Терри Хейз

Я Пилигрим

роман

Terry Hayes

I am Piligrim

Copyright © Terry Hayes, 2012

All rights throughout the world are reserved to Leonedo Ltd.

© М. Абушик, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Едва ли существует страх более цепкий и столь трудно поддающийся описанию, чем тот, который преследует шпиона в чужой стране.

Джон Ле Карре. Война в Зазеркалье (Перевод М. Гребнева, В. Стабникова)

По нашим мерзким улицам должен пройти человек, который выше этой мерзости, который не запятнан и не запуган.

Рэймонд Чандлер. Простое искусство убивать (Перевод С. Белова)

Часть первая

Глава 1

Есть места, которые остались в моей памяти на всю жизнь: Красная площадь, продуваемая горячими ветрами[1], спальня матери в нашем доме, расположенном в одном из беднейших кварталов Детройта; бесконечные сады, окружающие причудливое здание сиротского приюта; руины, известные под именем «Театра смерти», среди которых меня поджидает человек, чтобы убить. Но ничто не въелось в мою память так глубоко, как тот номер в одной из дешевых нью-йоркских гостиниц: потертые занавески, простенькая мебель, стол, заваленный метамфетамином и прочими наркотиками, которые именуются тусовочными и почему-то считаются в народе не слишком опасными. Рядом с кроватью валяются дамская сумочка, черные трусики, едва превосходящие размером зубочистку, и пара крошечных туфель от Джимми Чу. Владелица перечисленных вещей не жила в этой комнате, она пришла сюда в гости. Здесь бедняжке перерезали горло, и сейчас ее обнаженное тело плавает лицом вниз в ванне, заполненной средством для чистки канализационных труб, в состав которого входит серная кислота. Это средство – оно называется «Бомба против засоров» – можно купить в любом супермаркете.

На полу вокруг разбросано множество пустых бутылок из-под него, и, пока меня никто не видит, я разглядываю их. Ценники остались на месте, и я вижу, что убийца обошел чуть ли не два десятка магазинов и везде покупал этого средства понемногу, чтобы не бросаться в глаза. Умение тщательно планировать детали всегда меня восхищало.

Сейчас на месте преступления царит сущий хаос: из раций полицейских доносится оглушительный шум, громко переговариваются помощники коронера, взахлеб рыдает какая-то испанка. Даже если жертва одинока как перст, обязательно найдется кто-нибудь, чтобы устроить истерику.

Молодую женщину, плавающую в ванне, опознать невозможно: после того как она три дня пролежала в серной кислоте, черты ее лица окончательно стерлись. Следуя своему дьявольскому плану, убийца придавил руки жертвы ко дну телефонными книгами, так что кислота не только уничтожила дактилоскопический рисунок на ее пальцах, но и почти полностью разъела кисти. Если экспертам из Департамента полиции Нью-Йорка не удастся идентифицировать погибшую по зубам, потребуется чертовски много времени, чтобы установить ее личность.

В таких местах возникает ощущение, что зло буквально растворено в воздухе, и мысли порой обретают весьма причудливое направление. Образ женщины без лица вызвал у меня в памяти давнюю фантазию Джона Леннона и Пола Маккартни: помните их песню об Элинор Ригби, которая хранила свое лицо в кувшине, стоявшем возле двери?

Мысленно я все чаще и чаще называю погибшую девушку Элинор. Работа бригады криминалистов еще не завершена, но все без исключения склоняются к мнению, что несчастная была убита во время полового акта: матрас наполовину сдвинут с кровати, простыни скомканы, на столике рядом с постелью – засохшие брызги крови. Один из копов, отличающийся особенно болезненным воображением, выдвинул предположение, что убийца перерезал глотку своей жертве, находясь внутри ее. Звучит ужасно, но вполне возможно, что именно так и было.

Утешением – хотя, конечно, что и говорить, весьма слабым – может послужить тот факт, что девушка умерла, до последнего мгновения своей жизни так и не осознав кошмара происходящего. Причина заключается в метамфетамине – белом кристаллическом веществе. Этот наркотик вызывает такое сексуальное возбуждение, что человек утрачивает всякое чувство опасности и впадает в состояние эйфории, у него буквально сносит крышу. Единственная внятная мысль, которая овладевает тем, кто пребывает под воздействием зелья, – как бы поскорее найти себе партнера и затащить его в постель.

Рядом с двумя пустыми упаковками метамфетамина валяется флакончик, похожий на бутылочку из-под шампуня, который в отелях обычно кладут в ванной. На нем нет никаких надписей, но прозрачная жидкость внутри, по-видимому, ГГБ – гаммагидроксибутират. Его сейчас легко можно разыскать в темных закоулках Интернета, сей препарат все чаще заменяет рогипнол, когда нужно усилить половое влечение перед свиданием.

Это снадобье легко раздобыть на концертах поп-музыкантов, завсегдатаи ночных клубов используют ГГБ, чтобы ослабить паранойю, вызываемую метамфетамином. ГГБ имеет также побочные эффекты: он усиливает сексуальные ощущения, создает чувство вседозволенности. Одно из его уличных названий – «легкий трах». Элинор, скинувшая свои фирменные туфельки и освободившаяся от крошечной черной юбки, по-видимому, была подобна ракете, запускаемой на День независимости.

Протиснувшись между собравшимися – почти никому не знакомый, в небрежно наброшенном на плечи элегантном пиджаке и с тяжелым грузом прошлого в душе, – я останавливаюсь рядом с кроватью. Отвлекаюсь от шума и, как наяву, вижу ее: этакую обнаженную девушку-ковбоя, оседлавшую сверху своего партнера. Лет двадцати или чуть больше, красивая и стройная. Коктейль из наркотиков стремительно приближает девушку к сокрушительному оргазму: температура тела повышается благодаря метамфетамину, разбухшие груди давят на партнера, сердце бешено колотится под действием страсти и химических препаратов, дыхание становится прерывистым. Влажный язык словно обретает самостоятельную жизнь и судорожно ищет внизу рот любовника. Да уж, секс нынче не для неженок.

Я представил себе, как неоновые вывески многочисленных баров за окном отбрасывали блики света на постриженную по последней моде блондинку, заставляя переливаться у нее на руке «Панерай», часы для дайверов. Подделка, конечно, но вещь хорошая.

Мне, как и всем нам, знаком этот тип женщин. Их можно встретить в огромном магазине «Прада» в Милане, в ночных клубах Сохо, на авеню Монтень в Париже или потягивающими латте на террасе какого-нибудь модного кафе. Они черпают новости из глянцевых журналов и делают на спине татуировки в виде японских иероглифов, чтобы тем самым, как им кажется, бросить вызов обществу.

Легко могу вообразить, как рука убийцы касается ее груди, сосок которой украшен кольцом c драгоценным камнем. Мужчина зажимает кольцо между пальцами и дергает, притягивая партнершу к себе. Она возбужденно кричит: все части ее тела сейчас сверхчувствительны, в особенности соски. Впрочем, девушка не возражает: если кто-то в такой момент груб с ней, это значит, что она ему по-настоящему нравится. Блондинка садится на любовника верхом, изголовье кровати сильно бьется о стену, а она бросает взгляд на входную дверь, чтобы еще раз убедиться: та заперта на ключ и цепочку. В столь сомнительном месте надо хоть в этом быть уверенной.

На стене, как и во всякой гостинице, висит схема эвакуации в случае пожара, но на этом сходство данного заведения с отелями вроде «Рица» или «Хилтона» и заканчивается. «Истсайд инн» – прибежище для бездомных, небогатых туристов, людей с нездоровой психикой; короче говоря, для бедолаг, сумевших наскрести двадцать баксов на одну ночь. А потом от вас потребуют удостоверение личности (хотя бы один документ на двоих, но непременно с фотографией) – и можете оставаться в гостинице хоть на сутки, хоть на месяц, хоть до конца своей жизни.

Парень из номера 89 явно прожил здесь какое-то время: на комоде – блок из шести банок пива, четыре полупустые бутылки спиртных напитков покрепче и пара упаковок с сухими завтраками. На прикроватной тумбочке – стереосистема и несколько компакт-дисков. Я просматриваю их: что касается музыки, вкус у убийцы неплохой. Стенной шкаф, однако, пуст. Такое впечатление, что вся одежда преступника была на нем, когда он покинул гостиницу, оставив труп своей жертвы в наполненной кислотой ванне. На дне стенного шкафа куча мусора: старые газеты, пустая банка из-под средства против тараканов, настенный календарь с пятнами кофе. Я беру календарь в руки: на каждой странице черно-белое фото какой-нибудь античной достопримечательности: Колизей, греческий храм, Библиотека Цельса в Эфесе. Похоже, наш убийца – ценитель искусства. К сожалению, на страницах нет совершенно никакой дополнительной информации, скажем записей о назначенных встречах. Сообразив, что календарь использовали лишь как подставку для кофе, я отбрасываю его в сторону.

Затем оборачиваюсь и автоматически, просто по привычке, провожу рукой по тумбочке, стоящей около постели. Странно: пыли совсем нет. Касаюсь пальцами комода, изголовья кровати, стереосистемы и получаю идентичный результат: убийца стер пыль со всех предметов, чтобы уничтожить отпечатки пальцев. Впрочем, это обычное дело, но тут я вдруг ощущаю какой-то запах. Подношу пальцы к носу, и картина резко меняется. Я улавливаю легкий аромат специального антисептического спрея, которым пользуются для борьбы с инфекцией в палатах интенсивной терапии. Мало того что это средство убивает бактерии, в качестве побочного эффекта оно также уничтожает все, что содержит ДНК: пот, мельчайшие частицы кожи, волосы. Опрыскав гостиничный номер этим спреем, пропитав им ковер и стены, убийца лишил полицейский департамент Нью-Йорка малейшего шанса установить как личность жертвы, так и его собственную.

И тут вдруг я ясно понимаю: независимо от того, каким мотивом руководствовался преступник (лишил ли он девушку жизни ради наживы, сексуального удовлетворения или еще по каким-либо мотивам), злоумышленник тщательно подготовился заранее, почерпнув информацию из специального пособия. Мы имеем дело, так сказать, с классическим «книжным» преступлением.

Глава 2

Возможно, далеко не все со мной согласятся, но лично я считаю, что основным законом криминалистики является так называемый принцип обмена Локара, который гласит: «Каждый правонарушитель обязательно оставляет на месте преступления хоть какие-то следы». И вот стою я сейчас в номере 89, наполненном множеством людей, и думаю: «Интересно, а сталкивался ли профессор Локар с чем-либо похожим? Абсолютно все, чего касался убийца, исчезло: в заполненной кислотой ванне или под воздействием антисептика. Наверняка преступник не оставил после себя ни волоска, ни малейшей частицы кожи».

Год назад я написал довольно невразумительную книгу по современной технике расследования преступлений. В главе под названием «Новые рубежи» я рассказал, что столкнулся с использованием специального антибактериального спрея лишь однажды (то было мастерски выполненное убийство разведчика в Чехии), и, между прочим, упомянул, что криминалистика в данном случае оказалась бессильна: это преступление не раскрыто до сих пор. Жилец номера 89 хорошо знал свое дело, и теперь я исследовал содержимое комнаты с уважением, которого, несомненно, заслуживал ее обитатель.

Однако аккуратностью он не отличался: среди прочего мусора я заметил валявшуюся рядом с кроватью пустую коробку из-под пиццы. Я бы не обратил на нее особого внимания, но внезапно сообразил: здесь лежал нож, до которого было легко дотянуться. Простодушная Элинор, как видно, его даже не заметила.

Я вижу, как, лежа в постели, она тянется поверх скомканных простыней к промежности партнера. Целует его в плечо, в грудь, спускается ниже. Может быть, мужчина знает, а может, и нет: один из побочных эффектов ГГБ состоит в том, что он подавляет рвотный рефлекс. Принявший препарат без труда сумеет заглотить член дюймов семи-восьми, а то и десяти; вот почему ГГБ всегда можно купить в сауне для геев или на съемках порнофильмов.

Парень прижимает блондинку к себе, шлепает по спине, обхватывает коленями ее грудь. Девушке кажется, что партнер устраивается, чтобы половчее проникнуть ей в рот, но рука мужчины ненароком сползает с кровати, его пальцы дотягиваются до коробки от пиццы и нащупывают то, что он ищет: холодную сталь ножа, дешевого, но достаточно острого, чтобы выполнить свое предназначение.

Если бы кто-то наблюдал за жертвой сзади, он увидел бы изгиб ее спины, услышал бы некое подобие стона, сорвавшегося с губ, и, несомненно, решил бы, что партнер занялся с ней оральным сексом. Но нет, ничего подобного. Блестящие от наркотиков глаза блондинки сейчас наполнены ужасом. Парень плотно зажал ей рот левой рукой, запрокинув голову бедняжки назад, так чтобы открылось горло. Она отчаянно брыкается и извивается, пускает в ход руки, но он это предвидел. Оседлав ее груди, убийца прижимает свою жертву коленями, давит на нее бицепсами. Откуда мне это известно? Достаточно увидеть два синяка на теле убитой. Она совершенно беспомощна. Элинор видит его поднятую руку с ножом и пытается кричать, содрогаясь в конвульсиях, стремясь высвободиться. Зазубренная сталь проносится рядом с ее грудью, устремляясь к бледному горлу, оставляя на нем глубокий разрез…

Кровь орошает прикроватный столик. Одна из артерий, питающих мозг, полностью перерезана, смерть наступает быстро. Элинор падает, издавая булькающие звуки, истекая кровью. Еще не до конца угасшее сознание подсказывает девушке: это конец. Все, чем она была и чем надеялась стать, ушло безвозвратно. Похоже, убийца все-таки расправился с жертвой, не входя в нее.

Я четко вижу, что происходит дальше. Преступник отправляется готовить кислотную ванну, на ходу стягивая перепачканную кровью белую рубашку, которая, по-видимому, была на нем. Ее нашли в ванне, разорванной на куски, под трупом Элинор. Там же был и нож: четырехдюймовое лезвие, черная пластиковая ручка – такие в огромных количествах изготавливают трудолюбивые китайцы.

От ярких картин, созданных воображением, слегка кружится голова, поэтому я не сразу замечаю, что кто-то держит меня за плечо. Сбрасываю чужую руку, готовый в случае чего тут же сломать ее: привычка на уровне инстинкта, оставшаяся от прошлой жизни. Какой-то парень бормочет извинения, глядя на меня довольно странно и пытаясь отодвинуть в сторону. Я вспоминаю, что этот человек – главный в бригаде криминалистов, состоящей из трех мужчин и одной женщины; они сейчас устанавливают ультрафиолетовые лампы и миски со специальной краской, которую используют, чтобы проверить, нет ли на матрасе пятен спермы. Криминалистам еще ничего не известно про антисептик, а я им и не говорю: вдруг убийца забыл обрызгать часть кровати. Если это так, то, учитывая особенности гостиницы «Истсайд инн», они получат несколько тысяч положительных проб, начиная еще с тех времен, когда проститутки носили чулки.

Я пытаюсь привести свои мысли в порядок, стараясь не мешать окружающим. Меня терзает смутное беспокойство: есть что-то необычное как в этом гостиничном номере, так и во всей ситуации в целом. Интуитивно чувствую, что в моем сценарии концы с концами не сходятся. Я оглядываюсь вокруг, пытаясь найти разгадку, но ничего путного в голову не приходит. Вспоминаю ощущение, возникшее несколько раньше. Мысленно перематывая ленту, возвращаюсь назад, в тот миг, когда нынче ночью впервые вошел в эту комнату.

Что же это было? Роюсь в своем подсознании, пытаясь восстановить первое впечатление. Нечто чрезвычайно важное и никак не связанное с насилием. Если бы только удалось вновь ощутить его… это чувство… чувство, похожее на… Нужное слово никак не хочет появляться из глубин памяти. Я вспоминаю фразу из своей собственной книги: «Любая не вызывающая сомнений догадка может сбить с толку». И тут меня осеняет.

Войдя в гостиничный номер, я увидел на комоде блок из шести банок пива, пакет с молоком в холодильнике, заметил полиэтиленовый мешок, аккуратно вложенный в мусорную корзину, зафиксировал в памяти названия нескольких фильмов на DVD-дисках, лежащих возле телевизора. «Женщина» – вот каким было то мимолетное впечатление, первое слово, которое пришло на ум, но не задержалось в сознании. Я правильно понял, как разворачивались события в номере 89, принципиально ошибившись лишь в одном. Отнюдь не мужчина снимал этот номер, занимался сексом с обнаженной Элинор, а потом перерезал ей горло, наполнил ванну кислотой и обработал все вокруг антисептическим спреем.

Это была женщина.

Глава 3

За годы своей карьеры я встречал многих могущественных людей, но среди них был лишь один, обладавший подлинной, естественной властью: он мог заставить окружающих молчать, не повышая голоса, отдав приказание почти шепотом. Сейчас этот человек идет мне навстречу по коридору, сообщая на ходу бригаде криминалистов, что им придется подождать: пожарное ведомство должно удалить кислоту, пока никто не получил ожогов.

– Не снимайте резиновые перчатки, – советует он. – Можете пока обследовать друг у друга предстательную железу.

Все, за исключением криминалистов, смеются.

Человека с решительным голосом зовут Бен Брэдли, он лейтенант полиции, служит в отделе по расследованию убийств. Бен только что пытался разыскать управляющего отелем и выяснить у него имя подонка, которому принадлежит притон. Ему слегка за пятьдесят, он чернокожий, высокий и сильный, с большими руками (я имею в виду Брэдли, а не этого подонка). Лейтенант одет в джинсы, которые супруга недавно уговорила его купить в безнадежной попытке хоть как-то обновить имидж мужа. Сам же Бен считает, что выглядит в этих джинсах как персонаж из романа Стейнбека, этакий современный беженец из района пыльных бурь.

Как и многие его сослуживцы, Бен не питает особой симпатии к криминалистам. Во-первых, несколько лет назад вошло в моду нанимать их на стороне: на место преступления стали приезжать высокооплачиваемые специалисты в белых комбинезонах с надписями вроде «Криминологические услуги инкорпорейтед» на спине. Во-вторых (это и вовсе переполнило чашу терпения Брэдли), по телевизору показали одно за другим два имевших колоссальный успех шоу, посвященные работе криминалистов, что вызвало у последних вспышку звездной болезни.

– Господи милостивый, – жаловался мне на днях лейтенант, – да остались ли в этой стране люди, которые не мечтают поучаствовать в реалити-шоу?

Брэдли наблюдает, как потенциальные знаменитости распаковывают свои чемоданчики с портативными лабораториями. Я стою, прислонившись к стене, и молча наблюдаю за происходящим (собственно, именно этим я и занимался добрую половину жизни). Бен принципиально игнорирует людей, добивающихся его внимания, но при этом успешно делает карьеру. Мы не здороваемся с ним за руку: у нас как-то не сложилась такая форма приветствия. Не уверен даже, что мы с ним вообще друзья. Впрочем, я всегда держусь несколько в стороне от любой компании, поэтому мне трудно об этом судить. Но если хотите, мы уважаем друг друга.

– Спасибо, что приехали, – говорит Брэдли.

Я киваю, глядя на его подвернутые джинсы и черные рабочие башмаки, идеально подходящие, чтобы пробираться сквозь кровь и дерьмо на месте преступления.

– Вы на чем добирались… на тракторе? – спрашиваю я.

Бен не смеется, что характерно для него, – редко встретишь столь бесстрастного человека. Но это совсем не значит, что он лишен чувства юмора.

– Ну что, Рамон, было время осмотреться? – тихо говорит Бен.

Меня зовут вовсе не Рамон, и он это знает. Но Брэдли также известно, что до недавнего времени я работал в одном из наиболее засекреченных подразделений разведывательных служб США. Поэтому я догадываюсь, что он имеет в виду Рамона Гарсию, агента ФБР, который прибег к невероятным ухищрениям, чтобы скрыть свою личность, когда продавал государственные секреты русским. При этом Гарсия оставил отпечатки пальцев на всех мешках для мусора, в которых выносил украденные документы. Рамон, несомненно, был самым некомпетентным тайным агентом в истории. Как я уже сказал, Бен иногда любит пошутить.

– Да, осмотрелся немного, – отвечаю я. – Что удалось выяснить о женщине, жившей в этой трущобе? Она ведь главная подозреваемая?

Бен прекрасно владеет собой, но сейчас в его глазах невольно отражается изумление: «Какая еще женщина?!»

«Превосходно, – думаю я. – Рамон наносит ответный удар».

И все-таки Брэдли – невозмутимый коп.

– Это интересно, Рамон, – говорит он, пытаясь догадаться, действительно ли я напал на след или только его разыгрываю. – Почему вы так решили?

Я указываю на блок из шести банок пива и на пакет молока в холодильнике:

– Разве мужчины так поступают? Они держат пиво в холодильнике, скорее уж молоку позволят испортиться. А взгляните на дивиди – сплошь романтические комедии, ни одного боевика. Пройдите по комнатам и посмотрите, многие ли парни в этой трущобе предусмотрительно вкладывают полиэтиленовый пакет в мусорную корзину. Здесь это не принято – так делают только женщины, за кого бы они себя ни выдавали.

Бен мысленно взвешивает сказанное, не сводя с меня глаз, но согласен он или нет, понять невозможно. Прежде чем я успеваю спросить его об этом, из-за пожарных бочек с маркировкой «Химическая опасность» появляются два детектива – молодая женщина и ее столь же юный напарник – и останавливаются перед Брэдли.

– У нас есть кое-какая информация, Бен, – говорит женщина-полицейский. – Насчет обитательницы этого номера.

Брэдли спокойно кивает:

– Да, я в курсе, что это женщина. Расскажите мне о ней что-нибудь новенькое. Что вы узнали?

Я понимаю, что лейтенант берет их на пушку. Полицейские, открыв рот, изумленно взирают на него, пытаясь понять, откуда, черт возьми, Бену известно, что в комнате жила женщина. К утру миф об их боссе обрастет новыми деталями. Я наблюдаю эту сцену со стороны, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Ну и фрукт этот Брэдли!

Внезапно лейтенант смотрит на меня, и в первое мгновение мне кажется, что он вот-вот расхохочется. Ага, как бы не так, держи карман шире. Бен лишь чуть заметно подмигивает мне заспанным глазом и вновь обращает взор на двух молодых копов:

– А сами-то вы откуда знаете, что это женщина?

– Мы просмотрели записи в регистрационном журнале отеля, – отвечает детектив-мужчина по имени Коннор Норрис.

Брэдли внезапно проявляет беспокойство:

– Неужели нашли управляющего и заставили этого подонка открыть офис?

Норрис качает головой:

– Мы уже четыре раза выписывали ордер на его арест по делу о наркотиках, но, похоже, сейчас этот тип где-то на полпути в Мексику. Нет, просто Альварес, – он кивает в сторону напарницы, – выяснила, что выше этажом живет один парень, которого разыскивают за кражу со взломом.

Он неуверенно глядит на свою партнершу, не зная, стоит ли продолжать. Альварес пожимает плечами и в надежде, что все сойдет ей с рук, делает чистосердечное признание:

– Я пообещала взломщику, что его не станут сажать в тюрьму, если он окажет содействие полиции: вскроет замки в офисе управляющего так, чтобы все было шито-крыто.

Она смотрит на Брэдли, явно нервничая, как бы босс не наказал ее за самодеятельность.

Но лицо Бена остается невозмутимым, а голос звучит даже несколько мягче:

– И что дальше?

– Там было восемь замков, но он справился с ними меньше чем за минуту. Стоит ли удивляться, что в этом городе никогда нельзя быть уверенным в собственной безопасности?

Бен пропускает это заявление мимо ушей:

– Так что насчет обитательницы номера восемьдесят девять?

– Мы нашли квитанции. Она жила здесь больше года, – говорит Норрис. – Платила наличными, телефон у нее был отключен. И телевидения тоже никакого – ни обычного, ни кабельного. Явно не хотела привлекать к себе внимание.

Брэдли кивает и задает следующий вопрос:

– Когда соседи видели ее в последний раз?

– Дня три или четыре назад. Никто точно не помнит.

– Выходит, исчезла сразу же после убийства своей подружки, – бормочет лейтенант. – Обнаружили какие-нибудь документы?

Альварес роется в записях.

– Вот, есть две ксерокопии: водительское удостоверение, выданное во Флориде, и еще какой-то документ – похоже на студенческий билет без фотокарточки. Готова поклясться, что документы подлинные.

– Все же проверьте, – говорит Брэдли.

– Предлагаю поручить это Петерсену. – Норрис называет фамилию еще одного молодого детектива. – Он у нас дока в таких делах.

Брэдли согласно кивает и интересуется:

– А этот ваш взломщик или еще кто-нибудь был знаком с подозреваемой? Хоть что-то о ней известно?

Детективы дружно качают головой.

– Никто ее не знает. Соседи видели только, как она приходит и уходит, – отвечает Норрис. – На вид лет двадцать, высокая, если верить взломщику…

Брэдли возводит глаза к небу:

– Ну и какие еще приметы он вам назвал: две руки, две ноги, а сверху голова?

Норрис улыбается, но Альварес не до смеха. Девушка боится, что Брэдли накажет ее за то, что она заключила сделку с преступником. Если шеф собирается устроить головомойку, пусть уж не тянет кота за хвост, а сделает это поскорее. Однако Альварес – профессионал, она никак не может остаться в стороне и говорит:

– Со слов так называемой актрисы из номера сто четырнадцать, эта девчонка все время меняла внешность. Сегодня она вылитая Мэрилин Монро, а завтра уже – Мэрилин Мэнсон, иногда по нескольку раз на дню внешность меняла. Под кого она только не косила: Дрю Бэрримор, Бритни Спирс, Дейм Эдна, Джессика Лэнг…

– Вы это серьезно? – спрашивает Брэдли.

