футболки.

– Они отказались.

Локридж оторвался от газеты, и Маккалеб прожег его острым, как лазер, взглядом.

– Ну, задаток-то остается нам, верно? – спросил Бадди. – Я положил двести долларов на «визу».

– Нет, задаток не остается, потому что они перенесли день. Вероятно, мы оба были слишком заняты, чтобы проверить автоответчик, как полагалось бы.

– Ах, мать твою! Это я виноват.

– Бадди, не при мальчике. Сколько раз тебе говорить?

– Виноват. Прости.

Маккалеб не сводил с него пристального взгляда. Ему не хотелось заводить разговор об утечке до плавания, потому что ему была нужна помощь Бадди в организации рыбалки для четырех человек. Теперь это не имело значения. Значит, пора.

– Реймонд, – сказал он, по-прежнему глядя на Локриджа, – ты все еще хочешь подзаработать?

– Ага.

– Ты хочешь сказать «да», не так ли?

– Ага. Я хочу сказать «да». Да.

– Хорошо. Тогда сматывай леску, собирай удочки и ставь их на место. Можешь?

– Конечно.

Мальчик быстро смотал леску, снял наживку и бросил в воду. Закрепил крючок за петельку одной из удочек и поставил в угол на корме, чтобы можно было забрать ее домой. Он любил упражняться в технике заброски с террасы дома, роняя резиновое грузило на крыши и задние дворы.

Реймонд начал вынимать глубоководные удочки из подставок, куда поставил их Бадди, готовясь к рыбалке. По две относил в салон и укладывал на верхние полки. Ему приходилось вставать на койку, но койка была старой и давно нуждалась в новом чехле, так что Маккалеба это не заботило.

– Что-то не так, Терри? – удивился Бадди. – Кореш, это же просто туристы. Мы знали, что в этом месяце будет затишье.

– Дело не в туристах, Бад.

– А в чем же тогда? В том деле?

Маккалеб сделал маленький глоток сока и поставил пакет на планшир.

– Ты говоришь о деле, в котором я больше не участвую?

– Наверное. Не знаю. Ты в нем больше не участвуешь? Когда ж это…

– Нет, Бадди, не участвую. И потому-то хочу с тобой кое о чем поговорить.

Он подождал, пока Реймонд унесет в салон следующий набор удочек.

– Читал когда-нибудь «Нью таймс», Бадди?

– Ты о том бесплатном еженедельнике?

– Да, о том бесплатном еженедельнике «Нью таймс», Бадди. Выходит по четвергам. В прачечной всегда лежит пачка. В сущности, зачем мне спрашивать? Я знаю, что ты читаешь «Нью таймс».

Локридж внезапно уставился в палубу. Он казался подавленным. Поднял руку, потер лицо и, прикрыв ею глаза, заговорил:

– Терри, прости. Никогда не думал, что это отразится на тебе. Что случилось?

– В чем дело, дядя Бадди?

В дверях салона стоял Реймонд.

– Реймонд, пожалуйста, вернись на несколько минут в салон и закрой дверь, – сказал Маккалеб. – Можешь включить телевизор. Мне надо поговорить с Бадди наедине.

Мальчик помедлил, не сводя глаз с прячущего лицо Бадди.

– Реймонд, пожалуйста. И поставь это в холодильник.

Наконец мальчик подошел и взял пакет сока. Ушел в салон и закрыл за собой раздвижную дверь. Маккалеб снова посмотрел на Локриджа:

– Как ты мог не подумать, что это отразится на мне?

– Не знаю. Просто подумал, что никто не узнает.

– Ну, так ты ошибся. И у меня большие неприятности. Но главное, это – настоящее предательство, Бадди. Просто не могу поверить, что ты оказался способен на такое.

Маккалеб посмотрел на стеклянную дверь, чтобы убедиться, что мальчик ничего не услышит. Реймонда видно не было. Наверное, спустился в одну из кают. Маккалеб понял, что ему не хватает воздуха. Он так рассердился, что у него участилось дыхание. Надо покончить с этим и успокоиться.

– А Грасиеле обязательно знать об этом? – жалобно спросил Бадди.

– Не знаю. Не имеет значения, знает ли она. Имеет значение только, что ты вытворяешь такое у меня за спиной.

Локридж по-прежнему прятал глаза.

– Я просто не думал, что это будет так много значить для тебя, даже если ты узнаешь. Ничего ж такого. Я…

– Не нужно рассказывать мне подробности, ладно? И не говори со мной таким жалобным, скулящим голосом. Просто заткнись.

Маккалеб подошел к корме, облокотился на поручни. Повернувшись к Локриджу спиной, посмотрел на склон холма над деловой частью городка. Нашел свой дом. Грасиела с дочкой были на террасе. Она помахала рукой, а потом подняла ручку Сьело, чтобы малышка тоже помахала. Маккалеб помахал в ответ.

– И что ты от меня хочешь? – произнес Бадди у него за спиной. Он уже почти овладел голосом. – Что мне делать? Что сказать? Что я больше так не буду? Отлично, я больше не буду.

Маккалеб не обернулся. Он продолжал смотреть на жену и дочь.

– То, что ты больше не будешь, не имеет значения. Ущерб уже причинен. Мне надо подумать об этом. Мы не только партнеры, но и друзья. Или по крайней мере были. Теперь я хочу одного: чтобы ты просто ушел. Я пойду к Реймонду. Бери лодку и возвращайся на причал. Садись на вечерний паром. Я просто не хочу, чтобы ты тут болтался, Бадди. Не сейчас.

– А как же вы вернетесь на причал?

На этот отчаянный вопрос существовал очевидный ответ.

– Вызову водное такси.

– У нас туристы в следующую субботу. Пять человек и…

– О субботе я буду беспокоиться, когда она наступит. Если понадобится, могу отказаться или передать их Джиму Холлу.

– Терри, ты уверен? Я всего лишь…

– Уверен. Хватит, Бадди. Не хочу больше разговаривать.

Маккалеб отвернулся и прошел мимо Локриджа к стеклянной двери. Вошел в салон, закрыл дверь за собой. Он не оглянулся на Бадди. Подошел к штурманскому столу и достал из ящика конверт. Сунул в него пятидолларовую банкноту из кармана, запечатал и написал имя Реймонда.

– Эй, Реймонд, где ты?

* * *

На обед они поджарили бутерброды с сыром и чили. Чили Маккалеб по дороге домой купил в «Бизи би».

Маккалеб сидел напротив жены. Слева от него сидел Реймонд, а справа – малышка на стульчике. По вечерам, когда туман захватывал остров в холодные объятия, они ели в доме. Во время еды Маккалеб оставался сумрачно-спокойным, каким был весь день. Когда они так рано вернулись, Грасиела решила не вмешиваться. И повела Реймонда на прогулку в ботанический сад Ригли в Авалон-Каньоне. Маккалеба оставили с малышкой, которая почти весь день капризничала. Впрочем, он не возражал. Это отвлекало.

За обедом друг от друга было уже не спрятаться. Маккалеб делал сандвичи, поэтому садился последним. Не успел он взяться за еду, как Грасиела спросила, что у него стряслось.

– Ничего, – ответил Маккалеб. – Все в полном порядке.

– Реймонд сказал, что вы с Бадди поспорили.

– Возможно, Реймонду не следовало бы лезть не в свое дело.

Произнося это, он посмотрел на мальчика, и Реймонд уставился в тарелку.

– Так нечестно, Терри, – заметила Грасиела.

Она была права. Маккалеб знал это. Он протянул руку и взъерошил волосы мальчика. Они были такие мягкие. Маккалебу нравилось это делать. Он надеялся, что жест будет воспринят как извинение.

– Я отстранен от дела, потому что Бадди проболтался о нем репортеру.

– Что?

– У нас… у меня… появился подозреваемый. Коп. Бадди подслушал, как я рассказывал Джей Уинстон о своих открытиях. Он подсуетился и рассказал репортеру. Репортер подсуетился и начал задавать вопросы. Джей и ее капитан считают, что утечку допустил я.

– Бессмыслица. Зачем бы Бадди делать такое?

– Не знаю. Он не сказал. Вернее, сказал. Он, мол, не подумал, что меня это затронет или что это имеет значение. Что-то в таком духе. Сегодня на яхте.

Он махнул рукой на Реймонда, имея в виду, что отрывки их напряженного разговора мальчик уловил и рассказал о нем Грасиеле.

– И что, ты позвонил Джей и рассказал ей?

– Зачем? Виноват я. Можем мы поговорить о другом? Я устал думать и говорить об этом.

– Хорошо, Терри, о чем другом ты хочешь поговорить?

Он молчал. Она молчала. Потом он засмеялся:

– Не могу ничего придумать.

Грасиела доела сандвич. Маккалеб посмотрел на Сьело, которая таращилась на бело-голубой шар, подвешенный на проволоке, приделанной к ее стульчику. Она пыталась дотянуться до него ручонками, но не могла. Маккалеб видел, что девочка начинает сердиться, и понимал ее чувства.

– Реймонд, расскажи отцу, что ты видел сегодня в парке, – сказала Грасиела.

Последнее время она начала называть Маккалеба отцом Реймонда. Они оформили усыновление, но Маккалеб не хотел давить на мальчика, чтобы тот считал или называл его отцом. Обычно Реймонд звал его Терри.

– Мы видели калифорнийскую карликовую лису, – сказал он теперь. – Она охотилась в каньоне.

– Я думал, лисы охотятся по ночам, а днем спят.

– Значит, кто-то ее разбудил, потому что мы ее видели. Большая.

Грасиела кивнула, подтверждая сказанное.

– Здорово, – сказал Маккалеб. – Очень жаль, что ты не сфотографировал.

Несколько минут они ели в молчании. Грасиела салфеткой вытерла слюнки с подбородка малышки.

– Во всяком случае, – заметил Маккалеб, – уверен, ты счастлива, что я покончил с этим и теперь здесь все снова станет нормально.

Грасиела посмотрела на него:

– Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Я хочу, чтобы вся семья была вместе и в безопасности. Вот что делает меня счастливой, Терри.

Он кивнул и доел сандвич. Грасиела продолжала:

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, но если это означает работу над такими делами, то это идет вразрез с твоим личным благополучием, поскольку касается твоего здоровья и благополучия нашей семьи.

– Что ж, больше тебе не надо беспокоиться. Не думаю, что после случившегося кто-нибудь снова обратится ко мне.

Он встал, чтобы убрать со стола. Но прежде чем собрать тарелки, наклонился над стулом дочери и подтянул проволоку, чтобы она могла достать до бело-голубого шарика.

– Так нечестно, – сказала Грасиела.

Маккалеб посмотрел на нее:

– Да, конечно.

29

Маккалеб пробыл с малышкой до утра. Они с Грасиелой дежурили ночами по очереди, чтобы по крайней мере один из них мог нормально выспаться. Сьело хотела есть почти каждый час. Каждый раз, когда она просыпалась, Маккалеб кормил ее и ходил с девочкой по темному дому, ласково похлопывая по спине, пока она не срыгивала, и потом снова укладывал в кроватку. Через час все начиналось сначала.

После каждого цикла Маккалеб проходил по дому и проверял двери. Это была нервная привычка, рутина. Дом, поскольку стоял на склоне холма, обычно окутывался густым туманом. Из окна не было видно даже огней на причале внизу. Интересно, доходит ли туман через залив до материка? Дом Гарри Босха тоже стоит на холме. Возможно, он также стоит у окна и смотрит в туманное ничто.

Утром Грасиела забрала ребенка, и Маккалеб, утомленный бессонной ночью и всем прочим, проспал до одиннадцати. Когда проснулся, в доме было тихо. В футболке и шортах он прошел по коридору и обнаружил, что на кухне и в гостиной никого нет. Грасиела оставила на кухонном столе записку, что повела детей в церковь Святой Екатерины на десятичасовую службу, а потом зайдет на рынок. В записке говорилось, что они вернутся к полудню.

Маккалеб подошел к холодильнику и достал кувшин с апельсиновым соком. Налил полный стакан, потом взял из стойки ключи и, вернувшись в коридор, отпер буфет. Вынул оттуда пластиковый пакет, содержащий утреннюю дозу лекарств, поддерживающих его жизнь. Первого числа каждого месяца они с Грасиелой аккуратно собирали порции и раскладывали по пластиковым пакетикам, отмечая дату и время суток. Так было легче, чем два раза в день возиться с дюжиной пузырьков.

Он отнес пакетик на кухню и начал принимать таблетки по две-три за раз, запивая их соком. Процесс был отработан до автоматизма. Маккалеб посмотрел через кухонное окно на раскинувшуюся внизу гавань. Туман почти рассеялся, и он довольно ясно видел «Попутную волну» и привязанную к кормовому подзору лодку.

Маккалеб достал из одного из кухонных шкафчиков бинокль, которым пользовалась Грасиела, когда наблюдала, как яхта входит в гавань или выходит из нее. Он вышел на террасу, подошел к перилам. Настроил бинокль. Ни в кубрике, ни на мостике никого. Отражающая пленка на раздвижной двери мешала заглянуть в салон. Он направил бинокль на лодку. Потрепанная, зеленая, с подвесным мотором в полторы лошадиные силы. Явно взята напрокат.

Маккалеб вернулся в дом, положил бинокль на конторку и смахнул оставшиеся таблетки в руку. Забрал их и сок в спальню. Быстро проглотил таблетки, пока одевался. Он знал, что Бадди Локридж не стал бы брать напрокат лодку, чтобы попасть на «Попутную волну». Бадди знал «Зодиак» Маккалеба и просто позаимствовал бы его.

Значит, на яхте кто-то другой.

* * *

Маккалебу понадобилось двадцать минут, чтобы дойти до причала, потому что тележку для гольфа забрала Грасиела. Сначала он подошел к будке проката, чтобы узнать, кто взял лодку, но окошко оказалось закрыто, а часы показывали десять минут первого. Управляющий вернется не раньше половины первого. Он не мог ждать. Спустился по пандусу к лодочной пристани, залез в свой «Зодиак» и запустил мотор.

Двигаясь по проходу к «Попутной волне», Маккалеб изучал окна салона, но так и не разглядел никакого движения или указания, что на яхте кто-то есть. Когда до яхты оставалось ярдов двадцать пять, он заглушил мотор «Зодиака», и надувная лодка тихо заскользила по воде. Из кармана ветровки Маккалеб достал «глок-17» – служебное оружие времен работы в Бюро.

«Зодиак» легко ткнулся в кормовой подзор рядом с прокатной лодкой. Маккалеб сначала заглянул в лодку, но увидел только спасательный жилет и плавучую подушку – и ничего, что указывало на нанимателя. Он шагнул на кормовой подзор и, присев за кормой, привязал линь «Зодиака» к одной из задних скоб. Посмотрел на транец и увидел только свое отражение в раздвижной двери. Значит, придется идти к двери, не зная, не наблюдает ли кто-то с другой стороны за его приближением.

Маккалеб снова присел и огляделся. Мелькнула мысль, не стоит ли отступить и вернуться с патрульной лодкой. Поколебавшись, он решил не делать этого. Взглянул на свой дом на холме, потом приподнялся и перемахнул через транец. Держа револьвер низко, спрятанным за бедром, он подошел к двери и посмотрел на замок. Следов взлома не наблюдалось. Он потянул ручку – и дверь открылась. Маккалеб был уверен, что накануне, уходя с Реймондом, запер ее.

Он шагнул в салон. Пусто, никаких признаков вторжения или взлома. Задвинул дверь за собой и прислушался. Тишина. Только плеск воды о борта – и все. Маккалеб перевел взгляд на ступени, ведущие в каюты нижней палубы и гальюн. Двинулся туда, теперь держа револьвер перед собой.

На второй из четырех ведущих вниз ступенек Маккалеб наткнулся на треснутую доску, вздохнувшую под его весом. Он застыл и прислушался. Ответом были лишь тишина и беспрестанный плеск воды. У подножия лестницы начинался короткий коридор с тремя дверьми. Прямо впереди находилась передняя каюта, превращенная в кабинет и архив. Справа каюта капитана. Слева – гальюн.

Дверь в каюту капитана была закрыта, и Маккалеб не мог вспомнить, закрывал ли ее перед уходом с яхты сутки назад. Дверь в гальюн была широко открыта и закреплена за стену, чтобы не хлопала, когда яхта движется. Дверь в кабинет была приоткрыта и слегка колебалась в такт движению яхты. В каюте горел свет – скорее всего настольная лампа, встроенная в нижнюю полку двухъярусной койки слева от двери. Маккалеб решил, что сначала проверит гальюн, потом кабинет, а каюту капитана – под конец. Подходя к гальюну, он почувствовал запах сигаретного дыма.

Гальюн был пуст, да и вообще слишком мал, чтобы там можно было спрятаться. Когда Маккалеб повернулся к двери в кабинет и поднял оружие, изнутри послышалось:

– Входи-входи, Терри.

Он узнал голос. Осторожно шагнул вперед и свободной рукой толкнул дверь. Револьвер он держал наготове.

Дверь распахнулась. За столом в расслабленной позе сидел Гарри Босх и смотрел на дверь. Обе его руки были на виду. Обе пусты, если не считать незажженной сигареты в правой руке. Маккалеб медленно вошел, поднял револьвер и прицелился в Босха.

– Собираешься пристрелить меня? Хочешь быть моим обвинителем и палачом?

– Это взлом и вторжение.

– Тогда, думаю, мы квиты.

– О чем ты?

– То маленькое представление как-то вечером у меня дома – как это назвать? «Гарри, у меня еще пара вопросов по тому делу». Только ты так и не задал мне ни одного настоящего вопроса, так ведь? Вместо этого смотрел на фотографию моей жены и расспрашивал о ней, спрашивал о картине в коридоре, пил мое пиво и рассказывал о том, что видишь Бога в голубых глазах дочери. Так как же это назвать, а, Терри?

Босх осторожно повернул кресло и через плечо бросил взгляд на стол. Маккалеб посмотрел туда же и увидел, что его ноутбук открыт и включен. На экран был выведен файл, содержащий заметки к психологическому портрету, который он собирался составить, пока накануне все не изменилось. Он пожалел, что не защитил все паролем.

– По-моему, это тоже можно назвать взломом и вторжением, – сказал Босх, глядя на экран. – Если не хуже.

Теперь короткая кожаная куртка Босха распахнулась, и Маккалеб увидел кобуру с револьвером. Сам он по-прежнему не опускал «глок».

Босх снова посмотрел на него:

– Я еще не успел просмотреть все это. Похоже на всякие заметки и анализ. Вероятно, все по высшему разряду. Но ты где-то в чем-то ошибся, Маккалеб. Я не тот человек.

Маккалеб медленно опустился на нижнюю полку напротив. Теперь он держал револьвер не так твердо. Он не ощущал исходящей от Босха непосредственной угрозы. Если бы тот хотел, то мог бы напасть на него из засады.

– Тебе не следовало бы быть здесь, Гарри. Тебе не следовало бы говорить со мной.

– Знаю: все, что я скажу, может и будет использовано против меня в суде. Но с кем мне еще говорить? Ты взял меня на мушку. Я хочу слезть с мишени.

– Что ж, ты опоздал. Меня вывели из дела. И тебе лучше не знать, кто им занимается.

Босх просто смотрел на него и ждал.

– Отдел Бюро по нарушению гражданских прав. Тебе не давал житья отдел служебных расследований? То были цветочки. Эти люди живут и дышат ради одного – снятия скальпов. А скальп полиции Лос-Анджелеса стоит больше, чем Променад и Парк-Плейс, вместе взятые.

– Как это случилось? Репортер?

Маккалеб кивнул.

– Видимо, это означает, что с тобой он тоже говорил.

Босх тоже кивнул:

– Пытался. Вчера.

Босх оглядел себя, заметил сигарету в руке и поднес ее к губам:

– Не возражаешь, если я закурю?

– Ты уже курил.

Босх вытащил из кармана куртки зажигалку и зажег сигарету. Вытащил урну из-под стола и подтянул поближе к себе, чтобы использовать вместо пепельницы.

– Никак не могу бросить.

– Быстрое привыкание. Хорошее и плохое свойство в детективе.

– Да, и то, и другое. – Он затянулся сигаретой. – Сколько мы знакомы, лет двадцать?

– Около того.

– Мы работали вместе, а когда работаешь вместе с человеком, то всегда узнаешь его, вроде как раскусываешь. Понимаешь, о чем я?

Маккалеб не ответил. Босх стряхнул сигарету о край урны.

– И знаешь, что меня беспокоит – даже больше самого обвинения? То, что оно исходит от тебя. То, как и почему ты смог подумать такое.

Маккалеб чуть развел руками, словно говоря, что ответ очевиден.

– Люди меняются. Если я и узнал что-то о людях из своей работы, так это то, что любой из нас способен на все при правильных обстоятельствах, правильных воздействиях, правильных мотивах, правильного момента.

– Все это психофигня. Это не…

Босх умолк, не закончив предложение. Снова посмотрел на ноутбук и раскиданные по столу бумаги. Ткнул сигаретой в экран компьютера.

– Ты говоришь о тьме… тьме чернее ночи.

– А что?

– Когда я был во Вьетнаме… – он глубоко затянулся сигаретой и выдохнул, откинув голову назад и пуская дым к потолку, – меня ставили в туннели, и, хочу тебе сказать… тебе нужна тьма? Вот это была тьма. Там, внизу. Иногда, блин, руки было не разглядеть в трех дюймах от лица. Было так темно, что глаза болели от напряжения увидеть хоть что-то. Что угодно.

Он снова затянулся сигаретой. Маккалеб изучал Босха. Его взгляд был погружен в воспоминания. Потом внезапно детектив очнулся. Опустил руку и, погасив недокуренную сигарету о край урны, бросил ее.

– Это мой способ бросать. Курю эти дерьмовенькие ментоловые штучки и всегда не больше половины за раз. Дошел примерно до пачки в неделю.

– Не сработает.

– Знаю.

Босх посмотрел на Маккалеба и криво улыбнулся, вроде как извиняясь. Внезапно его взгляд изменился – он вернулся к рассказу.

– А иногда там, внизу, было не так темно. В туннелях. Откуда-то появлялось достаточно света, чтобы разглядеть, куда идешь. А дело в том, что я так и не узнал, откуда он идет. Казалось, свет заключен там внизу вместе с нами. Мы с ребятами называли это потерявшимся светом. Он потерялся, а мы его нашли.

Маккалеб ждал, но Босх, очевидно, закончил.

– Что ты хочешь сказать, Гарри?

– Что ты что-то упустил. Не знаю что, но что-то ты упустил.

Темные глаза уставились на Маккалеба. Босх потянулся к столу и взял стопку материалов Джей Уинстон. Швырнул их на колени Маккалебу. Маккалеб даже не попытался поднять их, и бумаги в беспорядке рассыпались по полу.

– Посмотри еще раз. Ты что-то упустил, а то, что ты увидел, привело ко мне. Вернись назад и найди упущенное. Это изменит вывод.

– Я говорил тебе, приятель, меня вышвырнули.

– А я тебя возвращаю.

Это было сказано таким тоном, словно у Маккалеба не было выбора.

– У тебя время до среды. Предельный срок того репортера. Надо остановить его статью правдой. Не успеешь – ты знаешь, что сделает Джон Ризн Фауккс.

Они долго сидели в молчании, глядя друг на друга. В бытность профилером Маккалеб встречался и говорил с десятками убийц. Немногие из них с готовностью признавались в преступлениях. Так что в этом Босх не был исключением. Но никогда прежде Маккалеб не встречал такого напряженного взгляда – ни у убийцы, ни у невиновного.

– Стори убил двух женщин, и это только те, о ком мы знаем. Он чудовище, на каких ты всю жизнь охотился, Маккалеб. А теперь… а теперь ты даешь ему ключ, который отпирает клетку. Он выйдет и сделает это снова. Ты знаешь таких. Ты знаешь, что он будет убивать.

Маккалеб не мог выдержать взгляда Босха. Он опустил глаза на револьвер в руке.

– Почему ты считаешь, что я послушаю и сделаю это? – спросил он.

– Как я говорил, когда работаешь с человеком, узнаешь его. Я раскусил тебя, Маккалеб. Ты сделаешь это. Иначе чудовище, которое ты освободишь, будет преследовать тебя до конца дней. Если в глазах твоей дочери действительно есть Бог, как ты сможешь снова заглянуть в них?

Маккалеб бессознательно кивнул и сразу спросил себя, что же он делает.

– Я помню, что ты однажды сказал, – медленно произнес Босх. – Ты сказал, что если Бог в деталях, то и дьявол тоже. В смысле человек, которого ты ищешь, обычно находится прямо перед нами, все это время прячась в деталях. Я всегда помню твои слова. И они по-прежнему помогают мне.

Маккалеб снова кивнул. Он посмотрел на рассыпавшиеся по полу документы.

– Послушай, Гарри, ты должен знать. Я был убежден в этом, когда рассказывал Джей. Не уверен, что смогу повернуться в другую сторону. Если тебе нужна помощь, возможно, обращаться тебе надо не ко мне.

Босх покачал головой и улыбнулся:

– Нет, обращаться надо именно к тебе. Если можно убедить тебя, можно убедить весь мир.

– М-да, а где ты был на Новый год? Почему бы нам не начать с этого.

Босх пожал плечами:

– Дома.

– Один?

Босх снова пожал плечами и не ответил. Встал, чтобы уйти. Сунул руки в карманы куртки. Первым прошел в узкую дверь и поднялся в салон. Маккалеб двинулся следом, теперь держа револьвер опущенным.

Босх плечом открыл раздвижную дверь. Выходя на кокпит, он поднял глаза на собор на склоне холма, потом посмотрел на Маккалеба:

– Так весь этот разговор у меня дома насчет руки Божьей был чепухой? Просто техника собеседования? Высказывание, предназначенное для получения ответа, который подходил бы к психологическому портрету?

Маккалеб покачал головой:

– Нет, это не чепуха.

– Хорошо. Я надеялся, что так и есть.

Босх перебрался через транец на кормовой подзор. Отвязал прокатную лодку, спустился в нее и сел на банку. Прежде чем запустить мотор, он снова посмотрел на Маккалеба и указал на киль яхты:

– Что означает «Попутная волна»?