Юные копы дружно кивают и словно бы в подтверждение называют еще несколько имен.

– Представляю, какой шикарный у нас получится фоторобот, – вздыхает лейтенант, прекрасно понимая, что на этот раз все привычные пути расследования убийства для него закрыты. – Что-нибудь еще нарыли?

Они синхронно трясут головой и всем своим видом показывают: мол, мы и так сделали все, что могли.

– Похоже, придется собирать свидетельские показания по крупицам, так что, пожалуй, нам и взломщик сгодится…

Брэдли отпускает своих помощников и поворачивается ко мне: как видно, что-то страшно его беспокоит и он хочет это со мной обсудить.

– Приходилось вам когда-либо видеть что-нибудь подобное? – спрашивает лейтенант, натягивая пластиковые перчатки и снимая с полки в стенном шкафу металлическую коробку.

Она цвета хаки и настолько плоская, что я ее даже не заметил. Уже собираясь открыть коробку, Бен бросает мимолетный взгляд на Альварес и Норриса. Они идут к выходу, мимо пожарных, упаковывающих свои насосы с маркировкой «Химическая опасность».

– Эй, ребята! – кричит Брэдли. Они оборачиваются. – А ловко вы придумали насчет взломщика! Отличная работа, молодцы!

На лице Альварес отражается облегчение. Они, улыбаясь, поднимают руки в знак молчаливой признательности. Неудивительно, что подчиненные Брэдли боготворят его.

Теперь я более внимательно разглядываю металлическую коробку, похожую на маленький чемоданчик. Сбоку белой краской нанесен по трафарету серийный номер. Очевидно, это предмет из военного обихода, но я что-то не припоминаю, чтобы видел нечто подобное раньше.

– Набор полевого хирурга? – спрашиваю я без особой уверенности.

– Почти. Армейского стоматолога.

Лейтенант открывает коробку, демонстрируя уютно угнездившийся в пенопласте полный комплект зубоврачебных инструментов: щипцы для удаления, зонды, пинцеты для экстракции.

Я удивленно смотрю на Бена и спрашиваю:

– Она что, удалила жертве зубы?

– Причем абсолютно все. Мы не нашли ни одного: думаю, убийца выбросила их. Возможно, смыла в унитаз. Сейчас как раз вызвали сантехника, может быть, нам повезет.

– Зубы были удалены у живого человека или у трупа?

Бен понимает, к чему я клоню.

– Нет, жертву не пытали. Коронер и его помощники уверены: это сделали уже после смерти, чтобы личность убитой нельзя было идентифицировать. Именно поэтому я и попросил вас зайти: вспомнил, что в вашей книге есть информация о случаях удаления зубов в домашних условиях после убийства. Скажите, бывало ли такое в США? Я надеялся, что, возможно…

– Нет, я сталкивался с этим один-единственный раз. Это было в Швеции. Один парень использовал хирургический молоток, чтобы удалить зубные мосты и челюсть жертвы. Но пинцеты… Никогда не слышал ни о чем подобном.

– Что ж, теперь у нас имеется прецедент, – замечает Бен.

– Это вдохновляет. Поступательное движение цивилизации.

Несмотря на ужас, охвативший меня из-за вопиющей жестокости содеянного, должен признать, что убийца вызывает даже своего рода уважение: нелегкое дело – удалить тридцать два зуба у трупа. Похоже, преступница наша задалась целью совершить идеальное убийство и основательно подготовилась. Небось считает, что за решетку попадают лишь те, кто не продумал все как следует.

Я указываю на металлическую коробку:

– А где простой человек может раздобыть такой набор?

Бен пожимает плечами:

– Да где угодно. Я позвонил другу в Пентагон, он порылся в архивах и выяснил: в армии был излишек в сорок тысяч таких наборов, многие из них в последние несколько лет поступили в продажу – знаете, есть такие магазины товаров, необходимых для выживания в экстремальных условиях. Мы, конечно, постараемся отследить покупателей, но, сами понимаете, на это надежда слабая. Да и вообще…

Голос Бена смолкает, теряется в лабиринте, по которому блуждает его взгляд: он шарит по комнате в надежде отыскать хоть какую-нибудь зацепку.

– Мы имеем жертву без лица и без зубов, – говорит он тихо. – У нас нет никаких свидетелей, и, что самое худшее, мы даже приблизительно не представляем себе, каковы мотивы преступления. Вы у нас крупнейший специалист по разгадыванию шарад. Скажите честно, каковы, по-вашему, шансы на успех при столь невыгодных исходных условиях?

– Шансы? Приблизительно такие же, как в лотерее. Знаете, когда я только вошел в комнату, первая мысль была: тут явно орудовал любитель, очередной наркоман или сексуальный извращенец. Однако, приглядевшись внимательнее, понял: лишь пару раз в жизни я встречал столь мастерски выполненное убийство.

Тут мне приходится рассказать Брэдли об антисептическом спрее.

– Спасибо, вы меня очень ободрили, – иронически хмыкает Бен, машинально потирая указательный палец о большой.

По опыту знаю: это верная примета, что ему хочется сунуть в рот сигарету. Лейтенант рассказывал мне, что бросил курить еще в девяностые годы, но с тех пор ему миллион раз приходило в голову, что сигаретка не помешала бы. И сейчас как раз такой случай.

– Знаете, в чем моя проблема? – спрашивает Бен. – Как однажды сказала Марси, – (Марси – это его жена), – я принимаю слишком близко к сердцу чужие несчастья. Начинаю воображать себя единственным другом каждой очередной жертвы преступления.

– Становитесь их защитником?

– Вот-вот, именно это слово она употребила. Я, сами знаете, далеко не подарок, но Марси говорит, что есть у меня одно качество, которое ей по-настоящему нравится: я никогда не бросаю друга в беде.

Защитник мертвых, думаю я. Бывают вещи и похуже. Хотелось бы чем-нибудь помочь Брэдли, но я лицо неофициальное и это преступление не расследую. Я вышел в отставку, хотя мне нет еще и сорока.

В комнату быстро входит техник-криминалист и кричит:

– Бен!

Брэдли оборачивается:

– Ну?

– В подвале, – говорит вошедший с азиатским акцентом.

Глава 4

Три техника в рабочих комбинезонах разломали старую кирпичную стену. Несмотря на маски, они едва не задохнулись от зловония, распространявшегося из образовавшегося пролома. Техники не нашли там труп: гниющая плоть имеет весьма специфический запах, а в данном случае они столкнулись всего лишь с прохудившейся канализацией, плесенью и дерьмом сотен поколений крыс.

Брэдли пробирается через несколько грязных подвалов и останавливается в резком свете ламп, выхватывающих из тьмы обрушенную стену. Я вместе с криминалистами тащусь за ним следом и подхожу как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот азиат, китаец с американским паспортом, которого все по вполне очевидной причине зовут Брюсом, включает портативный фонарь, ярко освещающий вновь открывшееся пространство.

Да там, внутри, настоящий лабиринт канализационных труб. Брюс объясняет: после того как его люди, разломав ванную в номере 89, ничего не обнаружили в изгибах труб, они пошли дальше. Взяв у криминалистов капсулу быстродействующей краски «блу би», они смешали ее с пинтой воды и влили в отводную трубу.

Через пять минут ток жидкости сильно замедлился, и стало понятно, что где-то между подвалом и номером 89 – засор. Именно там, в сплетении труб и самовольных отводов от них, у стены, их и ждала находка, которую Брюс сейчас хочет продемонстрировать лейтенанту.

– Скажите мне только: это зубы? – интересуется Брэдли. – Она смыла их в канализацию?

Брюс качает головой и освещает фонарем кашу из обуглившейся бумаги, обнаруженную в прямоугольном отводе трубы.

– Эта труба выходит прямиком из восемьдесят девятого номера, мы проверяли, – говорит Брюс, показывая на кашеобразную массу. – Что бы там ни было, это сначала сожгли, а потом спустили в сортир. Убийца поступила разумно, хотя она вряд ли задумывалась, что нарушает правила эксплуатации сантехники.

С помощью пинцета Брэдли начинает раздвигать слежавшуюся массу.

– Клочки от квитанций, уголок проездного на метро, билет в кино, – сообщает он присутствующим. – Похоже, преступница делала напоследок генеральную уборку, избавлялась от всего лишнего. – Он тщательно отделяет друг от друга кусочки горелой бумаги. – Список покупок – может пригодиться для сличения почерков, если мы когда-нибудь найдем с чем сравнивать…

Он замолкает, разглядывая обрывок бумаги, который обгорел чуть меньше, чем другие.

– Семь цифр, написанных от руки: девять, ноль, два, пять, два, три, четыре. Перечень неполный: остальное сгорело.

Брэдли показывает клочок бумаги всей группе, но я знаю, что находка предназначается главным образом мне: в разведывательном управления я числился криптографом. Семь написанных от руки, с трудом читаемых цифр. Они могут означать все, что угодно, но у меня есть некоторый опыт: на предыдущей работе постоянно приходилось иметь дело с фрагментами, поэтому я не спешу просто выбросить находку.

Высказывается множество предположений относительно того, что могут означать эти цифры: номер банковского счета или кредитной карты, почтовый индекс, мобильный или междугородный телефон. Альварес заявляет, что последнее точно отпадает: нет такого междугородного телефонного кода – 902. И я склонен с ней согласиться.

– В США действительно нет, но мы подключены к канадской телефонной системе, – возражает девушке Петерсен, молодой детектив с прекрасной спортивной фигурой; ему бы в футбол играть, нападающим. – Девятьсот два – это Новая Шотландия. Я точно знаю, у моего деда была там ферма.

Брэдли молчит: он глядит на меня, ожидая услышать мое мнение. Исходя из горького опыта, я взял за правило помалкивать, если до конца не уверен, поэтому только пожимаю плечами. Это означает, что Брэдли и все остальные продолжат свою работу.

О чем я на самом деле думаю, так это о настенном календаре. Он беспокоит меня с тех пор, как я его увидел. Если верить ярлычку на обороте, календарь был куплен в элитном книжном магазине «Риццоли» и стоит сорок баксов. Не правда ли, дороговато для вещи, благодаря которой можно узнать дату, и только? Судя по всему, убийца – женщина с претензиями: мне пришло в голову, что для нее был важен не сам календарь, но, возможно, ее интересовали изображенные на нем античные достопримечательности.

Большей частью мне пришлось работать в Европе, и хотя я давненько не путешествовал так далеко на восток, но почти уверен, что первые две цифры – международный телефонный код Турции. А что касается достопримечательностей, достаточно провести там всего один день, чтобы понять: в этой стране больше древнегреческих и римских руин, чем где-нибудь еще на свете. Если 90 – код страны, то, возможно, последующие цифры означают код города и начало местного телефонного номера. Никем не замеченный, я направляюсь в самый тихий уголок подвала и звоню по мобильному в телефонную компанию «Веризон», чтобы проверить свои предположения.

В ожидании ответа я смотрю на часы и с изумлением вижу, что вот-вот рассветет. Прошло уже десять часов с тех пор, как швейцар, проверяя, почему отключилось электричество в соседнем помещении, отпер номер 89, чтобы получить доступ к проводке. Неудивительно, что все выглядят такими уставшими.

Наконец мне удается дозвониться до справочной службы «Веризона», и женщина с сильным акцентом (очевидно, из центра обработки вызовов в Мумбаи) подтверждает, что 90 – действительно международный телефонный код Турции.

– А двести пятьдесят два? Это код региона?

– Да, это провинция… она, кажется, называется Мугла. – Женщина старается правильно выговорить незнакомое слово.

Провинция Мугла? Это название ничего мне не говорит… Турция – большая страна, намного больше Техаса, ее население превышает семьдесят миллионов человек.

Я начинаю благодарить сотрудницу телефонной компании, собираясь уже повесить трубку, и тут она добавляет:

– Не знаю, поможет ли это вам, но здесь сказано, что Бодрум, один из главных городов данной провинции, находится на берегу Эгейского моря.

Бодрум? Это слово вызывает дрожь во всем моем теле и испуг, который, казалось бы, за долгие годы должен был исчезнуть без следа. «Бодрум» – говорит телефонистка, и волна выносит название этого города на берег, как обломки далекого кораблекрушения.

– В самом деле? – спокойно отвечаю я, лихорадочно пытаясь привести мысли в порядок. И тогда та часть моего мозга, которая отвечает за настоящее, подсказывает, что я приглашен на это расследование всего лишь в качестве гостя. Я испытываю облегчение. Не хочу больше иметь никакого отношения к этому уголку мира.

Возвращаюсь в номер 89. Брэдли замечает меня, и я говорю, что на этом клочке бумаги действительно записан междугородный телефонный номер, но Канада здесь ни при чем. Я объясняю ему про календарь. Бен говорит, что тоже с самого начала обратил на него внимание.

– Бодрум? Где это? – спрашивает он.

– Вам придется выяснить все более подробно. Это в Турции, один из самых модных в мире летних курортов.

– А как насчет Кони-Айленда? – интересуется он с непроницаемым лицом.

– О вкусах не спорят, – отвечаю я и начинаю расписывать ему Бодрум: гавань, забитая экстравагантными яхтами; элегантные виллы; маленькая мечеть, скрытая в горах; кафе с экзотическими названиями вроде «Меццалуна» и «Оксиджен», где подают капучино за десять долларов и где кипят бурные страсти.

– Вы бывали там? – спрашивает Брэдли.

Я отрицательно качаю головой: есть вещи, о которых правительство не позволяет мне говорить. И меняю тему разговора:

– Интересно, зачем ей вдруг понадобилось звонить в Бодрум?

Брэдли пожимает плечами, не желая пока ломать над этим голову. Он занят другими мыслями.

– Тот высокий парень и впрямь спец по документам, – сообщает он, указывая на Петерсена, стоящего в другой половине комнаты. – Альварес думала, что нашла в кабинете управляющего ксерокопию студенческого билета. А знаете, что это оказалось на самом деле? Читательский билет нью-йоркской библиотеки. Имя, конечно, вымышленное.

– Прекрасно, – говорю я без особого интереса. – Выходит, убийца-то наша – интеллектуалка.

– Не совсем, – отвечает он. – По базе данных библиотеки я выяснил, что за целый год она взяла там всего одну книгу. – Лейтенант делает эффектную паузу и смотрит на меня в упор. – И книга эта написана вами.

Я встречаю его взгляд, не зная, что сказать в ответ. Вот так поворот!

– Убийца читала мою книгу? – наконец удается выдавить мне.

– Не просто читала, я бы сказал, изучала, – отвечает он. – Вы сами говорили, что редко сталкивались со столь профессиональной работой. Теперь мы знаем объяснение: отсутствие зубов, антисептический спрей – обо всем этом говорится в опубликованной вами работе.

Моя голова непроизвольно дергается, словно книга обрушивается на меня всем своим весом.

– Злоумышленница черпала информацию из описанных там расследований, используя мой труд в качестве пособия, как убить человека и скрыть следы преступления?

– Именно так, – подтверждает Брэдли и широко улыбается, что случается с ним крайне редко. – Поздравляю: теперь мне придется охотиться за вами как за своего рода доверенным лицом убийцы.

Глава 5

По правде говоря, моя книга по современной технике расследования преступлений получилась довольно невразумительной: я бы сказал, то было нечто бросающее вызов всем опубликованным прежде теориям. Большинство читателей, однажды отложив этот опус в сторону, вряд ли захотят когда-либо снова взяться за него.

Но в узком кругу профессионалов, на которых мое сочинение и было рассчитано, оно произвело эффект разорвавшейся бомбы. Факты, изложенные в книге, балансировали на грани правдоподобия, хотя я и ссылался постоянно на достижения науки и передовые технологии. Но при более близком знакомстве даже самые закоренелые скептики избавлялись от сомнений: в каждом описанном мною деле содержались мельчайшие детали, тщательно излагались все обстоятельства и мотивы, которые и позволяют хорошему следователю отделить истинное от ложного.

На следующий день после выхода книги в свет в закрытом мирке высококлассных специалистов поднялся целый шквал вопросов. Проклятье, каким образом этот никому не известный писака получил информацию о столь необычных делах? (Я, разумеется, изменил имена, чтобы не дискредитировать обвиняемых, но все равно мои отчеты напоминали сообщения, полученные с другой планеты.) И самое главное: кто же на самом деле автор, черт побери?

Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал правду. В силу специфики своей бывшей работы я имел больше врагов, чем мог себе даже представить, и не желал однажды, включив двигатель машины, превратиться в горстку космической пыли, кружащейся вокруг Луны. А потому решил подстраховаться, воспользовавшись чужим именем. Если кто-то из читателей захочет разжиться информацией о так называемом авторе, единственное, что он обнаружит: этот человек недавно умер в Чикаго.

Одно могу сказать точно: я писал эту книгу не ради славы или денег, а потому, что успешно распутывал преступления, совершенные людьми, работавшими на пределе, которого может достичь человеческая изобретательность. И надеялся, что техника, которую я впервые применил, окажется полезной для других следователей. Видите ли, в душе я по-прежнему молод и верю, что впереди меня ожидает другая, настоящая жизнь. Я думал, что это сочинение станет неким итогом, своего рода прощанием с прошлым.

На протяжении почти целого десятилетия я был сотрудником одного тщательно засекреченного подразделения разведслужб США. Нашу работу столь филигранно скрывали от посторонних глаз, что лишь очень и очень немногие вообще знали о существовании этой организации. Управление наше было призвано не только контролировать разведывательное сообщество страны, но, более того, быть своего рода тайным департаментом внутренних дел всего мира. В каком-то смысле мы уподобились средневековым крысоловам.

Хотя многие сотрудники двадцати шести официально признанных и восьми безымянных американских разведывательных организаций засекречены, не будет преувеличением заявить, что в орбиту нашего наблюдения входило более ста тысяч человек. Мы имели дело с самыми разнообразными преступлениями: государственными изменами и коррупцией, убийствами и изнасилованиями, торговлей наркотиками и кражами. Маленькое уточнение: те преступники, которыми мы занимались, были самыми умными и изощренными в мире.

Управление, которому поручили эту чрезвычайно важную и секретную миссию, было учреждено еще Джоном Кеннеди в самом начале его правления. После сенсационного скандала в ЦРУ, подробности которого до сих пор не обнародованы, президент пришел к выводу, что разведывательное сообщество ничуть не меньше (если даже не больше) подвержено человеческим слабостям, чем все население в целом.

По-хорошему в нормальных условиях эту функцию следовало бы возложить на Федеральное бюро расследований: пусть бы оно действовало как независимый расследователь. Однако при Джоне Эдгаре Гувере, бывшем его директором на протяжении почти полувека, с 1924 по 1972-й год, ФБР утратило последние черты нормальности. И предоставить ему полномочия слежки за секретными агентами было все равно что подарить Саддаму Хусейну завод по производству оружия. Вот почему Джон Кеннеди и его брат создали специальное управление, наделенное беспрецедентной властью. В соответствии с особым правительственным циркуляром оно стало одной из трех организаций, которые отчитывались о проделанной работе непосредственно президенту, минуя конгресс. Не трудитесь спрашивать про две другие: я не стану вам ничего рассказывать, поскольку не собираюсь выдавать государственные тайны.

Эти организации с высшей степенью допуска к государственным секретам существуют словно бы в вакууме. Поначалу все дружно поносили новое управление вместе с его высокой миссией, а потом пришли в восторг, увидев, какое мастерство проявили сотрудники этой организации, фигурировавшей везде под кодовым названием «Одиннадцатая воздушно-десантная дивизия» или «Кавалерия». Мало кто ожидал, что начинание окажется успешным, но вскоре репутация нового управления настолько возросла, что злопыхатели прикусили язычок.

Постепенно разведывательное сообщество стало упоминать о «Дивизии» (так все сокращенно называли между собой особое управление) с ноткой почтительности. На нее работали многие блестящие умы, и я говорю об этом вовсе не из тщеславия. Людей со средними способностями туда просто не брали: ведь порой мишенью «Дивизии» становились супермегапрофессионалы, непревзойденные мастера секретных операций. Долгие годы тренировок научили этих мужчин и женщин искусству филигранно лгать и уходить от прямого ответа, получать желаемое и исчезать без следа, не оставляя ни единой улики. Так что, сами понимаете, те, кто их выслеживал, должны были проделывать все это еще лучше. Сотрудники особого управления, эти охотники, которым приходилось всегда опережать свою добычу на один шаг, постоянно испытывали страшное, временами почти невыносимое напряжение. Неудивительно, что «Дивизия» лидировала по количеству самоубийств среди правительственных организаций – это вам не на почте служить.

Меня рекрутировали в элитные ряды «Дивизии» – да так, что я этого даже не понял, – еще во время учебы в Гарварде. В университет для беседы с наиболее перспективными выпускниками прибыла представительница этого управления – приятная женщина с красивыми ногами, в поразительно короткой юбке. Впрочем, она представилась вице-президентом корпорации РЭНД[2].

Я изучал медицину в течение трех лет и специализировался на фармакологии наркотических средств, занимаясь этим предметом по-настоящему усердно. С понедельника по пятницу я постигал науку в теории, а в выходные приобретал практический опыт. Помню, как однажды, начитавшись справочников, я столь успешно симулировал симптомы фибромиалгии, что без труда получил от врача в Бостоне вожделенный рецепт на наркотический обезболивающий препарат.

А потом, в один прекрасный день, на меня вдруг снизошло озарение. Думаю, сказать так не будет преувеличением. Я сидел за письменным столом, изучая действительные и воображаемые болезни пациентов, за которыми потихоньку наблюдал, когда они заходили, дождавшись своей очереди в приемной. И вдруг понял, что меня интересуют вовсе не жалобы людей, а мотивы, которые этими людьми движут.

Я бросил медицину, поступил на психологический факультет и окончил его magna cum laude[3]. Даже хотел было заняться написанием диссертации.

Когда университет остался позади, леди в короткой юбке предложила мне жалованье, вдвое превышающее начальный оклад большинства служащих, а также безграничные возможности для исследований и заманчивые перспективы карьерного роста. В результате я на протяжении шести месяцев писал отчеты, которые, похоже, никто не читал, составлял опросные листы, которые так никто и не заполнил, пока наконец не обнаружил, что работаю вовсе не на корпорацию РЭНД. Все это время за мной наблюдали, прослушивали мои телефонные разговоры, оценивали и проверяли. Внезапно мисс Короткая Юбка безвозвратно исчезла.

Вместо нее появились двое мужчин, весьма жестких и решительных, – я никогда не встречал их до этого и ни разу не видел после. Они привезли меня в укромную комнатку в неприметном здании, которое находилось в промышленной зоне, немного севернее штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния. После того как я подписал кучу документов, запрещающих разглашать полученную информацию, незнакомцы объявили, что мою кандидатуру рассматривают в качестве сотрудника особой разведывательной службы, сообщить название которой они категорически отказались.

Я изумленно уставился на обоих и выразил недоумение, с какой стати мною вообще заинтересовались в разведке. Хотя, честно говоря, уже знал ответ: я идеально подходил для роли тайного агента, поскольку был умен, одинок и имел некий скрытый душевный изъян.

Ни сестер, ни братьев у меня не было. Что касается родителей, то мой отец бросил мать, когда она еще была беременна, и с тех пор больше не появлялся. Несколькими годами позже маму убили в спальне нашей квартиры на окраине Детройта. Как я уже упоминал, это одно из мест, которое я не забуду до конца жизни.

Я попал в приют, а через некоторое время меня усыновили, но отношения с приемными родителями так и не сложились. Они жили в Гринвиче, штат Коннектикут, имели двадцать акров вылизанных лужаек и тихий, уютный дом, могли оплатить обучение в самой лучшей школе. Со стороны казалось, что у нас полноценная семья, – по крайней мере, Билл и Грейс Мердок сделали все, что было в их силах. Но я так и не смог стать для них родным сыном, о котором они мечтали.

Ребенок без родителей учится выживать: он рано овладевает искусством скрывать свои чувства, а если боль становится невыносимой, создает убежище в собственной душе и прячется там. Чисто внешне я стремился быть таким, каким меня, вероятно, хотели видеть Билл и Грейс, но в конце концов стал чужим для них обоих.

Сидя в той комнате неподалеку от штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли, я понял, что, годами скрывая свое истинное обличье и старательно маскируя чувства, прошел хороший тренинг и теперь идеально подхожу для мира спецслужб.

Впоследствии, путешествуя по свету под двумя десятками разных имен, я убедился, что самые лучшие известные мне тайные агенты научились жить двойной жизнью задолго до того, как их взяли на работу в соответствующие подразделения.

Спецслужбы нанимали людей, ушедших в себя, чтобы спрятаться от враждебного гомофобного мира, тайных прелюбодеев, норовящих ускользнуть от опостылевших законных супруг, поклонников азартных игр и рабов дурных привычек, алкоголиков и извращенцев. Какое бы тайное бремя ни несли эти люди, они умели заставить окружающих питать иллюзии на их счет. А от этого был всего один шаг до того, чтобы надеть чужую личину и послужить своему правительству.

Думаю, те двое в штатском почувствовали во мне нечто подобное. Они задали мне массу вопросов и под конец поинтересовались, какие наркотики мне доводилось пробовать.