– Яхту назвал мой отец. Раньше она была его. Попутная волна – это волна, которая появляется сзади и бьет раньше, чем ты ее замечаешь. Думаю, название было своего рода предупреждением. Ну, вроде «всегда поглядывай за спину».

Босх кивнул:

– Во Вьетнаме мы говорили: «Поглядывай на сто восемьдесят градусов».

Теперь кивнул Маккалеб:

– То же самое.

Минуту они молчали. Босх положил руку на ручку лодочного мотора, но двигатель не запустил.

– Знаешь историю этого места, Терри? Я имею в виду до появления миссионеров.

– Нет. А ты?

– Немного. Когда-то читал много книг по истории. В детстве. Все, что было в библиотеке. Я любил местную историю. В основном Лос-Анджелес, ну, и Калифорния. Мне просто нравилось читать об этом. У нас в приюте как-то была сюда экскурсия. Так что я специально читал исторические книжки.

Маккалеб кивнул.

– Жившие здесь индейцы – габриэленьо – были солнцепоклонниками, – сказал Босх. – Появились миссионеры и все изменили… в сущности, это они назвали племя габриэленьо. Сами индейцы называли себя как-то по-другому, но я не помню, как именно. Но до того как это произошло, индейцы жили здесь и поклонялись солнцу. Оно было так важно для жизни на острове, что, полагаю, индейцы решили, что оно должно быть богом.

Маккалеб наблюдал, как темные глаза Босха изучают гавань.

– А индейцы с материка считали здешних эдакими свирепыми колдунами, которые могут повелевать погодой и волнами, поклоняясь и принося жертвы своему богу. Я хочу сказать, что им надо было быть свирепыми и сильными, чтобы переправляться через залив и продавать на материке свою керамику и тюленьи кожи.

Маккалеб внимательно смотрел на Босха, пытаясь разобрать мысль, которую детектив явно старался выразить.

– О чем ты, Гарри?

Босх пожал плечами:

– Не знаю. Наверное, о том, что люди находят Бога там, где им нужно, чтобы Он был. В солнце, в глазах младенца… в новом сердце.

Он посмотрел на Маккалеба; взгляд был темен и непроницаем, как у нарисованной совы.

– А некоторые люди, – отозвался Маккалеб, – находят спасение в правде, в справедливости, в том, что праведно.

Теперь кивнул Босх и снова как-то криво улыбнулся:

– Хорошо звучит.

Он повернулся и одним движением завел мотор. Потом отсалютовал Маккалебу и рванул прочь, направив прокатную лодку к причалу. Он пересекал фарватер между неиспользуемых причальных буев. Босх не оглядывался. Маккалеб смотрел ему вслед. Человек совсем один на воде в старой лодке.

И с этой мыслью пришел вопрос.

Думает он о Босхе или о себе?

30

Возвращаясь на пароме, Босх купил кока-колу в надежде, что это успокоит желудок и предупредит морскую болезнь. Он спросил одного из стюардов, где на судне спокойнее всего, и ему посоветовали сесть в середине салона. Он сел и глотнул из бутылки, потом вытащил из кармана пиджака сложенные страницы, распечатанные на яхте.

Он уже распечатал два файла, когда увидел приближающегося на «Зодиаке» Маккалеба. Один назывался «ПОРТРЕТ МЕСТА», а другой – «ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ СУБЪЕКТА». Босх успел убрать их в карман и отсоединить портативный принтер от ноутбука до того, как Маккалеб поднялся на яхту. Тогда он бегло просмотрел их на экране, а теперь начал читать внимательно.

Сначала Босх взял первый. Всего одна страница. Просто отдельные фразы – очевидно, список черновых заметок и впечатлений Маккалеба от видеозаписи места преступления.

Однако это давало возможность понять, как работает Маккалеб. Показывало, как изучение места превратилось в изучение подозреваемого.

МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ

1. Удушение

2. Нагота

3. Рана на голове

4. Лента/Кляп?

5. Ведро?

6. Сова – наблюдает?

высокоорганизованный

ориентированный на мелкие детали

мотивировка – место и есть его мотивировка

он был там – он наблюдал (сова?)

обнажение = унижение жертвы = ненависть, презрение к жертве

ведро – сожаление?

убийца – предшествующее знакомство с жертвой

личное знакомство – имеющаяся связь

личная ненависть

убийца внутри проволоки

какое послание?

Босх перечитал страницу и задумался. Хотя он не имел полной информации о месте преступления, к которому относились заметки, на него произвели впечатление скачки логики Маккалеба. Он еще раз внимательно перечитал все до места, где тот сделал вывод, что убийцей Ганна был знакомый, кто находился внутри периметра проволоки, окружающей существование Ганна. Такое различие было важно сделать в любом случае. Следственные приоритеты обычно направлены на определение, пересекался ли подозреваемый с жертвой только в точке убийства или раньше. Прочтение Маккалебом нюансов сцены привело к выводу, что убийца – знакомый Ганна, что у этого финала была прелюдия.

Вторая страница продолжала список кратких заметок, которые, как предположил Босх, Маккалеб планировал превратить в расширенный психологический портрет. Читая, он понял, что некоторые словосочетания были фразами, которые Маккалеб услышал от него.

ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ

Босх:

дисциплинированный – приюты, Вьетнам, полицейское управление

посторонний – отчужденность

одержимо-маниакальный

взгляд – потерянный, утрата

миссионер – ангел мщения

«большое колесо» всегда поворачивается – никто не уходит от возмездия

то, что уходит, вернется

алкоголь

развод – жена? почему?

отчужденность/одержимость

мать

дела

система правосудия – «вздор»

разносчики чумы

вина?

Гарри = Иеронимус

сова = зло

зло = Ганн

гибель зла = высвобождение стресс-факторов

картины – демоны – дьяволы – зло

тьма и свет – край

наказание

мать – справедливость – Ганн

рука Божья – полиция – Босх

наказание = деяние Божье

Тьма чернее ночи – Босх

Босх не знал, как понимать эти заметки. Его взгляд привлекла последняя строчка, и он перечитал ее, не очень понимая, что хотел Маккалеб сказать о нем.

Через некоторое время он аккуратно сложил листочки и долго сидел неподвижно. Было что-то сюрреалистичное в том, чтобы сидеть здесь, на пароме, и стараться понять чьи-то заметки и доводы в отношении того, почему тебя следует подозревать в убийстве. Его подташнивало – вероятно, начиналась морская болезнь. Детектив одним глотком допил колу, убрал листки в карман пиджака и встал.

Босх направился на нос корабля и, толкнув тяжелую дверь, вышел наружу. В лицо ударил холодный ветер. Вдали виднелись смутные очертания берега. Босх смотрел на горизонт и глубоко дышал. Через несколько минут ему стало лучше.

31

Маккалеб сидел на старой кушетке в салоне и размышлял о разговоре с Босхом. Впервые за долгую практику следователя подозреваемый в убийстве пришел к нему, чтобы попросить о помощи. Теперь требовалось решить, был ли это поступок человека отчаявшегося или искреннего. Или, возможно, что-то другое. Что, если бы Маккалеб не заметил лодку и не пришел бы на яхту? Стал бы Босх ждать его?

Он спустился в переднюю каюту и посмотрел на рассыпавшиеся по полу документы. Интересно, Босх специально бросил их так, чтобы они упали на пол и перемешались? Вдруг он что-то забрал?

Маккалеб подошел к столу и осмотрел ноутбук. Он не был подсоединен к принтеру, но это, разумеется, ничего не значило. Маккалеб закрыл выведенный на экран файл и открыл окно диспетчера печати. Щелкнул на рабочих файлах и увидел, что сегодня были распечатаны два файла: портреты места преступления и подозреваемого. Босх забрал их.

Маккалеб вообразил Босха на пароме: сидит сейчас в одиночестве и читает написанное о нем. От этого стало неуютно. Вряд ли кто-либо из подозреваемых, психологические портреты которых он составлял, читал рапорты о себе.

Маккалеб опустился на колени и начал собирать отчеты, складывая их аккуратной стопкой, чтобы уже потом разобрать по порядку. Прибравшись, сел за стол, выложив перед собой пачку отчетов. Взял чистый лист писчей бумаги из ящика стола и написал толстым черным фломастером, каким надписывал ярлыки на картонных коробках с архивом.

ТЫ ЧТО-ТО УПУСТИЛ!

Оторвал кусок клейкой ленты и приклеил лист на стену перед столом. Долго смотрел на надпись. Все, сказанное Босхом, сводилось к одной строчке. Теперь надо решить, правда ли это, возможно ли такое. Или же это последняя уловка отчаявшегося человека.

Зазвонил сотовый телефон. Он лежал в кармане куртки, оставленной на кушетке в салоне. Маккалеб взлетел по ступеням и схватил куртку. Сунул руку в карман и наткнулся на револьвер. Телефон оказался в другом кармане. Звонила Грасиела.

– Мы дома, – сказала она. – Я думала, ты будешь здесь. Думала, мы все вместе отправимся пообедать в «Эль энканто».

– М-м…

Маккалебу не хотелось уходить из кабинета, от мыслей о Босхе. Но последняя неделя внесла напряжение в отношения с Грасиелой. Надо поговорить с ней об этом, о том, что он наблюдает некоторые изменения.

– Знаешь, – наконец сказал он, – я как раз заканчиваю тут кое-какие дела. Давай, ты отвезешь детей вниз, и я встречу вас там. – Он посмотрел на часы. Без четверти час. – В половине второго не поздно?

– Отлично, – резко проговорила она. – Какие дела?

– О, просто… Я вроде как заканчиваю работу для Джей.

– По-моему, ты говорил, что отстранен от дела.

– Да, но у меня тут лежат все эти документы, и я хотел дописать последний… в общем, просто закончить резюме.

– Не опаздывай, Терри.

Это был произнесено тоном, подразумевавшим, что, опоздав, он потеряет не только обед.

– Не опоздаю. Встретимся там.

Маккалеб закрыл телефон и вернулся в кабинет. Снова посмотрел на часы. Около получаса осталось до возвращения на причал. До «Эль энканто» оттуда минут пять пешком. Это был один из немногих ресторанов на острове, не закрывавшихся на зиму.

Маккалеб сел и начал раскладывать пачку следственных документов по порядку. Нетрудная задача. На каждой странице в правом верхнем углу стоял штемпель с датой.

Маккалеб остановился. Посмотрел на записку, приклеенную к стене. Если он собирается искать что-то, не замеченное раньше, что-то упущенное, следует взглянуть на информацию под другим углом. Он решил не раскладывать документы по датам. Вместо этого надо прочитать их в произвольном порядке. Так можно будет не думать о ходе следствия и о том, как один шаг следовал за другим. Надо просто раздумывать над каждым отчетом, как над отдельным кусочком головоломки. Незамысловатый мыслительный прием, но Маккалеб не раз применял его, когда работал в Бюро. Иногда удавалось вытрясти что-то новое, что-то упущенное ранее.

Он снова посмотрел на часы и начал с первого документа в стопке. Это был протокол вскрытия.

32

Маккалеб торопливо подошел к входу к «Эль энканто» и заметил свою тележку для гольфа, припаркованную у обочины. Большинство тележек на острове выглядели одинаково, но свою он мог опознать по детскому сиденью с бело-розовой подушкой. Жена еще не ушла.

Маккалеб поднялся по лестнице, и официантка, узнав его, указала столик, где сидела его семья. Он поспешил к ним и отодвинул стул рядом с Грасиелой. Терри заметил, что официантка уже принесла чек.

– Прости, я опоздал.

Маккалеб взял кусочек жареной картошки из корзинки в центре стола и, обмакнув в сальсу и гуакамоле[22], засунул в рот. Грасиела посмотрела на часы, потом пронзила мужа взглядом темно-карих глаз. Он выдержал его и приготовился к следующему.

– Я не могу остаться.

Грасиела со звоном положила вилку на тарелку.

– Терри…

– Знаю-знаю. Но кое-что произошло. Мне сегодня вечером надо на тот берег.

– Что же такого могло произойти? Ты отстранен от дела. Сегодня воскресенье. Люди смотрят футбол, а не носятся туда-сюда, пытаясь разгадать убийства, да еще и непрошено.

Она указала на телевизор, установленный на кронштейне под потолком зала. На экране виднелось футбольное поле. Маккалеб знал, что сегодняшняя игра определит претендентов на суперкубок. Это его волновало меньше всего, хотя он внезапно вспомнил данное Реймонду обещание, что по крайней мере одну игру они посмотрят вместе.

– Меня просили, Грасиела.

– О чем это ты? Ты сказал, что тебя отстранили от дела.

Маккалеб рассказал ей, как утром обнаружил на лодке Босха и о чем тот его попросил.

– Тот тип, который, как ты сказал Джей, виновен в убийстве?

Маккалеб кивнул.

– Откуда он узнал, где ты живешь?

– Он не знает. Он знал о яхте, а не о том, где мы живем. Тебе не следует беспокоиться.

– А по-моему, следует. Терри, ты заходишь слишком далеко и совершенно не думаешь об опасности, которой подвергаешь себя и свою семью. Мне кажется…

– Правда?

Он замолчал и вытащил из кармана два четвертака. Повернулся к Реймонду:

– Реймонд, ты поел?

– Ага.

– Ты хочешь сказать, «да»?

– Да.

– Хорошо, возьми. Иди, поиграй на автомате вон там, у бара.

Мальчик взял четвертаки.

– Можешь идти.

Реймонд неохотно встал и отправился в соседнюю комнату, где были настольные видеоигры. Мальчик выбрал игру «Пэкмен» и сел.

Маккалеб посмотрел на Грасиелу, которая положила на колени сумочку и теперь доставала оттуда деньги.

– Грасиела, забудь об этом. Посмотри на меня.

Она засунула бумажник обратно в сумочку. Посмотрела на него:

– Нам надо ехать. Си-Си пора спать.

Малышка сидела в переносном стульчике на столе, в руке она сжимала бело-голубой шарик на проволоке.

– С ней все в порядке. Она может спать и здесь. Просто послушай меня минутку.

Маккалеб ждал, и Грасиела сдалась:

– Хорошо. Говори, а то потом мне надо идти.

Маккалеб повернулся и наклонился ближе к Грасиеле, чтобы его слова слышала только она. Заметил торчащий из-под волос краешек ее уха.

– Похоже, перед нами встает большая проблема, верно?

Грасиела кивнула, и сразу же по ее щекам потекли слезы. Словно произнесенные вслух слова сломали слабый защитный механизм, который она выстроила в душе, чтобы защитить себя и свой брак. Маккалеб вытащил неиспользованную салфетку и подал ей. Потом положил руку на затылок Грасиелы, притянул ее к себе и поцеловал в щеку. Бросив взгляд поверх ее головы, он заметил, что Реймонд наблюдает за ними; вид у парнишки был испуганный.

– Мы уже говорили об этом, Граси. Ты решила, что мы не можем иметь дом, семью и все остальное, если я останусь таким, каким был. Проблема в этом слове «если». Здесь и заключается ошибка. Потому что никакого «если» нет. Я остался таким, каким был. И я слишком долго думал иначе, пытался убедить себя в обратном.

Снова потекли слезы, и Грасиела поднесла салфетку к лицу. Она плакала молча, но Маккалеб был уверен, что другие посетители ресторана заметили это и смотрят теперь на них, а не на телевизор под потолком. Он бросил взгляд на Реймонда: мальчик вернулся к игре.

– Знаю, – с трудом выговорила Грасиела.

Ее признание удивило Маккалеба. Он воспринял это как добрый знак.

– Так что же нам делать? Я говорю не об этом конкретном деле. Я имею в виду вообще. Что нам делать? Граси, я устал пытаться быть тем, кем я не являюсь. Последние события наконец заставили меня понять это.

Она промолчала. Но он и не ждал ответа.

– Ты знаешь, что я люблю тебя и детей. Это не обсуждается. Я считаю, что могу иметь и то, и другое, а ты полагаешь, что такое невозможно. Ты заняла позицию «или – или», а, по-моему, это неправильно. И нечестно.

Маккалеб знал, что его слова причиняют ей боль. Он проводил границу. Один из них должен капитулировать. И Маккалеб давал понять: не он.

– Послушай, давай все обдумаем. Здесь неподходящее место для разговора. Сейчас я собираюсь закончить работу по этому делу, а потом мы с тобой сядем и поговорим о будущем. Хорошо?

Грасиела медленно кивнула, не глядя на него.

– Делай, что считаешь нужным, – произнесла она тоном, который, Маккалеб знал это, заставит его вечно чувствовать себя виноватым. – Я только надеюсь, что ты будешь осторожен.

Он наклонился и снова поцеловал ее.

– Обязан быть – ради тебя и детей.

Маккалеб встал и, обойдя стол, склонился к малышке. Поцеловал ее в макушку, потом взял девочку на руки.

– Я отнесу ее в тележку. Вытащишь Реймонда, ладно?

Он отнес дочь к тележке и устроил на детском сиденье. Поставил переносной стульчик в багажное отделение. Через несколько минут подошли Реймонд с Грасиелой. Ее глаза опухли от слез. Маккалеб положил руку на плечо Реймонда и подвел мальчика к переднему пассажирскому сиденью.

– Реймонд, тебе придется посмотреть вторую игру без меня. Мне надо заняться кое-какой работой.

– Я могу поехать с тобой. Могу помочь тебе.

– Нет, это не туристы.

– Я все равно могу помочь.

Маккалеб знал, что Грасиела смотрит на него.

– Спасибо, Реймонд, в следующий раз. Застегивай ремень.

Когда мальчик сел и пристегнулся, Маккалеб отступил от тележки. Посмотрел на Грасиелу. Она отвела взгляд.

– Ладно, – сказал он, – вернусь, как только смогу. Если захочешь, звони.

Грасиела словно не слышала. Тележка тронулась, и Маккалеб смотрел ей вслед, пока она не исчезла из виду.

33

Маккалеб возвращался на причал, когда ожил телефон. Джей Уинстон говорила очень тихо, объяснив, что звонит из дома матери. Маккалебу было плохо слышно, поэтому он сел на скамейку у казино. Наклонился вперед, уперев локти в колени, одной рукой крепко прижимая телефон к уху, а другой зажав другое ухо.

– Мы кое-что упустили, – сказал он. – Я кое-что упустил.

– Терри, о чем ты?

– В материалах дела. В рапорте об аресте Ганна. Он…

– Терри, что ты делаешь? Ты вышел из игры.

– Кто это говорит? ФБР? Я больше не работаю на них, Джей.

– Тогда говорю я. Я не хочу, чтобы ты и дальше…

– На тебя я тоже не работаю, Джей. Помнишь?

В трубке воцарилось долгое молчание.

– Терри, не знаю, что ты делаешь, но остановись. У тебя больше нет полномочий. Если Твилли и Фридман узнают, что ты по-прежнему что-то вынюхиваешь, они могут арестовать тебя за вмешательство. Вчера я отозвала данные тебе полномочия. Ты не можешь ссылаться на меня.

Маккалеб поколебался, потом решил сказать:

– Наверное, можно сказать, что я работаю на обвиняемого.

Теперь Уинстон молчала еще дольше. Наконец она заговорила – очень медленно:

– Ты что, пошел к Босху и все рассказал?

– Нет. Он сам пришел ко мне. Сегодня утром появился у меня на яхте. Я был прав насчет того вечера. Совпадение: я заявился к нему домой, потом напарница звонит насчет тебя. Он сопоставил. Репортер из «Нью таймс» звонил и ему тоже. Мне не надо было ничего рассказывать – он сам все понял. Однако важно другое. Я слишком быстро накинулся на Босха. Я кое-что упустил и теперь уже не так уверен. Есть шанс, что мы имеем дело с хитроумной подставой.

– Он убедил тебя.

– Нет, я сам убедил себя.

На заднем плане кто-то что-то сказал, и Уинстон попросила Маккалеба подождать. Потом он услышал голоса, приглушенные зажавшей динамик рукой. Похоже на спор. Маккалеб встал и пошел к причалу. Уинстон заговорила через несколько секунд.

– Прости, – сказала она. – Сейчас неподходящий момент. У нас тут как раз кое-что происходит.

– Встретимся завтра утром?

– О чем ты толкуешь? – чуть ли не завизжала Уинстон. – Ты только что сказал мне, что работаешь для объекта следствия. Я не собираюсь встречаться с тобой. Как, мать твою, это будет выглядеть? Подожди…

Маккалеб услышал ее приглушенный голос: она перед кем-то извинялась. Потом снова заговорила в трубку:

– Мне действительно надо идти.

– Послушай, плевать я хотел, как это будет выглядеть. Меня интересует истина. Тебя она тоже должна бы интересовать. Не желаешь встречаться со мной – отлично, не встречайся. Я сам займусь…

– Терри, подожди.

Он слушан. Уинстон молчала. Очевидно, ее что-то отвлекло.

– Ну, Джей?

– Что же такое мы, по-твоему, упустили?

– Это было в материалах по последнему аресту Ганна. Наверное, после того, как Босх рассказал тебе, что говорил с ним в камере, ты отложила все рапорты. Я просто мельком просмотрел их, когда в первый раз смотрел материалы.

– Да, я отложила рапорты, – сказала она, защищаясь. – Ночь тридцатого декабря Ганн провел в голливудской тюрьме. Там Босх и видел его.

– А утром Ганна выпустили под залог. В половине восьмого.

– Да. Ну и что? Я не улавливаю.

– Посмотри, кто взял его на поруки.

– Терри, я у родителей. У меня нет…

– Прости. За него поручился Руди Таферо.

Молчание. Маккалеб уже был на причале. Он вышел на продольный мостик, ведущий к лодочной пристани, и облокотился на перила. Снова прикрыл ухо свободной рукой.

– Ну, хорошо, за него поручился Руди Таферо, – проговорила Уинстон. – По-моему, он имеет лицензию на освобождение арестованных под залог. Что тут такого?

– Ты не смотрела телевизор. Да, Таферо – лицензированный поручитель. По крайней мере он проставил номер лицензии на бумаге о поручительстве. А еще он частный детектив и консультант по безопасности. И – приготовься – работает на Дэвида Стори.

Уинстон молчала, Маккалеб слышал в трубке ее дыхание.

– Терри, по-моему, тебе лучше притормозить. Ты видишь тут что-то особенное.

– Это не совпадение, Джей.

– Да при чем тут совпадение! Он поручитель. Это его работа – вытаскивать людей из тюрьмы. Готова поспорить на коробку пончиков, его контора прямо через дорогу от голливудского участка. Вероятно, он берет оттуда на поруки каждого третьего пьяницу и каждую четвертую проститутку.

– Ты сама не веришь, что все так просто.

– Не говори мне, во что я верю.

– Тогда в самом разгаре были приготовления к процессу Стори. С какой бы стати Таферо приходить и собственноручно писать расписку?

– Может, потому что он работает один, а может, как я говорила, ему достаточно было просто перейти через дорогу.

– Я на такое не куплюсь. Плюс еще один момент. В рапорте говорится, что Ганн звонил по телефону в три утра тридцать первого декабря. Судя по номеру на бланке, он звонил сестре в Лонг-Бич.

– Ну и что тут такого? Мы знали это.

– Я позвонил ей сегодня и спросил, находила ли она для него поручителя. Она сказала, что нет. Сказала, что уже устала все время звонить среди ночи и буквально выкупать братца. Она заявила ему, чтобы на сей раз выпутывался сам.

– Значит, он обратился к Таферо. Что с того?

– Как он мог обратиться? Он имел право на один звонок и уже использовал его.

У Уинстон не нашлось ответа. Некоторое время оба молчали. Маккалеб смотрел на гавань. Желтая лодка-такси медленно двигалась по одному из фарватеров, в ней находился всего один человек – за штурвалом. Одинокие люди в лодках, подумал Маккалеб.

– Что ты собираешься делать? – наконец спросила Уинстон.

– Сегодня вечером я переправлюсь на континент. Можем мы встретиться утром?

– Где? Когда?

Судя по тону, перспектива встречи ее смущала.

– В половине восьмого, перед голливудским отделением.

Снова пауза, потом Уинстон сказала:

– Погоди-погоди. Исключено. Если Хиченс пронюхает, мне конец. Он отправит меня в Палмдейл в долине Антилоп. И всю оставшуюся жизнь я буду разыскивать кости в пустыне.

Маккалеб был готов.

– Ты говорила, что ребята из Бюро хотят получить обратно материалы дела, верно? Мы встречаемся, я все принесу с собой. Что скажет на это Хиченс?

Снова молчание. Уинстон обдумывала его слова.

– Ладно, пойдет. Буду.

34

Вернувшись домой вечером, Босх обнаружил, что огонек автоответчика на телефоне моргает. Он нажал кнопку и прослушал два сообщения – по одному от каждого обвинителя по делу Стори. Решил сначала перезвонить Лэнгуайзер. Набирая ее номер, Босх размышлял, какая такая неотложная необходимость заставила обоих членов группы обвинителей звонить ему. Может, с ними связались агенты ФБР, упомянутые Маккалебом. Или, возможно, репортер.

– Что стряслось? – спросил он, когда Лэнгуайзер ответила. – Раз вы оба звоните мне, произошло что-то очень серьезное.

– Гарри? Как ты?

– Держусь. Что вы там завариваете?

– Забавно, что ты так выразился. Роджер скоро подъедет, и я сегодня вечером собираюсь готовить еду. Мы хотим еще раз изучить показания Аннабел Кроу перед большим жюри. Заедешь?

Босх знал, что Дженис живет в Агуа-Дьюс – час езды на север.

– Я весь день провел за рулем. В Лонг-Бич и обратно. Считаешь, я вам действительно нужен?

– Совсем не обязательно. Просто мы не хотели, чтобы ты чувствовал себя не у дел. Но звонили мы не поэтому.

– А почему же?

Босх был на кухне – ставил в холодильник упаковку из шести бутылок «Энкор стим». Он вытащил из упаковки одну бутылку и закрыл дверцу.

– Мы с Роджером советовались все выходные. Еще говорили с Элис Шорт.

Элис Шорт была заместителем начальника управления шерифа и отвечала за главные процессы. Их босс. Похоже, с ними таки связались по делу Ганна.

– И о чем вы говорили? – спросил Босх.