Я решил стоять насмерть: упорно отрицал даже мимолетное знакомство с наркотиками, благо никогда не вел безалаберного образа жизни, который обычно сопутствует их употреблению. Я уверял собеседников, что, мол, жил затворником, следуя собственным правилам: если и выходил куда прошвырнуться, то всегда в одиночку; в барах и клубах употреблять зелье не пробовал, а уж пытаться купить дурь самому – такого у меня и в мыслях не было.

И представьте, это прокатило: представители спецслужб при всем желании не могли бы опровергнуть мои слова, поскольку я всегда действовал очень осторожно и меня ни разу не арестовывали и не допрашивали по поводу наркотиков. Так или иначе, поскольку я уже имел успешный опыт тайной жизни, то был готов окунуться в другую ее разновидность. Когда мужчины, завершив беседу, встали и спросили, сколько мне нужно времени, чтобы обдумать их предложение, я тут же попросил ручку.

Вот так все и случилось: в той унылой комнате без окон я подписал заявление о приеме на службу в особое разведывательное подразделение и этим круто изменил свою судьбу. Откровенно говоря, не помню, возникли ли у меня тогда мысли о той цене, которую мне придется за это заплатить, и о простых человеческих радостях, которые мне никогда не суждено будет испытать или разделить.

Глава 6

После четырех лет тренировок – а нас обучали умению читать знаки, которых обычный человек попросту не заметит, и выживать в таких ситуациях, когда другие непременно погибнут, – я сильно продвинулся по служебной лестнице. Меня направили за границу, в Берлин, и через шесть месяцев я впервые убил человека.

С самого основания «Дивизии» операциями в Европе руководил один из главных ее агентов, штаб которого находился в Лондоне. Первым, кто занимал этот пост, был морской офицер высокого ранга, одержимый изучением истории морских баталий. Его прозвали Синим Адмиралом, а поскольку следующие командиры сплошь были людьми сухопутными и к флоту отношения не имели, прозвище это применительно к ним постепенно трансформировалось в Синего Всадника (как вы помните, одним из кодовых названий «Дивизии» было «Кавалерия»).

Когда я прибыл в Европу, тогдашний местный начальник проводил важнейшую операцию, и мало кто сомневался, что однажды он вернется в Вашингтон, чтобы возглавить «Дивизию». Все наперебой старались заслужить его одобрение, надеясь, что наиболее преуспевающих сотрудников он повысит в должности и возьмет с собой.

Из Берлина меня направили в Москву. Было начало августа: самое худшее время, невыносимо жаркий месяц в этом ужасном городе. Мне поручили провести расследование: поступили сигналы о финансовых махинациях в местном отделении американских спецслужб. Деньги действительно куда-то пропали, но, копнув поглубже, я обнаружил нечто гораздо худшее: высокопоставленный офицер американской разведки специально прибыл в Москву, чтобы продать ФСБ (унаследовавшей от КГБ не только его функции, но и жестокость) информацию – сообщить имена наиболее ценных русских осведомителей.

Приехав поздно вечером в условленное место, я должен был действовать без промедления: на консультации с коллегами или на колебания времени у меня просто не было. Я догнал офицера-отступника и застрелил его, когда он шел на встречу со своим русским связным.

Синий Всадник был первым человеком, которого я убил в своей жизни. Случилось это на Красной площади, продуваемой горячим, злым, зарождающимся в степях воющим ветром, несущим запахи Азии и смрад предательства. Не знаю, можно ли этим гордиться, но я убил своего босса как настоящий профессионал, хотя был тогда совсем еще молодым и неопытным.

Я тайно проследовал за ним на южную оконечность площади, где крутилась детская карусель. Мне пришло в голову, что рев музыки, сопровождавшей работу аттракциона, поможет заглушить резкий звук пистолетного выстрела. Я хорошо знал этого человека и подошел к нему сбоку, он заметил меня только в последний момент.

На лице Синего Всадника возникла гримаса смущения, мгновенно сменившаяся испугом.

– Эдди, – сказал он.

Меня зовут вовсе не Эдди, но, как и все в нашем управлении, я сменил имя, впервые вступив на эту стезю. Так было легче: словно бы вовсе даже и не я вытворяю все это.

– Эдди, что вы здесь делаете? Возникли какие-то проблемы?

Он был южанином, и мне всегда нравился его акцент.

Я покачал головой.

– Высшая мера, – сказал я по-русски.

Мы оба прекрасно знали, что означает эта давняя формулировка КГБ: эвфемизм «высшая мера наказания» русские употребляют, когда собираются прострелить кому-нибудь затылок пулей крупного калибра.

Моя рука уже сжимала в кармане пистолет, компактный «ПСМ 5.45», по иронии судьбы советского производства, особую модель размером чуть больше зажигалки. Если положить его в карман пиджака (а на мне в тот день был хорошо скроенный костюм), появится лишь едва заметная складка. Я увидел панику в глазах Синего Всадника. Взгляд его метнулся в сторону крутящихся на карусели детишек: возможно, он вспомнил двух собственных малышек, недоумевая, почему дело зашло так далеко.

Не вынимая руки из кармана, я нажал на курок, выпустив пулю со стальным сердечником, способную прострелить тридцать слоев кевлара и титановую пластину толщиной в полдюйма на пуленепробиваемом жилете, который, как я предполагал, носил Синий Всадник.

Из-за шума карусели никто не услышал звука выстрела.

Пуля, вошедшая предателю в грудь, попала прямо в сердце, убив его мгновенно, как и было задумано. Я протянул руку, чтобы подхватить труп, и вытер пот со лба Синего Всадника – одним словом, вел себя так, словно мой компаньон просто потерял сознание от жары.

Я подтащил его к свободному пластиковому стулу под колыхающимся тентом и, запинаясь, обратился по-русски к кучке мамаш, наблюдавших за своими чадами с расстояния в десять ярдов. Показав на небо, я пожаловался на невыносимо жаркую погоду.

Женщины заулыбались, втайне довольные: вновь подтвердилось, что славяне сильные, а американцы – слабаки.

– Да, действительно, жара ужасная, – сочувственно закивали они.

Сняв со своего бывшего шефа пиджак, я прикрыл окровавленную дыру у него в груди. После чего, вновь обратившись к мамашам, сообщил им, что отойду на минутку: нужно поймать такси.

Они понимающе кивнули, более озабоченные своими детишками на карусели, нежели моими манипуляциями. Вряд ли кто-нибудь из них заметил, что я, поспешно направляясь в сторону Кремлевского проспекта, где можно было поймать такси, прихватил с собой портфель своего спутника, не говоря уже о его бумажнике.

Думаю, женщины увидели струйку крови, сочившуюся из уголка его рта, и вызвали полицию, только когда я был уже за несколько миль от Красной площади и входил в свой гостиничный номер. У меня не было возможности порыться в карманах убитого, поэтому установить его личность большого труда не составило.

Посещая дом Синего Всадника в Лондоне, я, случалось, оставался на обед и не раз играл с его дочками, девочками младшего школьного возраста. Поэтому, приблизительно прикинув, через какое время в доме моего бывшего босса в Хэмпстеде зазвонит телефон и близким сообщат, что отец семейства мертв, я ясно представил, что будет дальше. По собственному печальному опыту, полученному в раннем детстве, я лучше многих знал, как воспримет эту новость ребенок: волна недоверия, упорное нежелание понимать, что смерть – это навсегда и уже ничего исправить невозможно, приступ паники, разверзшаяся пропасть отчаяния, ужасное чувство, что тебя бросили. Как ни пытался я выкинуть из головы эту сцену, красочная картинка прокручивалась у меня в мозгу снова и снова: мои собственные эмоции полностью накладывались на образы дочек Синего Всадника.

Присев на кровать, я сломал замок на его портфеле. И обнаружил внутри лишь один-единственный предмет, заслуживающий интереса, – компакт-диск с портретом канадской певицы Шанайи Твейн на обложке. Я вставил его в дисковод ноутбука и запустил специальную программу. В оцифрованной музыке были спрятаны засекреченные файлы с фамилиями девятнадцати русских, передающих нам секреты. Если бы Всадник доставил этот диск по назначению, никто из них не смог бы избежать высшей меры.

Просматривая файлы с персональными данными этих девятнадцати человек, я начал подсчитывать имена русских детей, которые мне встречались. Сам не заметил, как подвел баланс: четырнадцать русских мальчиков и девочек против двух дочерей Всадника. Как говорится, цифры говорили сами за себя. Однако русские имена были для меня чистой воды абстракцией, тогда как дети моего бывшего босса стояли перед глазами как живые.

Я взял пиджак, повесил на плечо ту же сумку, что и в предыдущий вечер, сунул в карман «ПСМ 5.45» и направился на детскую площадку в парк имени Горького. Изучив информацию на диске, я узнал, что супруги некоторых наших русских информаторов любят гулять там с детьми. Сидя на скамейке, я по описаниям установил личности девяти женщин, чьи чада строили замки из песка на импровизированном пляже.

Я подошел ближе и принялся рассматривать смеющихся ребятишек. Сомневаюсь, что они заметили незнакомца в пиджаке с прожженным насквозь карманом, разглядывающего их через ограду. Пусть же у этих малышей будет больше безоблачных летних дней, чем у меня в детстве. Их незнакомые русские имена воплотились теперь для меня в плоть и кровь. Может, это прозвучит наивно, но мне вдруг пришло в голову: подарив им спокойное существование, я лишил покоя себя самого.

Успокоившись немного, но чувствуя себя постаревшим на несколько лет, я отправился на стоянку такси. Несколькими часами ранее, вернувшись после убийства Синего Всадника обратно в гостиничный номер, я сделал оттуда зашифрованный звонок в Вашингтон и теперь знал, что специальный самолет ЦРУ, якобы принадлежащий компании «Дженерал моторс» и совершающий рейсы под видом реактивного лайнера бизнес-авиации, уже вылетел в московский аэропорт Шереметьево, чтобы забрать меня.

Я был не на шутку обеспокоен, что русские уже вычислили убийцу, поэтому дорога до аэропорта показалась мне самым долгим путешествием в моей жизни. На борт самолета я поднялся, испытывая сильное чувство облегчения. Однако моя бурная радость длилась не более двенадцати секунд. Внутри меня ждали четыре вооруженных человека, которые отказались назвать себя, но внешне сильно смахивали на спецназовцев.

Они предъявили мне документ, из которого следовало, что, поскольку я обвиняюсь в убийстве, в отношении меня будет проведено расследование, причем не кем-нибудь, но особой, высшей инстанцией разведывательного сообщества, занимающейся так называемыми критическими случаями. Старший группы сказал, что мы летим в США.

Затем он объявил, что я арестован, и зачитал мне мои права.

Глава 7

Я догадался, что мы пролетаем над Монтаной. Когда я взглянул в иллюминатор, очертания гор подсказали мне: мы где-то на северо-западе. Никаких других признаков, по которым можно было установить наше местонахождение, я не обнаружил: аэродромы тщательно замаскированы, поблизости виднеются лишь скопления каких-то непонятных бункеров, дюжина ангаров и бесконечные проволочные ограждения под током.

Мы летели всю ночь, и, когда садились на рассвете, я пребывал в дурном расположении духа. У меня было достаточно времени, чтобы прокрутить в голове все случившееся, но с каждой остававшейся позади милей мои сомнения только росли. А что, если компакт-диск с Шанайей Твейн – фальшивка и кто-то обманул Всадника? Может быть, другое подразделение использовало его, чтобы подсунуть противнику ложные сведения? Вдруг это была спецоперация, целью которой являлся вброс дезинформации, а я просто-напросто ничего не знал? Что тогда? Те, кто будет проводить расследование, могут заявить, что компакт-диск на самом деле принадлежит мне, а Всадник разоблачил меня как предателя. Тогда станет понятно, почему я решил немедленно, ни с кем не проконсультировавшись, убить его.

Я все глубже погружался в лабиринт сомнений, когда дюжие спецназовцы торопливо вывели меня из самолета и посадили во внедорожник с тонированными стеклами. Дверцы закрылись автоматически, и я заметил, что ручки внутри отсутствовали. Вот уже пять лет минуло с тех пор, как я присоединился к миру спецслужб, и теперь после трех безумных дней в Москве моя жизнь была поставлена на карту.

Два часа мы ехали вдоль проволочного ограждения, пока не остановились у располагавшегося на отшибе длинного одноэтажного здания, окруженного лужайкой с выгоревшей на солнце травой.

Мои передвижения ограничили двумя маленькими комнатками, строго-настрого запретив общаться с кем-либо, кроме сотрудников, которые должны были меня допрашивать. Я знал, что в другом крыле дома несколько бригад криминалистов скрупулезно изучают мою жизнь (как, впрочем, и жизнь Всадника), пытаясь обнаружить истину. Процедура допросов была мне известна, однако понятно, что практические занятия в разведшколе не идут ни в какое сравнение с реальностью, когда тебя берут в оборот враждебно настроенные следователи.

Четыре бригады работали посменно, и я должен признать, что женская группа была лучше остальных (или хуже – все зависит от того, как посмотреть). Самая фигуристая из дам, по-видимому, полагала, что если она расстегнет верхние пуговицы блузки да еще наклонится вперед, то это каким-то образом поможет ей приблизиться к истине. Я называл ее про себя мисс Чудо-Лифчик. Через несколько лет тот же метод допроса, правда с бульшим эффектом, был применен к мусульманским заключенным в тюрьме на военно-морской базе США в заливе Гуантанамо.

Я разгадал ее тактику – напоминание о мире, по которому ты тоскуешь, о мире удовольствий, бесконечно далеком и желанном. Хочешь вновь вернуться туда? Ну что ж, тогда все, что от тебя требуется, – сотрудничество. И должен сказать, этот метод работает. Когда день и ночь из тебя выколачивают подробности и бесконечно ловят на несоответствиях, это надоедает до чертиков. Через какие-нибудь пару недель начинаешь отчаянно тосковать и мечтаешь очутиться где угодно, но только не здесь.

И вот однажды (дело было поздно ночью, после двенадцатичасового беспрерывного допроса) я спросил у красотки:

– Вы хотите сказать, что я все это спланировал заранее: убить его на окраине Красной площади? В Москве, на Красной площади?! Зачем мне было это делать?

– Признаю, что это глупо, – спокойно заметила она.

– И откуда вас только понабрали, с такими сиськами?! – не выдержав, заорал я.

Я впервые повысил голос, и это было ошибкой: ведь за допросами через скрытую камеру наблюдала целая команда аналитиков и психологов. Теперь они будут знать, что по-настоящему меня достали.

Какое-то мгновение я надеялся, что мисс Чудо-Лифчик отплатит мне той же монетой, но она была настоящим профессионалом: голос дамы остался спокойным; мало того, она даже еще ближе наклонилась ко мне, пуговицы на блузке едва не расстегнулись.

– Они настоящие и выглядят так вовсе не благодаря бюстгальтеру, если это вас интересует. Какую мелодию играли на карусели?

Я с трудом сдержал ярость.

– Я вам уже говорил.

– Повторите.

– «Повеяло юностью». Не верите? Нет, серьезно, современная Россия – страна абсурда, у них там во всем полнейшая бессмыслица.

– Вы слышали эту песню раньше?

– Конечно слышал. Это же «Нирвана».

– Значит, на Красной площади, когда вы искали подходящее место…

– Ничего я не искал, у меня не было никакого плана, – тихо сказал я, ощутив боль в левом виске.

Когда меня наконец отпустили спать, я почувствовал, что мисс Чудо-Лифчик скоро добьется своего. Даже если ты уверен в собственной невиновности, все равно морально очень тяжело: постоянно помнишь, что ты заперт в четырех стенах, судорожно цепляешься за утраченную свободу и никому в целом свете нет до тебя дела.

На следующее утро, очень рано (я почему-то думал, что на дворе среда, хотя на самом деле была суббота – вот как им удалось дезориентировать меня во времени), дверь комнаты, где я спал, открылась, и надзиратель бросил на постель комплект чистой одежды. Впервые заговорив со мной, он предложил принять душ, обычно я умывался над тазиком в углу спальни. Этот прием я тоже хорошо знал – внушить мысль, что следователи начинают верить мне, вселить надежду. Но я уже достиг такой стадии, что не слишком заботился обо всяких там психологических тонкостях. Фрейд мог бы сказать в этом случае: «Иногда душ – это просто душ».

Надзиратель отпер дверь в находившуюся по соседству ванную и ушел. Все там было стерильно-белым, как в клинике: ванна, кафель, потолок. Правда, на стенах и потолке виднелись рым-болты, что наталкивало на мысль о куда более мрачном предназначении данного помещения, но сейчас меня это не заботило. Я побрился, разделся и наполнил ванну водой.

Чуть позже, уже вытираясь, я в полный рост увидел себя обнаженным в зеркале и замер от удивления: давненько я не смотрел на себя со стороны.

В общей сложности я провел на уединенном ранчо около трех недель и за это время потерял фунтов двадцать. Вид у меня был крайне изможденный, и мне показалось, что я сильно постарел. Несколько минут я рассматривал свое изображение в зеркале, словно это было окно в будущее. Уродливым я, впрочем, не выглядел: высокий рост, светлые, как будто пропитанные солью, пряди волос – выгорели на солнце.

Несколько лишних фунтов исчезло с талии и зада: я был в хорошей форме – не безупречно накачанный брюшной пресс тщеславной кинозвезды, а скорее подтянутость, которую дают ежедневные сорокаминутные занятия крав-маго`й. Если верить знающим людям, эта изобретенная в Израиле система рукопашного боя особенно популярна среди нью-йоркских наркодилеров, к северу от Сто сороковой улицы. Я всерьез увлекся крав-магой и не сомневался, что однажды, когда я буду одинок и доведен до полного отчаяния, она спасет мне жизнь.

Стоя перед зеркалом, я тщательно изучал человека, которого там видел, и размышлял, действительно ли он мне нравится. И вдруг подумал: а ведь не исключено, что мисс Чудо-Лифчик и ее подруги сейчас тоже рассматривают и оценивают меня. Ну и что, даже если это и так? Пожалуй, меня вряд ли взяли бы на главную мужскую роль в каком-нибудь порнофильме, но и стыдиться мне тоже было нечего. Тайное наблюдение за телом не так уж страшно. Гораздо хуже было другое: изучение мельчайших деталей моей жизни под микроскопом, бесконечные поиски свидетельств, которых не существовало, разрушающая душу убежденность следователей, что человек не может совершить какой-либо поступок просто потому, что считает его правильным.

Помнится, инструктор по крав-маге объяснял мне, в чем заключается главная ошибка, которую большинство людей совершают во время драки: они норовят посильнее ударить противника в голову и при этом неизбежно разбивают костяшки собственных пальцев. Вот почему настоящий профессионал сжимает кулак и бьет врага его краем, словно молотом по наковальне.

Такой удар, нанесенный достаточно подготовленным человеком (опять же если верить инструктору), имеет в точке приложения силу более четырех ньютонов. Можете представить себе, какой урон он наносит лицу противника. Или зеркалу: оно разбилось на куски, которые разлетелись по полу. Самое удивительное – стена за ним оказалась голой: никакой двусторонней зеркальной панели, ничего подобного. Я тупо уставился на стену, размышляя: может быть, это внутри меня что-то треснуло?

Я вернулся в спальню, переоделся в чистую одежду, уселся на кровати и стал ждать. Но никто не пришел. Я постучал в дверь и убедился, что она не заперта. Как остроумно, подумал я: коэффициент доверия теперь достигнет космических высот. И внезапно почувствовал себя персонажем триллера: а вдруг я сейчас обнаружу, что на самом деле дом пуст и никто не жил в нем долгие годы?

Я прошел в гостиную, где прежде никогда не бывал. Именно здесь я и обнаружил всю компанию: человек сорок дознавателей, и все мне улыбались. Я почему-то подумал, что сейчас они все разразятся аплодисментами, и мне стало жутко. Старший группы, человек с лицом столь непропорциональным, словно его собирали из оставшихся запчастей, что-то сказал, но я едва его расслышал. Затем слово взяла мисс Чудо-Лифчик: сделав выразительный жест в мою сторону, она заявила, что они, мол, всего лишь выполняли свою работу, и выразила надежду, что я не затаил на них обиду.

Я чуть было не предложил красотке подняться наверх, чтобы обсудить в приватной обстановке, насколько эффективными оказались запрещенные приемы, которые она применяла, эксплуатируя свою сексапильность, но тут главный следователь сказал нечто такое, что заставило меня отказаться от этой идеи. Согласитесь, подобные мысли недостойны человека, получившего письмо от самого президента Соединенных Штатов. Оно лежало на столе, и я сел, чтобы прочитать его. В послании, скрепленном внушительной сине-золотой печатью, говорилось, что в результате полного и тщательного расследования с меня полностью сняты все обвинения. Президент поблагодарил меня за проявленное мужество и исполнение гражданского долга.

«Находясь на вражеской территории, не имея помощи и подвергая себя опасности, Вы, столкнувшись с необходимостью действовать немедленно, ни минуты не колебались и не думали о личном благополучии», – писал он.

Далее президент отмечал, что общественность не должна знать о моей секретной миссии, но лично он от имени всего американского народа благодарит меня за неоценимые услуги, оказанные Отечеству. Где-то в письме даже проскочило слово «герой».

Я направился к двери, чувствуя на себе взгляды всех собравшихся, но стараясь не обращать на них внимания. Выйдя наружу, я остановился посреди лужайки, чтобы полюбоваться унылым пейзажем.

«Полностью сняты все обвинения», «неоценимые услуги, оказанные Отечеству», «герой» – я больше не мог сдерживаться, и накопившиеся во мне чувства потоком хлынули наружу. Интересно, что сказали бы сейчас Билл и Грейс? Гордились бы они своим приемным сыном, после того как я столь долго отвергал их?

Я услышал на длинной подъездной аллее, посыпанной гравием, шорох шин. Перед домом остановилась машина, но я даже не обернулся. Вспомнил ту мертвую женщину в Детройте с изумительно красивыми синими глазами, так похожими на мои. Я уверен, что мама очень любила меня, и до чего же странно, что я едва знал ее. Какие бы чувства испытала сейчас моя родная мать, будь она жива?

Так я и стоял там, сгорбившись на ветру, терзаемый противоречивыми чувствами. Затем обернулся, услышав, что открылась дверь, и увидел на крыльце старшего дознавателя и мисс Чудо-Лифчик, а рядом с ними – пожилого мужчину, который только что приехал на машине. Я давно знал этого человека, хотя настоящее его имя никогда не называлось. Это был директор «Дивизии».

Он медленно спустился по ступенькам и подошел ко мне.

– Вы прочли письмо? – спросил директор.

Я кивнул. Он взял меня за руку и слегка пожал ее: в такой манере он привык выражать благодарность. Думаю, директор «Дивизии» понимал: любые сказанные им сейчас слова вряд ли смогут соперничать с той сине-золотой печатью.

Он проследил за моим взглядом, по-прежнему устремленным на унылый окрестный пейзаж, и заговорил о человеке, которого я убил.

– Да, под конец он стал предателем, но если отбросить этот факт, следует признать, что в целом он был замечательным агентом, одним из самых лучших.

Я удивленно посмотрел на собеседника:

– Интересная логика. Тогда можно сказать, что, если забыть об атомной бомбе, день шестого августа в Хиросиме был просто чудесным.

– Господи, Эдди! Я стараюсь как-то сгладить ситуацию, найти в ней хоть что-то положительное. Он ведь был моим другом.

– И моим тоже, – невозмутимо добавил я.

– Знаю-знаю, Эдди, – примирительно сказал директор. Просто удивительно, каким магическим действием обладает письмо президента! – Я не раз говорил, что не хотел бы оказаться на вашем месте. Не знаю, сумел бы я сделать такое, даже во времена своей молодости.

Я ничего не ответил: судя по тому, что я слышал об этом человеке, он не постеснялся бы заявиться в Диснейленд с автоматом, если бы решил, что это поможет ему продвинуться по службе.

Подняв воротник пальто, чтобы защититься от ветра, директор «Дивизии» сказал, что рассчитывает на мое скорое возвращение в Лондон.

– Я посоветовался со всеми, от кого это зависит, и наше решение было единодушным: вы назначаетесь новым Синим Всадником.

Я вновь промолчал и еще долго разглядывал заброшенные поля. Не выразить словами, как грустно было у меня на сердце. И новое назначение совершенно не радовало: перед глазами стояли две маленькие девочки.

Мне тогда минуло двадцать девять лет. Столь молодого Синего Всадника за все время существования «Дивизии» еще не бывало.

Глава 8

До чего же красиво выглядел Лондон в вечер моего прилета: cобор Святого Павла, здание парламента и все прочие старые цитадели власти и величия, гордо высящиеся на фоне пламенеющего закатом неба.

Прошло меньше двадцати часов с тех пор, как я узнал о новом высоком назначении, и все это время я был в пути. Местонахождение ранчо я определил неправильно: оно находилось в Блэк-Хиллс, штат Южная Дакота, – местности даже еще более отдаленной, чем я думал. Пришлось целых два часа добираться до ближайшего аэропорта, откуда частный реактивный самолет доставил меня в Нью-Йорк, а уж там я пересел на трансатлантический рейс «Британских авиалиний».

Внедорожник «форд», произведенный три года назад и несколько утративший свой презентабельный вид под слоем грязи, забрал меня из аэропорта Хитроу и отвез в Мейфэр – фешенебельный район лондонского Вест-Энда. В ночь на воскресенье транспорта на улицах было мало, но двигались мы очень медленно: дополнительный вес бронированной машины сильно затруднял процесс вождения.

Парень, сражавшийся с рулевым колесом, наконец свернул в тупик рядом с Саут-Одли-стрит. Мы въехали в подземный гараж элегантного особняка, который, как гласила медная дощечка на входной двери, являлся штаб-квартирой инвестиционного фонда «Балеарские острова» в Европе.

Вывеска ниже сообщала, что о приеме можно договориться только по телефону. Номер указан не был, и если бы вы захотели узнать его через лондонскую справочную службу, вам не смогли бы помочь даже там. Стоит ли говорить, что никто в этот фонд никогда не звонил.

Я поднялся на лифте с цокольного этажа на самый верх здания и вошел в помещение, которое всегда служило офисом Синего Всадника, – широкое пространство, заполненное полированным деревом и белыми диванами, не имеющее окон и напрочь лишенное естественного света.

Сидя в своей ячейке, одной из множества в бетонной клетке здания, я начал распутывать паутину лжи, сплетенную моим предшественником. В тот первый вечер я допоздна набирал секретные номера, о которых не знали даже телефонные компании, формируя особую команду из шифровальщиков, аналитиков, специалистов по обработке документации и, конечно, агентов разведки.

Что бы там ни утверждали правительства, далеко не все войны ведутся на глазах у репортеров под круглосуточным ярким светом камер, снимающих сюжеты для новостей. Уже на следующий день новый Всадник и небольшая группа его бойцов развернули кампанию по всей Европе, сражаясь с наиболее серьезным со времен холодной войны противником, внедрившимся в американские разведывательные службы.

Мы добились немалых успехов, но через некоторое время неприятель тоже начал накапливать силы, и с тех пор я потерял сон. Однажды поздним вечером, безуспешно разыскивая давнего нашего информатора в Праге, я несколько часов бродил по городу, после чего заставил себя критически оценить, к чему мы пришли. Если называть вещи своими именами, я потерпел провал: после двадцати месяцев упорной работы мне так и не удалось установить, какие методы использовали русские, когда подкупали и перевербовывали наших агентов.

Денежный след мы так и не сумели выявить до конца: даже в тех случаях, когда удавалось его нащупать, мы не знали, как далеко проникла инфекция. Я день и ночь бился над этой проблемой и наконец получил свою толику везения: на выручку нам пришел скромный бухгалтер.

Разгребая в лондонском офисе оставшиеся от своего предшественника горы материалов, прежде чем навсегда похоронить их в архивах «Дивизии», этот бухгалтер обнаружил написанный от руки перечень предполагаемых покупок, засунутый в чековую книжку. Прежде чем выбросить его, он взглянул на оборот и увидел, что это фирменный бланк-накладная транспортной компании «Федекс». По меньшей мере странно: никакие счета «Федекса» в нашем расследовании не фигурировали. Заинтригованный бухгалтер позвонил в компанию и получил список товаров, отправленных с указанного адреса. Доставка их была оплачена наличными.

Бухгалтера особенно заинтересовала коробка дорогих кубинских сигар, отправленная в роскошный отель «Бурдж-эль-Араб» в Дубае. Быстро выяснилось, что имя получателя на квитанции «Федекса» фальшивое. На этом наше расследование зашло бы в тупик, если бы не счастливый случай. Женщина, работавшая с бухгалтером, раньше служила в турфирме и знала, что в Объединенных Арабских Эмиратах во всех отелях обязательно делают ксерокопии паспортов постояльцев.

Представившись спецагентом ФБР, приписанным к Интерполу, я после долгих уговоров упросил владельца отеля поднять архивы и сообщить мне паспортные данные гостя, занимавшего в определенный день номер 1608.

Им оказался некто по имени Кристос Николаидис. Красивое имя, но стыд и позор этому человеку.

Глава 9

Все сходились во мнении, что Кристоса можно было бы назвать красавцем, если бы фигура не подкачала. Правильные черты лица, блестящие оливковые глаза, волна непокорных темных волос и крепкие белоснежные зубы не могли cкрасить впечатление от непропорционально коротких для его тела ног. Но парень, похоже, особо от этого не страдал: на помощь ему неизменно приходили деньги, особенно в отношениях с женщинами, чье общество он любил. А уж недостатка в деньгах Кристос Николаидис точно не испытывал.

Он сразу обнаружился в базе данных полиции, и стало ясно, что на крючок к нам попала крупная добыча: настоящий подонок, начисто лишенный всяких моральных принципов, замешанный в трех убийствах и множестве других серьезных уголовных преступлений. Гражданин Греции, тридцати одного года, старший сын малограмотных родителей, проживающих на окраине города Салоники, на севере страны. Сразу оговорюсь, что «малограмотные» в данном случае вовсе не означает «глупые»: в чем в чем, а в этом близких Кристоса трудно было обвинить.

В последующие недели мы изучили обстоятельства жизни Николаидиса. Нас все больше интересовала его семья. Сплоченный клан братьев, дядюшек и кузенов возглавлял Патрос, шестидесятилетний отец Кристоса, настоящий безжалостный тиран. Как говорят в Афинах, у него был большой пиджак – то есть обширное преступное досье. Патрос явно преуспел в жизни, сколотив немалое состояние. Настроившись на орбиту американского спутника, следящего за Балканским регионом, мы получили детальные фотографии огороженной территории семейных владений и были просто ошеломлены.

Среди холмов, густо покрытых цветущей лавандой, раскинулся целый комплекс из семи роскошных домов, бассейнов и обширных конюшен, обнесенный высоченной стеной, которую охранял отряд людей, внешне очень похожих на албанцев и вооруженных автоматическими пистолетами «скорпион». Это выглядело довольно странно, особенно если учесть, что семья Николаидис занималась оптовой торговлей цветами. Да уж, удивительные дела творятся на севере Греции.

Само собой напрашивалось объяснение: подобно медельинскому картелю в Колумбии, Николаидисы приспособили сложную сеть высокоскоростных авиа– и автоперевозок, необходимую для транспортировки столь скоропортящегося груза, как цветы, также и для доставки некоего иного, гораздо более прибыльного товара.

Ладно, пусть так. Но какое отношение имеет это семейство греческих наркодилеров к моему предшественнику? Зачем ему вдруг понадобилось посылать коробку сигар старшему сыну Николаидисов в семизвездочный отель на Ближнем Востоке? Может быть, бывший Всадник баловался наркотиками, которыми Кристос его обеспечивал? Но это казалось маловероятным.

Я уже собирался прекратить расследование, полагая, что мы зашли в тупик, что эти два подонка – мой бывший начальник и Кристос – просто были приятелями. И тут мне повезло: в одну мрачную лондонскую ночь я никак не мог заснуть. Из окна своей квартиры в Белгравии я рассматривал крыши домов, размышляя о том, что эти двое, возможно, обедали вместе в одном из самых дорогих и модных ресторанов, и вдруг понял, что решение самой трудной нашей проблемы лежит на поверхности.

А что, если русские вовсе не имеют отношения к оплате наших агентов-предателей, а это делают Кристос Николаидис со своим семейством? Почему? Допустим, греки везут наркотики в Москву, а эти выплаты являются той суммой, которую им приходится отстегивать испытывающим финансовые трудности русским, чтобы получить «лицензию» на такие поставки. Этакий своеобразный налог на предпринимательскую деятельность.

Следовательно, греки используют свой черный нал и умение отмывать грязные деньги для перевода собственных средств на счета наших предателей. Русские же разведывательные службы в этом процессе никак не участвуют. Следуя такому сценарию, некто, получивший большую сумму денег (скажем, Синий Всадник), мог послать дорогую коробку сигар человеку, только что заплатившему ему, – например, Кристосу Николаидису, отдыхающему в Дубае.

Отогнав всякие мысли о сне, я вернулся в офис и дал ход серьезному расследованию, призвав на помощь греческое правительство. Меня интересовали наиболее засекреченные финансовые операции семейства Николаидис.

Именно информация, полученная по этому делу, привела нас в Швейцарию, на тихие улицы Женевы, имеющей репутацию необыкновенно чистого и красивого города, хотя, на мой взгляд, грязи там предостаточно.

Глава 10

Офис самого секретного в мире частного банка располагается за безликим белокаменным фасадом в центре одного из деловых кварталов Женевы. Вывеска с названием банка отсутствует, но вот уже две сотни лет это здание занимает компания «Клеман Ришлу и Ко». И кто только не входит в число ее клиентов: африканские диктаторы, руководители множества преступных корпораций, богатые наследники нескольких видных деятелей Третьего рейха.

Ришлу был банкиром интересовавшего нас греческого семейства и, как я считал, единственной зацепкой, позволявшей нам продвинуться в своем расследовании. И теперь предстояло убедить руководство банка предоставить нам список торговых операций Николаидисов за последние пять лет. Изучив эти документы, можно было узнать, действительно ли Кристос являлся кассиром русских, и если да, то кого из американцев они включили в платежную ведомость.

Действовать через суд не хотелось, ведь тогда Ришлу мог бы с полным основанием заявить, что разглашать подобную информацию непозволительно: это, мол, противоречит законам о тайне банковских вкладов, принятым швейцарским правительством. Стоит ли после этого удивляться, что страна, где действует подобное законодательство, стала излюбленным местом для тиранов и преступников со всего мира.

Именно по этой причине я обратился непосредственно в «Клеман Ришлу и Ко», назвавшись живущим в Монако юристом, представляющим интересы парагвайских военных. В этом качестве я переступил мраморный порог банка с портфелем-дипломатом, набитым сфабрикованными документами, обещавшими перспективы вкладов на миллионы долларов. Готовый к обсуждению строго секретных финансовых вопросов, я уселся, дожидаясь управляющего, в конференц-зале, украшенном фальшивым антиквариатом.

Эта встреча стала одним из самых памятных событий моей профессиональной жизни, и даже не из-за Кристоса Николаидиса, а благодаря полученному здесь уроку. Обучение началось сразу же после того, как распахнулась отделанная дубом дверь.

Честно говоря, бульшая часть моей работы подобна гребле по канализации в лодке со стеклянным дном, но даже на этом фоне Маркус Бухер сильно выделялся, причем не в лучшую сторону. Будучи проповедником (не имеющим духовного сана) в аскетической кальвинистской церкви, он при этом, как и большинство банкиров, по локоть запачкал руки в крови и дерьме. Можно сказать, что к своим пятидесяти с лишним годам он добился немалых успехов: поместье в Колоньи на берегу Женевского озера, «бентли» в гараже. С другой стороны, если учесть положение, которое Бухер занимал в банке, все это не казалось особым достижением – ведь его семейство владело здесь большей частью акций.

Бухер особенно напирал на то, что комната, где мы беседовали, была звукоизолирована «согласно стандартам американских разведывательных служб». Впрочем, о скрытой камере, которую я приметил в раме портрета на стене, банкир упоминать не стал. Она была расположена таким образом, чтобы фиксировать любой документ, который держал перед собой клиент. Из чистой вредности я ненароком переставил стулья, и теперь в объективе был виден лишь крохотный уголок моего портфеля.

«Так-то вам, господа профессионалы», – мысленно усмехнулся я.

Пока Бухер изучал представленные мною фальшивки, по-видимому подсчитывая в уме комиссию, которая полагалась банку при таких крупных суммах, я взглянул на часы: 12.57, скоро обед.

К несчастью для Николаидисов, сосредоточивая все больше и больше денег в банке «Клеман Ришлу и Ко», они упустили из виду одну важную деталь: единственная дочь Бухера тоже занималась банковским бизнесом. Девушке исполнилось двадцать три, она не имела особого опыта в общении с мужчинами, да и вообще в жизни, и работала в более респектабельном, чем ее отец, заведении – банке «Швейцарский кредит» в Гонконге.

Я вновь взглянул на часы: 12.59. Наклонившись вперед, я тихо сказал Бухеру:

– На самом деле я не отличу парагвайского военного от выгребной ямы.

Он смущенно взглянул на меня и рассмеялся, думая, что так принято шутить у американцев. Я заверил его, что говорю совершенно серьезно, и пришел к ним совершенно по другому поводу.

Назвал ему имя и фамилию человека, который меня интересует, предположительный номер его банковского счета и сказал, что мне нужна распечатка банковских операций Кристоса Николаидиса, а также других членов этой семьи и информация обо всех их дочерних компаниях за последние пять лет. В глубине души я надеялся, что все рассчитал правильно, иначе неприятностей не оберешься. Но пути назад уже не было.

Бухер поднялся с места, праведный гнев кипел в его груди. Он был крайне возмущен тем, что некоторые люди получают доступ в банк обманным путем. И заявил, что, мол, сразу догадался: документы фальшивые. Только американец может вообразить, что швейцарский банкир сообщит ему подобную информацию, если даже он ею и располагает. Бухер приблизился ко мне вплотную, и я понял, что сейчас удостоюсь исключительной привилегии, которой были лишены многие диктаторы и организаторы массовых убийств, – меня вышвырнут из швейцарского банка.

Ровно час дня. Бухер застыл на месте, метнув взор в сторону стола, где вибрировал его мобильник, чей номер, как он полагал, знают только члены семьи. Я молча наблюдал, как он проверяет, кто звонит. Решив разобраться с этим позже, банкир вновь обрушился на меня, облаченный в свой гнев, как в доспехи.

– В Гонконге сейчас восемь часов, – заметил я, не вставая со стула и готовый сломать Бухеру руку, если он осмелится тронуть меня.

– Что?! – раздраженно воскликнул он, не понимая, к чему я клоню.

– В Гонконге, – медленно произнес я, – уже поздно.

В глазах банкира появился страх: этот тип наконец-то понял, что я сказал. Бухер смотрел на меня, и в голове у него крутился вопрос, на который не было ответа: откуда, черт возьми, этому янки известно, что звонят из Гонконга? Повернувшись, он схватил телефон.

Я не сводил с него глаз. Бухер убедился: я прав, звонок действительно был из Гонконга. Дочь банкира, стараясь унять панику в голосе, сообщила, что у нее серьезные неприятности. Хотя в Женеве было обеденное время, но для Маркуса Бухера в этот миг дневной свет померк.

А случилось у девушки вот что. Двумя часами ранее в роскошной квартире высотного дома, где жила дочь банкира, внезапно разом вышли из строя стационарный и мобильный телефоны, кабельное телевидение, исчез доступ в Интернет. Целая дюжина ремонтных бригад компании «Гонконг телеком» рыскала по дому, пытаясь найти неисправность. Одна такая команда техников из трех человек – все в предписанных должностной инструкцией белых комбинезонах и с удостоверяющими личность бейджиками на шее – появилась в апартаментах Клэр Бухер.

К тому времени, когда девушка решила позвонить отцу, она поняла, что люди, находившиеся в ее квартире, судя по всему, были не теми, за кого себя выдавали. Во-первых, двое ремонтников общались между собой не на китайском, а на английском. Вторым подозрительным обстоятельством было оборудование, которое они прихватили для наладки коммуникаций: хотя Клэр не слишком разбиралась в таких вещах, она точно знала, что для устранения неисправности на линии связи не требуется натовский пистолет беретта калибра девять миллиметров с глушителем.

Я наблюдал за ее отцом, лицо которого приобретало нездоровый серый оттенок, по мере того как дочурка объясняла ему ситуацию. Наконец Бухер поднял на меня глаза, в его взгляде были отчаяние и ненависть.

– Кто вы? – спросил он почти шепотом.

– Судя по тому, что мне удалось подслушать, я единственный человек в мире, который может вам помочь. По счастливой случайности глава гонконгского «Телекома» – мой должник: достаточно сказать, что я помог ему заключить успешный телефонный контракт в Парагвае.

Мне показалось, что Бухер сейчас набросится на меня, и я уже приготовился в случае необходимости дать ему достойный отпор. Тем не менее я продолжал говорить:

– Уверен, что при определенных обстоятельствах я мог бы позвонить ему и попросить, чтобы техники поискали неисправность где-нибудь в другом месте.

Банкиру удалось взять себя в руки. Он смотрел на меня, еще не зная, что заблудился в дремучем лесу, а потом вышел на перепутье, которое во многом определит всю его последующую жизнь.

Я видел, как на лице Бухера отражается яростная борьба, происходящая в его душе: он не мог оставить в беде дочь, но и нарушить то, что считал своими принципами, тоже был не в состоянии. Бедняга словно бы впал в прострацию: мне надо было помочь ему принять верное решение. Как я уже упоминал, день для него выдался нелегким.

– Вынужден вам сообщить: если откажетесь сотрудничать со мной, техникам придется ликвидировать вашу дочь. А уж что они с ней сделают до того… Сами понимаете, я никак не смогу на это повлиять. Подобное не в моей власти.

Мне не нравится слово «изнасиловать», тем более не хотелось употреблять его в разговоре с отцом девушки. Банкир ничего не ответил, только отвернулся, и его вырвало на пол. Бухер вытер рот рукавом и выпрямился. Ноги его тряслись.

– Ладно, вы получите необходимую информацию, – сказал он, качнувшись вперед.

Ошибаются те, кто полагает, будто любовь делает людей слабыми. На самом деле любовь – это источник силы. В большинстве случаев она превосходит все другие эмоции и убеждения: что такое по сравнению с ней патриотизм и честолюбие, религия или воспитание. А из всех разновидностей любви самая сильная та, что испытывает родитель к своему ребенку. Вот какой урок я получил в тот день, за что всегда буду благодарен судьбе. Понимание этого выручило меня несколькими годами позже, на руинах так называемого «Театра смерти».

Я схватил Бухера за руку, когда он направлялся к выходу, до крайности перепуганный и готовый выдать мне любую информацию ради того, чтобы спасти свою дочь.

– Постойте!

Банкир повернулся ко мне. Казалось, бедняга вот-вот расплачется.

– Неужели вы думаете, что я позвоню в полицию, когда эти ваши «техники» все еще в квартире Клэр? – в полном отчаянии спросил он.

– Нет, конечно. Не дурак же вы, в самом деле.

– Тогда, ради всего святого, позвольте мне найти эти записи!

– А что, если вы подсунете мне липовые сведения, сделаете распечатку данных другого клиента? Нет уж, я лучше пойду с вами, и мы вместе заглянем в ваш компьютер.

Бухер покачал головой, охваченный паникой:

– Это невозможно. Никому из посторонних не разрешено заходить в операционный отдел. Сотрудники сразу все поймут.

Можно подумать, что я этого не предусмотрел.

– Как вы думаете, – возразил я Бухеру, – почему я выбрал именно это время: час дня в пятницу, в самом конце недели? Сейчас все ушли на обед.

Взяв портфель, я вышел вслед за банкиром из конференц-зала и проследил, как он при помощи электронного пропуска открыл дверь во внутренние помещения.

Мы присели у терминала. С помощью дактилоскопического сканера Бухер вошел в систему и набрал номер банковского счета. И вот уже передо мной распечатка вожделенных записей: подробная информация о предположительно секретных банковских операциях Кристоса Николаидиса со ссылками на другие семейные счета.

Я долго смотрел на эти выдержки из гроссбухов коррупции и смерти. Они, безусловно, свидетельствовали о том, что Николаидисы, обладавшие почти миллиардным состоянием, были кассирами русских. Более того, как я и надеялся, документы до конца раскрывали весь механизм этих махинаций. Регулярные денежные переводы на другие счета в том же банке позволили выявить фамилии еще шести человек, которых я никак не мог заподозрить в предательстве.

Двое из них были агентами ФБР, контрразведчиками, а еще четверо – профессиональными дипломатами, работающими в посольствах США в различных странах Европы. В число этих дипломатов, между прочим, входила женщина, с которой я однажды переспал. Что будет с ними дальше? За то, что эти люди совершили, расплачиваться всегда приходится по одному тарифу. В глубине души я надеялся, что предатели найдут себе хороших адвокатов, которые выторгуют для них пожизненное заключение, если обвиняемые признают свою вину и будут сотрудничать со следствием. Почему-то обыватели считают нас железными, лишенными сердца и нервов типами, но на самом деле это не так. Поверьте, это ужасно – держать человеческие жизни на своей ладони.

Вот почему я не испытал предвкушаемого удовлетворения, когда положил добытые материалы в портфель и повернулся к Бухеру. Я пообещал банкиру, что в течение двух часов дозвонюсь до главы гонконгского «Телекома», который прикажет «техникам» удалиться. При сложившихся обстоятельствах я не счел нужным пожимать ему на прощание руку, просто встал и вышел без лишних слов. Банкир остался один: весь костюм пропитался рвотой, прижатая к груди рука дрожала. Бедняга не мог понять: учащенное сердцебиение – всего лишь симптом нервного расстройства или нечто куда худшее.

Не знаю, оправился ли Бухер когда-нибудь от этого потрясения. Возможно, я бы даже испытывал к нему сочувствие, если бы не одно необычное событие, случившееся в моем детстве.

Вместе со своим приемным отцом, Биллом Мердоком, я совершил путешествие в маленькую французскую деревушку Ротау на границе с Германией. С тех пор прошло больше двадцати лет, я пережил множество приключений, но какая-то доля моего существа до сих пор так и осталась там, или вернее будет сказать, что частичка этого места никогда не покидала моей души.

Глава 11

Если судьба когда-нибудь забросит вас в тот уголок мира, где встречаются Франция и Германия, и если у вас достаточно крепкие нервы, обязательно сверните в сторону от деревни Ротау и поезжайте через сосновые леса к предгорьям горного массива Вогезы.

Вы вскоре окажетесь в уединенном местечке под названием Натцвайлер-Штрутхоф. Когда-то здесь был нацистский концлагерь, теперь почти забытый, в отличие от таких включенных во все путеводители ужасных мест, как Аушвиц и Дахау. Выехав из соснового леса на перекресток, вы увидите обычный дорожный знак: одна стрелка указывает на местный бар, другая направляет вас в газовую камеру. И это вовсе не шутка.

Десятки тысяч узников прошли через ворота этого лагеря, но почему-то мало кто о нем слышал. И невольно возникает вопрос: если даже такая бездна человеческих страданий не смогла вызвать потрясение, достаточно сильное, чтобы быть зарегистрированным на шкале Рихтера двадцатого века, то чего же тогда вообще стоит прогресс?

Я попал туда, когда мне было двенадцать. В летние каникулы Билл и Грейс, как обычно, сняли в августе номер в парижском отеле «Георг Пятый». Они оба интересовались искусством. Моя приемная мать любила старую классическую живопись и хотела, чтобы каждый, кто приходил к ней в дом, сразу видел: хозяйка не только богата, но еще и обладает изысканным вкусом. Билл, благодарение богу, в этом отношении отличался от жены: для него не было большего счастья, чем найти новую галерею или побродить по мастерской какого-нибудь молодого начинающего художника.

Грейс не проявляла к этому никакого интереса и давным-давно запретила мужу вешать на стены свои новейшие приобретения. Приемный отец, бывало, говорил, подмигивая мне:

– Она права. Чем бы это ни было, искусством такое назвать трудно. Я называю это благотворительностью: кто-то жертвует деньги в специальные фонды, я же предпочитаю лично поддерживать голодающих художников.

Билл, конечно, шутил: на самом деле он прекрасно знал, что делает. Много лет спустя я убедился, что мой приемный отец был настоящим экспертом в современной живописи. Вообще-то, это довольно странно, учитывая полное отсутствие у него соответствующего образования: интересы предков Билла лежали исключительно в сфере химической промышленности. Его мать происходила из семьи крупных фабрикантов, ее девичья фамилия была Дюпон.

Мы жили в Париже уже вторую неделю, когда моему приемному отцу позвонил из Страсбурга какой-то тип и сказал, что у него есть рисунки Роберта Раушенберга еще тех времен, когда этот великий представитель поп-арта был никому не известным моряком. На следующий день мы с Биллом взяли сумки и сели в самолет, оставив Грейс делать покупки в «Гермесе» – модная одежда была второй ее страстью после классической живописи.

После того как Билл купил рисунки, встал вопрос, чем нам заняться в Страсбурге в воскресенье.

– Думаю, стоит съездить в Вогезские горы, – сказал мне приемный отец. – Есть там одно место, которое тебе непременно следует увидеть. Грейс наверняка сказала бы, что ты для этого еще слишком мал, но я так не считаю. Видишь ли, иногда жизнь кажется нам очень тяжелой, поэтому важно научиться правильно расставлять приоритеты.

Сам Билл узнал про Натцвайлер-Штрутхоф от своего отца: во время Второй мировой войны тот служил подполковником в Шестой армии США. Отец Билла прибыл в лагерь сразу после того, как его покинули эсэсовцы. Ему было поручено составить отчет, этот документ был впоследствии оглашен на Нюрнбергском процессе, где судили военных преступников.

Не могу сказать точно, читал ли Билл отчет, написанный его отцом, но нужную нам извилистую дорогу он нашел без труда. Стояла замечательная летняя погода. Около полудня мы подъехали к автостоянке и медленно вошли в Дом смерти.

Французы устроили здесь мемориал: в этом лагере погибли многие участники Сопротивления. Билл показал мне старое здание гостиницы, некогда превращенное немцами в газовую камеру, и крематорий с печами и лифтами для транспортировки трупов. Я не выпускал руки Билла, что случалось крайне редко.

Мы прошли мимо виселицы, на которой совершались публичные казни, миновали здание, где нацисты проводили над людьми медицинские опыты, и вошли в барак номер один для узников лагеря. Здесь был размещен музей, внутри которого мы с Биллом на время разошлись.