Он сунул бутылку в открывалку и дернул вниз, срывая крышечку.

– Похоже, мы выигрываем по очкам. Все в масть. В сущности, дело пуленепробиваемое, Гарри, и мы считаем, что лучше бы спустить курок завтра.

Босх мгновение молчал, пытаясь расшифровать все оружейные метафоры.

– То есть завтра вы собираетесь отстреляться?

– Не знаю. Возможно, мы снова поговорим об этом сегодня вечером, но Элис нас благословила, и Роджер считает, что это правильный ход. Утром мы запустим последних свидетелей, а после обеда покажем Аннабел Кроу. И ею закончим – человеческой историей. Она будет нашим замыкающим.

Босх онемел. Вероятно, с точки зрения обвинителей, это правильный ход. Но значит, что со вторника ситуацию будет контролировать Джон Ризн Фауккс.

– Гарри, что ты думаешь?

Он сделал большой глоток из бутылки. Пиво, только что из багажника, было теплым.

– Я думаю, что у вас всего один выстрел. Вам следует серьезно пораскинуть мозгами сегодня, пока ты готовишь спагетти. Второго шанса не дадут.

– Мы понимаем, Гарри. А откуда ты знаешь, что я готовлю спагетти?

Судя по голосу, она улыбалась.

– Угадал.

– Что ж, не беспокойся, мы пораскинем мозгами.

Лэнгуайзер молчала, давая Босху возможность ответить.

– На случай если мы пойдем этим путем, как там Кроу?

– Ждет своего выхода. Готова.

– Можешь связаться с ней сегодня вечером?

– Нет проблем. Скажу, чтобы приехала завтра к полудню.

– Спасибо, Гарри. Увидимся утром.

Они попрощались.

Не следует ли позвонить Маккалебу и рассказать, что происходит? Босх решил подождать. Вышел в гостиную и включил стереосистему. Диск Арта Пеппера по-прежнему был в проигрывателе. Вскоре комнату заполнила музыка.

35

Уинстон подъехала к голливудскому отделению полиции Лос-Анджелеса, вышла из машины и увидела Маккалеба. Тот стоял, облокотившись на бампер «чероки», и рассматривал ее «БМВ».

– Я опаздывала. Не было времени взять служебную машину.

– Мне нравятся твои колеса. Ты же знаешь, что говорят в Лос-Анджелесе: человек есть то, что он водит.

– Не надо составлять мой психологический портрет, Терри. Еще чертовски рано. Где бумаги и пленка?

Маккалеб заметил, что она не в духе, однако комментировать не стал. Обошел свою машину, открыл дверцу с пассажирской стороны и вынул папку с материалами и видеокассету. Вручил их Уинстон, и она отнесла все к себе в машину. Маккалеб закрыл «чероки», глянув через окно на пол перед задним сиденьем, где стояла прикрытая утренней газетой коробка. Прежде чем явиться на свидание, он зашел в круглосуточный магазин на бульваре Сансет и сделал фотокопии всех отчетов. С пленкой было сложнее: он не знал, где ее можно быстро переписать. Поэтому просто купил чистую видеокассету и поменял футляры. Вряд ли Уинстон станет проверять пленку.

Когда она вернулась от машины, Маккалеб указал подбородком на другую сторону улицы:

– По-моему, я должен тебе коробку пончиков.

Как раз напротив участка стояло запущенное двухэтажное здание. В окнах первого этажа сияли дешевые неоновые рекламы с предложениями о поручительстве и номерами телефонов – вероятно, чтобы помочь будущим клиентам запомнить их с задних сидений проезжающих патрульных машин. Фирма посерьезнее обзавелась рисованной вывеской над окном: «Залоги Валентино».

– Которая? – спросила Уинстон.

– «Валентино». От Руди Валентино Таферо. Так его прозвали, когда он работал по эту сторону улицы. – Маккалеб снова окинул оценивающим взглядом объявления и покачал головой: – Я все еще не понимаю, как вообще зацепились неоновый поручитель и Дэвид Стори.

– Голливуд – это просто уличный хлам с деньгами. Так зачем мы здесь? У меня мало времени.

– У тебя жетон с собой?

Уинстон бросила на него взгляд, говорящий: «Кончай дурью маяться», и Маккалеб объяснил, что хочет сделать. Они поднялись по лестнице и зашли в участок. У конторки Уинстон показала жетон и спросила сержанта ночной смены. Из маленького кабинета вышел человек с фамилией Цукер на карточке и сержантскими нашивками на рукаве. Уинстон снова показала жетон и назвалась, потом представила Маккалеба как своего партнера. Цукер нахмурил густые брови, но не спросил, что означает «партнер».

– Мы занимаемся делом об убийстве в новогоднюю ночь. Предыдущую ночь жертва провела у вас в камере. Мы…

– Эдвард Ганн.

– Верно. Вы знали его?

– Был у нас несколько раз. И разумеется, я слышал, что он больше не вернется.

– Нам надо поговорить с кем-нибудь из ночной смены, кто занимается камерами.

– Что ж, наверное, я вам подойду. У нас нет строгого распределения обязанностей. Тут каждый крутится, как может. Что вы хотите знать?

Маккалеб достал из кармана куртки фотокопии материалов дела и разложил на конторке.

– Нас интересует, как за него поручились.

Цукер развернул страницы к себе. Ткнул пальцем в подпись Руди Таферо.

– Здесь же сказано. Руди Таферо. У него контора напротив. Он пришел и поручился.

– Ему кто-то позвонил?

– Да этот тип сам и звонил. Ганн.

Маккалеб постучал пальцем по копии бланка:

– Он звонил по этому номеру. Своей сестре.

– Выходит, она позвонила Руди насчет братца.

– Стало быть, два раза он не звонил.

– Не-а. Мы тут обычно так заняты, что они могут считать себя счастливчиками, если сумеют позвонить хоть один раз.

Маккалеб кивнул, сложил фотокопии и собирался убрать их обратно в карман, но Уинстон забрала их у него из рук.

– У меня будет целее, – сказала она и сунула сложенные бумаги в задний карман джинсов. – Сержант Цукер, – продолжала она, – вы, часом, не из тех славных парней, кто звонит Таферо, поскольку тот бывший коллега, и подсказывает, что тут у вас в аквариуме есть потенциальная рыбка для него?

Цукер мгновение пристально смотрел на нее, его лицо окаменело.

– Это очень важно, сержант.

Каменное лицо трещиной рассекла сухая улыбка.

– Нет, я не из тех славных парней, – произнес Цукер. – И в моей ночной смене нет таких славных парней. И кстати, о смене – у меня мало людей, а значит, я не могу больше беседовать с вами. Всего доброго.

Он шагнул назад.

– Последний вопрос, – быстро сказала Уинстон.

Цукер обернулся.

– Это вы позвонили Гарри Босху и рассказали, что Ганн в камере?

Цукер кивнул.

– У меня от него постоянная заявка. Каждый раз, когда Ганн попадал сюда, Босх хотел знать об этом. Он приезжал и разговаривал с ним, пытался что-то выжать по тому старому делу. Босх не отступался.

– Здесь сказано, что Ганна зарегистрировали только в половине третьего, – заметил Маккалеб. – Вы позвонили Босху посреди ночи?

– Как договорено. Босху было все равно, который час. На самом деле процедура такая: я передавал ему сообщение на пейджер, потом он перезванивал.

– Так все было и в ту последнюю ночь?

– Да, я сбросил весточку на пейджер, и Босх перезвонил. Я сказал ему, что Ганн снова у нас Гарри приехал. Я пытался уговорить его подождать до утра, потому как тип был мертвецки пьян – в смысле Ганн, – но Гарри все равно пошел. А почему вы расспрашиваете о Гарри Босхе?

Уинстон не ответила, и Маккалеб вмешался:

– При чем тут Босх? Мы спрашиваем о Ганне.

– Что ж, это все, что я знаю. Могу я теперь идти? Смена была долгой.

– Будто не все такие, – ответила Уинстон. – Спасибо, сержант.

Они вышли на крыльцо.

– Твое мнение? – спросила Уинстон.

– Мне он показался честным. Но знаешь, давай несколько минут понаблюдаем за служебной стоянкой.

– Зачем?

– Уважь меня. Давай поглядим, на чем сержант поедет домой.

– Ты тратишь мое время, Терри.

Они все-таки сели в «чероки» Маккалеба и, объехав квартал, добрались до служебной автостоянки голливудского участка. Маккалеб остановился ярдах в пятидесяти от выезда, перед пожарным гидрантом. Приладил зеркальце бокового обзора так, чтобы видеть все выезжающие со стоянки машины. Пару минут они сидели молча, потом Уинстон заговорила:

– Если человек есть то, что он водит, то кто же тогда ты?

Маккалеб улыбнулся:

– Никогда не задумывался. «Чероки»… Наверное, я – последний в породе, что ли.

Он покосился на нее, потом снова посмотрел в зеркало.

– Ну, а как насчет слоя пыли на всем, что…

– Есть. По-моему, это он.

Маккалеб смотрел на машину, которая выехала со стоянки и повернула налево – в их сторону.

– Едет сюда.

Оба замерли. Машина подъехала и остановилась прямо рядом с ними. Маккалеб ненароком скосил глаза и встретился взглядом с Цукером. Коп опустил окно с пассажирской стороны. У Маккалеба не было выбора. Он опустил свое.

– Вы припарковались перед пожарным гидрантом, детектив. Не нарывайтесь на предупреждение.

Маккалеб кивнул. Цукер отсалютовал двумя пальцами и уехал. Ездил он на старой «краун-виктори» – подержанной патрульной машине, какие можно приобрести на аукционе за четыреста баксов плюс восемьдесят девять долларов девяносто пять центов за покраску.

– Мы выглядели как пара кретинов, – сказала Уинстон.

– Угу.

– Что говорит твоя теория об этой машине?

– Либо он честный человек, либо ездит на работу на драндулете, потому что не хочет, чтобы все увидели «порше».

Он помолчал.

– Или «БМВ».

Маккалеб повернулся к Уинстон и улыбнулся:

– Очень смешно, Терри. Что теперь? В конце концов, мне сегодня надо заняться и настоящей работой. И еще встретиться утром с твоими приятелями из Бюро.

– Держись меня… и они мне не приятели.

Он завел «чероки» и отъехал от обочины.

– Ты действительно считаешь мою машину грязной? – спросил он.

36

Почта на Уилкокс оказалась большим зданием времен Второй мировой войны с потолками высотой двадцать пять футов и фресками на стенах, изображающими буколические сцены. Когда они вошли, Маккалеб окинул фрески взглядом, но не из-за их художественных или философских достоинств. И насчитал три маленькие камеры, установленные над клиентским залом. Указал на них Уинстон.

Они встали в очередь. Добравшись до окошка, Уинстон показала жетон и спросила сотрудника службы безопасности. Пришлось подождать еще минут пять, наконец открылась дверь возле игровых автоматов и выглянул невысокий чернокожий мужчина с седыми волосами.

– Мистер Лукас? – спросила Уинстон.

– Совершенно верно, – улыбнулся тот.

Уинстон снова показала жетон и представила Маккалеба просто по имени. Маккалеб сказал ей по пути от голливудского участка, что звание партнера не работает.

– Мы занимаемся расследованием убийства, мистер Лукас, и одной из важнейших улик является почтовый перевод, оплаченный здесь и, возможно, отправленный отсюда двадцать второго декабря.

– Двадцать второго? Прямо в рождественскую суету?

– Совершенно верно, сэр.

Уинстон посмотрела на Маккалеба.

– Мы заметили, что у вас тут на стенах камеры, мистер Лукас, – сказала она. – Нам было бы интересно узнать, есть ли у вас видеозапись от двадцать второго.

– Видеозапись, – произнес Лукас, словно в первый раз услышал это слово.

– Вы ведь работаете в службе безопасности? – нетерпеливо спросила Уинстон.

– Да, я сотрудник службы безопасности. Я управляю камерами.

– Можете провести нас и показать вашу систему наблюдения, мистер Лукас? – спросил Маккалеб мягче.

– Да-да, конечно, могу. Как только вы получите разрешение, я отведу вас.

– А как и где нам получить разрешение? – спросила Уинстон.

– В региональном отделении Лос-Анджелеса. В деловой части города.

– Нам надо обратиться к какому-то определенному человеку? Мы расследуем убийство, мистер Лукас. Время дорого.

– Мистер Причнар, почтовый инспектор, вот с кем вам следовало бы поговорить. Да.

– Вы не возражаете, если мы зайдем к вам в кабинет и позвоним мистеру Причнару вместе? – спросил Маккалеб. – Это сберегло бы нам массу времени, да и мистер Причнар мог бы поговорить с вами напрямую.

Лукас на мгновение задумался и решил, что идея неплоха. Он кивнул:

– Давайте поглядим, что получится.

Лукас открыл дверь и провел их мимо рядов огромных почтовых корзин в уютный кабинет с двумя приставленными друг к другу столами. На одном столе стоял видеомонитор с разделенным на четыре части экраном, куда были выведены камеры, установленные в клиентском зале почты. Маккалеб понял, что, оглядывая стены, просмотрел одну камеру.

Лукас провел пальцем по списку номеров, приколотому к столешнице, и взялся за телефон. Дозвонившись до начальника, он объяснил ситуацию и передал трубку Уинстон. Та повторила объяснение и вернула трубку Лукасу. Кивнула Маккалебу. Они получили «добро».

– Ну хорошо, – сказал Лукас, положив трубку. – Давайте поглядим, что там у нас есть.

Он сунул руку в карман брюк и вытащил связку ключей на цепочке, прикрепленной к поясу. Обошел кабинет, отпер дверь подсобки; там оказалась стойка с видеомагнитофонами и четыре полки с видеокассетами, помеченными числами от единицы до тридцати одного на каждой полке. На полу стояли две картонных коробки с чистыми кассетами.

Маккалеб увидел все это и внезапно понял, что сегодня двадцать второе января – ровно месяц со дня перевода денег.

– Мистер Лукас, остановите магнитофоны, – сказал он.

– Не могу. Магнитофоны должны всегда писать. Если мы работаем, ленты крутятся.

– Вы не понимаете. Нам нужно двадцать второе декабря. Мы перепишем день, который хотим увидеть.

– Придержите коней, детектив Маккаллан. Мне надо объяснить принцип работы.

Маккалеб не потрудился поправить его. Некогда.

– Тогда поторопитесь, пожалуйста.

Маккалеб посмотрел на часы. Восемь сорок восемь. Почта открылась сорок восемь минут назад. Значит, сорок восемь минут записи от двадцать второго декабря стерты сорока восемью минутами сегодняшней записи.

Лукас начал объяснять процедуру записи. По одному видеомагнитофону на каждую из четырех камер. Одна пленка в каждой машине в начале каждого дня. Камеры настроены на тридцать кадров в минуту, благодаря чему одной кассеты хватает на весь день. Запись каждого отдельного дня хранится месяц и используется снова, если ее не откладывают для расследования службы инспекторов почт.

– У нас масса всяких аферистов. Настоящие артисты. Сами знаете, Голливуд! В конце концов оказывается, что отложена масса записей. Инспектора приходят и забирают их. Или мы их отсылаем с курьером.

– Ясно, мистер Лукас. – В голосе Уинстон прозвучала настойчивость: очевидно, она осознала то же, что раньше Маккалеб. – Будьте добры выключить магнитофоны или заменить в них кассеты. Нам надо переписать то, что может оказаться ценной уликой.

– Сию минуту, – ответил Лукас.

И приступил к делу. Сначала он залез в коробку и достал четыре чистые кассеты. Потом подготовил ярлычки и наклеил на кассеты. Достал заткнутую за ухо ручку и написал на ярлыках дату и какой-то код. Потом, наконец, начал вынимать кассеты из магнитофонов и заменять их новыми.

– Ну, а как вы собираетесь это сделать? Кассеты – собственность почты. Их не разрешается выносить. Я могу устроить вас за этим столом. Если желаете, у меня есть портативная видеодвойка.

– Вы уверены, что нам нельзя просто позаимствовать их на денек? – спросила Уинстон. – Я бы вернула их к…

– Только по решению суда. Так сказал мне мистер Причнар.

– Тогда, полагаю, у нас нет выбора, – вздохнула Уинстон, глядя на Маккалеба и разочарованно качая головой.

Пока Лукас ходил за видеодвойкой, Маккалеб и Уинстон решили, что Маккалеб останется и посмотрит видеозапись, а Уинстон поедет в управление на совещание с сотрудниками Бюро, Твилли и Фридманом. Она обещала не упоминать о новом расследовании Маккалеба и о том, что его прежнее указание на Босха оказалось ошибочным. Она вернет скопированные материалы дела и видеозапись с места преступления.

– Я знаю, что ты не веришь в совпадения, Терри, но на данный моменту тебя ничего больше нет. Найди зацепку в кассетах, я отдам запись капитану, и тогда уж Твилли и Фридман у нас попляшут. Но пока у тебя ничего нет… Я сейчас в немилости, и мне требуется нечто большее, чем простое совпадение.

– А звонок Таферо?

– Какой звонок?

– Он каким-то образом узнал, что Ганн в вытрезвителе, пришел и поручился за него, чтобы на следующую ночь его могли прикончить и свалить убийство на Босха.

– О звонке я не знаю… даже если звонил не Цукер, это мог быть кто-то другой, с кем Таферо договорился. Остальные твои слова – только догадки, не подтвержденные ни единым фактом.

– По-моему, здесь достаточно…

– Прекрати, Терри. Ничего не хочу слушать, пока у тебя не появится чего-то конкретного. Мне пора на работу.

Вернулся Лукас, толкая тележку с маленьким телевизором.

– Я подключу, – сказал он.

– Мистер Лукас, мне надо идти: у меня назначена встреча, – извинилась Уинстон. – Мой коллега посмотрит записи сам. Благодарю вас за сотрудничество.

– Счастлив быть полезным, мэм.

Уинстон посмотрела на Маккалеба:

– Звони.

– Хочешь, чтобы я подвез тебя к твоей машине?

– Здесь всего несколько кварталов. Пройдусь пешком.

Он кивнул.

– Доброй охоты, – сказала она.

Маккалеб кивнул. Когда-то Уинстон уже говорила ему это, и то дело ничем хорошим не кончилось.

37

Лэнгуайзер и Крецлер сказали Босху, что собираются завершить свой план к концу сегодняшних слушаний.

– Он наш, – улыбнулся Крецлер, наслаждаясь приливом адреналина, сопровождавшим принятие решения спустить курок. – К тому времени как мы закончим, он будет спутан, как индейка. Сегодня у нас Хендрикс и Кроу. Мы получили все, что нужно.

– Кроме мотива, – заметил Босх.

– Мотив не важен, когда преступник явный психопат, – сказала Лэнгуайзер. – Присяжные не уйдут под конец в свою комнатку, рассуждая: «Н-да, но каким же был мотив?» Они скажут, что этот тип – мерзкий извращенец, и…

В зал вошел судья, и она понизила голос:

– …мы его упрячем.

Судья пригласил присяжных, и через несколько минут обвинение представило своих последних свидетелей на процессе.

Первые три свидетеля были какими-то кинодеятелями, присутствовавшими на приеме в честь премьеры в день смерти Джоди Кременц. Все подтвердили под присягой, что видели Дэвида Стори на премьере и последовавшем приеме с женщиной, в которой они по представленным фотографиям опознали Джоди Кременц. Четвертый свидетель, киносценарист по имени Брент Уигген, показал, что ушел с приема за несколько минут до полуночи и ждал, пока служащий подгонит его машину, вместе с Дэвидом Стори и женщиной, в которой он также опознал Джоди Кременц.

– Почему вы уверены, что это было всего за несколько минут до полуночи, мистер Уигген? – спросил Крецлер. – Вы смотрели на часы?

– По одному вопросу за раз, мистер Крецлер! – рявкнул судья.

– Прошу прощения, ваша честь. Почему вы так уверены, что это было всего за несколько минут до полуночи, мистер Уигген?

– Потому что я действительно смотрел на часы, – ответил Уигген. – Обычно я работаю по ночам. Самое продуктивное время для меня – с полуночи до шести. Поэтому я смотрел на часы, зная, что должен вернуться домой около полуночи, иначе отстану с работой.

– Означает ли это также, что на приеме вы не пили алкогольных напитков?

– Правильно. Я не пил, потому что не хотел устать или притупить творческие способности. Люди обычно не пьют перед тем, как идти на работу в банк или пилотировать самолет… по крайней мере большинство.

Он держал паузу, пока не затихли смешки. Судья выглядел раздраженным, однако промолчал. Судя по виду Уиггена, он наслаждался вниманием публики. Босх почувствовал беспокойство.

– Я, когда собираюсь на работу, не пью, – продолжил Уигген. – Писательская деятельность – это искусство, но также и труд, и я отношусь к ней как к таковому.

– Значит, ваша память совершенно ясна, и вы четко опознаете, кто был с Дэвидом Стори за несколько минут до полуночи?

– Именно.

– И при этом вы лично знакомы с Дэвидом Стори, верно?

– Да, верно. Уже несколько лет.

– Вы когда-либо работали для Дэвида Стори над фильмом?

– Нет, не приходилось. Но не потому, что не пытался.

Уигген грустно улыбнулся. Часть показаний, следующую сразу за самоуничижительным комментарием, Крецлер тщательно спланировал заранее. Ему надо было ограничить потенциальный ущерб показаниям Уиггена, лично проведя его через слабые места.

– Что вы имели в виду, мистер Уигген?

– О, надо сказать, за последние лет пять я раз шесть или семь предлагал проекты фильмов напрямую Дэвиду или людям из его компании. Он ни разу ничего не купил.

Уигген застенчиво пожал плечами.

– Это создало между вами некое ощущение враждебности?

– Нет, вовсе нет… во всяком случае, с моей стороны. В Голливуде всегда так. Ты предлагаешь, предлагаешь и надеешься, что в конце концов кто-нибудь клюнет. Хотя тут нужна некоторая толстокожесть.

Уигген с улыбкой кивнул присяжным. Босх весь покрылся гусиной кожей. Он надеялся, что Крецлер закончит раньше, чем они потеряют присяжных.

– Благодарю вас, мистер Уигген, это все, – сказал Крецлер.

Лицо Уиггена вытянулось, когда он понял, что его звездный час заканчивается.

Но тут Фауккс, отказавшийся от перекрестного допроса трех первых свидетелей, встал и подошел к трибуне.

– Доброе утро, мистер Уигген.

– Доброе утро.

Уигген поднял брови, словно говоря: «Что это у нас тут такое?»

– Всего несколько вопросов. Не могли бы вы перечислить для присяжных названия фильмов, поставленных по вашим сценариям?

– Ну-у… пока не поставлено ни одного. У меня есть несколько вариантов, и, думаю, через несколько…

– Понимаю. Вы удивились бы, если бы узнали, что за последние четыре года вы двадцать девять раз предлагали мистеру Стори предварительные версии сценариев и все они были отвергнуты?

Лицо Уиггена побагровело от смущения.

– Ну… возможно, это и так. М-м… на самом деле я не знаю. Я не веду учет отказов, как, очевидно, делает мистер Стори.

Последняя реплика прозвучала совсем беспомощно, и Босх чуть не поморщился. Нет ничего хуже, когда дающего показания свидетеля ловят на лжи, а потом заставляют отстаивать ее. Босх покосился на присяжных. Некоторые из них не смотрели на свидетеля – признак того, что они чувствуют себя так же неловко, как Босх.

Фауккс приготовился нанести последний удар.

– Вы двадцать девять раз получили отказы от обвиняемого и тем не менее утверждаете перед присяжными, что не таите на него злобу?

– В Голливуде всегда так. Спросите кого угодно.

– Я спрашиваю вас, мистер Уигген. Вы утверждаете перед присяжными, что не желаете зла этому человеку, хотя именно он неоднократно говорил нам, что ваша работа недостаточно хороша?

– Да, это так, – еле слышно пробормотал в микрофон Уигген.

– Что же, мистер Уигген, значит, вы лучше, чем я, – сказал Фауккс. – Благодарю вас, ваша честь. У меня пока все.

Босх чувствовал, что воздушный шар обвинения изрядно сдулся. Всего за полторы минуты Фауккс четырьмя вопросами поставил под сомнение всю достоверность показаний Уиггена. И самым гениальным в мастерской хирургии адвоката было то, что Крецлер почти ничего не мог сделать, чтобы реанимировать свидетеля. По крайней мере обвинитель был не настолько глуп, чтобы пытаться копнуть еще глубже. Он отпустил свидетеля, и судья объявил пятнадцатиминутный перерыв.

После того как присяжных вывели и народ начал выбираться из зала, Крецлер наклонился к Босху через Лэнгуайзер.

– Нам следовало бы знать, что этот тип лопнет, – сердито прошептал он.

Босх быстро огляделся, желая убедиться, что поблизости нет репортеров. И наклонился к Крецлеру.

– Возможно, ты прав, – сказал он. – Но шесть недель назад именно ты говорил, что проверил благонадежность Уиггена. Он на твоей совести, а не на моей. Я иду пить кофе.

Босх встал и покинул двух обвинителей.

* * *

Во время перерыва обвинители решили, что им надо восстановить позиции после провального перекрестного допроса Уиггена. Они отказались от плана вызвать еще одного свидетеля, видевшего Стори и жертву вместе на премьере, и Лэнгуайзер позвонила домой специалисту по безопасности по имени Джамал Хендрикс.

Босх встретил Хендрикса в коридоре. Это был чернокожий мужчина в синих брюках и голубой форменной куртке; на одном кармане куртки вышито его имя, на другом – эмблема «Лайтхаус секьюрити». После дачи показаний он собирался на работу.

Когда они проходили через первые двери зала суда, Босх шепотом спросил Хендрикса, нервничает ли тот.

– Да ну, приятель, пустяки, – ответил Хендрикс.

Когда Хендрикс поднялся на свидетельскую трибуну, Лэнгуайзер представила его как техника по обслуживанию из компании, занимающейся системами безопасности. Потом перешла к его работе в доме Дэвида Стори. Хендрикс сказал, что восемь месяцев назад установил в доме на Малхолланд шикарную систему «Миллениум-21».

– Не могли бы вы рассказать нам о некоторых свойствах системы «Миллениум-21»?