Повсюду висели экспонаты: старая одежда заключенных, схемы устройства концлагеря Натцвайлер-Штрутхоф. В дальнем углу помещения, рядом с койками, где, казалось, витали призраки узников, я нашел на стене фотографию. Там было много снимков, посвященных холокосту, но этот запомнился мне на всю жизнь. На старом черно-белом фото была запечатлена приземистая женщина в типичной для того времени крестьянской одежде. Она шла по широкому проходу между двумя рядами колючей проволоки под током. Судя по освещению, дело было вечером.

Так получилось, что в кадр не попали ни охранники, ни их собаки, ни смотровые вышки, хотя, конечно, все это там присутствовало, – лишь женщина с ребенком на руках, а еще двое детей цепляются за ее юбку. Мужественная, непоколебимая, поддерживающая их маленькие жизни, как это может делать только мать, она ведет ребятишек в газовую камеру. Мне показалось, что я слышу эту страшную тишину, физически ощущаю ужас, разлитый в воздухе.

Я не мог оторвать глаз от фотографии, одновременно вдохновленный и опустошенный этим застывшим образом семьи и бесконечной материнской любви. Тихий голос внутри, детский голосок, повторял слова, которые мне никогда не забыть: «Как жаль, что я не знаком с ней». Потом на мое плечо опустилась чья-то рука. Это был Билл. Мой приемный отец плакал, я видел слезы в его глазах.

Ошеломленный, Билл указал на горы обуви, расчесок, очков, оставшихся от узников лагеря, и заметил:

– Никогда не думал, что обычные вещи способны вызвать столь сильные чувства.

А потом мы с ним шли вдоль рядов колючей проволоки назад, к лагерным воротам. Когда мы поднимались вверх по извилистой дороге, Билл спросил:

– Ты видел экспозицию, посвященную цыганам?

Я отрицательно покачал головой.

– В процентном соотношении их погибло даже больше, чем евреев.

– Я этого не знал, – сказал я, стараясь держаться как взрослый.

– Да и я тоже. Для обозначения геноцида цыган нет специального термина. На своем языке они называют это пораймос – цыганский аналог холокоста.

Оставшуюся до машины часть пути мы прошли молча и в ту же ночь вернулись самолетом в Париж. По какому-то молчаливому согласию мы с Биллом никогда не рассказывали Грейс об этой поездке. Наверное, оба сознавали, что она нас просто не поймет.

Через несколько месяцев, незадолго до Рождества, поднимаясь по лестнице в нашем тихом домике в Гринвиче, я услышал рассерженные голоса приемных родителей.

– Пять миллионов долларов? – недоверчиво спрашивала мужа Грейс. – Ты, конечно, вправе делать что хочешь. Это твои деньги.

– Вот уж точно, – подтвердил Билл. – Деньги и впрямь мои.

– Бухгалтер сказал, что эта сумма будет переведена в детский приют в Венгрии. Этого я понять не могу. Почему вдруг Венгрия? Что ты вообще знаешь об этой стране?

– Очень мало. Но знаю, что там полно цыган, а этот приют предназначен для цыганских детей-сирот, – сказал Билл, стараясь говорить спокойно.

Грейс взглянула на мужа так, словно он сошел с ума:

– Для цыганских детей? А при чем здесь цыгане?!

Обернувшись, Грейс увидела, что я смотрю на них. Глаза Билла встретились с моими, и мы прекрасно поняли друг друга. Пораймос, цыганский аналог холокоста.

После Рождества я поступил в Колфилдскую академию, просто ужасную, насквозь фальшивую среднюю школу, администрация которая гордилась тем, что «предоставляет каждому учащемуся все возможности для успешной реализации своих способностей». Плата за обучение в этом элитном учебном заведении была запредельной: тому, кто имел меньше шести поколений богатых предков, даже соваться туда не стоило.

На второй неделе моего пребывания в школе у нас начались занятия по ораторскому искусству – только в Колфилде могли такое выдумать. Один из учеников извлек из шляпы бумажку, развернул ее и огласил тему: материнство. Затем не менее получаса я слушал, как мои одноклассники расписывают, что сделали для них мамочки (как оказалось, очень немногое) и какие смешные случаи происходили на их роскошных виллах где-нибудь на юге Франции.

Наконец вызвали меня. Я встал и, сильно нервничая, начал говорить о прошлом лете, соснах и длинной дороге в горах. Мне хотелось рассказать про ту старую фотографию и объяснить, как я ощутил, что мать любила своих детей больше всего на свете. Когда-то в одной книге, название и автора которой я сейчас уже не вспомню, мне встретилось выражение «потоки скорби». Именно такие потоки захлестнули меня, когда я рассматривал тот снимок. Но когда я попытался связать все это воедино, у меня ничего не вышло, и ребята стали смеяться и спрашивать, уж не накурился ли я какой-нибудь дряни. Даже учительница, совсем молоденькая девушка, которая воображала себя очень чувствительной и сострадательной особой, но на самом деле отнюдь не была таковой, велела мне сесть на место и прекратить нести чушь. Сказала, что я вряд ли добьюсь в их элитной школе особых успехов, что заставило одноклассников смеяться еще громче.

На протяжении пяти последующих лет, проведенных в Колфилде, я больше ни разу не держал речь в классе, какими бы неприятностями ни грозило мне подобное молчание. Из-за этого окружающие считали меня угрюмым и нелюдимым, и, пожалуй, они были правы. Вряд ли хоть кто-то из числа моих бывших однокашников стал впоследствии тайным агентом и лишил жизни столько народу, как я!

И вот что странно: казалось бы, за последние двадцать лет случилось столько всяких событий, однако воспоминания о той давней поездке не утратили своей яркости. Наоборот, они стали еще более четкими, и всякий раз перед сном старая черно-белая фотография встает перед моим мысленным взором. И мне так и не удалось выбросить все это из головы, как я ни пытался.

Глава 12

Я вновь вспомнил про этот снимок, когда выходил из дверей банка «Клеман Ришлу и Ко» на женевское солнышко. Конечно, мне следовало бы испытывать больше сочувствия к Маркусу Бухеру и его дочери, но я никак не мог забыть, что именно швейцарские банкиры вроде него способствовали в свое время возвышению Третьего рейха, финансируя нацистов.

Нимало не сомневаюсь, что запечатленные на фотографии мать с детишками, как и миллионы других несчастных, которых привозили в лагеря смерти в вагонах для скота, с радостью поменялись бы судьбой с Бухером и его дочерью: что такое по сравнению с их страданиями несколько часов дискомфорта, которые испытали эти двое. Как сказал Билл много лет назад, «важно научиться правильно расставлять приоритеты».

Размышляя о темном происхождении многих хранящихся в банках Женевы состояний, я прошел до рю де Рон, повернул направо, остановился у входа в Старый город и сделал шифрованный звонок по мобильнику на один из греческих островов.

Распечатка банковских операций, которую я хранил в портфеле, пристегнув его наручниками к запястью, была смертным приговором Кристосу Николаидису. В том мире, где я вращался, не существовало системы апелляций и нечего было рассчитывать на то, что казнь отменят в последнюю минуту. Как выяснилось в дальнейшем, само по себе убийство Николаидиса не было ошибкой, однако, совершая акт возмездия, мы допустили явный промах.

Целая команда, в которую входило пятеро наемных убийц – трое мужчин и две женщины, – ждала моего звонка на Санторини. Это самый красивый из всех греческих островов: лазурная гавань, ослепительной белизны дома на краю скал и симпатичные ослики, доставляющие гостей наверх, в ювелирные лавки.

Агенты-киллеры, облаченные в легкие хлопчатобумажные футболки и брюки капри, ничем не отличались от тысяч туристов, которые каждый день приезжают на остров. Свое смертоносное оружие они хранили в футлярах для видеокамер.

За несколько месяцев до того, как таинственное семейство Николаидис попало в поле зрения «Дивизии», нас заинтересовал бывший ледокол «Арктик». Этот зарегистрированный в Либерии корабль длиной триста футов, способный выдержать любую атаку стихий, был перестроен (что обошлось не просто в кругленькую, а, прямо скажем, в гигантскую сумму) в роскошное круизное судно, на борту которого имелись посадочная площадка для вертолетов и гараж для «феррари». Нам показалось странным, что этот корабль, якобы предназначенный для сдачи внаем за большие деньги, постоянно арендовал один-единственный человек – Кристос Николаидис, который обосновался на бывшем ледоколе вместе со своей свитой из гламурных красоток, деловых партнеров, всевозможных прихлебателей и телохранителей.

Все лето мы следили за передвижениями корабля через спутник и, преследуя изменников и наркодилеров в Грозном и Бухаресте, не упускали из виду бесконечную вечеринку, плавно перетекающую из Сен-Тропе на Капри и далее, пока «Арктик» не бросил якорь в гавани Санторини, греческого острова вулканического происхождения.

Здесь судно наконец-то надолго остановилось. Николаидис со своими гостями каждый день перемещались с огромной, залитой солнцем палубы в рестораны и ночные клубы городка и обратно.

Вот как получилось, что киллеры заблаговременно отправились в Грецию и теперь только ждали моего сигнала. В тот день, выйдя в Женеве из банка «Клеман Ришлу и Ко», я достал мобильник и набрал номер. Когда трубку наконец взяли, я сказал человеку, сидевшему в тот момент в кафе на вершине утеса, всего три слова:

– Это ты, Рено?

– Вы ошиблись, – ответил он и отключился.

Жан Рено – так звали актера, который играл наемного убийцу в знаменитом фильме «Леон». Сидящий в кафе командир нашей группы знал: эти слова означали смертный приговор.

Он кивнул своему коллеге, который немедленно вызвал остальных трех агентов, затерявшихся среди туристов в других кафе. Все пятеро встретились у входа в ресторан «Растони». На вид ни дать ни взять богатые западноевропейские отпускники, собравшиеся пообедать. Две женщины из команды киллеров должны были стрелять первыми. И вот в этом-то и заключалась роковая ошибка. Но не будем забегать вперед.

Время близилось к двум часам дня, и в ресторане было полно народу. Мужчины (как вы помните, их было трое) поинтересовались у хозяина, есть ли свободный столик, а женщины прошли в бар, якобы поправить макияж, а на самом деле чтобы хорошенько разглядеть в зеркале обстановку и оценить позицию каждого человека, находившегося на тот момент в сводчатом зале.

Кристос и его свита – три албанца-телохранителя и стайка девиц, от чрезмерного общения с которыми его наверняка предостерегала в свое время мать, – сидели за столиком, устремив взоры в сторону гавани.

– Все готово, – обратилась одна из наших женщин к своим коллегам-мужчинам на сносном итальянском. Это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта.

Те кивнули.

Женщины убрали помаду, раскрыли свои большие пляжные сумки, извлекли оттуда футляры видеокамер, а из них – стальные пистолеты «SIG P232» и оттянули затворы.

Телохранители Кристоса, облаченные в дорогие фирменные джинсы и футболки, обтягивающие их мускулистые фигуры, и вооруженные автоматическими пистолетами чешского производства, не имели ни единого шанса против истинных профессионалов.

Двое албанцев даже не заметили опасности, лишь услышали хруст костей, когда пули уже вонзались им в грудь и голову. Третий вскочил с места, став прекрасной мишенью для командира нашей группы. Обучен телохранитель был, как видно, неважно: агент успел выпустить в него три пули. Это оказалось явно лишним – уже от первой сердце албанца разорвалось.

Ясное дело, в ресторане поднялся шум, перепуганные посетители начали кричать. Кристос выскочил из-за столика, на ходу отдавая какие-то команды, и полез под просторную полотняную сорочку за береттой, заткнутой за пояс брюк.

Как и большинство крутых парней, не прошедших серьезной подготовки, Кристос полагал, что быстрее начнет стрельбу, если защелка предохранителя будет спущена заранее. Когда же перестрелка действительно случилась, он потерял голову: вытаскивая пистолет, Николаидис случайно задел курок и прострелил себе ногу. Пытаясь превозмочь боль и унижение, он повернулся лицом к нападавшим и увидел двух женщин средних лет, стоявших широко расставив ноги, словно они собирались пуститься в пляс, – только оркестра не хватало.

Женщины, однако, открыли огонь с расстояния семи ярдов, причем каждая сделала по два выстрела. Кристос рухнул на пол как подкошенный.

Пятеро агентов тут же принялись палить по зеркалам, создавая страшный шум и жуткую панику. Охваченные ужасом посетители ресторана ринулись к дверям, какой-то японский турист попытался заснять происходящее на мобильник. Одна из пуль попала рикошетом в ягодицу девушки из компании Кристоса. Наша женщина-агент позже сказала мне, что, судя по тому, как была одета красотка, она, наверное, привыкла к тому, что ей всякий раз хорошо платят, когда больно бьют по заднице.

Эта поверхностная рана была единственным случайным повреждением – немалое достижение, если учесть обилие людей в ресторане и непредсказуемый характер любого заказного убийства.

Воспользовавшись поднявшейся паникой, агенты спрятали оружие и выскочили через переднюю дверь, громко крича, чтобы вызвали полицию. Собравшись в условленном месте, на маленькой, вымощенной булыжником площади, они оседлали четыре мотороллера «веспа». Их продавали только жителям острова, поэтому, чтобы получить эти машины, пришлось утром заплатить втридорога работникам местной ремонтной мастерской. Команда киллеров пронеслась по узким улочкам города, и командир группы вызвал по мобильнику из соседней бухты два быстроходных катера.

Через три минуты убийцы очутились у вагона фуникулера, и это позволило нашим агентам спуститься к морю гораздо быстрее, чем если бы они ехали на осликах: тысячу двести футов удалось преодолеть меньше чем за две минуты. Катера уже подходили к причалу. К тому времени как первые копы прибыли в ресторан «Растони», киллеры вовсю мчались по пенящейся голубой воде в ореоле белых брызг и были уже на полпути к соседнему острову.

Греческие полицейские, к своему крайнему изумлению, быстро обнаружили, что Кристос, старший и любимый сын Патроса Николаидиса, был застрелен двумя дамами в брюках капри и солнцезащитных очках от Шанель. Теперь понимаете, в чем заключалась моя ошибка? Не в том, что я приказал убить Кристоса. Нет, я дал маху, поручив сделать это женщинам. Я просто послал на задание лучших своих агентов, упустив из виду, где именно им придется работать. Как говорится, век живи – век учись: планируя операцию, надо учитывать все, даже самые мельчайшие детали.

Николаидисы жили в сельской местности на севере Греции, где все решения принимаются исключительно мужчинами. Представляете, какое это для них оскорбление – быть убитым киллером-женщиной, просто невероятное унижение, хуже самой смерти. Для старика-отца это означало, что Кристоса сочли каким-то никчемным кастратом, недостойным даже того, чтобы убивать его послали настоящего мачо.

Скорее всего, Патрос, этот безжалостный тиран и глава преступного клана, в любом случае удовлетворил бы свою жажду мести, но после того, как он узнал все обстоятельства дела, любой компромисс стал в принципе невозможен. У старика просто не осталось выбора: было задето его мужское достоинство, его честь, – и не думайте, пожалуйста, что такие понятия были ему чужды.

Женщина-агент ошиблась, давая оценку пострадавшей в перестрелке девушке. Несмотря на вызывающую одежду, та вовсе не была шлюхой. Она оказалась младшей сестрой Кристоса. Позже я узнал, что в «Растони» красотка заявилась в один из редких дней, когда была трезвой. Когда посетители ресторана ринулись к выходу, она по битому стеклу подбежала к брату, отчаянно моля его не умирать.

Поняв, что словами здесь не поможешь, сестра Кристоса схватила мобильник и позвонила отцу, единственному настоящему мужчине, которого она знала (хотя имела многих за несколько лет беспорядочного секса). В результате Патрос и его албанская гвардия раньше меня узнали, чем закончилась учиненная нашими людьми расправа.

Через десять минут, когда я все еще находился близ Старого города, мне пришла из интернет-магазина «Amazon» эсэмэска, в которой сообщалось, сколько стоит DVD-диск с фильмом «Леон». Это означало, что Кристос мертв, а все пятеро наших агентов в целости и сохранности погрузились на катера, погони не было. Отложив телефон в сторону, я взглянул на часы. С того момента, как я своим звонком запустил механизм этой операции, прошло всего восемнадцать минут.

Между делом я по телефону распорядился выслать небольшие группы спецагентов для ареста остальных шести человек, сотрудничавших с врагом. Операция, начавшаяся несколько лет назад в Москве на Красной площади, близилась к завершению. И нет бы мне, улучив момент, порадоваться втихомолку, позволить себе ощутить хоть толику триумфа, но, увы, я склонен к самокопанию и вечно недоволен собой.

Пока я рылся в портфеле, передо мной откуда-то из тени возникла фигура ничем не примечательного мужчины средних лет, который быстро исчез в безликой толпе иностранных туристов. Это был выплывший из глубин моего подсознания Эдмунд Берк, давно умерший английский писатель и оратор. Помнится, он еще в восемнадцатом веке говорил, что главная проблема любой войны заключается в том, что она уничтожает все то, ради чего ведется: справедливость, порядочность, гуманность. Вот и сейчас меня мучила мысль, как часто приходится нарушать самые сокровенные принципы нашей страны во имя ее защиты.

Погрузившись в раздумья, я направился к маленькому мосту через реку. От границ Старого города до гостиницы, где я остановился, было восемь сотен шагов. Дорога заняла около четырех минут. Что такое четыре минуты с точки зрения истории? Ничтожнейший промежуток времени! Но как выяснилось впоследствии, именно в эти мгновения наши жизни находились в руках кучки безумцев.

Глава 13

Когда я вошел в отель, вестибюль был пуст: ни швейцаров, ни администратора у стойки. Обескураженный тишиной, я подал голос, но никто не откликнулся, и тогда я направился через вестибюль к бару.

Весь персонал, включая начальство, собрался здесь. Они смотрели по телевизору последние новости. В Женеве было около трех часов пополудни, а в Нью-Йорке – девять утра. На календаре – одиннадцатое сентября две тысячи первого года.

Первый самолет только что врезался в Северную башню Всемирного торгового центра, отснятый материал повторяли снова и снова. Диктор сообщил с экрана телевизора, что, судя по всему, это дело рук антиамериканских террористов. Предположение вызвало одобрительные возгласы нескольких идиотов, сидящих в баре. Будучи швейцарцами, эти люди говорили по-французски, но я провел в Париже достаточно времени, чтобы понять: они восхищены мужеством и изобретательностью тех, кто осуществил этот теракт.

А я думал о своих соотечественниках, которые сидят у себя дома в Нью-Йорке и смотрят репортаж, зная, что их близкие остались в этом горящем здании; представлял, как они в отчаянии молятся, чтобы те сумели каким-то чудом выбраться оттуда. Возможно, есть вещи и похуже, чем следить в прямом телевизионном эфире, как умирают члены твоей семьи, но лично я в тот момент просто не мог представить себе ничего более ужасного.

У меня в кармане лежал пистолет, изготовленный исключительно из керамики и пластика, чтобы обмануть металлодетекторы, как это случилось, например, во время недавнего визита в офис Бухера. Я был так зол, что всерьез подумывал, не пустить ли оружие в ход.

Пока я пытался обуздать свои эмоции, самолет рейса 175 авиакомпании «Юнайтед эрлайнс», вылетевший из Бостона, врезался в Южную башню. Это повергло в шок уже абсолютно всех зрителей, включая и тех идиотов. Присутствующие дружно ахнули, а потом бар погрузился в тишину. А может быть, было и по-другому, но я удивительно ясно помню это ужасное ощущение: все сдвинулось с привычной оси и мир рушится.

Находясь в одиночестве вдали от дома, я боялся, что теперь уже ничего не будет как прежде: впервые в истории какой-то неопознанный враг отобрал жизни американцев в континентальной части Соединенных Штатов. Более того, террористы уничтожили башни-близнецы: символ, олицетворявший саму нацию – амбициозную, современную, рвущуюся ввысь.

Никто не знал тогда, насколько велик нанесенный ущерб. Происходившее в баре словно бы распалось на какие-то бессвязные фрагменты: люди не отвечали на телефонные звонки, от недокуренной кем-то сигары осталась кучка пепла. Картины на экране телевизора все время менялись: показывали то недавно произошедшую трагедию, то ее ужасные последствия.

Люди молчали. Небось так же, как и я, гадали: а что же дальше? Куда врежется следующий самолет – в Белый дом, в атомную электростанцию на Три-Майл-Айленд?

Так и не вытащив пистолета из кармана, я протолкался сквозь собравшуюся толпу и поднялся в пустом лифте к себе в номер. Я позвонил в Вашингтон (сначала по обычной линии связи, а потом через спутник), но пробиться не сумел: коммуникации на восточном побережье США вышли из строя, не выдержав невероятной нагрузки.

В конце концов я дозвонился до ретрансляционной станции Агентства национальной безопасности в Перу, назвал им код Синего Всадника и соединился с «Дивизией» по экстренной спутниковой связи. Когда я разговаривал с директором нашего управления, звук был такой глухой, словно мы беседовали внутри туалетного бачка. Я попросил прислать самолет, чтобы вернуться в США, и поинтересовался, чем могу помочь.

Директор сказал, что, к сожалению, я не в силах что-либо сделать. Кроме того, он только что узнал в Совете национальной безопасности: все внутренние и международные рейсы вот-вот приостановят. Мне следует сидеть и не рыпаться: никто сейчас не знает, откуда исходит опасность. Меня испугала даже не столько информация, которую я узнал от шефа, сколько нотка паники, прозвучавшая в его голосе. На этом директор закончил разговор, сообщив, что должен идти: людей из нашего здания эвакуируют, как и из Белого дома.

Я положил телефонную трубку и включил телевизор. С экрана лились настоящие потоки скорби, там вновь и вновь демонстрировали две рухнувшие друг за другом башни, тучи пыли и совершенно апокалиптические сцены, которые разыгрывались в Южном Манхэттене: взявшись за руки, люди выпрыгивали из окон бог весть с какой высоты. Весь мир сейчас следил за тем, что творится в Нью-Йорке. И никто не понимал, что происходит.

Я наблюдал, как копы и пожарные вбегают в бетонное здание, которое станет их братской могилой. Много позже я узнал, что нашелся-таки один-единственный человек, который увидел во всем этом жутком хаосе и неразберихе возможность начать новую жизнь. Это была женщина, одна из самых хладнокровных и хитроумных преступниц, которых я встречал. Будучи агентом спецслужб, я много чего повидал на своем веку. Но эту женщину не забуду никогда. Если отбросить соображения морально-этического характера, то следует признать: без сомнения, только гений мог в настоящем аду, который творился одиннадцатого сентября, спланировать идеальное убийство и позже осуществить его в грязной маленькой гостинице под названием «Истсайд инн».

Ну а что касается меня, то я провел тот страшный вечер, наблюдая по телевизору, как люди прыгают из окон. К двадцати двум часам по женевскому времени кризис пошел на спад. Президент вылетел обратно в Вашингтон, покинув свой бункер на авиабазе Оффут в Небраске, пожар в Пентагоне был локализован, возобновилось движение через мосты на Манхэттене.

Примерно в то же время мне позвонил референт Совета национальной безопасности и сообщил, что правительство получило от ЦРУ данные о гражданине Саудовской Аравии, некоем Усаме бен Ладене, и что на его базы в Афганистане готовятся атаки, замаскированные под действия группировки мятежников «Северный альянс». Спустя двадцать минут я увидел новые репортажи, на этот раз о взрывах в афганской столице Кабул, и понял: так называемая война с террором началась.

Поскольку сидеть в четырех стенах было невмоготу, я отправился на прогулку. «Война с террором» – это звучало столь же неконкретно и расплывчато, как и «война с наркотиками». А насколько успешна была последняя, мне, увы, хорошо известно по личному опыту.

Улицы Женевы были пустынны, в барах тихо, в трамваях – ни одного пассажира. Позднее я узнал, что то же самое творилось во всех городах, от Сиднея до Лондона, словно весь западный мир погрузился во мрак из сочувствия к Америке.

Проходя через так называемый Английский сад, я наткнулся на кучку марокканских наркодилеров, которые жаловались друг другу на застой в делах. На какой-то миг мне даже подумалось: «А не всадить ли в них пару пуль – просто так, для разрядки?» Потом я двинулся дальше по аллее вдоль озера. Впереди виднелся Колоньи – живописный и фешенебельный пригород Женевы, где возвели себе особняки король Саудовской Аравии Фахд, имам мусульманской общины исмаилитов-низаритов Ага-хан и половина жуликов со всего мира. Я сел на скамейку рядом с озером и долго глядел через водную гладь на здание ООН напротив, залитое сверкающим светом и абсолютно бесполезное.

Ниже, почти на самом берегу озера, высилась серая громада отеля «Президент Вильсон», из которого открывался прекрасный вид на самый популярный пляж Женевского озера. Каждое лето саудовцы и другие богатые арабы снимают за бешеные деньги номера в передней части здания, откуда можно наблюдать за женщинами, загорающими на траве без бюстгальтера. Прибавьте сюда еще хорошо оснащенные мини-бары, и поймете, что они таким образом получают арабскую версию элитного стриптиз-клуба, за вход в который не надо платить.

В тот вечер, несмотря на поздний час, почти во всех номерах отеля горел свет. Думаю, многие постояльцы сообразили, в какое дерьмо они могут вляпаться, и теперь спешно укладывали свои бинокли в сумки, готовясь улететь домой первым же рейсом.

Какую бы месть ни готовил Запад Усаме бен Ладену и арабам в целом, одно было ясно уже сейчас: события последних двенадцати часов наглядно продемонстрировали, сколь сокрушительный провал потерпели американские спецслужбы. Главной миссией разведывательного сообщества США (на финансирование которого, заметим в скобках, тратились из бюджета просто астрономические суммы) было защитить свою страну. И вот вам результат: трагедия, по масштабам своим сопоставимая разве что с Пёрл-Харбором.

Гуляя той прохладной ночью по Женеве, я вовсе не собирался искать козла отпущения, прекрасно понимая, что на всех нас без исключения лежит частица вины. Каждый, кто носит синий значок, в ответе за случившееся. Равно как президент и конгрессмены, на которых мы работали, – ведь они утверждали наш бюджет и определяли приоритеты. В отличие от нас, эти люди не были засекречены и, по крайней мере, имели возможность высказаться. Хотя я подозревал, что американскому народу придется очень долго ждать от них извинений, ну разве что в следующем тысячелетии сподобятся.

В Альпах поднялся ветер, он нес с собой запах дождя. Я забрел далеко от отеля, и надо было отправляться в обратный путь, но я все мешкал.

Наверное, этот вопрос еще пока нигде не обсуждался, но я был уверен: очень скоро Южный Манхэттен окажется не единственным местом, лежащим в руинах. Вся разведывательная структура Америки затрещит по швам, и ее придется воссоздавать заново. Ничто в мире спецслужб не останется прежним, в том числе и «Дивизия»: теперь правительство будет озабочено не контролем над разведслужбами, а тайным надзором за исламским миром.

Такое чувство, что я проснулся сегодня утром и прожил первую половину дня где-то на другой планете: мир кардинальным образом изменился, но не у меня на глазах, а где-то за моей спиной.

Прекрасно сознавая, что навряд ли впишусь в новый мир спецслужб, которому еще только предстояло родиться, я, подобно Маркусу Бухеру, внезапно оказался на перепутье. Растерялся, не зная, что ждет меня впереди. Можно, конечно, отправиться на поиски счастья, но вот только в чем оно, это самое счастье? Чего я вообще хочу в этой жизни?

Так я сидел в одиночестве и думал, а вокруг бушевала гроза. Мысленным взором я окинул прожитые годы и не то чтобы нашел ответ, но, по крайней мере, определил направление движения. Из тьмы прошлого выплыла мне навстречу далекая деревушка Кхун-Юам – это в Таиланде, на самой границе с Бирмой. Оглянувшись назад, я понял, что память о ней долгие годы таилась во мне, ждала своего часа.

Места в тех краях, в районе так называемого Золотого треугольника, дикие, и повсюду царит беззаконие. И вот, едва-едва вступив на шпионскую стезю и пробыв всего месяц в Берлине, я внезапно оказался там, на краю мира, среди холмов. Кхун-Юам ничем не отличалась от других окрестных деревень, разве только тем, что в пяти километрах от нее в джунглях стояли мрачные постройки из шлакобетона, окруженные сторожевыми вышками и оградой с пропущенным сквозь нее электрическим током.

Официально это место считалось станцией GPS – системы глобального позиционирования, а на самом деле было тайной тюрьмой ЦРУ, частью реально существующего (несмотря на яростные уверения в обратном) американского гулага – здесь, вдали от цивилизации, держали в заключении тех, кого невозможно было легально подвергнуть пыткам у себя на родине.

Случилось так, что один из стражников этой тюрьмы умер при подозрительных обстоятельствах. Обычно такими делами занимался токийский офис, но они были настолько заняты очередным скандалом с китайскими шпионами, что мне неожиданно пришлось покинуть Европу и вылететь на старом турбовинтовом самолете в Мэхонгсон – город, известный под названием Земля Трех Туманов.

Обычно до станции GPS можно было быстро добраться на мотоцикле, но только не тогда, в самый разгар сезона дождей. Пришлось арендовать полноприводную «тойоту» у человека, который, как я догадывался, был местным наркобароном. На этом автомобиле я и направился в Кхун-Юам.

Дорога шла среди живописных гор, и вот наконец я очутился у древнего канатного парома. То был единственный способ перебраться через ревущую реку, уровень воды в которой резко повысился из-за дождей. Берега этого притока могучего Меконга стали местом целого ряда тайных операций и многих бедствий, постигших американцев во время войны во Вьетнаме.

Я вышел из машины, бледный, худой, под глазами темные круги – шутка ли, провести в пути тридцать два часа, – поддерживаемый лишь собственными амбициями и сознанием важности своей миссии. Пока я вместе с торговцами и деревенскими жителями ждал на берегу, наблюдая, как ржавый трос в ореоле брызг тащит к нам плоскодонный паром, буддийский монах в одеянии шафранового цвета обратился ко мне, поинтересовавшись на хорошем английском, не хочу ли я выпить чашечку масала – местного напитка из черного чая, заваренного с добавлением молока и специй. Поскольку в продаже здесь не было ничего, кроме отвратительного тайского пива, я с радостью согласился.

Мы разговорились, и оказалось, что монах, как и я, направлялся вглубь страны. (Официально я числился экспертом Всемирной организации здравоохранения, изучающим эндемические заболевания.) Монах попросил его подвезти, и я не смог отказать. Мы пересекли реку в «тойоте», баржа погружалась, едва держась на поверхности воды, которая перехлестывала через планшир. Ржавый трос толщиной в два дюйма – единственное, что спасало нас от того, чтобы очутиться в одном из самых высоких водопадов страны, находившемся всего в полумиле ниже по течению. Ни одна поездка еще не стоила мне таких нервов.

Когда мы выбрались из узкого прохода – джунгли образовывали нечто вроде полога над нашими головами, – монах пристально посмотрел на меня и спросил, кем я работаю. Поскольку медицинское образование у меня имелось, я прочитал своему спутнику целую лекцию о лихорадке денге. Но вскоре стало ясно, что он не поверил ни единому моему слову. Возможно, этот человек слышал о постройках из шлакобетона в Кхун-Юаме.

Поскольку сам он жил в ашраме недалеко от Нью-Йорка, то знал об Америке достаточно много и со знанием дела рассуждал о так называемых легких наркотиках и слишком напряженном темпе современной жизни. У меня возникло ощущение, что разговор со мной монах завел не случайно.

– У вас какой-то загнанный вид, – сказал он напоследок, скорее сожалея, чем констатируя факт, как это принято у буддистов.

Загнанный? Я от души рассмеялся, услышав применительно к себе подобный эпитет, и заявил, что, вообще-то, я из породы прирожденных охотников, а не трусливых зайцев.

– Типичное заблуждение жителя Запада, – тихо произнес монах. – На самом деле, лишившись Божьей милости, каждый человек бежит от чего-то.

Наши глаза встретились. Улыбнувшись, я спросил, уж не собирается ли он агитировать меня уйти в монастырь. Мой спутник в ответ рассмеялся и поинтересовался, не доводилось ли мне слышать, каким образом местные жители ловят обезьян.

Я отрицательно покачал головой:

– Я много чего знаю и умею, но это как-то прошло мимо меня. Видите ли, мы обычно не едим обезьян в Гарварде, разве что на День благодарения или на Рождество.

– Ну так я вам расскажу. Крестьяне прикрепляют цепью к основанию дерева кувшин с узким горлышком и выпуклым днищем. Они кладут на дно орехи и другие лакомства, которые любят обезьяны. Ночью зверушка выбирается из зарослей и сует лапу в узкую горловину. Хватает угощение, лапа ее при этом сжимается в кулак и застревает, не в силах пролезть назад. В результате обезьяна оказывается в ловушке. Утром из деревни приходят люди и бьют ее чем-нибудь по голове. – Мгновение он смотрел на меня, а потом с улыбкой заключил: – Конечно, это не просто история, но притча в духе дзен-буддизма. А мораль здесь такая: если хочешь обрести свободу, расстанься со всем, что тебе дорого.

Я сказал, что и сам уже понял это. История хорошая, но ко мне она в данный момент никакого отношения не имеет.

– Да, пожалуй, – согласился мой собеседник. – Но ничего не происходит просто так, и, возможно, я тоже не случайно встретился на вашем пути. Вы еще так молоды, доктор. Как знать, вдруг когда-нибудь эта притча вам пригодится.

И конечно же, монах был прав: такое время пришло, но совсем не так, как я воображал. Это случилось, когда я сидел той ночью в Женеве, пережидая грозу и размышляя о страшной трагедии в Нью-Йорке, вспоминая, как симпатичная женщина в короткой юбке вербовала самых способных выпускников университета для того, чтобы они защищали свою страну.

Мне всего тридцать один год, и сегодня наша эра закончилась. Я больше не нужен, и вовсе не потому, что я плохой спецагент. Просто нас готовили к танковой войне в Европе, а сражаться приходится с партизанами в Афганистане. И нравится мне это или нет, но история прошла мимо меня.

Я мечтал о том, что в какой-то иной жизни рано или поздно обрету нечто такое, чему даже трудно подобрать название… Наверное, большинство людей зовут это любовью. Бродить с кем-нибудь вдвоем по пляжу и не думать, с какого расстояния тебя достанет снайперская винтовка. Навсегда забыть это ощущение, когда ты начинаешь чувствовать пулю задолго до того, как услышишь звук выстрела. Разве плохо встретить хорошую женщину и обрести наконец тихую гавань?

Я вдруг отчетливо понял, что если не покину мир спецслужб сейчас, то впоследствии уже не смогу этого сделать никогда. Трудно повернуться спиной ко всем, кого ты знаешь, это по силам далеко не каждому человеку. Но я повторял себе вновь и вновь: «Если хочешь обрести свободу, расстанься со всем, что тебе дорого».

Глава 14

Я написал заявление об отставке той же ночью в женевской гостинице и на следующее утро отправил его с курьером дипломатической почтой, а сам немедленно вылетел в Лондон.

Целых три недели я провел, завершая незаконченные дела и передавая свою картотеку ЦРУ: первой жертвой реорганизации американского разведывательного сообщества пала «Дивизия». Она была расформирована после сорока лет существования, а ее функции переданы ФБР.

По иронии судьбы последний день моей работы прошел в Берлине, городе, где когда-то все для меня по-настоящему началось. Я запер офис на ключ и вместе со своими сотрудниками отправился в аэропорт Темпельхоф, откуда нам предстояло лететь домой. Пожал всем руки на прощание и сказал, что зарезервировал себе билет на следующий рейс.

А потом потихоньку вышел через переднюю дверь аэропорта уже с совершенно новым удостоверением личности и велел таксисту ехать в автосалон, где получил заказанный ранее внедорожник мощностью пятьсот лошадиных сил. Теперь я был более или менее готов к поездке по автобану.

Я забросил свои сумки на заднее сиденье и к вечеру уже миновал Франкфурт, а несколькими часами позже пересек границу. Осень в том году выдалась поздняя, и никогда еще раньше сельские пейзажи Франции не казались мне такими красивыми даже при лунном свете. Я стремительно проезжал мимо деревушек с романтическими названиями и наконец обнаружил то, что искал, – pйage, платную автомобильную дорогу.

Если вы въезжаете в Париж с юга, то обязательно увидите одно замечательное место, где французы принимают на попечение иммигрантов. Оно находится между двумя высотными зданиями, обзор города отсюда почти закрыт. Только Эйфелева башня маячит на горизонте.

Было раннее утро, морозный воздух придавал пейзажу искрящуюся прозрачность. Я и раньше много раз любовался этим видом, но все равно у меня перехватило дыхание. Чувство освобождения, которое всю ночь росло и накапливалось во мне, внезапно вышло из берегов и хлынуло наружу. Я свернул к обочине. Оказаться в Париже, когда ты молод и свободен, – что может быть лучше в этой жизни?

Я снял квартиру в той части Восьмого округа, которую французы называют Золотым треугольником, неподалеку от красивейшей улицы Франциска Первого. День за днем я от рассвета до заката писал книгу, предназначенную для узкого круга читателей. И очень жаль, что в их числе оказалась некая молодая женщина из Нью-Йорка.

Я напряженно работал полгода, и наконец книга была закончена, текст тщательно выверен и снабжен примечаниями. Я чувствовал себя так, словно отмылся от грязи прежней жизни: дописал заключительную главу и пустил эту жизнь, как похоронную баржу, вниз по течению, в прошлое. Я гордился своей книгой. Можете считать меня наивным романтиком, но я полагал, что принес обществу пользу: ведь если мой профессиональный опыт поможет сокрушить хотя бы одного такого человека, как Кристос Николаидис, то, образно выражаясь, свеча горела не зря.

После того как целая команда аналитиков из разведслужб тщательно изучила мой опус, книга была напечатана небольшим издательством, которое специализировалось на душераздирающих мемуарах: воспоминаниях беглецов с коммунистической Кубы и рассказах об убийствах женщин во имя чести в арабских странах. Иными словами, это был тайный филиал ЦРУ.

Разумеется, в таком издательстве привыкли иметь дело с авторами, скрывающими свое подлинное имя, но мой случай оказался весьма непростым. Когда я сдавал свой служебный значок, начальство пришло к выводу, что мне известно о национальной безопасности слишком много. Никто не должен был узнать, какую именно работу я выполнял. Вот так и получилось, что мир спецслужб ненароком как бы отобрал у меня имя и биографию.

Когда моя книга наконец вышла, автором ее значился Джуд Гарретт: в целях конспирации специально была разработана целая легенда. Если бы кто-нибудь захотел навести справки, он получил бы следующую информацию: «Джуд Гарретт, выпускник Мичиганского университета, более четырнадцати лет обеспечивал правопорядок: сначала в полиции округа Майами, потом как специальный дознаватель ФБР. Погиб при выполнении особо важного задания в Чикаго. Рукопись этой книги, для которой Гарретт долгое время собирал материал, была обнаружена в его рабочем кабинете вскоре после смерти и представляет собой последнее документальное свидетельство одного из лучших в мире мастеров расследования».

Отчасти это было правдой. Агент Джуд Гарретт существовал на самом деле, и он действительно погиб в автокатастрофе в Чикаго, возвращаясь со службы домой. Одинокий холостяк, человек не слишком общительный и мало чем интересовавшийся, кроме работы, – издатели просто присвоили личность Гарретта, увековечив его после смерти.

Ну что ж, меня вполне все устраивало: и биография Гарретта, и то, что он погиб.

«Кому, в самом деле, – рассуждал я, – придет в голову разыскивать мертвеца?»

Но, представьте, такие люди нашлись.

Когда книга наконец-то была опубликована и похоронная баржа почти скрылась из виду, я впервые за всю свою взрослую жизнь стал вести открытое существование, без тайн и секретов. Смотрел во все глаза на смеющихся женщин, прогуливающихся, изящно покачивая бедрами, по широким парижским бульварам, а когда весна сменилась летом, мне стало казаться, что в моей жизни возможны любые перемены.

Знаете, в чем главный минус шпионского ремесла? Оно тебя не отпускает, даже если ты вышел в отставку. Тогда мне не хотелось этого признавать, но в кильватере моей прошлой жизни плавало слишком много обломков кораблекрушения: люди, которым ты причинил боль, никогда не забывают об этом. А где-то в глубине сознания прочно засела мысль, которую мне вдолбили, когда я был совсем молод и шпионская карьера еще только начиналась: в этой профессии нельзя учиться на своих ошибках, достаточно сделать всего одну – и ты покойник. Единственное, что может тебя спасти, – интуиция и высочайший профессионализм. Заруби себе это на носу, выжги это правило клеймом в своей душе.

Должно быть, я внимательно слушал преподавателей, да и с момента моей отставки прошло всего девять месяцев, – так или иначе, я быстро засек подозрительное такси с пассажиром, которое кружило вокруг квартала, где я жил. В Париже подобное не бывает случайным: при здешней хаотичности уличного движения автомобиль может снова появиться в том же месте лишь через много часов.

Это было в пятницу вечером, в час пик. Я сидел в кафе на пляс де ля Мадлен, ожидая своего нового знакомого, пожилого врача. Он был гурман, а ночи, проведенные в обществе юных русских подружек, обычно обходились ему еще дороже, чем обеды, которыми он их кормил, поэтому бедняге вечно не хватало денег. На мой взгляд, благородная бедность – огромный плюс, когда речь идет о враче. Когда такой доктор ставит диагноз или выписывает рецепт, он готов выслушать предложения самого пациента, если вы правильно понимаете ход моей мысли.

В первый раз я не заметил белое такси, во всяком случае, это как-то не отложилось в моем сознании, хотя в силу профессиональной привычки я постоянно наблюдал за транспортным потоком. И когда эта машина появилась во второй раз, я уже знал, что она была здесь раньше. В сердце сильно кольнуло, но я не подал виду, сумев совладать с собой. Только краешком глаза следил за такси, досадуя про себя из-за того, что свет фар и движущийся транспорт не позволяли разглядеть, кто сидит на заднем сиденье. Впрочем, не так это было и важно, просто интересно, что за люди явились убить меня.

Поток машин унес такси прочь. Я знал, что времени у меня мало: при первом появлении киллеры фиксируют твое местонахождение, во второй раз – рассчитывают угол обстрела, а в третий – ведут огонь на поражение. Бросив на столик десять евро, я быстро вышел на тротуар.

Я слышал, что доктор окликнул меня, но мне сейчас было не до объяснений. Я резко свернул налево, в «Эдьяр», самый лучший парижский гастроном, и быстро прошел мимо пирамид фруктов, выглядевших как на картинке, в винный отдел, где было очень много народу.

События разворачивались стремительно, как всегда и бывает в подобных ситуациях, и, хотя у меня отсутствовали какие-либо доказательства, инстинкт подсказывал, что за этим стоят греки. У старика Николаидиса, что и говорить, был повод для мести: он потерял любимого сына, я уж не говорю о том, какой сильнейший удар мы нанесли его самолюбию. Да, прошло время, но наверняка жажда наказать обидчиков только усиливалась с каждым Рождеством и днем рождения, проведенными без Кристоса. К тому же старик водил дружбу с албанцами, а всем известно, что лучших профессиональных убийц в Европе не найти.

Из винного отдела «Эдьяра» дверь вела на боковую улочку. Я не мешкая вышел через нее и повернул налево. То была улица с односторонним движением, и я быстрым шагом двинулся навстречу потоку машин – единственная правильная стратегия при сложившихся обстоятельствах. По крайней мере, ты увидишь приближающегося стрелка.

Следя за дорогой перед собой, я вдруг осознал, что действую согласно продуманному плану. Куда бы я ни шел, благодаря какому-то внутреннему импульсу всякий раз выбирал оптимальный маршрут. В моем подсознании словно бы запустилась скрытая программа бегства. Больше всего я жалел, что в тот день не взял с собой пистолет. Я ведь думал, что выхожу ненадолго: выпью чашку кофе, побеседую с доктором и приеду обратно на такси. Пистолет остался в сейфе, в квартире. Теперь беспечность дорого мне обойдется: если даже я сейчас увижу киллеров, то мало что смогу сделать. Придется вернуться домой, открыть свой дурацкий сейф и вооружиться.

Повернув направо, я быстро прошел еще один квартал, свернул налево и вышел на улицу Фобур-Сент-Оноре, как раз там, где хотел: возле дороги, ведущей от Елисейского дворца. Кто бы ни сидел в такси, грек или албанец, он наверняка знал, что это едва ли не самая безопасная улица в Париже, находящаяся под постоянным наблюдением антитеррористических служб. Только теперь я почувствовал себя достаточно спокойно, чтобы взять такси.

Добравшись до своего дома, я попросил шофера остановиться напротив черного хода. Быстро выскочив из такси и пригнувшись, я смогу открыть замок и проникнуть в здание так, что никто меня не увидит. Водитель-араб, наверное, решил, что я сумасшедший. Впрочем, если в его религии считается разумным забивать камнями до смерти женщину за супружескую измену, то мы квиты.

Захлопнув за собой входную дверь, я пробежал по подземному паркингу. Здание из белого камня, построенное в 1840-х годах графом дю Криссье, когда-то было величественным особняком, но со временем сильно обветшало. В прошлом году его отреставрировали и превратили в доходный дом. Я снял там одну из квартир на первом этаже. Хоть она и была совсем маленькой, отставной спецагент вряд ли мог позволить себе такое элитное жилье. Однако мое материальное положение изменилось: три года назад, когда я находился в непродолжительной командировке в Италии, умер мой приемный отец, Билл Мердок.

На похороны меня не пригласили, и это было обидно. Грейс лишь прислала коротенькое письмо, в котором сообщала, что Билл скоропостижно скончался и его уже погребли. Приемная мать ревновала меня к мужу до самой его смерти. Через несколько месяцев я получил от адвоката письмо, из которого узнал, что группа компаний, принадлежавшая Биллу и управляемая офшорным доверительным фондом, перешла к Грейс. Это не стало для меня неожиданностью: они были женаты сорок лет. В письме также говорилось, что по завещанию никаких денег для меня предусмотрено не было, но Грейс все же решила выделить мне долю наследства, обеспечивающую годовой доход в восемьдесят тысяч долларов до конца жизни. И хотя об этом не было сказано прямо, тон письма недвусмысленно свидетельствовал: отныне приемная мать считала себя свободной от каких-либо обязательств по отношению ко мне.

Два года спустя, почти день в день, умерла сама Грейс. Я счел, что ее поведение дает мне право не ехать на пышные семейные похороны, включавшие отпевание в старой епископальной церкви Гринвича.

И вновь, уже не впервые, я остался один на всем белом свете. Я улыбнулся при мысли, что, если бы моя приемная мать умерла первой, Билл наверняка оставил бы мне значительное наследство. А так Грейс завещала все Метрополитен-музею в Нью-Йорке с условием, чтобы на эти средства перестроили галерею, где хранятся полотна старых мастеров.

Все это я узнал из письма того же адвоката. Он также сообщил, что необходимо решить один небольшой вопрос, касающийся имущества Билла. Я ответил, что загляну в его офис в Нью-Йорке, когда в следующий раз буду дома, и выбросил это из головы. Чеки от Грейс приходили регулярно, так что я мог вести жизнь гораздо более комфортабельную, чем позволяла назначенная государством пенсия.

Самое осязаемое преимущество – эта квартира в Париже. Я промчался через кухню бывшего особняка, превращенную в техническое помещение, и взбежал по пожарной лестнице. Открыв дверь рядом с лифтом, я очутился в маленьком холле.

Там я обнаружил женщину. Это была мадам Данута Фурер, моя семидесятилетняя соседка, занимавшая в доме самую большую квартиру. Эта холеная вдова какого-то промышленника-аристократа обладала сверхъестественной способностью – дать любому почувствовать себя уроженцем страны третьего мира.

Бросив выразительный взгляд на мою выбившуюся из брюк рубашку и заметив, как я лихорадочно облизываю языком пересохшие губы, она спросила на своем непостижимо изысканном французском:

– Что-то случилось, мистер Кэмпбелл?

Мадам Фурер знала меня как Питера Кэмпбелла, пребывающего в годичном отпуске управляющего хедж-фондом – единственная профессия, которая, на мой взгляд, позволяла мужчине моего возраста жить в такой квартире и при этом не работать.

– Ничего страшного, мадам, просто я забыл выключить духовку.

Она вошла в подъехавший лифт, а я отпер стальную дверь своей квартиры. Закрыв ее изнутри на засов и не включая света, я пробежал через гостиную с красивыми эркерами, где размещалась маленькая, но постоянно растущая и пополняющаяся коллекция современного искусства. Биллу она бы понравилась.

В темноте я распахнул дверцу платяного шкафа и набрал код небольшого сейфа, где хранились крупная сумма наличными, стопка бумаг, восемь паспортов на разные фамилии и три пистолета. Я вытащил девятимиллиметровый глок с удлиненным стволом, отличавшийся повышенной точностью при стрельбе, проверил его исправность и прихватил запасную обойму.

Сунув пистолет за пояс брюк, я задал себе вопрос, уже давно крутившийся в голове: «Если это греки, то как, черт возьми, они меня разыскали?»

Неужели помогли русские, которым опять понадобились наличные? А может быть, я совершил в банке «Ришлу» какую-то едва заметную ошибку, о которой Маркус Бухер сообщил своим клиентам, и в результате тем удалось установить мою личность? Пусть даже и так, но как греки вышли на меня спустя столько времени? Боже милосердный, я ведь живу в Париже под другим именем!

Раздался стук в дверь, настойчивый и решительный.

Я не прореагировал. Всегда знал, что врагу не составит большого труда проникнуть в здание: наш консьерж Франсуа, известный подлиза и угодник, частенько оставляет входную дверь открытой. Стоит ему услышать, что мадам Фурер спускается на лифте, как он тут же выскакивает на улицу будить шофера лимузина, а потом суетится вокруг пожилой дамы, чтобы она уж наверняка одарила его на Рождество.

Без малейших колебаний я проделал то, что нас учили делать в таких случаях: быстро и бесшумно переместился вглубь квартиры. Опытные наемные убийцы могут действовать следующим образом: прикрепляют к двери пару унций семтекса (это один из видов пластичной взрывчатки с добавкой глины), а потом нажимают кнопку звонка.

Преступник укрывается, скажем, в кабине лифта и взрывает бомбу, запустив ее механизм звонком с мобильника. 21 декабря 1988 года восемь унций семтекса, пронесенных на борт самолета авиакомпании «Пан Американ», следующего рейсом 103, вдребезги разнесли лайнер над шотландским городом Локерби. Можете себе представить, что могло сотворить вдвое меньшее количество этой взрывчатки со стальной дверью и тем, кто подошел бы взглянуть в глазок.