– Ну, это самая шикарная наша система. Там есть все. Режим дистанционного управления и телеметрия, программируемая команда распознавания речи, автоматизированный опрос, программа «Хозяин»… У мистера Стори есть все, что душе угодно.

– Что такое программа «Хозяин»?

– В сущности, это программа записи процессов. Она сообщает, какие двери или окна открывались и когда это было, когда систему включали и выключали, какие персональные коды использовались, и всякое такое. В основном она используется в торгово-промышленном секторе, но мистер Стори пожелал коммерческую систему, и ее поставили.

– Значит, он не запрашивал конкретно программу «Хозяин»?

– Не знаю. Не я продавал ему систему. Я только устанавливал ее.

– Но он мог иметь эту программу и не знать о ней?

– Полагаю, все возможно.

– Теперь мы перейдем к моменту, когда детектив Босх позвонил в «Лайтхаус секьюрити» и попросил прислать специалиста в дом мистера Стори.

– Ага, он позвонил, и послали меня, потому что я устанавливал систему. Мы с детективом Босхом встретились в доме. Это было после того, как мистера Стори арестовали и отправили в тюрьму. Адвокат мистера Стори тоже там находился.

– Когда именно это было?

– Одиннадцатого ноября.

– О чем просил вас детектив Босх?

– Ну, сначала он показал мне ордер на обыск. Это позволило ему получить информацию с системного чипа.

– И вы помогли ему?

– Да. Я загрузил файлы «Хозяина» и распечатал их.

Лэнгуайзер сначала представила в качестве доказательства ордер на обыск – третий за время расследования, – потом распечатку, о которой только что упоминал Хендрикс.

– Итак, детектива Босха интересовали данные «Хозяина» за ночь с двенадцатого на тринадцатое октября, правильно, мистер Хендрикс?

– Верно.

– Не могли бы вы взглянуть на распечатку и зачитать записи за этот период?

Хендрикс несколько секунд изучал распечатку, потом заговорил:

– Здесь говорится, что внутренняя дверь, ведущая в гараж, была открыта и система сигнализации включена голосом мистера Стори в семь ноль девять вечером двенадцатого. Потом ничего не происходило до следующего дня, тринадцатого. В ноль-двенадцать система сигнализации была отключена голосом мистера Стори, и внутренняя дверь гаража снова открылась. Потом он снова включил сигнализацию – когда зашел в дом.

Хендрикс сверился с распечаткой.

– В этом состоянии система оставалась до трех девятнадцати, когда сигнализацию отключили. Внутренняя дверь гаража была открыта, и система сигнализации снова включена голосом мистера Стори. Потом, через сорок две минуты, в четыре ноль одну, сигнализация была отключена голосом мистера Стори, дверь гаража была открыта и система сигнализации снова включена. Больше никаких действий не производилось до одиннадцати утра, когда сигнализация была отключена голосом Бетильды Локитт.

– Вы знаете, кто такая Бетильда Локитт?

– Да, при установке системы я включил в программу распознавание ее голоса. Это исполнительный помощник мистера Стори.

Лэнгуайзер попросила разрешения установить пюпитр с плакатом, где отображались время и действия, о которых только что говорил Хендрикс. Судья разрешил, несмотря на протест защиты, и Босх помог Лэнгуайзер установить плакат. В таблице было две колонки, показывающие данные по работе сигнализации и использованию двери между домом и гаражом.

СИГНАЛИЗАЦИЯ ДВЕРЬ ГАРАЖА

12.10 19.09 – включил Д. Стори открыта/закрыта

13.10 0.12 – выключил Д. Стори открыта/закрыта

13.10 0.12 – включил Д. Стори

13.10 3.19 – выключил Д. Стори открыта/закрыта

13.10 3.19 – включил Д. Стори

13.10 4.01 – выключил Д. Стори открыта/закрыта

13.10 4.01 – включил Д. Стори

Лэнгуайзер продолжала допрос Хендрикса:

– Этот плакат точно отражает ваши показания о работе системы сигнализации в доме Дэвида Стори в ночь с двенадцатого на тринадцатое октября?

Специалист внимательно рассмотрел плакат, потом кивнул.

– Ваш кивок означает «да»?

– Да, он означает «да».

– Благодарю вас. Теперь, поскольку эти действия были вызваны распознаванием и приемом системой голоса Дэвида Стори, можете ли вы сказать присяжным, что это данные о приходах и уходах Дэвида Стори за данный период времени?

Фауккс выразил протест, заявив, что вопрос подразумевает факты, не представленные в качестве доказательств. Хоктон согласился и предложил Лэнгуайзер перефразировать вопрос или задать другой.

– Мистер Хендрикс, – заговорила она снова, – если бы у меня была магнитофонная запись голоса Дэвида Стори, могла бы я завести ее перед микрофоном системы «Миллениум-21» и получить разрешение включить или выключить сигнализацию?

– Нет. Есть два надежных механизма. Во-первых, вы должны использовать признанный компьютером пароль, а во-вторых, должны назвать дату. Так что вам нужны голос, пароль и точная дата, иначе система не примет команду.

– Каким был пароль Дэвида Стори?

– Не знаю. Это его частное дело. Система настроена так, что он вправе менять пароль, когда ему хочется.

Лэнгуайзер подошла к плакату и указала на строки 3.19 и 4.01 утра.

– Можете ли вы сказать по этим строкам, что некто с голосом мистера Стори вышел из дома в три девятнадцать и вернулся в четыре ноль одну или же, наоборот, что кто-то вошел в три девятнадцать, а потом вышел в четыре ноль одну?

– Да, могу.

– Каким образом?

– Система также записывает, какие датчики использовались, чтобы включить или выключить систему. В этом доме датчики установлены по обеим сторонам трех дверей… ну, понимаете, снаружи и внутри. Это парадная дверь, дверь в гараж и одна из дверей на террасу. Датчики установлены на наружной и внутренней стороне каждой двери. Какой из них использовался, записано в программе «Хозяин».

– Можете ли вы посмотреть на распечатку из системы мистера Стори, которую вы смотрели раньше, и сказать нам, какие датчики использовались в три девятнадцать и в четыре ноль одну?

Хендрикс снова изучил распечатку.

– М-м, да. В три девятнадцать использовался внешний датчик. То есть кто-то был в гараже, когда в доме включилась сигнализация. Потом в четыре ноль одну тот же самый датчик использовался, чтобы выключить сигнализацию. Потом дверь была открыта и закрыта, потом сигнализацию снова включили изнутри.

– Значит, некто вошел в дом в четыре ноль одну?

– Да. Верно.

– И компьютер системы зарегистрировал этого кого-то как Дэвида Стори, правильно?

– Да, компьютер опознал его голос.

– И этот человек должен был бы также использовать пароль мистера Стори и назвать точную дату?

– Да, верно.

Лэнгуайзер заявила, что больше вопросов не имеет. Фауккс сказал судье, что хочет задать несколько вопросов. Он вышел на трибуну и посмотрел на Хендрикса:

– Мистер Хендрикс, давно ли вы работаете в «Лайтхаусе»?

– В следующем месяце будет три года.

– Значит, вы работали в «Лайтхаусе» первого января прошлого года, во время так называемой проблемы двухтысячного года?

– Да, – запнувшись, сказал Хендрикс.

– Можете ли вы сказать нам, что произошло в тот день со многими клиентами «Лайтхауса»?

– Э-э… у нас возникли небольшие проблемы.

– Небольшие проблемы, мистер Хендрикс?

– У нас были сбои системы.

– Какой именно системы?

– В «Миллениум-2» был сбой программы. Но мелкий. Мы смогли…

– Сколько клиентов с «Миллениум-2» в районе Лос-Анджелеса это затронуло?

– Всех. Но мы нашли дефект и…

– Все, сэр. Благодарю вас.

– Мы исправили…

– Мистер Хендрикс! – рявкнул судья. – Хватит. Присяжные игнорируют последнее заявление.

Он посмотрел на Лэнгуайзер:

– Вы, мисс Лэнгуайзер?

Лэнгуайзер сказала, что у нее появилось еще несколько вопросов. Босх знал о проблеме двухтысячного года и сообщил о ней обвинителям. Они надеялись, что защита об этом не узнает или не заговорит.

– Мистер Хендрикс, «Лайтхаус» исправил дефект, поразивший систему в результате проблемы двухтысячного года?

– Да, мы все исправили. Сразу же.

– Могло ли это каким-то образом воздействовать на данные, полученные из системы в доме обвиняемого через десять месяцев после наступления двухтысячного года?

– Исключено. Проблема была решена. Систему отремонтировали.

Лэнгуайзер сказала, что у нее больше нет вопросов к свидетелю, и села. Тогда поднялся Фауккс.

– Речь идет об исправлении дефекта, о котором стало известно, мистер Хендрикс, правильно?

Хендрикс смутился.

– Да, о том, который вызвал проблемы.

– Значит, по вашим словам, вы узнаете об этих дефектах, только когда они вызывают проблемы.

– М-м, обычно.

– Значит, возможно, что в системе безопасности мистера Стори есть дефект, а вы не узнаете о нем, пока он не создаст проблему, правильно?

Хендрикс пожал плечами:

– Все возможно.

Фауккс сел, и судья спросил Лэнгуайзер, желает ли она что-то добавить. Обвинитель на мгновение заколебалась, затем покачала головой. Хоктон отпустил Хендрикса и потом предложил объявить перерыв на обед пораньше.

– Наш следующий свидетель будет краток, ваша честь. Мне бы хотелось выслушать его до перерыва. На дневном заседании мы планируем сосредоточиться на одном свидетеле.

– Хорошо. Продолжайте.

– Мы снова вызываем детектива Босха.

Босх встал и подошел к месту свидетеля, неся с собой материалы дела. На сей раз он не касался микрофона.

– Детектив Босх, – начала Лэнгуайзер, – во время следствия по убийству Джоди Кременц было ли вам указано проехать от дома обвиняемого до дома жертвы и обратно?

– Да, было. Вами.

– И вы исполнили это указание?

– Да.

– Когда?

– В три девятнадцать утра шестнадцатого ноября.

– Вы фиксировали время поездки?

– Да. В обе стороны.

– И вы можете рассказать нам об этом? Если хотите, сверьтесь с записями.

Босх открыл папку на заранее отмеченной странице. Мгновение изучал заметки, хотя и знал их наизусть.

– Поездка от дома мистера Стори до дома Джоди Кременц заняла одиннадцать минут двадцать две секунды при движении в рамках ограничения скорости. Обратный путь занял одиннадцать минут сорок восемь секунд. Дорога в оба конца заняла двадцать три минуты десять секунд.

– Благодарю вас, детектив.

Все. Фауккс снова отказался от перекрестного допроса, отложив право вызвать Босха до этапа защиты. Судья Хоктон объявил перерыв на обед, и переполненный зал суда постепенно опустел.

* * *

Босх пробирался через толпу юристов, зрителей и репортеров в коридоре, высматривая Аннабел Кроу, когда чья-то рука крепко схватила его сзади за плечо. Он развернулся и оказался лицом к лицу с незнакомым чернокожим мужчиной. К ним подошел другой мужчина – белый. На обоих почти одинаковые серые костюмы. Босх понял, что они из Бюро, раньше, чем первый незнакомец произнес первое слово.

– Детектив Босх, я специальный агент Твилли из ФБР. Это специальный агент Фридман. Можем мы где-нибудь поговорить с вами неофициальным образом?

38

Внимательный просмотр видеозаписей занял три часа. Таферо на видеозаписи почтового зала не появлялся. Гарри Босх, кстати говоря, тоже. Оставались только сорок восемь минут записи, стертых до того, как Маккалеб и Уинстон получили кассету. Если бы они сначала пошли на почту, а уже потом в голливудский участок, убийца остался бы на пленке. Эти сорок восемь минут могли коренным образом изменить все дело, могли обелить Босха или осудить его.

Маккалеб размышлял о сценариях «что было бы, если бы», когда подошел к «чероки» и обнаружил под дворником штрафной талон. Он выругался и вытащил бумажку. Он был настолько поглощен просмотром видеозаписей, что совсем забыл, что припарковался в пятнадцатиминутной зоне перед почтой. Неприятно: штраф на сорок долларов. Поскольку зимой выездов на рыбалку немного, семья жила в основном на небольшую зарплату Грасиелы и его ежемесячную пенсию от Бюро. Учитывая расходы на двух детей, в запасе оставались гроши.

Маккалеб сунул талон обратно под дворник и пошел дальше по тротуару. Он решил зайти в «Залоги Валентино», хотя и знал, что Руди Таферо скорее всего будет в суде в Ван-Нуйсе. Это согласовывалось с его обычаем наблюдать за объектом в привычной обстановке. Возможно, объекта на месте не окажется, но останется обстановка, в которой тот чувствует себя в безопасности.

На ходу Маккалеб позвонил Джей Уинстон, однако нарвался на автоответчик. Отключился, не оставив сообщения, и отправил сообщение на пейджер. Она перезвонила через четыре квартала, когда Маккалеб уже подходил к «Залогам Валентино».

– У меня ничего, – доложил он.

– Ничего?

– Ни Таферо, ни Босха.

– Черт!

– Это могло быть на отсутствующих сорока восьми минутах.

– Нам следовало бы…

– Сначала пойти на почту. Знаю. Моя вина. Единственным результатом стал штраф за неправильную парковку.

– Прости, Терри.

– Это по крайней мере дало мне идею. Дело было прямо перед Рождеством, тут толпа. Если он был в пятнадцатиминутной зоне, то, возможно, просрочил, пока ждал в очереди. Головорезы из парковочной полиции как нацисты. Поджидают в тени. Есть шанс, что его оштрафовали. Надо бы проверить.

– Сын Сэма?

– Именно.

Она говорила о серийном убийце из Нью-Йорка, который в семидесятые годы погорел как раз на штрафе за парковку в неположенном месте.

– Я попробую. Посмотрим, что получится. Что собираешься делать?

– Хочу проверить «Залоги Валентино».

– Он там?

– Он, наверное, в суде. Я собираюсь туда. Может, сумею поговорить с Босхом.

– Осторожнее там. Твои друзья из Бюро сказали, что встретятся с ним за ленчем. Они могут еще быть поблизости, когда ты придешь.

– А что, они ожидают, что Босх тут же признается, ошарашенный их костюмами?

– Не знаю. Наверное. Они собирались прижать его. Записать какую-нибудь ерунду на диктофон, а потом отыскать противоречия. Ну, знаешь, обычнейшая словесная ловушка.

– Гарри Босх – не обычный объект. Они зря тратят время.

– Я сказала им. Но ведь агенту ФБР бесполезно что-либо говорить.

Маккалеб улыбнулся.

– Эй, если дело выгорит и мы собьем Таферо, я хочу, чтобы мой штраф оплатил шериф.

– Ты больше не работаешь на меня. Ты работаешь на Босха, помнишь? Пусть он и оплачивает штраф. Шериф заплатит только за оладьи.

– Хорошо. Мне надо идти.

– Звони.

Маккалеб сунул телефон в карман ветровки и открыл стеклянную дверь «Залогов Валентино».

Перед ним была маленькая белая комната с кушеткой для посетителей и конторкой. Маккалебу она напомнила кабинет в мотеле. На стене висел календарь с изображением пляжа в Пуэрта-Вайярта. Какой-то парень за конторкой, склонив голову, решал кроссворд. Позади него была закрытая дверь, вероятно, в другой кабинет.

Маккалеб приклеил налицо улыбку и целеустремленно двинулся в обход конторки:

– Руди? Руди, вылазь оттуда!

Парень оторвался от кроссворда, когда незваный гость уже миновал его и открыл дверь. Маккалеб шагнул в кабинет, превосходящий приемную более чем вдвое.

– Руди?

Человек из-за конторки вошел следом.

– Эй, ты что делаешь?

Маккалеб повернулся, оглядывая комнату:

– Ищу Руди. Где он?

– Его нет. А теперь, если ты сделаешь еще шаг…

– Он сказал, что будет здесь, что в суд ему надо будет позже.

Осматривая кабинет, Маккалеб заметил, что задняя стена увешана фотографиями в рамках. Он шагнул ближе. В основном это были моментальные снимки Таферо со знаменитостями, которых он либо брал на поруки, либо консультировал по вопросам безопасности. Часть фотографий явно относилась ко времени работы в участке на соседней улице.

– Ты, собственно, кто такой?

Маккалеб бросил на парня такой взгляд, словно тот оскорбил его. Судя по виду, это мог быть младший брат Таферо. Те же темные глаза и волосы, та же грубоватая красота.

– Его приятель, Терри. Мы в свое время вместе работали – через улицу.

Маккалеб указал на групповой снимок на стене. Несколько мужчин в костюмах и несколько женщин стояли перед кирпичным фасадом голливудского участка. Команда детективов. В заднем ряду Маккалеб увидел и Гарри Босха, и Руди Таферо. Босх стоял, слегка отвернувшись от камеры. Во рту сигарета, и поднимающийся от нее дым частично скрывал его лицо.

Парень повернулся и уставился на фотографию.

Маккалеб еще раз обежал кабинет взглядом. Очень милая обстановка: слева письменный стол, справа – два кресла и восточный ковер. Он шагнул к столу, чтобы посмотреть на толстую папку с документами, лежащую в центре на книге для записей, но на обложке ничего не было написано.

– Какого черта, тебя там нет!

– Есть-есть! – воскликнул Маккалеб. – Я курил. Моего лица не видно.

Справа от книги для записей была стойка, заставленная папками. Маккалеб наклонил голову, чтобы видеть ярлыки. Масса имен, некоторые из них принадлежали звездам эстрады или актерам, но ни одно из них не связано с его расследованием.

– Не заливай, приятель, это не ты. Это Гарри Босх.

– Да ну? Ты знаешь Гарри?

Парень не ответил. Маккалеб обернулся. И встретил сердитый, подозрительный взгляд. Только теперь Маккалеб заметил, что в руке у парня старая полицейская дубинка.

– Дай-ка мне взглянуть.

Маккалеб подошел и посмотрел на фотографию в рамке:

– А знаешь, ты прав, это Гарри. Я, наверное, был на снимке, сделанном годом раньше. Когда делали этот снимок, я работал под прикрытием.

Маккалеб невозмутимо шагнул к двери. Внутренне он готовился прорываться.

– Просто скажи ему, что Терри заходил, лады?

Он направился к двери, и тут его взгляд привлекла еще одна фотография. На ней бок о бок стояли Таферо и другой мужчина, вместе держа в руках полированную деревянную тарелку. Снимок был старый, Таферо выглядел лет на десять моложе. Глаза блестели ярче, улыбка казалась искренней. Сама тарелка висела на стене рядом с фотографией. Маккалеб наклонился ближе и прочитал надпись на медной пластинке, закрепленной на дне.

РУДИ ТАФЕРО

СПЕЦИАЛИСТ ПО МАГАЗИННЫМ КРАЖАМ

ГОЛЛИВУДСКИЙ ДЕТЕКТИВ МЕСЯЦА

ФЕВРАЛЬ 1995 ГОДА

Маккалеб бросил еще один взгляд на фотографию и вышел в приемную.

– Терри – а дальше? – сказал ему вслед парень.

– Просто Терри.

Он вышел и не оглядываясь зашагал по улице.

Маккалеб сидел в машине перед почтой. Ему было не по себе, как всегда, когда он знал, что ответ близок. Чутье подсказывало: он на правильном пути. Таферо, частный детектив, скрывающий высококлассную голливудскую клиентуру за поручительским закутком, был ключом. Маккалеб просто не мог пока найти дверь.

Он понял, что очень голоден. Завел машину и задумался, где бы поесть. До «Массо» несколько кварталов, но он недавно там был. На мгновение мелькнула мысль проверить, подают ли еду «У Ната», но Маккалеб решил, что если и подают, то скорее всего опасную для желудка. В результате он подъехал к фаст-фуду на бульваре Сансет и сделал заказ у окошка для автомобилистов.

Когда, сидя в «чероки», он ел гамбургер, зазвенел телефон. Маккалеб положил бутерброд в коробку, вытер руки салфеткой и открыл телефон.

– Ты гений.

Это была Джей Уинстон.

– Что?

– Таферо оштрафовали. Черный «мерседес» стоял в пятнадцатиминутной зоне прямо перед почтой. Штраф выписан в восемь девятнадцать утра двадцать второго. Еще не оплачен. Заплатить нужно сегодня до пяти – иначе будет просрочено.

Маккалеб молчал, обдумывая новость. Он чувствовал, как нервные импульсы бегут вверх по позвоночнику. Штрафной талон – всего лишь шанс. Он абсолютно ничего не доказывал. Кроме одного – Маккалеб на верном пути. А иногда знать, что ты на верном пути, лучше, чем иметь доказательство.

Его мысли переключились на визит в контору Таферо и фотографиям на стене.

– Послушай, Джей, ты улучила минуту отыскать что-нибудь по делу лейтенанта Босха?

– Искать не пришлось. Сегодня Твилли и Фридман принесли готовую папку. Лейтенант Харви Паундс. Кто-то забил его насмерть недели через четыре после ссоры с Босхом из-за Ганна. Из-за плохих отношений Босх стал подозреваемым. Но очевидно, с него сняли все подозрения… по крайней мере полиция Лос-Анджелеса. Дело не закрыто. В Бюро вроде как наблюдали издали и теперь подняли старую папку. Твилли сегодня сказал мне, что в полиции Лос-Анджелеса есть люди, которые считают, будто подозрения с Босха сняли уж чересчур быстро.

– Держу пари, Твилли очень доволен.

– Ага. Он уже вешает это на Босха. Он считает, что в случае с Гарри Ганн – только верхушка айсберга.

Маккалеб покачал головой, однако сразу же напомнил себе, что не может задерживаться на фобиях и мотивациях других людей. Надо было еще многое обдумать и спланировать в расследовании.

– Кстати говоря, у тебя есть копия штрафного талона?

– Нет еще. Все разговоры были по телефону. Но его послали по факсу. Беда в другом: мы с тобой знаем, что это означает, но это еще ничего не доказывает.

– Зато окажется хорошей опорой, когда настанет время.

– Какое настанет время?

– Действовать. Мы используем Таферо, чтобы добраться до Стори. Ты же знаешь, что туда-то все и ведет.

– Мы? Ты уже все спланировал, да, Терри?

– Еще не до конца.

Маккалебу не хотелось вступать с ней в спор по поводу своей роли в расследовании.

– Послушай, у меня тут ленч стынет, – сказал он.

– А, прости. Давай ешь.

– Перезвони мне позже. Я хочу повидать Босха. Слышно что-либо от Твилли и Фридмана на эту тему?

– Думаю, они еще с ним.

– Хорошо. Поговорим позже.

Маккалеб закрыл телефон, вышел из машины и отнес коробку с гамбургером в мусорную урну. Потом заскочил обратно и завел двигатель. Возвращаясь к почте на Уилкокс, он открыл все окна, чтобы выветрить запах жирной пищи.

39

Аннабел Кроу шла к свидетельской трибуне, и все взгляды в зале устремились на нее. Она была потрясающе хороша, но в движениях сквозила какая-то неловкость. Из-за этого Аннабел казалась и зрелой, и юной одновременно, что делало ее еще очаровательнее. Лэнгуайзер приготовилась задавать вопросы. Она подождала, пока Кроу сядет, прежде чем самой подойти к трибуне.

Босх едва заметил появление последнего свидетеля обвинения. Он сидел, опустив глаза, погруженный в размышления о встрече с двумя агентами ФБР. Они уже взяли след и понимали, что, если арестовать Босха по делу Ганна, то пресса не отстанет. Они могли начать действовать в любой момент.

Лэнгуайзер быстро проскочила этап общих вопросов, установив, что Кроу – начинающая актриса, участвовала в нескольких постановках и рекламных кампаниях, а также сыграла небольшую роль в художественном фильме, еще не вышедшем на экран. Ее история подтверждала, как трудно добиться успеха в Голливуде, – сногсшибательная красавица, оказавшаяся всего лишь одной из множества красавиц в большом городе. Она все еще жила на деньги, присылаемые родителями из Альбукерка.

Лэнгуайзер перешла к более серьезным вопросам, касающимся ночи четырнадцатого апреля прошлого года, когда Аннабел Кроу отправилась на свидание с Дэвидом Стори. После краткого описания обеда и напитков, которыми пара наслаждалась в «Дэн-Тана» в Западном Голливуде, Лэнгуайзер перешла ко второй половине вечера, когда Аннабел вместе со Стори отправилась в его дом на Малхолланд-драйв.

Кроу показала, что они вдвоем выпили целый кувшин коктейля на террасе его дома, после чего отправились в спальню.

– И вы пошли по доброй воле, мисс Кроу?

– Да.

– Вы вступили в сексуальные отношения с обвиняемым?

– Да.

– По обоюдному согласию?

– Да.

– Произошло ли что-то необычное, когда вы вступили в сексуальные отношения с обвиняемым?

– Да, он начал душить меня.

– Он начал вас душить. Как это было?

– Ну, я, наверное, в какой-то момент закрыла глаза, и мне показалось, что он изменил позу или передвинулся. Он был на мне, и я почувствовала, как его рука скользнула мне под шею и он вроде как приподнял мою голову с подушки. Потом я почувствовала, как он что-то надевает мне…

Она умолкла и прижала руку к губам, явно стараясь сохранить спокойствие.

– Не торопитесь, мисс Кроу.

Казалось, свидетельница с трудом сдерживает слезы. Наконец она опустила руку и взяла стаканчик с водой. Отпила из него, потом, снова собравшись с духом, посмотрела на Лэнгуайзер:

– Почувствовала, как он что-то надевает мне через голову на шею. Я открыла глаза. Он затягивал у меня на шее галстук.

Она замолчала и снова отпила воды.

– Вы можете описать этот галстук?

– С рисунком. Синие ромбы на пурпурном фоне. Я его хорошо запомнила.

– Что произошло, когда обвиняемый крепко затянул галстук у вас на шее?

– Я начала задыхаться! – резко ответила Кроу, словно вопрос был глупым, а ответ – очевидным. – Он душил меня. И продолжал… двигаться во мне… я пыталась бороться, но он был гораздо сильнее.