Я миновал гостиную, накинул пиджак, чтобы не виден был пистолет за поясом, и направился дальше. Когда это здание еще было особняком графа дю Криссье, его слуги использовали лифт в качестве бессловесного официанта, доставлявшего готовые блюда из кухни в столовую. Конечная остановка находилась в кладовой дворецкого, которую теперь переделали в жилое помещение, оборудовав там запасную спальню. Именно туда я сейчас и шел.

В ходе модернизации шахта была оснащена электропроводкой. Сказав управляющему, что якобы хочу провести в квартиру высокоскоростной Интернет (надо же было контролировать, как идут дела в моем несуществующем хедж-фонде), я получил разрешение на доступ в шахту лифта для моего подрядчика, который когда-то устанавливал оборудование слежения для «Дивизии». Я попросил его приладить внутри лесенку, ведущую в подвал, подозревая, что теперь арендная плата достигнет заоблачных высот. А сейчас это место и вовсе стало для меня бесценным.

Я открыл дверь кладовки, вытащил съемную панель и меньше чем через минуту уже шел по узкой улочке на задворках нашего здания. В любой момент я был готов увидеть, как фасад девятнадцатого века и эркеры, вошедшие в список культурно-исторического наследия, летят беспорядочной кучей в сторону Елисейских Полей.

Но ничего не произошло. Что же остановило киллеров? Думаю, потеряв объект на пляс де ля Мадлен, они тут же вернулись в мою квартиру и, не зная точно, там я или нет, постучали в дверь.

До чего же хорошо, что я не ответил на стук. Уверен: их было двое, именно столько наемных убийц я бы и сам послал. Сейчас они наверняка прячутся где-то у лифта, поджидая моего возвращения. Это дает мне шанс: если я войду через парадный вход и поднимусь по лестнице, непременно застану киллеров врасплох. Я не был лучшим стрелком в разведшколе, но все же стреляю достаточно искусно, чтобы вывести из игры обоих.

Я свернул с узкой улочки на проспект и замедлил шаг, изучая прохожих глазом профессионала, чтобы убедиться: у тех парней в здании нет поддержки снаружи. Я видел женщин, возвращающихся из фешенебельных магазинов на авеню Монтень; парочку, прогуливающую собак; какого-то мужчину в бейсболке, стоящего ко мне спиной, по виду туриста, разглядывающего витрину в кондитерском магазине рядом с моим домом. Никого похожего на тех, кого я разыскивал. Я перевел взгляд на мостовую и принялся изучать поток транспорта, но и там не увидел ни белого такси, ни стрелков в припаркованной машине.

Я подошел вплотную к парочке: женщина под пятьдесят, на высоких каблуках, и ее дружок, лет на двадцать моложе. Вряд ли они полностью закроют меня от взора сидящего на крыше снайпера, но, несомненно, усложнят его задачу. Таким образом, находясь под прикрытием, я неуклонно сокращал расстояние до своего дома: восемьдесят ярдов, сорок, двадцать…

Когда я миновал кондитерский магазин, мужчина в бейсболке бросил мне в спину:

– Не легче ли было просто открыть нам эту гребаную дверь, мистер Кэмпбелл?

Сердце мое замерло и рухнуло куда-то в область желудка. В следующее мгновение в моем сознании возникли две совершенно ясные, но противоречащие друг другу мысли. Первая: вот так, значит, все и заканчивается? Отставной агент пал жертвой собственных интриг на парижской улице, убит выстрелом в голову, предположительно человеком, находившимся внутри кондитерского магазина. Я представил, как лежу, истекая кровью, на тротуаре, а киллер прячет пистолет в карман и вместе со своим дружком, тем самым типом в бейсболке, направляется – куда же еще? – к белому такси.

Вторая мысль: нет, что-то непохоже, что меня собираются убить. Даже если на крыше здания или в номере отеля «Плаза Атени» притаился снайпер, парень в бейсболке просто дал бы ему сигнал, и стрелок выполнил бы свою работу. Это только в кино плохие парни испытывают патологическую потребность рассказать вам историю своей жизни, прежде чем спустить курок. В реальном мире никто с тобой разговаривать не станет: вокруг полно опасностей, а убийца слишком возбужден, поэтому стремится закончить дело поскорее. Будучи профессионалом, я прекрасно это знал. Хотя, с другой стороны, из всякого правила есть исключения.

Да уж, ситуация: не знаешь, от чего напрудить в штаны – от страха или от облегчения. Я взглянул на мужчину, который окликнул меня: худощавый, чернокожий, лет пятидесяти с небольшим, красивое, слегка потрепанное жизнью лицо. Скорее бракованный фарфор, чем антиквариат из Лиможа, вынес я про себя вердикт. И убедился в справедливости своей оценки, когда незнакомец подошел немного ближе и я увидел, что он сильно хромает на правую ногу.

– Вы, кажется, назвали меня «мистер Кэмпбелл»? Вы ошиблись, – сказал я по-французски, стараясь воспроизвести свойственную парижанам пренебрежительную интонацию. – Вероятно, с кем-то меня перепутали.

Я старался выиграть время и понять, что происходит.

– Думаю, мы сойдемся на том, – ответил он по-английски, – что Питер Кэмпбелл – вымышленный персонаж, никакой лицензией, дающей право торговли на Уолл-стрит, этот человек не владеет, а хедж-фонда, которым он якобы управляет, в природе не существует.

Ну и ну! Откуда, черт возьми, ему это известно?! Я как бы ненароком подвинулся, так что мой собеседник оказался между мною и окном кондитерской.

– Итак, если вы не Кэмпбелл, то возникает вопрос: кто же вы на самом деле? – спокойно продолжал он. – Может быть, Джуд Гарретт, агент ФБР и писатель? Вряд ли, ведь тот мертв. Да, кстати, что касается Гарретта, тут есть еще одна весьма любопытная деталь. Видите ли, я беседовал с его кузиной в Нью-Орлеане, и ее очень удивили литературные достижения двоюродного брата. Сказала, что Джуд навряд ли прочитал за всю свою жизнь хоть одну книгу – какой уж из него писатель!

Надо же, этот тип столько знает обо мне, а я до сих пор жив! Киллер он все-таки или нет? Я оглядел крыши домов в поисках снайпера.

Чернокожий внимательно смотрел мне в глаза, следя за каждым моим движением, и продолжал гнуть свою линию:

– Вот что я думаю, мистер Кэмпбелл, или как вас там зовут на самом деле. Вы живете под фальшивым именем. И издали эту книгу, приписав авторство умершему человеку, чтобы сберечь свою шкуру. Скорее всего, вы работали на правительство и ваше подлинное имя известно лишь очень узкому кругу людей. Полагаю, было бы не слишком разумно с моей стороны спрашивать, какую именно работу вы выполняли. Да, по правде сказать, меня это и не очень волнует. Ваша книга – лучшая из всех, что я прочитал по технике расследования, и я просто хочу поговорить о ней.

Я удивленно уставился на него, а потом выпалил по-английски:

– Вы всего лишь хотите поговорить о книге?! А ведь я собирался вас застрелить!

– Меня это не удивляет, – сказал он, понижая голос. – Как к вам обращаться – «мистер Гарретт»?

– Кэмпбелл, – процедил я сквозь зубы. – Моя фамилия Кэмпбелл.

– Ладно, пусть будет мистер Кэмпбелл. Так вот, боюсь, что я и впрямь вел себя как потенциальный убийца. Вы уж, пожалуйста, на меня не обижайтесь.

Тут я окончательно перестал что-либо понимать. А незнакомец с мрачным видом протянул мне руку. Впоследствии я узнал, что этот человек практически никогда не улыбается.

– Бен Брэдли, – сказал он тихо. – Лейтенант убойного отдела, полицейское управление Нью-Йорка. В настоящее время восстанавливаюсь после тяжелого ранения.

В полной растерянности я пожал ему руку – а что еще мне оставалось делать? Вот так поворот: коп, заново учившийся ходить, встретился с вышедшим в отставку тайным агентом.

В тот вечер, когда состоялось наше знакомство, мы оба думали, что сошли с дистанции и наша профессиональная жизнь осталась в прошлом. И даже не подозревали, насколько важной, я бы даже сказал судьбоносной, оказалась эта встреча. Впоследствии я не раз удивлялся тому, до чего же причудливо все переплелось: загадочное убийство в гостинице «Истсайд инн», гибель Кристоса Николаидиса на острове Санторини, провал секретной операции в Бодруме, наша дружба с Беном Брэдли и даже притча, которую много лет назад рассказал мне в Таиланде буддийский монах. Если бы я верил в судьбу, мне пришлось бы признать, что все направляла свыше чья-то рука.

Очень скоро я узнал: мне предстоит новое задание, которое определит мое будущее. В один прекрасный день меня вновь, против моей воли, насильно втащили в мир спецслужб, и я, похоже, навсегда распрощался с надеждой обрести нормальную жизнь. Не зря говорят: если хочешь рассмешить Бога, расскажи Ему о своих планах.

Почти не располагая информацией, испытывая недостаток времени, я получил задание, которого любой спецагент страшится больше всего: мне предстояло разыскать человека, не имеющего никаких корней и связей, не состоящего на учете в полиции, не упомянутого ни в одной базе данных. Этакое неклейменое животное, призрак.

Боюсь, дальнейшее мое повествование окажется не слишком приятным. Если вы хотите спокойно спать по ночам и, глядя на своих детей, думать, что их жизнь будет достойной и счастливой, вам лучше не знакомиться с этим человеком.

Часть вторая

Глава 1

Не важно, сколько пройдет лет – даже если мне повезет, я доживу до преклонных лет и буду греть на солнышке свои старые кости, – он навсегда останется для меня Сарацином. Такое кодовое имя я дал этому человеку в самом начале операции, а впоследствии потратил уйму времени, чтобы установить его подлинную личность, и теперь мне трудно называть его как-то иначе.

Сарацин – это араб, а если мы совершим экскурс в историю, то узнаем, что в былые времена этим словом обозначали мусульманина, который сражается против христиан. Копнув еще глубже, мы обнаружим, что когда-то сарацинами называли странников, кочевников. Все эти определения вполне подходили человеку, о котором я говорю.

Даже сегодня сведения о нем весьма фрагментарны. И это неудивительно: бульшую часть своей жизни он провел в тени, намеренно заметая следы, как бедуин в пустыне.

Однако каждый в этом мире оставляет свой след, он тянется даже в море за кораблем, и хотя часто это лишь едва мерцающий в темноте свет, мы все-таки можем его увидеть. Я обошел половину восточных базаров и мечетей, проник в секретные архивы арабских государств, беседовал с десятками людей, которые могли знать этого человека. После того, что случилось в то ужасное лето, множество аналитиков и психологов неделями допрашивали его мать и сестер. И если меня вдруг обвинят в том, что я по своему усмотрению вкладываю слова в его уста и мысли – в голову, то я, пожалуй, не стану оправдываться: ведь мне известно о Сарацине и его семье больше, чем кому-либо другому в целом мире.

Не подлежит сомнению, что в юном возрасте он присутствовал на казни – публичном отсечении головы. Это случилось в Джидде, втором по величине и, по общему мнению, самом современном городе Саудовской Аравии. Запомните эту деталь, она чрезвычайно важна.

Джидда расположена на побережье Красного моря, и когда Сарацину было четырнадцать, он жил с родителями и двумя младшими сестрами в скромном доме на окраине города, достаточно близко к воде, чтобы ощущать запах соли. Я знаю об этом, потому что много лет спустя лично побывал возле того старого дома и сфотографировал его.

Как и многие саудовцы, отец мальчика, зоолог по специальности, презирал Соединенные Штаты и «его продажную девку» (как писали в арабских газетах) Израиль. Эта ненависть не была результатом пропаганды, в основе ее лежало не тяжелое положение палестинцев и даже не религиозный фанатизм – она имела гораздо более глубокие корни.

Долгие годы отец Сарацина слушал по радио и Вашингтон, и Тель-Авив, но, в отличие от большинства жителей Запада, верил словам наших политических лидеров о том, что их цель – принести демократию на Ближний Восток. Такая перспектива возбуждала гнев в глубоко набожном мусульманине. Будучи хорошо образованным, по крайней мере по местным стандартам, зоолог знал, что демократия предполагает отделение религии от государства. Для большинства правоверных мусульман религия и государство – одно и то же, и они совершенно не желают разделять эти два понятия.

Отец Сарацина полагал, что неверные насаждают демократию на Востоке по одной-единственной причине – с целью расколоть и завоевать, опустошить и уничтожить арабский мир. Именно эту кампанию начали проводить христиане еще во времена Первого крестового похода тысячу лет назад, и она продолжается до сих пор.

Не торопитесь заклеймить этого зоолога как экстремиста, ибо в сумеречном мире политики Ближнего Востока этот человек представлял собой умеренное крыло саудовской общественности. Был, впрочем, один нюанс, который выделял его из общей массы, – отношение к королевской семье.

Вообще-то, в Саудовской Аравии много чего нельзя делать: например, проповедовать христианство, посещать кинотеатры, водить машину, если ты женщина, отрекаться от своей веры. Но самый главный запрет: нельзя критиковать правящую в Саудовской Аравии династию, куда входят король, две сотни могущественных принцев и еще приблизительно двадцать тысяч членов августейшей семьи.

Весь тот год в Джидде перешептывались: король допустил в священную страну Пророка солдат из нечестивой Америки. С другой стороны, саудовскую общественность будоражили сведения, доходившие из Европы от диссидентов-соотечественников: дескать, наследные принцы растрачивают состояния в казино Монте-Карло, проливают золотые дожди на юных женщин из парижских модельных агентств. Как и все жители Саудовской Аравии, зоолог знал о позолоченных дворцах и расточительном образе жизни, который вел король. Однако иметь плохой вкус и проявлять экстравагантность – это не харам (таким словом называют в шариате запретные действия). А вот проституция, азартные игры и алкоголь – абсолютное табу.

Конечно, живя в Саудовской Аравии, вы можете выразить свое недовольство политикой короля и поведением его семьи, назвать все это оскорблением Аллаха. Если очень хочется, можно даже потребовать их насильственного выдворения из страны, но при этом вы должны быть уверены, что крамольные мысли не выходят наружу из вашей головы, пусть даже в самой отвлеченной форме. Величайшее безрассудство говорить на подобные темы с кем-то, кроме разве что жены или родного отца. Аль-Мабахит Аль-Амма (так называется в Саудовской Аравии тайная полиция) никто не указ, эта организация живет по своим законам и имеет широко разветвленную сеть информаторов, которые все слышат и знают.

Однажды весной, ближе к вечеру, четверо агентов этой полиции, все в белых туниках и головных уборах в красно-белую клетку, явились к нашему зоологу на службу. Предъявив свои удостоверения, они забрали его прямо из кабинета, провели через целую анфиладу лабораторий и других помещений и сопроводили на автостоянку.

Прочие двадцать сотрудников отдела морской биологии Красного моря лишь безмолвно наблюдали, как за их коллегой захлопнулась дверь. Никто не произнес ни слова, включая трех ближайших друзей арестованного, один из которых, несомненно, и был доносчиком.

Мы никогда не узнаем, в чем именно обвиняли зоолога и как несчастный пытался себя защитить, поскольку судопроизводство в Саудовской Аравии осуществляется тайно, и никто в этой стране не заморачивается такими тонкостями, как свидетельские показания, адвокаты, присяжные или даже доказательства, считая все это лишь напрасной тратой времени.

Судебная система тут целиком основывается на собственноручно подписанных признаниях, которые и должна добыть полиция. Как ни парадоксально, но в число того немногого, что преодолевает любые расовые, религиозные и культурные границы, входят пытки: действительно, милиция нищей языческой Руанды использует те же методы, что и богатые католики, возглавляющие полицию в Колумбии. Так что по большому счету мусульмане, допрашивавшие зоолога в тюрьме в Джидде, даже не изобрели ничего нового – все тот же аккумулятор грузового автомобиля со специальными зажимами для сосков и гениталий.

Родные зоолога узнали о постигшей их катастрофе, когда глава семьи не вернулся домой после работы. Проведя вечер в молитвах, близкие стали звонить коллегам в надежде выяснить, куда тот запропастился. Но тщетно: одни предусмотрительно не брали трубку, другие ссылались на свою неосведомленность – люди знали по горькому опыту, что все их разговоры прослушиваются и любого, кто пытается помочь семье преступника, моментально возьмут на заметку. Впав в полное отчаяние, жена зоолога в конце концов поддалась уговорам четырнадцатилетнего сына и отпустила его на поиски отца. Сама она не могла этим заняться: законы Саудовской Аравии не позволяют женщине находиться в общественных местах, если ее не сопровождает муж, брат или отец.

Мальчик, оставив дома мать и двух сестер, отправился в путь на своем мопеде, который отец недавно подарил ему на день рождения. Стараясь держаться подальше от оживленных мест, он поехал к зданию на морском побережье, где работал зоолог, и обнаружил его машину на парковке. Только в полицейском государстве ребенок молится, чтобы с его родителями не приключилось ничего более серьезного, чем автокатастрофа. Надеясь с помощью Аллаха найти отца в темном здании, где находился Институт биологии Красного моря, всего лишь раненым, мальчик приблизился к входу.

Охранник-пакистанец, расположившийся в алькове темного вестибюля, испуганно вздрогнул, увидев лицо ребенка, заглядывающего сквозь стеклянные двери. Пакистанец закричал на мальчика и на плохом арабском велел ему убираться вон. Охранник даже схватил дубинку, готовый открыть двери и пустить ее в ход, если потребуется.

Но мальчик не отступил. Он отчаянно кричал, умоляя Пророка о помощи, говорил что-то пакистанцу о пропавшем отце. И тогда охранник понял, что этот визит связан с событием, вызвавшим накануне целую волну передаваемых шепотом слухов. Он посмотрел на лицо несчастного ребенка, готового цепляться за самую крохотную надежду, и опустил дубинку. Трудно сказать почему, возможно, потому, что у охранника были собственные дети, тектонические плиты его миропорядка сдвинулись, и он сделал нечто совершенно ему несвойственное – пошел на риск. Повернувшись спиной к направленной на двери камере слежения и отчаянно жестикулируя, словно выгоняя незваного посетителя, пакистанец рассказал мальчику то немногое, что знал сам: четверо агентов полиции во главе с полковником увели его отца в наручниках. Их шофер, соотечественник охранника, которого тот угостил чашечкой чая, рассказал земляку, что они тайно следили за арестованным несколько месяцев. И еще один важный момент: полицейские говорили, что задержанного обвиняют в «общем разложении». Термин этот настолько расплывчатый, что почти лишен смысла, но он обычно означает смертный приговор.

– Передай родным, – добавил пакистанец, – что, если они собираются спасти твоего отца, им надо действовать быстро.

Сказав это, охранник широко распахнул двери, словно потерял терпение, и, работая на камеру, принялся свирепо вращать дубинкой. Мальчик побежал к своему мопеду, оседлал его, промчался через парковку и, почти скрывшись в облаке песчаной пыли, выехал за ворота.

Не берусь сказать наверняка, но думаю, что в тот момент мальчик в душе словно бы разрывался на две части: будучи еще совсем ребенком, он отчаянно желал, чтобы мама его утешила, но как мужчина, а теперь и глава семьи, оставшейся без отца, он нуждался в совете представителя сильного пола. Не забывайте, что он был арабом, а это подразумевает накопленный за две тысячи лет солидный багаж понятий о мужской гордости. Существовал только один способ разрешить этот внутренний конфликт, и мальчик отправился в плохо освещенную северную часть города, к дому дедушки.

По дороге несчастным ребенком овладела безысходность. Он хорошо понимал, что отец увезен агентами государственной безопасности, которые заперли его в тюремной камере. Теперь, чтобы изменить ход событий, потребуется очень большой блат. Именно пресловутый блат: связи, влияние, паутина давних знакомств и протекций, история рода – правит арабским миром в отсутствие демократии и эффективной бюрократической системы. Тому, у кого есть блат, открыты все двери, даже во дворцы. Перед тем же, у кого его нет, эти двери никогда не распахнутся.

Подросток не задумывался об этом раньше, но теперь понимал, что все члены его семьи, включая любимого дедушку, – люди скромные, не имеющие связей. Для них добиваться освобождения человека, объявленного врагом правящей саудовской династии, было… ну все равно что идти с ножом против атомной бомбы.

Ближе к рассвету, когда после долгого семейного совета, на котором присутствовали его дяди, двоюродные братья и дедушка, им так и не удалось сделать ни одного по-настоящему важного телефонного звонка, наш парнишка понял, что был прав: шансов добиться успеха почти нет. Однако это вовсе не означало, что родные зоолога сдались: в течение следующих пяти месяцев члены семьи, которые едва держались на ногах от ужасных переживаний, упорно пытались проникнуть внутрь саудовского гулага и разыскать человека, пропавшего в его лабиринте.

И каков был результат всех этих титанических усилий? Полное отсутствие информации и какой-либо помощи со стороны властей и, конечно же, абсолютный запрет контактов с пропавшим зоологом. Подобно жертвам одиннадцатого сентября, он просто однажды утром ушел на работу и не вернулся.

Человек пропал в сюрреалистическом лабиринте среди живых мертвецов, заточенных в сотни переполненных тюремных камер. Здесь он быстро понял, что после воздействия свинцово-кислотной батареи в двенадцать вольт абсолютно все задержанные в конце концов подписывают признание своей вины. При этом заключенные делятся на две группы.

Первые отдают себя на волю судьбы или Аллаха и просто ставят подпись на этой проклятой бумажке. Вторые видят единственный выход в том, чтобы подмахнуть этот документ, дабы потом, представ перед судьей, отказаться от признательных показаний и объявить о своей невиновности.

Именно такую стратегию выбрал наш зоолог. Местная юридическая система, однако, выработала эффективный способ борьбы с такими умниками: заключенного просто возвращали в полицию, где он объяснял, почему изменил свою точку зрения. Слишком тягостно вдаваться в подробности методов «усиленного воздействия», применяемого в подобных случаях. Достаточно сказать, что никто, представ перед судьей, не отказался от своих показаний вторично. Такого за все время не случилось ни разу.

И зоолог наконец полностью признал свою вину в подстрекательстве и общем разложении. Однако тут его путешествие внутри пенитенциарной системы внезапно замедлилось.

Причиной этого стали проблемы с транспортом в деловой части Джидды: было необходимо отправить уведомление хотя бы за десять дней, чтобы закрыть расположенную рядом с главной мечетью огромную автостоянку. Только тогда можно было возвести в ее центре помост из белого мрамора.

Глава 2

Зрители стали собираться рано утром, когда увидели ограждение и специальную команду плотников, возводящих помост. Публичные объявления о предстоящей казни в королевстве вывешивались редко, обычно такого рода новости люди передавали друг другу, позвонив по мобильному телефону или скинув эсэмэску.

В течение нескольких часов огромные толпы людей стекались к автомобильной парковке. Проезжавший мимо со своим отцом двенадцатилетний парнишка, лучший друг Сарацина, узнал, что означают все эти приготовления. Была пятница, которая у мусульман традиционно является днем отдыха, и повсюду были такие пробки, что ребенку потребовался целый час, чтобы добраться домой. Он тут же схватил велосипед и проехал восемь миль, чтобы рассказать другу об увиденном.

Опасаясь самого худшего, но ничего не сказав матери и сестрам, Сарацин сел на свой мопед, посадил на него друга, и они направились в сторону Корниша – дороги-набережной, идущей вдоль Красного моря к деловой части Джидды.

Как только море предстало взору мальчиков, в главной мечети закончилась молитва. Сотни людей покинули храм и присоединились к толпе зрителей на автостоянке. В свете яркого летнего дня мужчины, облаченные в ослепительно-белые дишдаша[4], составляли резкий контраст с женщинами, стоявшими кучками в своих черных абайя[5] и чадрах. Цветовые пятна в эту картину вносили только маленькие дети в джинсах и рубашках.

Казни – единственная форма публичных развлечений, дозволенная в Саудовской Аравии. Кино, концерты, танцы, спектакли и даже посещение кофеен, в которых могли бы встречаться разнополые посетители, здесь строго запрещены. Однако все, включая женщин и детей, имеют возможность посмотреть, как человека лишают жизни. В королевстве пренебрегают такими современными методами, как смертельные инъекции или хотя бы расстрел, здесь в ходу публичное отсечение головы – способ, словно бы специально предназначенный для того, чтобы хорошенько потешить толпу.

В тот день на Корнише было сорок три градуса в тени. Жара волнами расходилась от асфальта. Мопед проскальзывал среди множества транспорта, заполонившего дорогу в выходной. Впереди творился сущий хаос: шоссе пересекал новый путепровод, и все ряды, кроме одного, заняла строительная техника – образовалась пробка на несколько кварталов.

Сын зоолога пребывал в ужасе и смятении: ему было душно в шлеме и вдобавок мальчика укачало. Бедняга держался из последних сил, отчаянно надеясь, что на помост выведут какого-нибудь африканца-наркодилера. Мальчик старался не думать, что ему предстоит увидеть отца в последний раз, когда тот опустится на колени, а вокруг будут жужжать мухи, а потом серебристая сталь меча исчезнет в кровавом фонтане.

Взглянув на плотно стоящие впереди машины, он свернул в сторону и в вихре пыли и мелкого сора выехал на изрытую жуткими ямами строительную площадку.