– Он что-нибудь сказал при этом?

– Он все твердил: «Я должен это сделать, я должен это сделать», и тяжело дышал… и продолжал заниматься со мной сексом. Он говорил сквозь зубы. Я…

Она снова замолчала, по ее щекам потекли слезы – одна слезинка за другой. Лэнгуайзер подошла к столу обвинения и достала пачку салфеток.

– Вы позволите, ваша честь?

Судья разрешил ей подойти к свидетельнице и подать салфетки. Затем Лэнгуайзер вернулась к трибуне. В зале суда было тихо, слышались только всхлипы свидетельницы. Лэнгуайзер нарушила молчание:

– Мисс Кроу, вам нужно время?

– Нет, все нормально. Спасибо.

– Вы потеряли сознание, когда обвиняемый начал вас душить?

– Да.

– Что вы помните дальше?

– Я очнулась в его постели.

– Он был с вами?

– Нет, но я слышала, как льется вода. В ванной рядом со спальней.

– Что вы сделали?

– Встала, чтобы одеться. Я хотела уйти до того, как он выйдет из душа.

– Ваша одежда была там, где вы ее оставили?

– Нет. Я нашла ее в пакете – знаете, как в продовольственных магазинах – возле двери спальни. Я надела белье.

– В ту ночь у вас была с собой сумочка?

– Да. Она тоже была в пакете, хотя открытая. Я заглянула. Оказалось, что он забрал ключи. Я…

Фауккс выразил протест, заявив, что ответ подразумевает факты, не представленные в качестве доказательства, и судья удовлетворил протест.

– Вы видели, как обвиняемый брал ключи из вашей сумочки? – спросила Лэнгуайзер.

– Вообще-то нет. Но они были в сумочке. И я их не доставала.

– Хорошо, значит, некто – некто, кого вы не видели, потому что были без сознания, – забрал ваши ключи, правильно?

– Да.

– Хорошо. Где вы нашли ключи, когда поняли, что в сумочке их нет?

– Они лежали на письменном столе рядом с его собственными ключами.

– Вы закончили одеваться и ушли?

– На самом деле я так перепугалась, что просто схватила одежду, ключи и сумочку и выскочила оттуда. Одеваться я закончила за порогом. Потом побежала по улице.

– Как вы попали домой?

– Сначала я бежала, потом устала и довольно долго шла по Малхолланд, пока не добралась до пожарного депо, возле которого оказался телефон-автомат. Я вызвала такси и поехала домой.

– Вы позвонили в полицию, когда попали домой?

– М-м… нет.

– Почему же, мисс Кроу?

– Ну, по двум причинам. Когда я попала домой, Дэвид как раз оставлял сообщение на моем автоответчике, и я взяла трубку. Он извинился и сказал, что увлекся. Мол, думал, что удушье усилит мое удовлетворение во время секса.

– Вы поверили ему?

– Не знаю. Я растерялась.

– Вы спросили его, зачем он сложил вашу одежду в пакет?

– Да. По его словам, он решил везти меня в больницу, если я не очнусь к тому времени, как он выйдет из душа.

– Вы спросили его, почему он пошел принимать душ, прежде чем отвезти потерявшую сознание женщину в больницу?

– Не спросила.

– Вы спросили его, почему он не вызвал врача?

– Нет, я не подумала об этом.

– В чем заключалась вторая причина, по которой вы не позвонили в полицию?

Свидетельница уставилась на сжатые на коленях руки.

– Ну, я была сбита с толку. После того как он позвонил, я уже не знала, что и думать. Понимаете, пытался ли он убить меня или… пытался доставить мне удовольствие. Не знаю. Столько ходит разговоров насчет людей из Голливуда и странного секса. Может быть… не знаю, я просто не крутая и вообще отстала от жизни.

Она не поднимала глаз, по щекам скатились еще две слезинки. Босх видел, как капля упала на воротник шифоновой блузки, оставив мокрое пятнышко.

– Когда же вы рассказали полиции о том, что произошло в ту ночь между вами и обвиняемым? – очень тихо спросила Лэнгуайзер.

Аннабел Кроу ответила еще тише:

– Когда прочитала, что его арестовали за убийство Джоди Кременц и что она задушена.

– Тогда вы и обратились к детективу Босху?

Она кивнула:

– Да. И я поняла, что… если бы я тогда сразу позвонила в полицию, то, может быть, та бедняжка…

Не договорив, Аннабел Кроу схватила салфетки из коробочки и разрыдалась. Лэнгуайзер сообщила судье, что закончила допрос. Фауккс заявил, что проведет перекрестный допрос, но предложил сделать это после перерыва, за время которого свидетельница сможет взять себя в руки. Судья Хоктон согласился и объявил пятнадцатиминутный перерыв.

Босх остался в зале суда, наблюдая за Аннабел Кроу, которая рылась в коробочке с салфетками. Она уже не казалась красавицей. Лицо красное, глаза распухли. Босх подумал, что свидетельница была убедительна, но ведь она еще не сталкивалась лицом к лицу с Фаукксом. От ее поведения во время перекрестного допроса будет зависеть, поверят ли ей присяжные.

Вернувшись, Лэнгуайзер сказала Босху, что у входа в зал какой-то человек хочет поговорить с ним.

– Кто?

– Я не спросила. Просто услышала его разговор с полицейскими, когда входила. Они его не пускали.

– В костюме? Чернокожий?

– Нет, обычная одежда. Ветровка.

– Приглядывай за Аннабел. И хорошо бы найти еще салфетки.

Босх встал и пошел к дверям, проталкиваясь через толпу, возвращающуюся в зал в конце перерыва. В какой-то момент он лицом к лицу столкнулся с Руди Таферо. Босх шагнул вправо, чтобы обойти его, а Таферо шагнул влево. Так они топтались туда-сюда, и Таферо широко улыбался. Наконец Босх остановился и не двигался, пока Таферо не прошел мимо.

В коридоре он огляделся, однако никого не заметил. Потом из мужского туалета вышел Терри Маккалеб, и они кивнули друг другу. Босх остановился у перил перед одним из окон во всю высоту здания, выходившим на площадь.

– У меня всего минуты две, потом мне надо вернуться.

– Я только хотел узнать, можем ли мы поговорить сегодня после суда. Кое-что произошло.

– Я знаю, что кое-что произошло. Сюда сегодня явились двое агентов.

– Что ты им сказал?

– Послал куда подальше. Это их взбесило.

– Федеральные агенты плохо понимают такой язык. Тебе следовало бы это знать, Босх.

– Угу, я плохой ученик.

– Поговорим после суда?

– Я буду поблизости. Если Фауккс не размажет свидетельницу, тогда не знаю. Вероятно, нашей команде придется куда-нибудь забиться, чтобы зализать раны.

– Ладно, я буду болтаться здесь, посмотрю телевизор.

– Пока.

Босх вернулся в зал суда, размышляя, что же Маккалеб так быстро раскопал. Присяжные вернулись, и судья дал Фаукксу сигнал начинать. Адвокат вежливо подождал, пока Босх займет место за столом обвинения. Потом начал:

– Итак, мисс Кроу, играть роли – ваше постоянное занятие?

– Да.

– А сегодня вы играете роль?

Лэнгуайзер сразу же выразила протест, сердито обвинив Фауккса в издевательстве над свидетелем. Босху ее реакция показалась чересчур резкой, но он понимал, что эта резкость должна дать Фаукксу понять: обвинение будет защищать свою свидетельницу зубами и когтями. Судья отклонил протест, заявив, что Фауккс не преступил рамки перекрестного допроса свидетеля, враждебного его клиенту.

– Нет, я не играю, – убедительно ответила Кроу.

Фауккс кивнул.

– В своих показаниях вы сказали, что провели в Голливуде три года.

– Да.

– Если я правильно посчитал, вы говорили о пяти оплачиваемых работах. Что-нибудь еще?

– Пока нет.

Фауккс кивнул:

– Хорошо быть оптимистом. Очень трудно прорваться, не так ли?

– Да, очень трудно.

– Но сейчас вас показывают по телевизору?

Кроу на мгновение замялась, поняв, что ей расставлена ловушка.

– Как и вас, – ответила она.

Босх едва не улыбнулся. Она дала лучший ответ из всех возможных.

– Давайте поговорим об этом… случае, который якобы произошел с вами и мистером Стори, – сказал Фауккс. – Ведь, в сущности, вы все придумали, прочитав в газетах об аресте Дэвида Стори, правильно?

– Нет, не правильно. Он пытался убить меня.

– Это вы так говорите.

Лэнгуайзер встала, чтобы выразить протест, но судья сам велел Фаукксу не высказывать подобные замечания вслух. Адвокат продолжил:

– Итак, после того, как мистер Стори будто бы придушил вас вплоть до потери сознания, у вас на шее образовались синяки?

– Да, синяки не сходили почти неделю. Мне пришлось сидеть дома. Я не могла ходить на пробы.

– И вы сфотографировали синяки, чтобы подтвердить их существование, правильно?

– Нет, я этого не сделала.

– Но вы показывали синяки агенту и друзьям, не так ли?

– Нет.

– А почему?

– Потому что не думала, что мне придется что-то доказывать. Я просто хотела, чтобы все закончилось, и не хотела, чтобы кто-либо знал.

– Значит, насчет синяков мы должны верить вам на слово, правильно?

– Да.

– Равно как мы должны просто поверить вам на слово во всем, что касается данного случая?

– Он пытался убить меня.

– Вы показали под присягой, что именно в тот момент, когда вы добрались домой в тот вечер, Дэвид Стори как раз оставлял запись на вашем автоответчике, верно?

– Да.

– И вы взяли трубку, чтобы поговорить с человеком, который, по вашим словам, пытался нас убить. Я правильно понял?

Фауккс сделал жест, будто поднимая трубку. И не опускал руку, пока она не ответила.

– Да.

– И вы сохранили эту запись, чтобы документально подтвердить его слова и то, что с вами произошло, так?

– Нет, я стерла запись. Случайно.

– Случайно. Вы хотите сказать, что не сменили кассету в автоответчике и в конце концов стерли запись?

– Да. Я не хотела, но забыла и случайно стерла ее.

– То есть вы забыли, что кто-то пытался вас убить, и стерли запись?

– Нет, я не забыла, что он пытался убить меня. И никогда не забуду.

– Поскольку записи не осталось, мы опять же должны верить вам на слово, правильно?

– Правильно.

В ее голосе прозвучал вызов. Но Босху он показался каким-то жалким. Все равно что орать «Да пошел ты!» в реактивный двигатель. Он понимал, что ее сейчас затянет в этот двигатель и разорвет на куски.

– Итак, вы показали под присягой, что вам помогают родители и что вы зарабатываете кое-какие деньги как актриса. Существуют ли иные источники дохода, о которых вы нам не рассказали?

– Ну… в общем-то нет. Деньги мне присылает и бабушка. Но не слишком часто.

– Что-нибудь еще?

– Нет.

– Мисс Кроу, а разве вы не берете иногда деньги у мужчин?

Последовал протест со стороны Лэнгуайзер, и судья подозвал юристов на консультации. Все время, пока длилось совещание, Босх наблюдал за Аннабел Кроу, изучал ее лицо. На нем еще оставался вызов, но появился и страх. Она понимала, что происходит. Босх решил, что Фауккс нащупал что-то серьезное. Что-то, что повредит ей и, следовательно, делу.

Консультации закончились, Крецлер и Лэнгуайзер вернулись на свои места за столом обвинения. Крецлер наклонился к Босху.

– Мы пропали, – прошептал он. – У него есть четыре человека, готовые подтвердить, что платили ей за секс. Почему мы об этом не знали?

Босх не ответил. Обеспечить свидетельницу поручили ему. Он подробно расспросил ее о личной жизни и проверил отпечатки пальцев по архивам. Все было чисто. Если ее никогда не ловили на проституции и она отрицала какую-либо преступную деятельность, Босх ничего не мог поделать.

Вернувшись на трибуну, Фауккс перефразировал вопрос:

– Мисс Кроу, вы когда-либо брали деньги у мужчин в обмен на секс?

– Нет. Это ложь.

– Вы знаете человека по имени Эндрю Сноу?

– Знаю.

– Если бы он показал под присягой, что платил вам за сексуальные отношения, он бы солгал?

– Да.

Фауккс назвал еще трех мужчин, и с ними повторилось то же самое: Кроу признавала, что знает их, но отрицала, что когда-либо вступала с ними в связь.

– Значит, вы брали у этих мужчин деньги, но не за секс? – спросил Фауккс.

– Да, иногда. Но это не имеет никакого отношения к тому, имели мы секс или нет.

– К чему же это имеет отношение?

– Они хотели помочь мне. Я считала их друзьями.

– Вы когда-либо занимались с ними сексом?

Аннабел Кроу опустила глаза и покачала головой.

– Вы говорите «нет», мисс Кроу?

– Я говорю, что я не занималась с ними сексом каждый раз, когда они давали мне деньги. Они не давали мне деньги каждый раз, когда мы занимались сексом. Одно не имеет никакого отношения к другому. Вы стараетесь изобразить все так, как оно не было.

– Я просто задаю вопросы, мисс Кроу. Такова моя работа. А ваша работа заключается в том, чтобы говорить присяжным правду.

После долгой паузы Фауккс объявил, что больше вопросов не имеет.

Босх стискивал подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели и онемели. Он потер руки и попытался расслабиться, но не смог. Да, Фауккс – мастер молниеносных атак. Быстро, метко… и неотразимо, как удар стилета.

Босх волновался не только из-за беспомощности и публичного унижения Аннабел Кроу. Он тревожился за себя. Следующий удар стилета будет направлен в него.

40

Они устроились в кабине бара «У Ната», взяв пиво у барменши с татуировкой сердца, опутанного колючей проволокой. Доставая бутылки из холодильника и открывая их, женщина ничего не сказала о том, что Маккалеб недавно приходил и задавал вопросы о человеке, с которым теперь вернулся. В столь ранний час в баре никого не было, кроме группы завсегдатаев, набившихся в одну из дальних кабин. В музыкальном автомате Брюс Спрингстин пел «Тьму на окраине».

Маккалеб изучал Босха. Тот казался чем-то озабоченным – возможно, процессом. Последняя свидетельница выглядела в лучшем случае сомнительно. На прямом допросе все замечательно, на перекрестном – полный провал. С такими свидетелями лучше не связываться, если есть выбор.

– Похоже, вас, ребята, крепко одурачили.

Босх кивнул:

– Моя вина. Мне следовало бы догадаться. Я смотрел на нее и думал, что она так красива… Я просто поверил ей.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

– Последний раз, когда я доверился лицу.

– Но вы все равно еще неплохо выглядите. Что у вас в запасе?

Босх хмыкнул:

– Ничего. Мы расстреляли все пули из обоймы. Завтра узнаем, что есть у защиты.

Маккалеб смотрел, как Босх одним большим глотком опустошил половину бутылки, и решил, что лучше перейти к насущным вопросам, пока Босх еще соображает.

– Тогда расскажи мне о Руди Таферо.

Босх неуверенно пожал плечами:

– Что именно?

– Насколько хорошо ты знаешь его? Насколько хорошо ты знал его?

– Ну, я знал его, когда он был в нашей команде. Проработал в голливудском отделении лет пять одновременно со мной. Потом вышел в отставку, получил пенсию и перебрался на другую сторону улицы. Занялся вытаскиванием из кутузки людей, которых мы туда засовываем.

– Когда вы еще играли в одной команде – оба за Голливуд, – вы были близки?

– Не понимаю, что означает «близки». Мы не были друзьями, не были собутыльниками, он занимался кражами, я – убийствами. А почему ты спрашиваешь? Какое отношение он имеет к…

Босх умолк и посмотрел на Маккалеба; в голове явно крутились колесики. Теперь Род Стюарт пел «Танцевать всю ночь».

– Ты что, черт побери, смеешься надо мной? – спросил наконец Босх. – Смотришь на…

– Дай мне задать несколько вопросов, – прервал его Маккалеб. – Потом можешь задавать свои.

Босх осушил бутылку и держал ее поднятой, пока барменша не заметила.

– За столиками не обслуживаем, ребята! – крикнула она. – Извините.

– Мать вашу! – буркнул Босх.

Он выскользнул из кабины и подошел к бару. Вернулся с четырьмя бутылками, хотя Маккалеб едва приложился к первой.

– Спрашивай, – сказал Босх.

– Почему вы не были близки?

Босх поставил локти на стол и обхватил новую бутылку обеими руками. Выглянул из кабины, потом снова посмотрел на Маккалеба.

– Лет пять – десять назад в Бюро были две группировки. У нас в управлении было в общем-то то же самое. Вроде «святых» и «грешников» – две отдельные группы.

– Новообращенные и отступники?

– Что-то в этом роде.

Маккалеб вспомнил. Лет десять назад в кругах местных правоохранительных органов было хорошо известно о существовании в полиции Лос-Анджелеса группы, прозванной «новообращенными», члены которой занимали ключевые посты и распоряжались продвижениями по службе и выбором заданий. Все они – несколько сот офицеров всех рангов – являлись прихожанами церкви в долине Сан-Фернандо, где проповедником-мирянином был заместитель начальника управления по оперативной работе. Честолюбивые офицеры толпами вступали в общину, надеясь произвести впечатление на начальство и ускорить продвижение по службе. Сколько в этом было духовности, неизвестно. Но когда по воскресеньям, во время одиннадцатичасовой службы, этот замначальника произносил проповедь, в церкви стройными рядами стояли свободные от службы копы, пожирающие глазами кафедру.

Маккалеб однажды слышал историю, как во время службы у одной машины сработала сигнализация. Злополучный наркоман, роющийся в «бардачке» машины, с удивлением обнаружил, что на него направлена сотня револьверов.

– Насколько я понимаю, ты, Гарри, был «грешником».

Босх улыбнулся и кивнул:

– Разумеется.

– А Таферо был из «святых».

– Само собой. Как и наш тогдашний лейтенант. Канцелярская крыса по имени Харви Паундс. Они с Таферо оба захаживали в ту церквушку и потому дружили. К людям, дружившим с Паундсом, по церкви или нет, меня не очень тянуло, если ты понимаешь, что я имею в виду. А их не слишком-то тянуло ко мне.

Маккалеб кивнул. Он знал больше, чем говорил.

– Это Паундс испортил дело Ганна, – сказал он. – Его-то ты и вышвырнул из окна.

– Ага.

Босх опустил голову.

– Таферо был там в тот день?

– Таферо? Не знаю. Возможно.

– А разве не было служебного расследования с отчетами свидетелей?

– Я их не читал. Ну, в смысле я вышвырнул этого типа в окно при всех. И не собирался отрицать это.

– А позже, через месяц или около того, Паундса нашли мертвым в туннеле в холмах.

– Угу, в Гриффит-парке.

– И дело до сих пор открыто…

Босх кивнул:

– Формально.

– Что это означает?

– Означает, что дело открыто, но никто им не занимается. У нас в управлении есть специальная классификация для подобных дел – дел, которых не хотят касаться. Это называется «закрыто не арестом, а обстоятельствами».

– И ты знаешь эти обстоятельства?

Босх прикончил вторую бутылку, отодвинул ее и поставил перед собой третью.

– Ты не пьешь, – заметил он.

– Ты справляешься за нас обоих. Ты знаешь эти обстоятельства?

Босх подался вперед:

– Послушай, сейчас я расскажу кое-что, о чем знают очень немногие, ладно?

Маккалеб кивнул. Он был не так глуп, чтобы задавать сейчас вопрос. Надо просто дать Босху высказаться.

– Из-за той истории с окном меня отстранили. Когда я устал бродить по дому и таращиться на стены, начал расследовать одно старое дело. Дохлое дело. Убийство. Я занимался им на свой страх и риск и в конце концов вышел на неясный след кое-каких весьма могущественных людей. Но у меня тогда не было значка, не было реального статуса. Поэтому я несколько раз, когда делал кое-какие звонки, использовал имя Паундса. Понимаешь, я пытался скрыть, чем занимаюсь.

– Если бы в управлении узнали, что ты, будучи отстраненным, занимаешься расследованием, для тебя все сильно осложнилось бы.

– Точно. Поэтому я использовал его имя, когда делал, как мне казалось, самые обычные, безобидные звонки. А потом однажды ночью кто-то позвонил Паундсу и сказал, что имеет некую срочную информацию. Паундс отправился на встречу. Один. Потом его нашли в том туннеле. Он был жестоко избит. Похоже, его пытали. Только он не мог ответить на их вопросы, потому что они спрашивали не того человека. Ведь его имя использовал я. Это я был им нужен.

Босх уронил голову на грудь и долго молчал.

– Это я убил его, – сказал он, не поднимая глаз. – Этот тип был чистокровным козлом, но мои действия убили его.

Босх внезапно вскинул голову и глотнул из бутылки. Маккалеб заметил, что глаза у него темные и блестящие.

– Это поможет тебе, Терри?

Маккалеб кивнул:

– Что мог знать Таферо?

– Ничего.

– Мог он считать, что именно ты позвонил Паундсу в тот вечер?

– Возможно. Были люди, которые так считали и считают до сих пор. Но какое это имеет значение? Какое отношение это имеет к Ганну?

Маккалеб сделал первый большой глоток пива. Оно было холодным, и он ощутил холодок в груди. Он поставил бутылку и решил, что пора и ему что-то рассказать Босху.

– Мне нужно знать о Таферо, потому что нужно знать о причинах, мотивах. У меня пока нет никаких доказательств, но, думаю, именно Таферо убил Ганна. Для Стори. Подставив тебя.

– Иисусе!..

– Замечательно подставив. Место преступления связано с художником Иеронимусом Босхом, художник связан с тобой – его полным тезкой, а ты сам связан с Ганном. А знаешь, когда, возможно, у Стори появилась такая идея?

Босх покачал головой. Он явно был слишком ошеломлен, чтобы говорить.

– Когда ты попытался побеседовать с ним у него в кабинете. На прошлой неделе ты заводил эту пленку в суде. Ты представился полным именем.

– Как всегда. Я…

– Потом он связался с Таферо, а Таферо нашел замечательную жертву для подставы. Ганн – человек, который шесть лет назад ушел от тебя и от обвинения в убийстве.

Босх приподнял бутылку на пару дюймов от стола и с грохотом поставил.

– Мне кажется, план был двойной. Если им повезет, связь установят быстро и тебе придется отбиваться от обвинения в убийстве еще даже до начала процесса Стори. Если этого не случится, вступает план «Б». Тебя можно сокрушить и на процессе. Уничтожив тебя, они уничтожат дело. Сегодня Фауккс уже нейтрализовал ту женщину и подколол несколько других свидетелей. На чем держится дело? На тебе, Гарри. Они знают, что все сводится к тебе.

Босх слегка повернул голову и пустым взглядом уставился на поцарапанную столешницу, размышляя над словами Маккалеба.

– Мне надо знать, что тебя связывает с Таферо, чтобы ответить на вопрос: зачем ему делать это? Да, тут и деньги, и возможность держать Стори на крючке, если тот вывернется. Однако должно было быть нечто большее. И, мне кажется, ты только что объяснил мне, в чем дело. Возможно, он уже давно ненавидит тебя.

Босх оторвал взгляд от стола и посмотрел прямо на Маккалеба:

– Расплата.

Маккалеб кивнул:

– За Паундса. И если мы не найдем доказательств…

Босх молчал. Сидел, уставившись в стол. Маккалебу он показался усталым и измотанным.

– По-прежнему хочешь пожать ему руку? – поинтересовался Маккалеб.

Босх поднял голову.

– Прости, Гарри, это был удар ниже пояса.

Босх покачал головой:

– Я заслужил. Теперь скажи мне, что у тебя есть?

– Немного. Но ты был прав. Я кое-что упустил. На Новый год Таферо вытащил Ганна из тюрьмы. Думаю, планировалось убить его в ту ночь, оформить сцену и позволить делу идти своим ходом. Связь с Иеронимусом Босхом вышла бы на свет либо благодаря Джей Уинстон, либо благодаря программе прогнозирования особо тяжких преступлений в Бюро – и ты стал бы естественной мишенью. Но Ганн взял и напился здесь. – Маккалеб поднял бутылку и указал ею на бар. – А потом, когда ехал домой, попался копам. Таферо пришлось вытаскивать его, чтобы они могли придерживаться плана. Чтобы он мог убить Ганна. Бланк поручительства – единственная наша прямая зацепка.

Босх кивнул.

– Они устроили утечку. Если бы сведения попали в прессу, они могли бы действовать так, словно это для них новость, словно они не имеют никакого отношения к этой истории, хотя все время сами ее и закручивали.

Маккалеб ничего не сказал о признании Бадди Локриджа, потому что оно не лезло в рабочую теорию.

– Что? – спросил Босх.

– Ничего. Просто думаю.

– У тебя нет ничего, кроме поручительства Таферо?

– Еще штраф за неправильную парковку.

Маккалеб подробно описал утренние визиты в «Залоги Валентино» и на почту и добавил, что, приди он на почту на сорок восемь минут раньше, возможно, сумел бы снять подозрения с Босха и прижать Таферо.

Босх поморщился и взялся за бутылку, но потом поставил, не сделав глотка.

– Штраф привязывает его к почте, – сказал Маккалеб.

– Ерунда. У него контора в пяти кварталах. Он может утверждать, что просто не нашел другого места для парковки. Или кому-то одолжил машину. Ерунда.

Маккалебу не хотелось замыкаться на том, чего у них нет. Он хотел заполнить пробелы.

– Послушай, по словам сержанта ночной смены, ты просил извещать всякий раз, когда Ганна арестовывали. Таферо мог знать об этом?

– Мог. Это не было секретом. Я не слезал с Ганна. В конце концов я бы его дожал.

– Кстати говоря, как выглядел Паундс?

Босх бросил на него смущенный взгляд.

– Маленький, толстый, лысеющий и усатый?

Босх кивнул и уже хотел задать вопрос, но Маккалеб опередил его:

– Его фотография висит на стене в кабинете Таферо. Паундс вручает ему тарелку «детектив месяца». Бьюсь об заклад, ты, Гарри, такую никогда не получал.

– Нет, ведь выбор делал Паундс.

Маккалеб поднял голову и увидел, что в бар входит Джей Уинстон с портфелем в руке. Он кивнул ей, и она направилась к кабине, всем своим видом выражая полное отвращение.

Маккалеб подвинулся, и она села рядом с ним.

– Милое местечко.

– Гарри, – сказал Маккалеб, – по-моему, ты знаком с Джей Уинстон.

Босх и Уинстон посмотрели друг на друга.

– Самое первое, – начала Уинстон, – я сожалею о той истории с Киз. Надеюсь…

– Мы все делаем то, что должны делать, – отозвался Босх. – Хотите пить? Здесь к столикам не подходят.

– Я бы очень удивилась, если бы подходили. Бурбон «Мейкерс марк» со льдом, если у них есть.

– Терри, ты пас?

– Пас.

Босх отправился к бару. Уинстон повернулась к Маккалебу:

– Как дела?

– Фрагменты там и сям.

– Как он это воспринял?

– Думаю, неплохо для человека, попавшего в такой переплет. Как у тебя?

Уинстон улыбнулась, и улыбка эта, по мнению Маккалеба, означала, что она пришла не с пустыми руками.

– Я достала для тебя фотографию и еще… пару интересных фрагментов.

Босх поставил перед Уинстон заказанный напиток и сел на место.

– Она засмеялась, когда я попросил «Мейкерс марк», – сказал он. – Здесь это фирменное пойло.

– Чудесно. Спасибо.

Уинстон отодвинула стакан в сторону и водрузила на стол портфель. Открыла его, вытащила папку, потом закрыла портфель и поставила на пол возле столика. Маккалеба заинтересовало, как Босх смотрит на нее. На лице детектива было написано ожидание.

Уинстон открыла папку, достала фотографию Руди Таферо размером пять на восемь и подала Маккалебу.

– С его поручительской лицензии. Сделана одиннадцать месяцев назад. – Потом посмотрела на страницу с печатным текстом. – Я пошла в окружную тюрьму и вытащила все о Стори. Его держали там, пока не перевели в тюрьму Ван-Нуйса на время процесса. За время пребывания в окружной Таферо посещал его девятнадцать раз. Первые двенадцать Посещений приходятся на первые три недели. За тот же период Фауккс посетил его всего четыре раза. Еще четыре посещения приходятся на юриста из конторы Фауккса, а исполнительный помощник Стори, женщина по имени Бетильда Локитт, посетила его шесть раз. Вот так. Он встречался со своим сыщиком чаще, чем с адвокатами.

– Тогда они все и спланировали, – заметил Маккалеб.

Уинстон кивнула, потом улыбнулась той же улыбкой.

– Что? – спросил Маккалеб.

– Просто приберегла лучшее под конец.

Она снова взялась за портфель и открыла его.

– В тюрьме хранятся отчеты обо всем имуществе и пожитках заключенных: вещах, которые они принесли с собой, вещах, разрешенных к передаче от посетителей. В отчете по Стори есть запись, что его помощнице, Бетильде Локитт, было разрешено передать ему некую книгу во время второго из шести визитов. Согласно отчету об имуществе называлась книга «Искусство тьмы». Я пошла в городскую библиотеку и спросила ее.

Из портфеля Уинстон достала большую, тяжелую книгу в синем кожаном переплете и положила на стол. В качестве закладки среди страниц торчал желтый самоклеящийся листочек.

– Согласно предисловию, это исследование о художниках, которые использовали тьму в качестве существенной части изобразительной техники. – Улыбнувшись, она открыла книгу на закладке. – Вот довольно длинная глава об Иеронимусе Босхе. С иллюстрациями.

Маккалеб поднял пустую бутылку и чокнулся с ее стаканом, которого Уинстон еще не касалась. Потом вместе с Босхом склонился над книгой.

– Прекрасно, – сказал он.

Уинстон переворачивала страницы. Среди иллюстраций были все картины Босха, фрагменты которых можно было проследить на месте преступления: «Операция глупости», «Семь смертных грехов» с Божьим оком, «Страшный суд» и «Сад наслаждений».

– Он планировал все прямо из камеры, – изумился Маккалеб.

– Похоже, – откликнулась Уинстон.

Они оба посмотрели на Босха, который едва заметно кивнул головой.

– Теперь твоя очередь, Гарри, – сказал Маккалеб.

Босх, казалось, растерялся:

– Моя очередь?..

– Испытать удачу.

Маккалеб пододвинул Босху фотографию Таферо и кивнул на барменшу. Босх взял снимок и направился к бару.

– Мы все еще ходим вокруг да около, – сказала Уинстон, пока оба наблюдали, как Босх расспрашивает барменшу. – У нас только кое-какие мелочи.

– Знаю, – сказал Маккалеб. Ему не было слышно, о чем говорят у бара: все заглушала музыка.

Босх кивнул барменше и вернулся в кабину.

– Она узнала его – пьет только ликер «Калуа» со сливками. Хотя с Ганном он у нее не ассоциируется.

Маккалеб пожал плечами, словно говоря: «Невелика важность».

– Попробовать стоило.

– Вы понимаете, куда это ведет, не так ли? – сказал Босх, переводя взгляд с Маккалеба на Уинстон и обратно. – Вам нужно действовать. И действовать наверняка. Другого шанса не будет, а я рискую слишком многим.

Маккалеб кивнул.

– Мы знаем, – сказал он.

– Когда? У меня мало времени.

Маккалеб посмотрел на Уинстон. Решать было ей.

– Скоро, – сказала она. – Может быть, завтра. Я еще не заикалась об этом на работе. Надо уломать капитана, потому что, по его последним сведениям, Терри прогнали, и я вместе с фэбээровцами разрабатываю тебя. Нужно подключить окружную прокуратуру, потому что, когда мы начнем, действовать надо будет быстро. Если все получится, мы возьмем Таферо завтра вечером и тогда поглядим.

Босх с грустной улыбкой уставился на стол.

– Я сегодня встречался с этими типами. Агентами.

– Я слышала. Ты не совсем убедил их в своей невиновности. Они вернулись жутко нервные.

Босх поднял голову:

– Так что вам сейчас надо от меня?

– Нам надо, чтобы ты сидел тихо, – сказала Уинстон. – Мы сообщим тебе насчет завтрашнего вечера.

Босх кивнул.

– Еще один момент, – сказал Маккалеб. – Есть у тебя доступ к вещдокам с процесса?

– Да – во время суда. Так они у секретаря. А что?

– А то, что Стори явно знал о художнике Иеронимусе Босхе. Он узнал твое имя во время того первого разговора и сразу понял, что с ним можно сделать. Поэтому мне кажется, что книга, которую помощница принесла ему в тюрьму, должна быть его собственной. Он велел ей принести.

Босх кивнул:

– Фотография книжного шкафа.

– Ты понял.

– Я тебе сообщу. – Босх огляделся. – Пока все?

– Все, – ответила Уинстон. – Будем на связи.

Она вышла из кабины, Босх и Маккалеб – следом. На столе остались две нетронутые бутылки пива и бурбон со льдом. У дверей Маккалеб оглянулся и увидел, как пара завсегдатаев направляется в бар. Из музыкального автомата доносилась песня Джона Фогерти «Встает бездомная луна…»

41

Холод пробирал до костей. Маккалеб шел к причалу Кабрийо, засунув руки поглубже в карманы ветровки и уткнувшись носом в воротник.

Несмотря на опушенный подбородок, он настороженно поглядывал по сторонам. Ничто не привлекало внимания. По пути Маккалеб взглянул на парусную шлюпку Бадди Локриджа. Груды всякого хлама, скопившегося на палубе: доски для серфинга, велосипеды, газовый гриль, океанский каяк и прочий хлам не скрывали, что свет в каюте включен. Маккалеб тихо ступал по деревянным доскам. Спит Бадди или нет, все равно уже слишком поздно, а Маккалеб слишком устал и замерз, чтобы встречаться с партнером. И все же он не мог отделаться от мысли об отклонении в теории по делу Ганна.

Босх прав: утечку в «Нью таймс» о расследовании дела Ганна скорее всего организовал кто-то из лагеря Стори. По логике вещей источником Джека Макэвоя был либо Таферо, либо Фауккс, либо даже сам Стори – из тюрьмы. Но как быть с признанием Бадди Локриджа? Оставалось одно: и Бадди, и кто-то из защитников Стори одновременно сообщили одну и ту же информацию одному и тому же изданию. А в такое даже человек, допускающий совпадения, поверил бы с трудом.

Маккалеб решил пока не думать об этом. Поднялся на яхту, еще раз огляделся и сошел в кубрик. Отпер раздвижную дверь и включил свет. Разговор с Бадди подождет до утра.

Маккалеб запер дверь и положил ключи и видеокассету на штурманский стол. Сразу же пошел на камбуз и налил большой стакан апельсинового сока. Потом выключил огни на верхней палубе, отнес сок вниз и приступил к вечернему таблеточному обряду. Глотая таблетки и апельсиновый сок, он разглядывал себя в зеркальце над раковиной. Вспомнился Босх. В глазах детектива была усталость. Маккалеб размышлял, не станет ли и он сам выглядеть так же через несколько лет, после еще нескольких подобных дел.

Покончив с медицинской процедурой, он разделся и быстро принял душ. Вода оказалась ледяной, потому что водонагреватель не включали со вчерашнего дня.

Маккалеб, дрожа, прошел в капитанскую каюту, надел трусы и трикотажную рубашку. Он смертельно устал, однако, улегшись в постель, решил записать кое-какие соображения о том, как Джей Уинстон следует вести себя с Таферо. Потянулся к ящику тумбочки, где держал ручки и блокноты. Внутри наткнулся на сложенную газету. Вытащил ее, развернул. «Нью таймс» за прошлую неделю. Газета была сложена так, что сверху оказался раздел с рекламными объявлениями. Перед Маккалебом была страница, заполненная мелкими, размером со спичечную этикетку, объявлениями под заголовком, гласившим «МАССАЖ ПО ВЫЗОВУ».

Маккалеб быстро встал, вытащил из кармана ветровки сотовый телефон и вернулся с ним в постель. Хотя последние дни Маккалеб носил телефон с собой, обычно его держали в зарядном устройстве на яхте. Оплачивался телефон из средств туристического бизнеса и проходил в балансе под рубрикой «деловые расходы». Им пользовались клиенты во время поездок и Бадди Локридж, когда подтверждал заказы и прохождение сумм по кредитным картам.

Маккалеб начал просматривать список последних ста номеров, на которые делались звонки. Большинство номеров он быстро опознал и стер. Но каждый раз, натыкаясь на незнакомый номер, сравнивал его с номерами в объявлениях об услугах массажа. Четвертый номер подошел. Он принадлежал женщине, которая рекламировала себя как «экзотическую японско-гавайскую красавицу» по имени Лейлани. Объявление гласило, что она специализируется на «полном комплексе релаксации» и не связана с массажными агентствами.

Маккалеб закрыл телефон и снова вылез из постели. Начиная натягивать тренировочные брюки, пытался вспомнить точно, что именно было сказано, когда он обвинил Бадди Локриджа в утечке информации в «Нью таймс».

К тому времени как закончил одеваться, Маккалеб понял, что ни разу не обвинил Бадди конкретно в утечке информации в газету. Он едва упомянул «Нью таймс», и Бадди сразу начал извиняться. Теперь Маккалеб понял, что извиняться и смущаться Бадди мог из-за того, что неделю назад использовал «Попутную волну» для свидания с «универсальной» массажисткой. Это объясняло, почему он спрашивал, собирается ли Маккалеб рассказать о его делишках Грасиеле.

Маккалеб посмотрел на часы. Десять минут двенадцатого. Он схватил газету и пошел наверх. Ждать утра не хотелось. Видимо, Бадди использовал «Попутную волну» для встреч с женщиной, потому что его собственная шлюпка такая маленькая и тесная, больше похожа на мерзкую плавучую крысоловку. Вместо каюты просто крытый отсек, так же забитый всякой рухлядью, как и палуба. В распоряжении Бадди оказалась «Попутная волна», и он использовал ее.

Маккалеб не потрудился включить свет в салоне. Наклонился над кушеткой и отыскал окно по левому борту. Парусная шлюпка Бадди «Двойной удар» стояла в четырех стапелях от него, и свет в каюте еще горел. Бадди бодрствует или уснул, забыв выключить свет.

Маккалеб подошел к раздвижной двери и собирался уже отпереть ее, когда понял, что она открыта. На борту кто-то чужой – возможно, вошел, пока хозяин принимал душ и не мог услышать, как щелкнул замок. Маккалеб быстро раздвинул дверь во всю ширь, шагнул через порог – и в этот миг кто-то набросился на него сзади. Чья-то рука обхватила шею. В уме Маккалеба сложилась картина происходящего. Классический удушающий захват из учебника.

Он начал бороться. Вскинул руки и попытался высвободить шею. Бесполезно. Он уже слабел.

Его оттащили от двери в темноту салона. Маккалеб попытался закричать. Может, Бадди услышит. Из сдавленного горла послышался лишь хрип.

Маккалеб вспомнил о другой защитной мере. Поднял правую ногу и из последних сил попытался двинуть пяткой по ноге нападающего. Не попал. Пятка ударила об пол, а нападающий сделал еще шаг назад, стараясь лишить Маккалеба равновесия и не дать взбрыкнуть снова.

Сознание быстро ускользало. Огни, видневшиеся через дверь салона, исчезали, их скрывала красноватая тьма. Последней мелькнула мысль, что он оказался в классическом удушающем захвате, какому обучали во всех полицейских участках страны, пока результатом не стало слишком много смертей.

Скоро даже эта мысль уплыла. Огни погасли, и нахлынула тьма.

42

Маккалеб очнулся от страшной боли в плечах и бедрах. Открыв глаза, он понял, что лежит на животе на койке в капитанской каюте. Понадобилось время, чтобы вспомнить, что он собирался к Бадди Локриджу и что на него напали.

Маккалеб полностью пришел в себя, попытался расслабить ноющие мускулы и понял, что не может двигаться. Руки связаны за спиной, ноги согнуты в коленях, оттянуты назад… и чья-то рука удерживает их в таком положении.

Он оторвал голову от матраса, попытался повернуть ее. И не смог. Упал на матрас, снова приподнялся, кое-как повернулся и увидел Руди Таферо. Тот стоял у постели и улыбался ему. Одной рукой в перчатке он держал ноги Маккалеба, связанные в лодыжках и согнутые назад, к бедрам.

В голове словно щелкнул выключатель. Маккалеб понял, что он голый, его связали и держат в том же положении, в каком он видел тело Эдварда Ганна. Вывернутая поза эмбриона с картины Иеронимуса Босха. Грудь сдавил холодный ужас. Маккалеб инстинктивно напряг мускулы ног. Ноги почти не сдвинулись, зато где-то сзади раздались три щелчка, и шею что-то сдавило.

– Спокойно, – проговорил Таферо. – Не спеши. Еще не время.

Маккалеб замер.

– Мизансцена тебе знакома, – продолжал Таферо. – Есть одно маленькое отличие. Я использовал одноразовые наручники, какие возят в багажнике все копы Лос-Анджелеса.

Маккалеб понял. Пластиковые хомутики, придуманные, чтобы скреплять провода, оказались весьма полезными для полицейских, сталкивающихся с необходимостью производить массовые аресты. Коп имеет право носить с собой всего одни металлические наручники, но сотню пластиковых. Их защелкивали на запястьях, пропуская концы через замок. Крохотные прорези в пластиковых планках защелкиваются и запираются, когда путы натягиваются. Единственный способ снять их – перерезать. Маккалеб понял, что щелчки, которые он только что слышал, шли от одноразовых наручников, затянувшихся у него на шее.

– А теперь осторожно, – сказал Таферо. – Держись крепче.

Маккалеб уткнулся лицом в матрас. Мысли метались, отыскивая путь к спасению. Он подумал, что, если сможет заинтересовать Таферо, то, возможно, выиграет немного времени. Но для чего?

– Как ты меня нашел? – сказал он в матрас.

– Довольно легко. Младший брат следил за тобой от моей конторы и записал номер машины. Тебе следовало бы почаще оглядываться – убедиться, что за тобой не следят.

– Я запомню это.

Все ясно. Все будет обставлено так, словно убийца Ганна поймал Маккалеба, когда тот подошел слишком близко. Он снова повернул голову, чтобы видеть Таферо.

– Не сработает, Таферо, – сказал он. – Люди знают. Они не поверят, что это Босх.

Таферо улыбнулся:

– Ты о Джей Уинстон? Не беспокойся о ней. Я собираюсь нанести ей визит, когда закончу с тобой. Восемь восемь ноль один, Уиллоуби, квартира шесть, Западный Голливуд. Ее тоже было легко найти.

Он поднял свободную руку и пошевелил пальцами, словно пробегая по клавишам рояля или пишущей машинки.

– Просто проглядел регистрацию избирателей – списки у меня на компакт-диске. Она зарегистрированный демократ, представляешь? Коп, занимающийся убийствами, – и демократ! Чудеса неисчерпаемы.

– Есть другие. Этим занимаются фэбээровцы. Ты…

– Их цель Босх. Не я. Я видел их сегодня в суде.

Таферо нагнулся и постучал по цепочке наручников, соединяющей ноги Маккалеба с шеей.

– А это, уверен, поможет привести их прямо к детективу Босху.

Он улыбнулся гениальности своего плана. И Маккалеб понимал, что Таферо прав. Твилли и Фридман пойдут за Босхом, как пара гончих.

– А теперь держись.

Таферо выпустил его ноги и пропал из виду. Маккалеб напрягся, стараясь не дать ногам разогнуться. И почти сразу же почувствовал, как начали гореть мускулы ног. Он знал, что долго не выдержит.

– Пожалуйста…

Таферо появился снова. В руках пластмассовая сова, на лице довольная улыбка.

– Снял с одной из лодок у причала. Немного потрепанная, но вполне подойдет. Надо достать еще одну для Уинстон.

Он оглядел помещение, словно отыскивая место для совы. Выбрал полку над встроенным письменным столом. Поставил туда сову, разок оглянулся на Маккалеба и поправил так, чтобы взгляд пластмассовой птицы был устремлен на жертву.

– Идеально, – проговорил он.

Маккалеб закрыл глаза. Мышцы ног дрожали от напряжения. Перед глазами возник образ дочери. Она была у него на руках, смотрела поверх бутылочки и просила не беспокоиться и не бояться. Он сосредоточился на ее лице и, казалось, на мгновение даже ощутил запах ее волос. По лицу текли слезы. Маккалеб почувствовал, что ноги начали поддаваться. Щелкнули наручники, и…

Таферо схватил его за ноги:

– Еще не время.

Что-то твердое ударило Маккалеба по голове и шлепнулось на матрас рядом с ним. Он повернул голову, открыл глаза. Видеокассета, одолженная у Лукаса, сотрудника службы безопасности почты, – вечером Маккалеб специально зашел за ней. Он посмотрел на летящего орла – эмблему почты на этикетке, которую Лукас приклеил на кассету.

– Надеюсь, ты не против, но, пока ты тут отсыпался после удушья, я запустил запись на твоем видаке. И ничего не увидел. Кассета чистая. Почему это?

Маккалеб ощутил прилив надежды. Он понял, что еще жив только из-за этой кассеты. Таферо нашел ее – и у него возникло слишком много вопросов. Это шанс. Маккалеб попытался придумать, как обратить его себе на пользу. Кассета была чистой. Ее планировали использовать как бутафорию, когда арестуют Таферо и попытаются расколоть его. Они показали бы ее и сказали, что на пленке видно, как Таферо отправляет перевод. Сейчас нужно использовать все шансы.

Таферо с силой надавил на его лодыжки. Маккалеб застонал, и Таферо ослабил нажим.

– Я задал вопрос, ублюдок. Отвечай.

– Это просто кассета. Она и должна быть чистой.

– Ерунда. На ярлычке написано «Двадцать второе декабря». Написано «Уилкокс – наблюдение». С чего это ей быть чистой?

Он снова надавил на ноги Маккалеба.

– Ладно, я скажу тебе правду. Скажу.

Маккалеб глубоко вздохнул и попытался расслабиться.

В тот момент, когда тело было неподвижно, когда в легких был воздух, ему показалось, что он заметил какое-то движение яхты, не совпадающее с ритмом мягкого покачивания воды. Кто-то шагнул на борт. Это мог быть только Бадди Локридж. И если это действительно Бадди, то он скорее всего идет к своей смерти. Маккалеб заговорил быстро и громко, надеясь предостеречь Локриджа:

– Это просто бутафория, вот и все. Мы собирались взять тебя на пушку, сказать, что на кассете видно, как ты оплачиваешь денежный перевод, чтобы купить сову. План… план был заставить тебя указать на Стори. Мы знаем, что он все спланировал из тюрьмы. Ты просто исполнял приказы. Стори им нужен гораздо больше, чем ты. Я собирался…

– Ладно, заткнись!

Маккалеб умолк. Он размышлял, почувствовал ли Таферо необычное движение яхты, услышал ли что-то. Таферо снова взял кассету. Маккалеб понял, что заставил убийцу задуматься. После долгого молчания Таферо наконец заговорил:

– Я думаю, ты просто врешь, Маккалеб. Думаю, эта кассета из тех, какие используются в сложных наблюдательных системах. Обычный видеомагнитофон ее не возьмет.

Если бы не казалось, что каждый мускул тела вопит от боли, Маккалеб, возможно, улыбнулся бы. Он поймал Таферо. Беспомощный, связанный по рукам и ногам, он раскалывал захватившего его человека. Таферо предвосхищал его собственный план.

– У кого еще есть копии? – спросил Таферо.

Маккалеб не ответил. Неужели он ошибся насчет покачивания яхты? Слишком много времени прошло. На борту никого больше нет.

Таферо с силой ударил Маккалеба кассетой по затылку:

– Я спрашиваю, у кого еще есть копии?

В его голосе появилась новая нотка. Самоуверенность рассеивалась, потихоньку сменяясь страхом.

– Да пошел ты! – сказал Маккалеб. – Делай со мной, что хочешь. Все равно ты довольно скоро узнаешь, у кого есть копии.

Таферо склонился над ним, и Маккалеб чувствовал его дыхание.

– Послушай меня, сукин ты…

Внезапно за спиной Маккалеба раздался грохот и крик:

– Стоять, мать твою!

Таферо вскочил… и отпустил ноги Маккалеба. Маккалеб вздрогнул и одновременно невольно напряг мускулы. В нескольких местах пут раздались щелчки. И началась цепная реакция. Маккалеб попытался согнуть ноги, но было слишком поздно – наручники защелкнулись. Впились в шею. Ему не хватало воздуха. Он открыл рот, но не смог издать ни звука.

43

Гарри Босх стоял в дверях каюты, направив револьвер на Руди Таферо. Он оглядел помещение, и глаза его расширились. На койке лежал обнаженный Терри Маккалеб, руки и ноги связаны за спиной. Несколько одноразовых наручников соединены в цепь, смыкающую запястья и щиколотки, еще одна цепочка тянулась от лодыжек и под запястьями, образовывая петлю на шее. Лица Маккалеба видно не было, но пластик сильно врезался в шею, кожа побагровела. Он задыхался.

– Повернись! – рявкнул Босх на Таферо. – Спиной к стене!

– Ему нужна помощь, Босх. Ты…

– Я сказал, спиной к стене, черт тебя дери! Ну!

Он направил револьвер в грудь Таферо.

Тот поднял руки.

– Ладно-ладно, поворачиваюсь.

Как только Таферо повернулся, Босх быстро вошел в каюту и с силой швырнул бывшего коллегу к стене. Бросил взгляд на Маккалеба. Теперь ему было видно лицо. Оно становилось все краснее. Глаза широко открыты и выпучены. Рот открыт в отчаянной, но бесплодной попытке вдохнуть воздух.

Босх ткнул стволом револьвера в спину Таферо, другой рукой быстро обыскал его. Вытащил из-за пояса Таферо револьвер и отступил. Снова посмотрел на Маккалеба, не зная, осталось ли у него время. Трудность заключалось в том, что нельзя было выпускать Таферо из-под контроля, и в то же время требовалось срочно освободить Маккалеба. Босх отступил, поднял оба револьвера и обрушил их на затылок Таферо. Поручитель пошатнулся, ткнулся лицом в обшитую деревянными панелями стену и рухнул на пол.

Босх повернулся, бросил оба револьвера на койку и быстро достал из кармана ключи.

– Держись, держись, держись.

Судорожным движением вытащил лезвие перочинного ножа, подвешенного к цепочке с ключами. Потянулся к пластиковым наручникам, охватывающим шею Маккалеба, но не смог просунуть под них пальцы. Тогда Босх толкнул Маккалеба на бок и разрезал наручники, стараясь не повредить кожу.

Ужасный звук вырвался из горла Маккалеба, он судорожно хватал воздух, одновременно пытаясь заговорить.

– Заткнись и дыши! – крикнул Босх. – Просто дыши!

Каждый вздох Маккалеба сопровождался клокочущим звуком. Босх увидел красную полосу, охватывающую шею. Он осторожно коснулся горла Маккалеба, чтобы нащупать возможные повреждения трахеи, гортани или артерий. Маккалеб резко повернул голову на матрасе и попытался отодвинуться.

– Просто… перережь… освободи.

Слова утонули в приступе неистового кашля, все его тело сотрясалось.

Босх перерезал путы на запястьях, потом на щиколотках. И на руках, и на ногах остались видны красные следы. Он снял все одноразовые наручники и швырнул на пол. Оглядевшись, увидел на полу тренировочные брюки и рубашку. Подобрал их и бросил на койку. Маккалеб медленно поворачивался к нему, лицо по-прежнему красное.

– Ты… ты… спас…

– Не говори.

Тут с пола донесся стон, и Босх увидел, что Таферо начал приходить в себя. Босх подошел и остановился, широко расставив ноги. Снял с пояса наручники, нагнулся и, резко заломив руки Таферо за спину, сковал их. Потом повернулся к Маккалебу:

– Послушай, если хочешь избавиться от этого типа, можно привязать его к якорю и бросить за борт. По мне, так отличная идея. Я бы даже глазом не моргнул.

Маккалеб не ответил. Он с трудом пытался сесть. Покончив с наручниками, Босх выпрямился и посмотрел на Таферо, который открыл глаза.

– Не дергайся, придурок. И привыкай к наручникам. Ты арестован за убийство, покушение на убийство и за то, что ты козел. Полагаю, ты знаешь свои права, но окажи себе услугу и не говори ни слова, пока я не вытащу карточку и не зачитаю их тебе.

Вдруг из коридора донеслось какое-то потрескивание. В ту же секунду Босх понял, что кто-то пытается тихо подобраться к двери.

Дальше все происходило как в замедленном кино. Босх инстинктивно поднес левую руку к бедру, но вспомнил, что револьвера там нет. Остался на койке. Он повернулся и увидел, что Маккалеб, все еще голый, сидит и уже навел один из револьверов на дверь.

Босх тоже перевел взгляд на дверь. Какой-то мужчина качнулся в дверном проеме, слегка присев и сжимая обеими руками револьвер. Целился он в Босха. Грянул выстрел, из дверного косяка брызнули щепки. Человек с револьвером вздрогнул и скосил глаза. Придя в себя, снова начал прицеливаться. Раздался еще один выстрел, потом еще и еще. В обшитой деревянными панелями каюте грохот казался оглушительным. Босх видел, как одна пуля ударила в стену, а две вонзились незнакомцу в грудь, швырнув его спиной на стену коридора. Он упал на пол, но из спальни его еще было видно.

– Нет! – закричал с пола Таферо. – Джесс, нет!

Раненый мужчина еще шевелился, хотя и с трудом. Одной рукой он неловко приподнял револьвер и сделал жалкую попытку снова прицелиться в Босха.

Раздался еще один выстрел, и лицо парня превратилось в кровавое месиво. Затылок стукнулся о стену.

– Нет! – снова закричал Таферо.

Потом наступила тишина.

Босх посмотрел на койку. Маккалеб все еще направлял револьвер на дверь. Облако голубого порохового дыма поднималось к центру комнаты. В воздухе стоял едкий запах гари.

Босх взял с койки свой револьвер и вышел в коридор. Присел рядом с парнем, но до того не надо было дотрагиваться, чтобы определить, что он мертв. Еще во время стрельбы Босх вроде бы узнал младшего брата Таферо, работавшего в поручительской конторе. Теперь у него практически не было лица.

Босх встал, зашел в гальюн и взял салфетку, с помощью которой вынул револьвер из руки мертвеца. Отнес оружие в каюту и положил на ночной столик. Револьвер, из которого стрелял Маккалеб, теперь лежал на койке. Сам Маккалеб стоял рядом. Он уже надел брюки и натягивал рубашку. Затем посмотрел на Босха.

Их взгляды встретились. Они спасли друг друга. В конце концов Босх кивнул.

Таферо с трудом сел, привалившись к стене. Из носа и уголков рта текла кровь. Видимо, врезавшись лицом в стену, Таферо сломал нос. Он, сгорбившись, сидел у стены и с ужасом смотрел на тело в коридоре.

Все так же салфеткой Босх взял с койки револьвер Таферо и тоже положил на ночной столик. Потом достал из кармана сотовый телефон и набрал номер. Ожидая соединения, смотрел на Таферо.

– Твоего братца убили, Руди, – сказал он. – Какая жалость.

Таферо опустил голову и разрыдался.

На звонок Босха ответила центральная диспетчерская. Он назвал адрес и сказал, что ему нужна группа из отдела, расследующего применение огнестрельного оружия сотрудниками полиции. Также ему нужны коронерская команда и техники из научно-технического управления. Босх попросил диспетчера передать все сообщения по телефону. Ему не хотелось, чтобы пресса раньше времени пронюхала о происшествии, прослушивая радиопереговоры полиции.

Потом он закрыл телефон и показал его Маккалебу:

– Нужна «скорая»? Тебе бы надо провериться.

– Все в порядке.

– У тебя шея того и гляди…

– Я сказал, все в порядке.

Босх кивнул:

– Одевайся.

Он обошел койку и встал возле Таферо.

– Я вытащу его отсюда и посажу в машину.

Он рывком поднял Таферо на ноги и толкнул в дверь. Когда Таферо проходил мимо тела брата в коридоре, у него вырвался громкий, какой-то животный вопль. Босх никакие ожидал услышать подобный звук от такого крупного человека.

– Н-да, вот беда-то, – сказал Босх без всякого сочувствия в голосе. – Светлое будущее ждало пацана – помогать тебе одних людей убивать, а других вытаскивать из тюрьмы. – Он толкнул Таферо к ведущей в салон лестнице.

Спускаясь по сходням к автостоянке, Босх увидел человека, стоящего на палубе парусной шлюпки, загроможденной плотами, досками для серфинга и прочим хламом. Человек посмотрел на Босха, потом на Таферо, потом снова на Босха. Его глаза широко открылись: он явно узнал их – возможно, из репортажей о процессе по телевизору.

– Эй, я слышал выстрелы. С Терри все в порядке?

– Все будет нормально.

– Можно мне поговорить с ним?

– Лучше не надо. Сейчас сюда набегут копы. Пусть они разбираются.

– Эй, ты ведь Босх, верно? С процесса?

– Угу. Босх.

Больше человек ничего не сказал. Босх повел Таферо дальше.

* * *

Когда через несколько минут Босх вернулся на яхту, Маккалеб на камбузе пил апельсиновый сок. Позади него на лестнице виднелись раскинутые ноги мертвеца.

– Там твой сосед спрашивал о тебе.

Маккалеб кивнул:

– Бадди.

И все.

Босх посмотрел в окно на автостоянку. Ему показалось, что он слышит вдали сирены, но, возможно, это просто выл ветер.

– Они будут здесь с минуты на минуту, – сказал он. – Как горло? Надеюсь, ты можешь говорить, потому как нам многое придется объяснять.

– Все нормально. Как ты здесь оказался, Гарри?

Босх положил на стойку ключи от машины. Ответил он не сразу.

– Просто вроде как догадался, что ты, возможно, на прицеле, вот и все.

– Как так?

– Сегодня утром ты в конторе наехал на его брата. Я решил, что он мог пойти за тобой, и, возможно, заметить номер машины или еще что-то, что поможет им выследить тебя.

Маккалеб многозначительно посмотрел на него:

– И что, ты болтался в округе и увидел Руди?

– Нет, я просто подъехал и немножко покатался вокруг. Увидел на стоянке старый «линкольн» Руди и решил, что что-то происходит. А братца я не заметил – он, наверное, где-то прятался и наблюдал.

– Думаю, он был в доках – искал сову, которую можно было откуда-нибудь снять и прихватить для Уинстон. Они сегодня импровизировали.

Босх кивнул.

– В общем, я осмотрелся, увидел, что дверь на твоей яхте открыта, и решил заглянуть, проверить. Я подумал, что ночь прохладная, а ты слишком осторожен, чтобы спать с открытой дверью.

Маккалеб кивнул.

Теперь Босх точно услышал завывание приближающихся сирен и снова посмотрел на стоянку. Подъехали две патрульные машины и остановились рядом с его машиной, где на заднем сиденье сидел закованный Таферо.

– Пожалуй, пойду встречу ребят в синем, – сказал Босх.

44

Их допрашивали почти всю ночь – в разных кабинетах. В какой-то момент следователи поменялись местами – и снова те же самые вопросы, но уже из других уст. Через пять часов после выстрелов на «Попутной волне» двери открылись, и Маккалеб с Босхом вышли в коридор Паркер-центра. Босх подошел к Маккалебу:

– Ты в порядке?

– Устал.

– Ага.

Босх сунул в рот сигарету, но закуривать не стал.

– Я еду в управление шерифа, – сказал он. – Хочу быть там.

Маккалеб кивнул:

– Там и встретимся.

* * *

Они стояли бок о бок за стеклом, приткнувшись возле оператора. Маккалеб был достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от Босха аромат сигарет с ментолом и одеколона из «бардачка» (Маккалеб из своей машины видел, как детектив доставал флакон по дороге в Уиттиер).

По другую сторону стекла стоял большой стол. Рядом с Руди Таферо сидел государственный защитник по имени Арнольд Принс. У Таферо на носу белая нашлепка, ноздри заткнуты ватой. Шесть швов на темени прятались в густых волосах. Еще в Кабрийо ему обработали сломанный нос и рану на голове.

Напротив Таферо сидела Джей Уинстон. Справа от нее Элис Шорт из окружной прокуратуры. Слева – заместитель начальника департамента полиции Лос-Анджелеса Ирвин Ирвинг и Дональд Твилли из ФБР. Все утро все правоохранительные органы, так или иначе вовлеченные в расследование, маневрировали, стараясь занять лучшую позицию, позволяющую извлечь максимум выгоды из того, что, как знали все игроки, будет весьма громким делом. Теперь была уже половина седьмого утра, и пришла пора допросить подозреваемого.

Решили, что вести допрос будет Уинстон – ведь она расследовала дело с самого начала, – а трое других будут наблюдать и давать ей советы.

Уинстон начала с установления даты, времени и личностей присутствующих. Потом зачитала Таферо его конституционные права и дала подписать подтверждающую форму. Адвокат заявил, что в настоящее время Таферо не будет делать никаких заявлений.

– Превосходно, – сказала Уинстон, глядя на Таферо. – Мне не требуется, чтобы он мне что-то говорил. Я намереваюсь сама кое-что сказать ему. Дать представление о том, с чем он столкнулся. И не хочу, чтобы впоследствии возникли какие-либо сожаления из-за недопонимания или из-за того, что он отверг единственную представившуюся ему возможность сотрудничества.

Уинстон открыла лежащую перед ней на столе папку. В первом листе Маккалеб узнал обвинительную форму окружной прокуратуры.

– Мистер Таферо, – начала Уинстон, – хочу сообщить вам, что сегодня утром мы выдвигаем против вас обвинения в убийстве первой степени Эдварда Ганна первого января сего года, в покушении на убийство Террелла Маккалеба от сегодняшнего числа и в убийстве Джесса Таферо, также от сегодняшнего числа. Я знаю, что вы знаете закон, но обязана объяснить последнее обвинение. Смерть вашего брата случилась во время совершения уголовного преступления. Поэтому по закону штата Калифорния вы, как его соучастник, несете ответственность за его смерть.

Она помедлила, глядя в безжизненные глаза Таферо. Потом продолжила читать обвинение:

– Далее, вам следует знать, что окружная прокуратура согласилась зарегистрировать в отношении убийства Эдварда Ганна пункт об исключительных обстоятельствах. А именно, убийство по заказу. Добавление исключительных обстоятельств означает возможность вынесения по этому делу смертного приговора. Элис?

Шорт подалась вперед. Это была привлекательная, изящная женщина лет сорока с большими, красивыми глазами. В управлении шерифа она отвечала за главные процессы. В ее маленьком теле таилась масса энергии, особенно если сравнивать с габаритами сидящего напротив мужчины.

– Мистер Таферо, вы были полицейским двадцать лет, – сказала она, – и прекрасно знаете тяжесть своих деяний. Не могу вспомнить дела, которое бы больше взывало о смертной казни. Мы будем просить присяжных об этом. И, не сомневаюсь, добьемся своего.

Закончив отрепетированную речь, Шорт откинулась на стуле, предоставляя слово Уинстон. Повисла долгая пауза. Уинстон пристально смотрела на Таферо и ждала, когда тот ответит на ее взгляд. В конце концов он поднял голову и посмотрел на нее.

– Мистер Таферо, вы не ребенок и не раз сидели в комнатах вроде этой, хоть и по другую сторону стола. Не думаю, что мы смогли бы обхитрить вас, даже если бы старались год. Так что никаких уловок. Просто предложение. Одноразовое предложение, которое будет аннулировано навсегда, как только мы выйдем из этой комнаты. Вот так.

Таферо снова устремил взгляд на стол. Уинстон подалась вперед, ловя его взгляд:

– Хотите жить или предпочтете рискнуть с присяжными? Вот так просто. Прежде чем ответить, поразмыслите вот еще о чем. Во-первых, присяжные увидят фотографии того, что вы сделали с Эдвардом Ганном. Во-вторых, они услышат от Терри Маккалеба, каково это – быть таким беспомощным, задыхаться и чувствовать, как уходит жизнь. Знаете, обычно я не делаю ставок в таких делах, но, думаю, обсуждение займет меньше часа. Готова спорить, это будет один из самых быстрых вердиктов о смерти, когда-либо вынесенных в штате Калифорния.

Уинстон отодвинула стул и закрыла лежащую перед ней папку. Маккалеб невольно кивнул. Она действовала отлично.

– Нам нужен ваш заказчик, – сказала Уинстон. – Нам нужно вещественное доказательство, которое свяжет его с делом Ганна. У меня есть ощущение, что человек вроде вас должен принять меры предосторожности, прежде чем взяться за такое дело. Что бы это ни было, нам это нужно.

Она посмотрела на Шорт, и обвинитель одобрительно кивнула.

Прошло почти полминуты. Наконец Таферо повернулся к адвокату, собираясь шепотом задать вопрос. Потом снова повернулся к Уинстон.

– Я сам спрошу. Что, если вы отбросите исключительные обстоятельства? Что меня ждет?

Уинстон расхохоталась и покачала головой. Маккалеб улыбнулся.

– Вы что, смеетесь? – спросила Уинстон. – Что вас ждет? Каменный мешок – вот что вас ждет. Вы больше никогда, никогда не увидите света. Это окончательно и обжалованию не подлежит.

Адвокат Таферо откашлялся.

– Мисс Уинстон, едва ли можно назвать профессиональным стиль, в котором…

– Насрать мне на стиль. Этот человек – убийца. И ничем не отличается от наемного киллера. Да нет, даже хуже. Когда-то он носил значок полицейского, и это еще отвратительнее. И потому вот что мы можем сделать для вашего клиента, мистер Принс. Он признается в убийстве Эдварда Ганна и в покушении на Терри Маккалеба. Пожизненное заключение без шанса на условно-досрочное освобождение – по обоим пунктам. Это не обсуждается. Обвинение по брату мы снимем. Может быть, так ему будет легче. Мне в общем-то все равно. Мне важно только, чтобы он понял, что прежняя жизнь для него закончена. Он конченый человек. И ждет его либо камера смертников, либо пожизненное – абсолютно пожизненное! – заключение. Пути назад не будет в любом случае. – Она посмотрела на часы: – У вас минут пять, а потом мы разойдемся. Не хотите заключать сделку – прекрасно. Встретимся на процессе. Возможно, Стори – всего лишь догадка, но насчет присутствующего здесь мистера Таферо вопросов нет. Обвинители будут стучаться в двери к Элис, посылать ей цветы и шоколадки. Каждый день будет как Валентинов день… или день Валентино, как могут назвать это дело. Прямо-таки номинация на звание обвинителя года.

Принс положил на стол портфель и убрал блокнот. Он не написал ни слова.

– Спасибо, что потратили время, – сказал он. – Полагаю, теперь мы приступим к слушаниям насчет залога, а потом займемся поиском документов, которые могли бы послужить поддержкой в доказательстве требований той или иной стороны, и иными материями. – Он оттолкнул стул и встал.

Таферо медленно поднял голову и посмотрел на Уинстон налитыми кровью глазами.

– Это была его идея, чтобы все походило на картину, – сказал он. – Идея Дэвида Стори.

На мгновение повисло ошеломленное молчание, а потом адвокат тяжело осел на стул и закрыл глаза.

– Мистер Таферо, – начал Принс, – я решительно советую…

– Заткнись, козел! – рявкнул Таферо. – Это не тебе светит вышка.

Он снова посмотрел на Уинстон:

– Я согласен на сделку. Если меня не обвинят за брата.

Уинстон кивнула.

Таферо повернулся к Шорт и указал пальцем. Он ждал. Обвинитель кивнула.

– Договорились, – сказала она.

– Один момент, – быстро сказала Уинстон. – Мы не пойдем на это, если у нас будет только ваше слово против его. Что у вас есть еще?

Таферо посмотрел на нее, и на его лице мелькнула слабая, безжизненная улыбка.

Босх шагнул ближе к стеклу. Теперь Маккалеб видел его отражение в стекле яснее. Он смотрел не мигая.

– У меня есть картинки, – сказан Таферо.

Уинстон заправила волосы за ухо и прищурилась. Подалась вперед:

– Картинки? Что вы имеете в виду? Фотографии? Фотографии чего?

Таферо покачал головой:

– Нет. Картинки. Он рисовал для меня картинки, когда мы были в комнате для встреч с адвокатом в тюрьме. Как все должно выглядеть. Чтобы было похоже на картину.

Маккалеб сжал кулаки.

– Где рисунки? – спросила Уинстон.

Таферо снова улыбнулся:

– Сейфовая ячейка. «Сити нэшнл банк». Ключ на кольце, который был у меня в кармане.

Босх хлопнул в ладоши.

– Есть! – воскликнул он настолько громко, что Таферо повернулся и посмотрел на стекло.

– Пожалуйста! – прошептал оператор. – Мы же пишем.

Босх открыл двери и вышел. Маккалеб направился за ним.

Босх повернулся и посмотрел на него. Кивнул.

– Стори крышка, – сказал он. – Чудовище возвращается во тьму, из которой вылезло.

Мгновение они молча смотрели друг на друга, потом Босх отвел глаза.

– Мне надо идти, – сказал он.

– Куда?

– Готовиться к суду.

Он повернулся и прошел через опустевший предбанник отдела убийств управления шерифа. Маккалеб видел, как он стукнул кулаком по столу, а потом вскинул руку со сжатым кулаком вверх.

* * *

Маккалеб вернулся в просмотровый зал. Таферо рассказывал собравшимся, что Дэвид Стори потребовал, чтобы убийство Эдварда Ганна произошло в первое утро нового года.

Некоторое время Маккалеб слушал, потом у него мелькнула мысль. Он вышел из просмотрового зала в предбанник. Мимо проходили детективы – начинался рабочий день. Маккалеб подошел к пустому столу и вырвал страницу из лежавшего на нем блокнота. Написал: «Спроси о „линкольне“», сложил записку и подошел к двери комнаты для допросов.

Он постучал, и через мгновение Элис Шорт открыла дверь. Маккалеб подал ей сложенную записку.

– Отдайте это Джей до конца допроса, – шепнул он.

Шорт кивнула и закрыла дверь. Маккалеб вернулся в просмотровый зал.

45

Босх, принявший душ и свежевыбритый, вышел из лифта и направился к дверям зала. В его движениях сквозила целеустремленность. Он ощущал себя королем. Внезапно рядом возник Макэвой, вынырнув из ниши подобно койоту, поджидающему в пещере ничего не подозревающую жертву. Но Босха ничто не могло смутить. Он улыбнулся, когда репортер пошел рядом с ним.

– Детектив Босх, вы думали о нашем разговоре? Сегодня я должен начать писать материал.

Босх не замедлил шаг. Он знал, что, когда попадет в зал суда, времени у него будет мало.

– Руди Таферо, – сказал он.

– Простите?

– Он был вашим источником. Руди Таферо. Я выяснил это сегодня утром.

– Детектив, я говорил вам, что не могу раскрыть…

– Да-да, знаю. Но, понимаете, я сам все узнал. В любом случае это не имеет значения.

– Почему?

Босх внезапно остановился. Макэвой прошел еще несколько шагов и вернулся.

– Почему? – снова спросил он.

– Сегодня для вас удачный день, Джек. У меня есть для вас два хороших намека.

– Хорошо. Давайте.

Макэвой полез в задний карман за блокнотом. Босх положил ему руку на плечо.

– Не доставайте. Другие репортеры увидят и решат, что я вам что-то рассказываю. – Он указал на открытую дверь пресс-центра, где болталась без дела горстка репортеров, ожидающих начала заседания. – Тогда они все набегут, и мне придется рассказать и им тоже.

Макэвой оставил блокнот в покое:

– Хорошо. Что за намеки?

– Во-первых, весь этот ваш материал – сплошная туфта. В общем, ваш источник сегодня утром арестован за убийство Эдварда Ганна, а также за попытку убийства Терри Маккалеба.

– Что? Его…

– Подождите. Дайте сказать. У меня мало времени.

Он дождался, пока Макэвой кивнет.

– Ага, Руди забрали. Он убил Ганна. Планировалось повесить дело на меня и неожиданно сообщить об этом во время этапа защиты.

– Вы намекаете, что Стори участвовал…

– Именно. Что приводит к намеку номер два. Значит, так. На вашем месте я был бы сегодня в зале задолго до прихода судьи. Видите ребят там, внизу? Джек, они упустят самое интересное. Не уподобляйтесь им.

С этими словами Босх оставил репортера. Кивнул полицейскому у входа в зал суда и прошел внутрь.

* * *

Двое полицейских вели Дэвида Стори. Фауккс уже был на месте, Лэнгуайзер и Крецлер тоже сидели за столом обвинения. Босх посмотрел на часы. У него минут пятнадцать до того, как судья займет свое место и пригласит присяжных.

Босх подошел к столу обвинения, но остался стоять. Наклонился, оперся ладонями на стол и посмотрел на обвинителей.

– Гарри, ты готов? – начала Лэнгуайзер. – Сегодня великий день.

– Сегодня великий день, но совсем по другой причине. Вы двое приняли бы признание, а? Если бы он признался по Джоди Кременц и Алисии Лопес, вы бы не расстроились, верно?

Оба озадаченно уставились на него.

– Ну, давайте, у нас мало времени. Судья скоро придет. Что, если бы я смог подойти туда и за пять минут добыть вам признание в двух убийствах? Семья Алисии Лопес воспылает к вам любовью. Вы сказали им, что у вас нет доказательств.

– Гарри, о чем ты? – удивилась Лэнгуайзер. – Мы предлагали заключить сделку. Дважды. Оба раза Фауккс отверг ее.

– И у нас нет улик по Лопес, – добавил Крецлер. – Ты знаешь, это… большое жюри уже было. Никто, ни…

– Послушайте, вам нужно признание или нет? Думается, я могу подойти туда и получить его. Сегодня утром я арестовал Руди Таферо за убийство. Это была подстава, устроенная Стори, чтобы добраться до меня. Теперь дело обернулось против него, и Таферо пошел на сделку. Он дает показания.

– Иисусе Христе! – ахнул Крецлер.

Это прозвучало слишком громко. Босх повернулся и посмотрел на стол защиты. И Фауккс, и Стори смотрели на них. Еще он заметил, что Макэвой занял ближайшее к столу защиты место в ряду, отведенном для прессы. Другие репортеры еще не появились.

– Гарри, о чем ты толкуешь? – спросила Лэнгуайзер. – Какое убийство?

Босх игнорировал вопросы.

– Разрешите мне подойти туда, – сказа Босх. – Я хочу видеть глаза Стори, когда скажу ему.

Крецлер и Лэнгуайзер переглянулись. Лэнгуайзер пожала плечами и раздраженно махнула руками:

– Стоит попробовать. Нам отступать некуда.

– Договорились, – сказал Босх. – Сможете заставить секретаря задержать приход судьи?

Босх подошел к столу защиты и встал перед ним так, чтобы видеть одновременно Фауккса и Стори. Фауккс что-то писал в блокноте. Босх кашлянул, и через несколько мгновений защитник медленно поднял голову:

– Да, детектив? Разве вам не следовало бы быть за столом обвинения и готовиться…

– Где Руди Таферо?

Спрашивая, Босх смотрел на Стори. Фауккс посмотрел мимо него на место возле ограждения, где Таферо обычно сидел во время заседаний суда.

– Уверен, он в пути, – сказал он. – У нас есть несколько минут.

Босх улыбнулся.

– В пути? Верно, в пути. К пожизненному заключению в «Коркоране» или, если повезет, в «Пеликан-каув». Откровенно говоря, не хотел бы я быть бывшим копом, отправленным в «Коркоран».

На Фауккса его слова, похоже, не произвели впечатления.

– Детектив, не знаю, о чем вы. Я тут стараюсь подготовить стратегию защиты, потому что, мне кажется, обвинение собирается сегодня свернуть шатры. Так что, если не возражаете…

Отвечая, Босх смотрел на Стори:

– Никакой стратегии. Никакой защиты. Руди Таферо арестовали сегодня утром. Он обвиняется в убийстве и попытке убийства. Уверен, ваш клиент может рассказать вам об этом все, адвокат. То есть если вы еще не в курсе.

Фауккс резко встал, словно выражая протест:

– Сэр, для вас абсолютно неправильно подходить к столу защиты и…

– Два часа назад он заключил сделку. И выкладывает все. – И снова Босх игнорировал Фауккса, глядя только на Стори. – Так что я тоже предлагаю сделку. У вас минут пять, чтобы подойти к Лэнгуайзер и Крецлеру и согласиться на признание в убийстве Кременц и Лопес.

– Это нелепо. Я подам жалобу судье.

Теперь Босх посмотрел на Фауккса:

– Давайте. Но это ничего не изменит. Пять минут.

Босх отошел к столу секретаря суда перед скамьей судьи. Сбоку лежала груда вещдоков. Босх просматривал их, пока не нашел нужный плакат. Взял его и отнес к столу защиты. Фауккс все еще стоял, но наклонился, чтобы Стори мог что-то шептать ему на ухо. Босх бросил на стол плакат с увеличенной фотографией книжного шкафа в доме Стори. Постучал пальцем по двум книгам на верхней полке. Заголовки на корешках читались вполне ясно. Одна книга называлась «Искусство тьмы», другая просто «Босх».

– Вот они, твои прототипы.

Оставив вещественное доказательство на столе защиты, он направился было обратно к столу обвинения. Однако, сделав пару шагов, вернулся и оперся ладонями на стол. Посмотрел прямо на Стори. И заговорил, немного повысив голос, так, чтобы Макэвой расслышал на галерее для прессы.

– Знаешь, в чем была твоя главная ошибка, Дэвид?

– Нет. – В голосе Стори звучала насмешка. – Скажи, сделай милость.

Фауккс тотчас же схватил клиента за руку, призывая к молчанию.

– Наброски для Таферо, – произнес Босх. – Знаешь, что он сделал? Пошел и положил эти твои рисуночки прямо в свою банковскую ячейку в «Сити нэшнл банк». Он знал, что они могут пригодиться – и они, разумеется, пригодились. Сегодня утром он использовал их, чтобы самому откупиться от смертного приговора. А что используешь ты?

Во взгляде Стори что-то дрогнуло. Сомнение. Нерешительность. Всего на мгновение. Но этого было довольно. Босх понял, что все кончено. Стори тоже знал это.

Босх выпрямился и мимоходом посмотрел на часы, потом на Фауккса:

– Осталось три минуты, мистер Фауккс. На кону жизнь вашего клиента.

Он вернулся на свое место и сел. Крецлер и Лэнгуайзер наклонились к нему, но Босх покачал головой:

– Давайте-ка просто посмотрим, что будет.

За следующие пять минут он ни разу не взглянул на стол защиты. Слышал приглушенные голоса и шепот, однако слов разобрать не мог. Зал суда заполняли зрители и представители прессы.

За столом защиты – молчание.

Ровно в девять утра дверь позади скамьи присяжных открылась, и судья Хоктон легко взбежал по ступеням к своему месту. Сел и окинул взглядом столы обвинения и защиты.

– Дамы и господа, мы готовы к приходу жюри?

– Да, ваша честь, – ответил Крецлер.

За столом защиты – молчание. На лице Хоктона отразилось некоторое удивление.

– Мистер Фауккс? Могу я пригласить присяжных?

Босх откинулся назад, чтобы видеть защитников. Фауккс ссутулился в кресле – никогда раньше он не позволял себе в зале суда такой позы. Локоть поставил на подлокотник, руку поднял. Он крутил в пальцах ручку и, казалось, погрузился в глубокие, гнетущие размышления. Его клиент напряженно застыл рядом.

– Мистер Фауккс? Я жду ответа.

Фауккс наконец поднял взгляд на судью. Очень медленно встал с места и подошел к трибуне.

– Ваша честь, позвольте на минутку подойти к вам?

Судья казался и любопытным, и раздраженным. Существует общепринятая практика процессов: все не подлежащие оглашению ходатайства подаются к 8.30 утра, чтобы их можно было обдумать и обсудить в кабинете судьи, не отнимая времени у суда.

– Это нельзя обсудить в открытом судебном заседании, мистер Фауккс?

– Нет, ваша честь.

– Отлично. Давайте.

Хоктон взмахнул обеими руками, словно приказывал грузовику дать задний ход.

Юристы подошли к судье. Со своего места Босх видел их лица и догадывался, о чем там шепчутся. Фауккс казался мертвенно-бледным, а Крецлер и Лэнгуайзер после нескольких слов словно вдруг стали выше ростом. Лэнгуайзер даже оглянулась на Босха, и он увидел победный блеск в ее глазах.

Он внимательно посмотрел на обвиняемого. Дэвид Стори медленно повернулся, и их глаза встретились в последний раз. Босх не улыбался. Не моргал. Он ничего не делал – только смотрел. В конце концов Стори первым отвел глаза и уставился на лежащие на коленях руки. Босх ощутил пробежавшую по телу дрожь. Ему уже случалось испытывать такое – когда перед ним на мгновение возникало обычно скрытое лицо чудовища.

Консультации закончились, обвинители быстро пошли к своим местам; возбуждение сквозило в их походке и на лицах. Джон Ризн Фауккс, напротив, будто с трудом передвигал ноги.

– Вот и все, Фауккс, – вполголоса проговорил Босх.

Лэнгуайзер схватила Босха за плечо.

– Он собирается признаться, – прошептала она возбужденно. – Кременц и Лопес. Когда ты подошел туда, ты предложил назначение наказаний с последовательным или одновременным их отбыванием?

– Ни того ни другого.

– Ладно. Мы просто согласились на одновременное, но идем в кабинет судьи вырабатывать детали. Сначала нужно официально обвинить Стори в убийстве Лопес. Хочешь пойти и произвести арест?

– Как угодно.

Босх знал, что это просто юридическая формальность. Стори уже находился под стражей.

– Ты заслужил, Гарри. Мы хотим, чтобы ты был там.

– Превосходно.

Судья один раз ударил молотком, привлекая внимание присутствующих. Репортеры на галерее для прессы подались вперед. Они понимали: происходит что-то серьезное.

– Объявляется перерыв до десяти часов, – объявил судья. – Сейчас я приглашаю стороны в мой кабинет.

Он вскочил и быстро спустился по трем ступеням к задней двери – раньше, чем полицейский успел объявить:

– Всем встать.

46

Маккалеб не приближался к «Попутной волне» даже после того, как с ней закончили детективы и судебные техники. С середины дня до темноты лодка находилась под наблюдением репортеров и телевизионщиков. Стрельба на борту плюс арест Таферо и внезапное признание вины Дэвидом Стори превратили яхту в главную звезду истории, быстро развивавшейся в течение дня. Местные каналы вели прямые репортажи из залива на фоне «Попутной волны» с желтой полицейской лентой, натянутой поперек двери салона.

Почти всю вторую половину дня Маккалеб прятался на шлюпке Локриджа, а если высовывал голову в люк, чтобы посмотреть, что происходит на улице, то надевал мягкую шляпу из запасов Бадди. Уехав из управления шерифа и добравшись до залива раньше прессы, Маккалеб отыскал Бадди и извинился за предположение, что это напарник допустил утечку по делу Ганна. Бадди, в свою очередь, извинился за использование «Попутной волны» и каюты Маккалеба для эротических свиданий с массажистками. Маккалеб пообещал сказать Грасиеле, что был не прав насчет источника утечки информации. Он также пообещал не рассказывать ей о массажистках. Бадди не хотелось бы, чтобы Грасиела думала о нем хуже, чем, возможно, уже думает.

Прячась на шлюпке, они следили за событиями дня по двенадцатидюймовому телевизору Бадди. Девятый канал, самый популярный, транслировал процесс Стори в прямом эфире; теперь по нему передавали непрерывные репортажи из суда Ван-Нуйса и управления шерифа.

Маккалеба события дня оглушили и ужаснули. В Ван-Нуйсе Дэвид Стори вдруг заявил о признании вины в двух убийствах; одновременно суд в деловой части Лос-Анджелеса обвинил его в соучастии в заговоре по делу Ганна. Режиссер избежал смертной казни по первым двум случаям, но все еще мог столкнуться с ней по делу Ганна – если не заключит с обвинителями еще одну сделку[23].

Звездой телевизионной пресс-конференции была Джей Уинстон. Она отвечала на вопросы репортеров после шерифа, защищенная с флангов «шишками» из департамента полиции Лос-Анджелеса и ФБР, и зачитала заявление, поясняющее события дня с точки зрения следствия. Имя Маккалеба много раз упоминалось при обсуждении следствия и последующей стрельбы на борту «Попутной волны». Уинстон также упомянула об этом в конце пресс-конференции, высказав благодарность Маккалебу и заявив, что именно его добровольное участие в деле привело к раскрытию преступления.

Босха тоже постоянно упоминали, однако ни в каких пресс-конференциях он не участвовал. После вынесения судом Ван-Нуйса вердикта о виновности Стори Босха и участвовавших в деле юристов обступила толпа, ждавшая у дверей зала суда. Маккалеб увидел, как Босх, пробив дорогу среди репортеров и камер и отказываясь от комментариев, добрался до запасного выхода и исчез на лестнице.

Единственным репортером, добравшимся до Маккалеба, был Джек Макэвой, знавший номер его сотового. Маккалеб немного поговорил с ним, хотя отказался комментировать произошедшее в капитанской каюте «Попутной волны» и то, насколько близок он был к смерти. Переживания были слишком личными, и он не собирался делиться ими с прессой.

Маккалеб также позвонил Грасиеле и рассказал о произошедшем раньше, чем она услышит об этом в новостях. Еще он предупредил, что, вероятно, не попадет домой до завтрашнего дня, потому что пресса наверняка будет следить за яхтой до темноты. Грасиела ответила, что рада, что все закончилось и он возвращается. Маккалеб чувствовал оставшееся в ее голосе напряжение и понимал, что дома предстоит не один серьезный разговор с женой.

Позже Маккалеб сумел выскользнуть из шлюпки Бадди – репортеров отвлекло оживление на автостоянке. Полиция забрала старый «линкольн-континенталь», которым братья Таферо воспользовались накануне ночью, когда приехали, чтобы убить Маккалеба. Пока все наблюдали за банальной операцией по взятию машины на буксир, Маккалеб сумел незаметно добраться до своего «чероки». Он завел машину и выехал со стоянки впереди тягача. Никто из репортеров за ним не последовал.

* * *

К тому времени как он добрался до дома Босха, уже совсем стемнело. Парадная дверь была открыта, как и в прошлый раз, сетка на месте. Маккалеб постучал по деревянной раме и всмотрелся через ячейки в темноту. В гостиной горел один-единственный огонек – настольная лампа. Играла музыка – возможно, тот же самый диск Арта Пеппера, что звучал в его прошлый приход. Но хозяина видно не было.

Маккалеб отвел взгляд от двери, чтобы оглядеть улицу, а когда снова взглянул на дверь, то вздрогнул: у сетки стоял Босх. На нем был тот же костюм, в каком Маккалеб видел его в новостях. В руке детектив держал бутылку «Энкор стим».

– Терри. Входи. Я решил, что это репортер. Чертовски достает, когда они заявляются к тебе домой. Должно же быть хоть одно место, куда им не попасть.

– Понимаю, о чем ты. Они просто заполонили яхту. Мне пришлось удрать.

Маккалеб прошел мимо Босха по коридору и шагнул в гостиную.

– А не считая репортеров, как оно, Гарри?

– Как нельзя лучше. Хороший день для нашей стороны. Как твоя шея?

– Чертовски болит. Но я жив.

– Угу, это самое главное. Хочешь пива?

– М-м, хорошо бы.

Босх отправился за пивом, а Маккалеб вышел на террасу.

Босх выключил свет на террасе, отчего городские огни вдали стали ярче. Снизу доносился неумолчный гул шоссе. Лучи прожекторов прорезали небо. Подошел Босх, подал ему пиво.

– Стакан не нужен, верно?

– Верно.

Некоторое время они смотрели в ночь и молча пили пиво. Маккалеб думал о том, как ему сказать то, что он хотел сказать. Слова подбирались с трудом.

– Когда я удрал, они как раз увозили машину Таферо.

Босх кивнул:

– Как яхта? С ней закончили?

– Угу.

– Как там, все вверх дном? После них всегда все вверх дном.

– Вероятно. Я еще не был внутри.

Босх кивнул. Маккалеб сделал большой глоток пива и поставил бутылку на перила.

– Хорошо? – спросил Босх.

– Ага, превосходно. – Он вытер губы тыльной стороной ладони. – Гарри, я приехал сказать тебе, что больше не буду твоим другом.

Босх засмеялся было, но умолк.

– Что?

Маккалеб посмотрел на него. Взгляд Босха пронзал тьму.

– Тебе следовало бы немного задержаться сегодня утром, когда Джей допрашивала Таферо.

– У меня не было времени.

– Она спросила его о «линкольне», и он сказал, что это была тайная машина. Сказал, что пользовался ею, когда не хотел, чтобы его смогли отследить. Там краденые номера. И фальшивая регистрация.

– Такому типу имеет смысл держать машину для мокрых дел.

– Ты еще не уловил?

Босх допил пиво. Он стоял, облокотившись на перила. Отодрал этикетку с бутылки, порвал и теперь бросал клочки во тьму.

– Нет, не уловил, Терри. Объясни.

Маккалеб взялся за пиво, но поставил обратно, не пригубив.

– Его настоящая машина, та, которой он пользовался каждый день, – «мерседес». Именно на эту машину выписали штраф. За парковку у почты, когда он посылал денежный перевод.

– Ладно, у этого типа было две машины. Тайная и напоказ. И что это означает?

– Это означает, что ты знал что-то, чего не должен был бы знать.

– О чем ты говоришь? Что я знал?

– Вчера ночью я спросил тебя, почему ты пришел ко мне на яхту. Ты ответил, что увидел «линкольн» Таферо и понял, что что-то неладно. Откуда ты знал, что этот «линкольн» его?

Босх долго молчал, глядя в ночь. Потом кивнул.

– Я спас тебе жизнь, – сказал он.

– А я – тебе.

– Значит, мы квиты. И хватит об этом, Терри.

Маккалеб покачал головой. Ощущение было такое, будто кто-то кулаком тычет в грудь, пытаясь достать до сердца.

– Думаю, ты знал тот «линкольн» и знал, что он означает неприятности для меня, потому что еще до этого следил за Таферо. Может быть, в ту ночь, когда он пользовался «линкольном». Может быть, в ту ночь, когда он следил за Ганном и готовил удар. Может быть, в ту ночь, когда он нанес удар. Ты спас мне жизнь, Гарри, потому что что-то знал.

Мгновение Маккалеб молчал, предоставив Босху возможность что-то сказать в свою защиту.

– Так много «может быть», Терри.

– Угу. Так много «может быть» и одна догадка. Догадка такова: ты каким-то образом узнал или вычислил, что Таферо снюхался со Стори и им надо будет напасть на тебя в суде. Поэтому следил за Таферо и увидел, что тот нацеливается на Ганна. Ты знал, что должно произойти, и допустил это. – Маккалеб сделал еще один большой глоток пива и снова поставил бутылку на перила. – Опасная игра, Гарри. Еще немного – и у них получилось бы. Но, полагаю, если бы я не влез, ты бы сам придумал, как обратить это против них.

Босх смотрел во тьму и молчал.

– Надеюсь только, что не ты настучал Таферо, что Ганн оказался в вытрезвителе. Скажи мне, что это не ты позвонил ему, Гарри. Скажи мне, что не ты помог вытащить Ганна, чтобы они смогли убить его вот так.

И снова Босх промолчал.

Маккалеб кивнул.

– Если хочешь пожать кому-то руку, Гарри, пожми себе.

Босх опустил голову и посмотрел во тьму внизу. Маккалеб внимательно наблюдал за ним и увидел, что тот медленно качает головой.

– Мы делаем то, что должны делать, – тихо сказал Босх. – Иногда выбор есть. Иногда выбора нет – только рок. Видишь, что что-то происходит, и знаешь, что это неправильно… но каким-то образом все-таки правильно.

Он долго молчал. Маккалеб ждал.

– Я не звонил, – сказал Босх.

Он повернулся и посмотрел на Маккалеба. И снова Маккалеб увидел блестящие точки света в черноте его глаз.

– Три человека – три чудовища – ушли навек.

– Но не таким образом. Мы не делаем это таким образом.

Босх кивнул.

– А как насчет твоей игры, Терри? Протолкнуться в кабинет мимо младшего братца. Вероятно, ты не подумал, что завариваешь кашу. Своим маленьким ходом ты подтолкнул действие – и знаешь это.

Маккалеб почувствовал, что краснеет под пристальным взглядом Босха. Он не ответил. Не знал, что сказать.

– У тебя был свой собственный план, Терри. Так в чем же разница?

– Разница? Если ты не видишь ее, значит, ты сбился с пути.

– Что ж, может быть, сбился, а может, наоборот. Надо подумать. А ты тем временем просто ступай домой. Возвращайся на свой маленький островок, к своей маленькой девочке. Спрячься за тем, что, по-твоему, ты видишь в ее глазах. Притворись, будто мир не таков, каков он есть.

Маккалеб кивнул. Он сказал то, что хотел сказать. Отступил от перил, оставив пиво, и пошел в дом. Уже в дверях его настигли слова Босха – как удар в спину.

– Думаешь, если назвать ребенка в честь девочки, до которой никому не было дела, которую никто не любил, это может что-то поправить для той, неизвестной? Ну, так ты ошибаешься, приятель. Так что просто иди домой и продолжай грезить.

Маккалеб оглянулся:

– До свидания, Гарри.

– До свидания.

Маккалеб прошел через дом. На подлокотнике кресла, рядом с которым был включен свет, он заметил распечатку составленного им психологического портрета Босха. Не остановился. Вышел через парадную дверь и закрыл ее за собой.

47

Босх стоял, сложив руки на перилах и опустив голову. Он думал о словах Маккалеба – и произнесенных, и напечатанных. Они пронзили его, словно осколки раскаленной шрапнели. Казалось, что-то схватило его изнутри и тащит в черную дыру, пробитую им же самим в ничто.

– Что я наделал… – прошептал он. – Что я наделал…

Выпрямился и увидел на перилах бутылку без наклейки. Взял ее и швырнул как можно дальше во тьму. Смотрел, как она летит, – полет можно было проследить, потому что лунный свет отражался в коричневом стекле. Бутылка разбилась в кустах на каменистом склоне холма.

В доме на подлокотнике кресла он заметил распечатку и в клочья порвал обе страницы. Пошел на кухню, пустил воду и бросил обрывки в раковину. Включил размельчитель отходов. Потом просто стоял, глядя, как льется в раковину вода.

Медленно поднял взгляд и посмотрел через кухонное окно на перевал Кахуэнга. Огни Голливуда мерцали в распадке – зеркальное отражение звезд всех галактик Вселенной. Босх подумал обо всем, что там было плохого. Город, где дурного больше, чем хорошего. Место, где земля может разверзнуться под человеком и засосать во тьму. Город утраченного света. Его город. Все так, и однако – вечное однако – место, где можно все начать сначала. Его город. Город второго шанса.

Босх кивнул и нагнулся. Закрыл глаза, подставил руки под воду, потом поднес к лицу. Вода была холодной и бодрящей, как, мелькнула мысль, и должно быть при очищении, при крещении – в начале второго шанса.

48

На яхте еще чувствовался запах порохового дыма. Маккалеб стоял в капитанской каюте и оглядывался. На полу валялись резиновые перчатки и прочий мусор. Повсюду были черные пятна от пальцев. Дверь в каюту исчезла, как и дверной косяк, вырезанный прямо из стены. В коридоре также сняли целую дверную панель. Маккалеб посмотрел на пол, где умер от его пуль Таферо-младший. На чередующихся светлых и темных деревянных дощечках засохла кровь. Коричневатое пятно навсегда останется здесь как напоминание.

Глядя на кровь, он снова проиграл в уме, как стрелял в человека; мысленные образы двигались гораздо медленнее, чем в реальности. Вспомнил слова Босха, сказанные на террасе. О том, что он позволил младшему братцу проследить за ним. Маккалеб размышлял о своей вине. Могли он быть виновным меньше, чем Босх? Они оба заварили кашу. Каждое действие равно противодействию. Нельзя войти во тьму без того, чтобы тьма не вошла в тебя.

– Мы делаем то, что должны делать, – произнес он вслух.

Маккалеб поднялся в салон и посмотрел через стеклянную дверь на стоянку. Репортеры еще не разъехались. Десятью минутами раньше он припарковался вдалеке, позаимствовал на чьей-то яхте лодку, чтобы добраться до «Попутной волны», залез на борт и незаметно проскользнул внутрь.

Башенки СВЧ-связи на фургонах журналистов заработали: все команды готовились к одиннадцатичасовому репортажу; камеры были установлены под таким углом, чтобы «Попутная волна» вновь оказалась во всех кадрах. Маккалеб улыбнулся и открыл телефон. Нажал кнопку скоростного набора и услышал ответ Бадди Локриджа.

– Бадди, это я. Слушай, я на яхте и отправляюсь домой. Хочу, чтобы ты оказал мне услугу.

– Пойдешь вечером? Ты уверен?

– Уверен. Вот что мне от тебя надо. Как услышишь, что я включил двигатель, подойди и отвяжи меня. И быстро. Остальное я сделаю сам.

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Нет, я сам. В пятницу сядешь на «Экспресс». У нас в субботу утром туристы.

– Хорошо. По радио говорили, что нынче вечером будет довольно спокойно и без тумана, но все же будь осторожен.

Маккалеб закрыл телефон и пошел к двери салона. Большинство репортеров и их команды были поглощены делом и не смотрели на яхту, потому что уже убедились, что там никого нет. Он открыл раздвижную дверь, вышел, закрыл дверь за собой и быстро поднялся по трапу на мостик. Расстегнул пластиковую занавеску и скользнул внутрь. Убедившись, что оба дросселя стоят в нейтральном положении, открыл воздушную заслонку и вставил ключ в зажигание.

Маккалеб повернул ключ, и стартеры громко взвыли. Оглянувшись через пластиковую занавеску, он увидел, что все репортеры повернулись к яхте. Двигатели наконец начали вращаться, и он дал им поработать на холостом ходу, чтобы разогреть. Снова оглянулся и увидел, что Бадди спускается по причалу к корме яхты. Пара репортеров спешила по сходням к причалу следом за ним.

Бадди быстро отвязал два кормовых линя и забросил их в кокпит. Потом спустился на боковой пирс, чтобы отдать носовой линь. Маккалеб потерял его из виду, затем услышал голос:

– Свободен!

Маккалеб перевел дроссели из нейтрального положения и отвел яхту от причала. Поворачивая на фарватер, он оглянулся. Бадди стоял на боковом пирсе, а репортеры – позади него на причале.

Оказавшись вдали от камер, Маккалеб расстегнул молнию на занавесках и опустил их. На мостик проник прохладный воздух, остужая разгоряченную кожу. Мигающие красные огни фарватерных буйков выводили лодку на курс. Маккалеб смотрел вперед, мимо буйков, во тьму, но ничего не видел. Включил радар и разглядел то, что не мог заметить сам. Остров.

Через десять минут, уже подходя к выходу из порта, он вытащил из кармана куртки телефон и нажал одну из кнопок ускоренного набора – домашний номер. Для звонка, конечно, слишком поздно и можно разбудить детей, но что поделаешь. Грасиела ответила шепотом.

– Прости, это только я.

– Терри, ты в порядке?

– Теперь – да. Возвращаюсь домой.

– Ты вышел в море в такую тьму?

Мгновение Маккалеб обдумывал вопрос.

– Все будет в порядке. Я прекрасно вижу во тьме.

Грасиела ничего не ответила. Каким-то образом она всегда знала, когда он говорит одно, имея в виду нечто совсем другое.

– Зажги свет на террасе, – попросил Маккалеб. – Я буду искать его, когда подойду ближе.

Он закрыл телефон и увеличил ход. Нос яхты начал подниматься, потом выровнялся. Последний фарватерный буек остался в двадцати ярдах слева. Почти полная луна высоко поднялась и расстилала впереди пенистую тропу из жидкого серебра, указывая путь домой. Маккалеб крепко сжимал штурвал и думал о мгновении, когда по-настоящему верил, что сейчас умрет. Вспоминал, как ему явился образ дочери, принеся утешение и покой. По щекам покатились слезы, но ветер с воды вскоре высушил их.

Благодарности

Автор с благодарностью признает помощь многих людей в процессе написания этой книги. Это Терри Хансен, Джон Хоктон, Джерри Хутен, Камерон Риддел, Доусон Карр, Террилл Лэнкфорд, Линда Коннелли, Мэри Лавелль и Сьюзен Коннелли.

За слова поддержки или воодушевления именно тогда, когда они были нужны, спасибо Саре Кричтон, Филипу Спицеру, Скотту Эйману, Эду Томасу, Стиву Стилуэллу, Джошу Мейеру, Джону Сакрету Янгу и Кэти Лингг.

Автор признателен Джейн Дэвис за превосходную работу с сайтом www.michaelconnelly.com. Огромное спасибо Джералду Петьевичу и Робергу Крейсу за превосходные профессиональные консультации, глупо игнорируемые автором – по крайней мере до сих пор.

Этой книги, как и ее предшественниц, не существовало бы в печатном виде без превосходной работы редактора Майкла Питча, редактора текста Бетти Пауэр и целой команды в «Литтл, Браун и компани».

И вся эта работа была бы впустую, если бы не усилия множества книготорговцев, которые передают наши истории в руки читателей. Спасибо вам.

В заключение отдельное спасибо Реймонду Чандлеру за идею названия книги. Описывая в 1950 году время и место, откуда он брал сюжеты для своих первых детективов, Чандлер писал: «На улицах царила тьма – тьма чернее ночи».

Иногда так бывает и сейчас.

Майкл Коннелли

Лос-Анджелес

Примечания

1

Отдел ФБР, специализирующийся в области психопатологии насилия, занимается поиском серийных убийц и маньяков. – Здесь и далее примеч. пер.

2

На месте нахождения (лат.).

3

Кислородное голодание.

4

Термин, использующийся для описания событий или процесса, произошедшего с телом человека, когда нельзя определить, было ли это до или после смерти.

5

Wise – мудрый, знающий (англ.).

6

Гибрид малины и ежевики.

7

Лепешки из кукурузной муки с мясом и специями (мексиканское блюдо).

8

R (restricted) – прокатная категория Американской ассоциации кино, означающая, что дети до 17 лет допускаются на фильм только в сопровождении взрослых.

9

Промежуточная судебная инстанция в ряде штатов США между судебными учреждениями первой инстанции и Верховным судом штата.

10

Психологи, советующие защитникам, каких выбирать присяжных.

11

Дело 1994–1995 гг., когда знаменитого футболиста и киноактера О. Джей Симпсона обвиняли в убийстве бывшей жены и ее любовника. Защита особенно упирала на недобросовестность и предвзятость следователей. В результате длительного и спорного процесса Симпсона оправдали.

12

То есть имеет право освободить арестованного под залог и ручается за его явку в суд.

13

Один из богатейших музеев мира. Основан нефтяным магнатом Ж. П. Гетти, находится в г. Санта-Моника в Калифорнии.

14

Перец чили, фаршированный мясом или сыром и поджаренный в тесте (мексиканская кухня).

15

Фонд, исполняющий желания детей, страдающих тяжелыми заболеваниями.

16

Компания, владеющая сетью магазинов-складов по продаже строительных и отделочных материалов.

17

На месте (лат.).

18

Игра слов: nuff said – достаточно, хватит (искаж. enough said).

19

Фильм Р. Полански (1974), лауреат «Оскара». Роль Джейка Гиттеса сыграл Джек Николсон.

20

Жареный поросенок.

21

Американский плакат времен Второй мировой войны, аналог советского «Болтун – находка для врага».

22

Мексиканский соус.

23

Сделка между сторонами о признании подсудимым своей вины (с автоматическим его отказом от дальнейшего рассмотрения дела в суде).

Content

Майкл Коннелли
ТЬМА ЧЕРНЕЕ НОЧИ

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Благодарности

Примечания