Несмотря на то что полюбоваться зрелищем собралась большая толпа, на автостоянке воцарилась относительная тишина – слышался лишь негромкий гул разговоров, да, усиленный акустической аппаратурой, доносился из мечети голос муллы, который читал что-то из Корана. И вот даже тихие голоса умолкли: служебная машина пробралась через оцепление и остановилась у помоста.

Из автомобиля вышел человек мощного телосложения в безукоризненно белой дишдаша и, преодолев пять ступенек, взошел на помост. Отполированная до блеска кожаная лямка пересекала по диагонали его грудь, заканчиваясь на левом бедре, где висели ножны с длинным изогнутым мечом. Это был палач по имени Саид бен-Абдулла бен-Мабрук аль-Биши, известный как лучший мастер своего дела во всем королевстве. Его слава зиждилась на процедуре так называемой перекрестной ампутации. Гораздо более сложная, чем простое отсечение головы и назначаемая в качестве наказания за грабеж на большой дороге, она требует виртуозной сноровки в обращении со специально изготовленными тесаками, чтобы суметь быстро отрубить правую руку и левую ногу осужденного. Проявляя похвальное усердие в освоении этой методики, Саид аль-Биши в течение многих лет совершенствовал свое мастерство во время публичных казней в Саудовской Аравии. Теперь палачу редко требовалось больше одного взмаха меча, чтобы отрубить голову или конечность несчастного.

Ответив на приветствия нескольких зевак, аль-Биши едва успел освоиться на рабочем месте, как увидел белый автофургон, продвигающийся сквозь толпу к помосту. Поднялся заградительный барьер, и снабженная кондиционером машина остановилась рядом со ступенями. Толпа качнулась вперед, чтобы разглядеть пассажира. Задние дверцы распахнулись.

Зоолог шагнул в этот кипящий людской котел босиком, глаза завязаны толстым белым бинтом, руки скованы за спиной.

В толпе были люди, лично знавшие осужденного или когда-то видевшие его, но они не сразу поняли, кто именно перед ними. Одному Аллаху известно, что тайная полиция сделала с несчастным за минувшие пять месяцев: казалось, он усох, от человека осталась одна оболочка, а тело уменьшилось в размере, как у полупрозрачных обитателей домов престарелых. А ведь ему было всего тридцать восемь лет.

Осужденный хорошо понимал, где он и что с ним происходит: сорок минут тому назад чиновник из так называемого Министерства юстиции пришел к нему в тюремную камеру и зачитал официальное судебное решение. Так зоолог узнал, что его приговорили к смерти. Когда двое полицейских медленно вели несчастного к ступенькам помоста, он поднял лицо к солнцу и постарался расправить плечи. Он не хотел, чтобы его сын и дочери потом услышали, будто перед смертью их отец утратил мужество.

На Корнише попавшие в пробку шоферы со смешанным чувством зависти и неприязни наблюдали, как мимо них проезжал мопед мальчишки, который использовал стройплощадку как автостраду. Ох уж эти чертовы детишки, везде пролезут!

Сын зоолога проскользнул мимо свернутых пожарных шлангов, из которых поливали водой измученных бангладешских рабочих, чтобы они не потеряли сознание от жары. Петляя, мальчик пробрался через лес бетонных конструкций. У него оставалось минут семь, чтобы попасть на площадь.

Позже Сарацин вряд ли смог бы объяснить, зачем он так спешил. Что он собирался там делать? Мучимый страхом и болью, мальчик думал о том, что он сын своего отца и, значит, каким-то образом не только продолжает его земное существование, но и унаследовал частицу отцовской души. Вот почему он непременно должен присутствовать на месте казни.

Подросток резко бросил мопед влево, через пустырь, заваленный мусором, и еще быстрее устремился к дороге, выходящей на площадь. Она была перекрыта ограждением, но там, где заканчивался ряд стальных прутьев арматуры, Сарацин увидел коридор, достаточно широкий, чтобы протиснуться. Аллах не оставлял его!

Мальчик еще круче вывернул руль мопеда влево, словно в слаломе, петляя между пучками прутьев и поднимая клубы мелкой пыли, быстро приближаясь к узкому проходу. Он сделает это!

Зоолог, стоявший на помосте с завязанными глазами, почувствовал на своей шее руку, которая придавила его книзу. Это палач заставлял его встать на колени. Опустившись, осужденный ощутил на щеках солнечные лучи – значит, он обращен лицом к Мекке, которая отсюда всего в сорока милях. В той же стороне был и его дом. Мысль о жене и детях, теперь навсегда для него потерянных, заставила беднягу содрогнуться всем телом.

Палач схватил зоолога за плечо, точно зная по предыдущему опыту, когда именно его жертве понадобится устойчивость. Из громкоговорителя мечети послышалась команда.

На всем протяжении площади, от строгого здания Министерства иностранных дел до лужайки перед мечетью, тысячи людей опустились на колени, чтобы в молитве обратиться лицом к Мекке. Как и все благочестивые мусульмане, зоолог знал слова наизусть и произносил их в унисон с толпой. Известно было и сколько продлится молитва: ему оставалось прожить на этой земле четыре минуты.

Парнишка, наполовину ослепший от пыли, поднятой его виляющим мопедом, проглядел очередной пучок стальных штырей. Один из них торчал почти на фут в сторону от остальных, и когда мальчик заметил его, тот уже проскользнул между спицами переднего колеса.

Продемонстрировав потрясающую реакцию, Сарацин мгновенно наклонил мопед вбок, но все же проделал это недостаточно быстро. Переднее колесо продолжало крутиться, и стальной штырь сломал несколько спиц, яростно корежа металл. Обломки спиц пробили газовый баллон и головку цилиндра, колесо вывалилось, передняя вилка зарылась в грязь. Мопед резко остановился. Сын зоолога с другом по инерции перелетели через руль и оказались на земле: перепачканные грязью, руки и ноги переплелись в клубок. Ошеломленные случившимся, ребята еще не успели до конца осознать, что их верный стальной конь теперь годится разве что на металлолом.

К тому времени как с ними поравнялись первые из автомобилистов, потрясенно наблюдавших с Корниша за происходящим на площади, молитва на месте казни закончилась. Люди встали. Палач подошел вплотную к стоящему на коленях осужденному, и толпа притихла. Экзекутор прикинул, под каким углом ему лучше орудовать своим мечом, и стоявшие совсем близко зрители заметили, что он обменялся парой слов со своей жертвой.

Много лет спустя я беседовал с несколькими людьми, присутствовавшими в тот день на месте казни. Среди них был и Саид аль-Биши, государственный палач. Мы вместе пили чай у него дома в майлисе – гостиной для официальных приемов, и я спросил, что сказал тогда зоолог.

– Редко кто способен связать пару слов в подобной ситуации, – ответил Саид аль-Биши, глубоко вздохнув. – Поэтому, разумеется, я все запомнил. Говорил он мало, но убежденно. Этот человек сказал мне: «Важно только одно: чтобы Аллах и народ Саудовской Аравии простили мне мои грехи».

Палач умолк и посмотрел в сторону Мекки. Я в ответ почтительно склонил голову:

– Аллах акбар. Бог велик.

Аль-Биши глотнул еще чаю, глядя куда-то перед собой, погруженный в размышления о мудрости, которую обретает человек в последние мгновения жизни. Я неотрывно смотрел на него, задумавшись. Чего абсолютно точно нельзя делать в арабских странах, так это обвинять человека во лжи, даже намеком.

Итак, я просто глядел на палача, а он по-прежнему сидел с видом мыслителя, устремив взор вдаль. Я слышал журчание воды в фонтане на его ухоженном дворе, затем до нас донесся шум, который подняли слуги, суетящиеся на женской половине дома. Аль-Биши был палачом на государственной службе, и платили ему, должно быть, немало.

В конце концов он начал беспокойно ерзать на стуле и бросил на меня быстрый взгляд, словно хотел убедиться, действительно ли я такой молчун или пытаюсь вызвать его на откровенность.

Я так и сидел, не сводя с него глаз. Он рассмеялся:

– Для уроженца Запада вы весьма умны, так что давайте теперь обсудим, что этот человек сказал на самом деле.

И Саид аль-Биши поведал мне следующее:

– Наклонившись к осужденному, я попросил его открыть шею, насколько это возможно, и не двигаться – тогда нам обоим будет легче. Ему, казалось, было все равно, он только подвинулся ко мне ближе. Его рот был поврежден изнутри – такое случается во время допросов, – и говорил бедняга с трудом.

– Вы знакомы с королем? – спросил он.

Вопрос застал меня врасплох, но я ответил, что имел честь видеть его величество несколько раз. Он кивнул, словно именно это и ожидал услышать.

– В следующий раз, когда увидите его, передайте слова одного американца: «В вашей власти казнить мыслителя, но невозможно убить мысль».

Тут хозяин дома посмотрел на меня и пожал плечами.

– И что, вы передали эти слова королю? – заинтересовался я.

Мой собеседник рассмеялся:

– Разумеется, нет. Мне еще пока что жить не надоело.

Не было нужды спрашивать, что случилось дальше, – я уже знал об этом от очевидцев, присутствовавших в тот день на месте казни. Когда аль-Биши закончил свою короткую беседу с осужденным, с Красного моря подул горячий бриз. Многие упоминали об этом. Поскольку в тот день вообще стояла страшная жара, асфальт раскалился до невозможности. Палач встал и одним плавным движением извлек меч из ножен. Он отступил на один шаг от своей жертвы и наметанным глазом прикинул расстояние, после чего широко расставил ноги.

Единственный звук, который был слышен, – треск, доносившийся из динамиков: как уже упоминалось, мечеть была оснащена системой радиотрансляции. Аль-Биши, держа длинный меч плашмя, распрямил спину и вздернул подбородок, чтобы его лучше было видно в профиль, – при знакомстве с палачом я сразу заметил, насколько он тщеславен. Одной рукой аль-Биши как можно выше поднял меч над головой. Несмотря на нещадно слепившее глаза белое солнце, взоры всех присутствующих были устремлены на палача.

А тот медлил, словно в нерешительности. Меч красиво сверкал, придавая ситуации еще больше драматизма. А потом палач обеими руками обхватил рукоятку меча и с фантастической скоростью обрушил его острое металлическое лезвие на затылок зоолога. Как вы помните, аль-Биши попросил осужденного не двигаться с места.

Все, кому приходилось присутствовать при отсечении головы, отмечают, что это сопровождается особым звуком – громким и хлюпающим, словно разрубают арбуз. Острие меча вошло в спинной мозг несчастного зоолога, перерезало сонную артерию и рассекло гортань, и лишь после этого голова отделилась от туловища.

Она покатилась по мраморному помосту: веки трепетали, из перерезанных артерий хлынула кровь. На мгновение показалось, что обезглавленное тело зоолога словно бы плывет по воздуху, а потом оно завалилось вперед, в лужу вытекшей из него крови.

Палач все в такой же белоснежной, нисколько не запятнанной кровью дишдаша гордо взирал на дело рук своих. Треск в динамиках сменился молитвой, толпа на площади разразилась аплодисментами. На труп налетел рой мух.

Сын казненного, запыхавшись от бега, с сильно содранной на левом боку кожей и окровавленной рукой, наспех замотанной носовым платком, доковылял до площади, когда труп его отца уже погрузили в сказочную прохладу белого автофургона. Там работали мощные кондиционеры, да вот только служили они не удобству живых: их установили, чтобы не дать распространиться трупному запаху.

Большинство зрителей разошлись, остались только полицейские, чтобы снять ограждение, да пара бангладешских чернорабочих, смывавших кровь с мрамора.

Парнишка огляделся, надеясь увидеть знакомых и узнать, кого казнили, но люди быстро покидали площадь, чтобы укрыться от горячего ветра, который закидывал их головные платки на лица и делал похожими на бедуинов. На маленькой лужайке перед мечетью муэдзин закрывал деревянные ставни, чтобы защитить здание от надвигавшейся песчаной бури.

Мальчик, подгоняемый ветром, добежал до железного ограждения и спросил у муэдзина имя и профессию казненного. Тот обернулся и, прикрывая лицо от песка, прокричал что-то в ответ. Ветер унес звук его голоса, единственным словом, которое расслышал мальчик, было «зоолог».

Изъятый позже материал, отснятый камерами наблюдения, показал, что муэдзин вернулся обратно и снова занялся своим делом, даже не заметив, что ребенок неотрывно смотрит на мраморный погост, подставив тело обжигающему ветру, а душа его погружена в бездну отчаяния. Несколько минут он стоял неподвижно, твердо решив вести себя, как подобает мужчине, и не плакать.

Мальчик был похож на овеваемую ветром статую. На самом деле, как большинство людей, охваченных безграничным ужасом, он словно бы потерял ориентировку в пространстве и времени. Наверное, бедный парнишка еще долго оставался бы там, но тут один из полицейских подошел к нему и велел убираться, выразительно подняв бамбуковую палку. Чтобы избежать ударов, несчастный ребенок, спотыкаясь, побрел прочь.

Двигаясь вперед сквозь песчаный вихрь, мальчик наконец дал волю слезам, прорвавшим барьер его железной выдержки. Чувствуя себя невероятно одиноким в городе, который теперь ненавидел, он испустил жуткий вопль. Впоследствии очевидцы рассказали, что это был горестный плач, но я знал, что они ошиблись: то был первый крик новорожденного.

На продуваемой горячим ветром автостоянке в центре Джидды произошло рождение Сарацина-террориста. То был процесс не менее кровавый и болезненный, нежели появление его на свет четырнадцать лет тому назад. Позднее неослабевающая любовь к отцу превратила этого человека в пылкого приверженца консервативного ислама, врага всех западных ценностей, сторонника джихада и насилия, откровенного разрушителя монархии короля Фахда.

Спасибо тебе за это, Саудовская Аравия.

Глава 3

Несмотря на огромное богатство, обширные запасы нефти и любовь к самому современному, изготовленному с применением высоких технологий американскому оружию, в Саудовской Аравии ничего не работает как следует. Взять хоть общественный транспорт в Джидде.

Поскольку мопед был сломан, вернуться сын зоолога мог только автобусом. Но ждать его пришлось слишком долго, к тому же поднялась пыльная буря, поэтому, пока Сарацин добирался до дому, родные успели узнать про казнь главы семейства и вот уже целых двадцать минут ждали подтверждения страшной новости.

Вся большая семья собралась в скромной гостиной. Ужас, охвативший мать, быстро передался остальным родственникам. Боль, испытываемая вдовой, была так сильна, что пересилила и страх, и осторожность: несчастная женщина принялась бранить свою страну, ее несправедливые законы и даже самого короля. Ни один мужчина в Саудовской Аравии ни за что не признает этого, однако мать Сарацина была самым умным человеком из всех, что сидели сейчас в гостиной.

Поток горестных обвинений прервался, лишь когда кто-то, выглянув в окно, увидел, что возвращается ее сын. Захлебываясь слезами, мать встретила его в прихожей в полном отчаянии из-за того, что мальчик стал свидетелем казни родного отца. От этого случившееся казалось ей еще более ужасным.

Когда в ответ на немой вопрос матери он отрицательно покачал головой и рассказал об аварии на стройплощадке и поломке мопеда, она, тяжело опустившись на колени, в первый и единственный раз в жизни возблагодарила Аллаха за каждую ссадину на теле сына. Мальчик помог ей подняться и увидел двух сестер, стоявших отдельно от всех, словно бы их высадили на необитаемый остров отчаяния.

Сарацин обнял девочек и поведал собравшимся, какое безысходное горе овладело им по дороге домой: ведь казненному преступнику не полагались ни похоронная церемония, ни достойное погребение – другие члены семьи еще не успели подумать об этом. А ведь и точно, они даже не смогут закрыть покойнику глаза, обмыть его и оказать самую последнюю услугу – завернуть в саван (гробов у мусульман нет). Останки несчастного зоолога будут зарыты на общем участке кладбища, в месте, которое никак не обозначено. Если им повезет, могильщик положит труп на правый бок, лицом к Мекке.

Мать потом вспоминала: несколько месяцев ничто не могло рассеять гнетущее облако скорби, нависшее над домом. Их посещали лишь ближайшие родственники, телефон молчал. Шутка ли: подстрекательство и разложение – это означало, что семья казненного подвергнется остракизму со стороны друзей, знакомых и общества в целом. В каком-то смысле все домочадцы зоолога были брошены в безымянную могилу и похоронены вместе с ним. И все же неуклонное течение дней со временем притупило остроту их горя. Мальчик, который прекрасно учился, взял наконец в руки книги и продолжил занятия дома. Это немного успокоило мать и сестер: ведь образование – шанс обрести лучшее будущее, пусть даже эта перспектива и представлялась им тогда весьма туманной и фантастической.

Через восемь месяцев после казни в темном небе неожиданно забрезжил рассвет: тайком от невестки и внуков дедушка, отец зоолога, неустанно стремился облегчить их участь. Задействовав все свои знакомства и потратив на взятки последние деньги, старик сумел-таки выхлопотать для вдовы сына и троих ее детей заграничные паспорта, разрешения на выезд и визы. Возможно, власти не стали препятствовать отъезду родных казненного, поскольку те служили постоянным напоминанием об их злодействе. Как бы то ни было, дедушка, приехав к невестке и внукам поздно вечером, сообщил ошеломляющую новость: завтра на рассвете им предстоит покинуть родину. Сделать это надо было как можно скорее, пока люди, которых он подкупил, не передумали.

Всю ночь Сарацин и его родные упаковывали свое нехитрое имущество и, вспоминая пережитое, решили, что прощаться им не с кем. На рассвете семья тронулась в путь. Колонна из четырех автомобилей двенадцать часов ехала через нескончаемую пустыню, мимо бескрайних нефтяных месторождений, пока путники не увидели впереди в сгущающихся сумерках бирюзовые воды Персидского залива.

Через него сверкающим ожерельем протянулась дамба, соединяющая Саудовскую Аравию с независимым островным государством Бахрейн. Дамба короля Фахда – под таким названием известно это чудо голландской инженерной мысли – является одновременно и мостом длиной более шестнадцати миль. И на каждой миле пути саудовский монарх улыбался нашим беглецам с рекламных щитов. А ведь по злой иронии судьбы именно этот человек подписал указ о казни несчастного зоолога. Ненавистное лицо Фахда – последнее, что мальчик увидел, покидая родину.

После того как они заплатили еще одну взятку на границе, дедушке и трем двоюродным братьям Сарацина было разрешено на короткое время въехать в Бахрейн без документов, чтобы перевезти семейные пожитки в дом, который старик снял через знакомых. При виде этого убогого жилища у женщины и детей буквально упало сердце, хотя вслух никто ничего не сказал.

Ветхая лачуга, расположенная на маленькой грязной площади в промышленном районе Манамы, столицы Бахрейна. Входная дверь нараспашку, водопровод едва работает, электричество проведено только в две комнаты, но пути назад нет: все равно ничего хуже, чем оставаться в Джидде, быть не могло.

Когда нехитрый скарб был наконец выгружен, мать с дедушкой прошли в обветшавшую кухню, и женщина тихим голосом поблагодарила отца мужа за все, что он для них сделал. Старик покачал головой, сунул невестке в руку тоненькую пачку банкнот и пообещал, что будет присылать деньги каждый месяц: понемногу, но им должно хватить. Вдова закусила губу, чтобы не расплакаться, – так тронуло ее великодушие свекра, – а тот медленно подошел к внучкам, которые наблюдали за ними из грязного двора, и обнял девочек.

Самое трудное старик оставил напоследок. Внук, прекрасно понимая, что происходит, с нарочито деловым видом распаковывал коробки на заднем крыльце. Дед подошел к нему и остановился, ожидая, когда мальчик оторвется от своего занятия. Оба они не были вполне уверены, подобает ли мужчинам открыто проявлять эмоции. Наконец старик шагнул вперед и крепко обнял мальчика. Времени демонстрировать характер у деда не осталось: один Аллах знает, суждено ли им увидеться снова.

Дедушка внимательно посмотрел на парнишку и в который уже раз удивился, как сильно тот похож на своего покойного отца. Кто бы что ни говорил, а все-таки наша жизнь продолжается в детях и внуках – даже всемогущий король не в силах изменить этот порядок вещей. Старик резко повернулся и направился к машинам, велев двоюродным братьям Сарацина заводить моторы. Он не стал оборачиваться, чтобы невестка и внуки не видели слез, струившихся по его щекам.

А мальчик в окружении матери и сестер еще долго стоял в сгущавшейся темноте, глядя, как свет их прошлого гаснет в ночи.

Глава 4

Двумя днями позже мать, впервые за свою взрослую жизнь, вышла на люди без сопровождения мужчины. Она испытывала страх и смущение, но выбора не было: следовало хоть как-то занять детей и отвлечь их от тягостных переживаний. А что еще оставалось делать несчастной женщине, брошенной на произвол судьбы в чужой стране, вдалеке от родных и друзей?

Итак, вдова зоолога села на ближайшей остановке вместе с детьми в автобус, они отправились в центр и весь день бродили там по торговым пассажам и галереям. Эта прогулка стала для всех четверых настоящим откровением: впервые столкнувшись с либеральной версией ислама, они изумленно разглядывали афиши американских фильмов и болливудских мюзиклов, на которых были изображены западные женщины в шортах и диковинных рубашках с бретельками. Они дивились на мусульманок в искусно сшитых абайя, которые сменили свои чадры на солнцезащитные очки от Шанель.

Было одно обстоятельство, больше всего поразившее мальчика. Раньше он не видел лиц чужих женщин даже на фотографиях, только мать и ближайших родственниц. Журналы и афиши, где изображены женщины без чадры, в Саудовской Аравии строго запрещены. А в магазинах Бахрейна Сарацин получил возможность сравнивать и понял то, чего иначе не узнал бы никогда: его мать очень красива.

Конечно, каждому сыну кажется, будто его мама лучше всех на свете, но в данном случае мальчик судил абсолютно беспристрастно. Их мать была совсем еще молода (всего тридцать три года) и отличалась безупречной кожей и правильными чертами лица: большие миндалевидные глаза, в которых светился ум, красивый прямой нос, чудесный изгиб рта. Более того, пережитые страдания придавали вдове грацию и надменность, плохо сочетавшиеся с теперешним ее убогим существованием.

Однажды ночью, когда сестры уже спали, Сарацин сидел на кухне, освещенной лампочкой без абажура, и сбивчиво говорил матери, как она красива. Она, смеясь, поцеловала сына в макушку, но, когда легла в постель, тихо заплакала: раз мальчик начал замечать женскую красоту, значит он растет и скоро отдалится от нее.

Через некоторое время вдове удалось пристроить всех троих детей в хорошие школы, а Сарацин, кроме того, после шести неудачных попыток нашел подходящую мечеть, достаточно строгую и антизападную по своему духу, – отец одобрил бы его выбор. Пятнадцатилетний подросток, который всюду ходит один, без сопровождения взрослых мужчин, – необычное для мусульман явление, поэтому в первую же пятницу после молитвы слепой от рождения имам и несколько прихожан пригласили Сарацина на чаепитие в красивом саду рядом с мечетью.

Сидя под усыпанным лиловыми цветами палисандром, мальчик старался поменьше рассказывать о том, как оказался в Бахрейне, но его собеседники не дали увести разговор в сторону. Имаму Сарацин лгать не посмел и в конце концов вкратце поведал присутствующим историю жизни и смерти своего отца. Выслушав мальчика, мужчины склонили голову в знак уважения к казненному.

– Разве найдется такой сын, да и вообще хоть один правоверный мусульманин, который не гордился бы человеком, смело защищавшим свою веру и ее ценности? – сердито вопрошали они.

Для мальчика, опозоренного и отвергнутого обществом, давно уже страдающего от одиночества, это было словно целительный бальзам на раны. Посещение мечети стало для него настоящей отдушиной.

Слепой имам объяснил подростку, что Аллах посылает человеку столько страданий, сколько тот способен выдержать, а потому ужасные события, случившиеся в Джидде, следует рассматривать как свидетельство мужества и истинной набожности его отца. Имам протянул Сарацину руку и провел пальцами по лицу мальчика, чтобы запомнить его черты. То был знак уважения, своеобразного приобщения к религиозному братству.

Сарацин не стал ничего говорить матери о собраниях в мечети, которые посещал почти каждый вечер, упомянул лишь, что все прихожане – высокообразованные и достойные люди. Имам предупредил его, что они занимаются чисто мужским делом и не следует рассказывать об этом всем подряд.

Вот так мальчик впервые приобщился к радикальному исламу, став членом ячейки «Братьев-мусульман». Матерью же и сестрами его владели совсем иные настроения. В отличие от большинства жителей Бахрейна, в семье Сарацина не имелось телевизора, однако воздействие на девочек поп-культуры росло с каждым днем – она была повсюду: в школе, в торговых центрах, на рекламных щитах. Правда, как и в любой другой стране этого региона, поп-культура воспринималась как явление, чуждое арабским традициям.

Стремительная американизация сестер вызывала жаркие споры между мальчиком и матерью, и однажды вечером вдова зоолога жестко и прямо заявила сыну, что, как ни крути, а их будущее связано с Бахрейном – иных вариантов просто нет. Она хочет, чтобы девочки чувствовали себя тут как дома, обрели бы друзей и привязанности. Мать пояснила, что желает для всех своих детей счастья, и, если для этого потребуется отказаться от образа жизни, принятого в Саудовской Аравии, она не прольет ни слезинки, оплакивая то, что доставило им столько страданий.

– Одиночество, – сказала мать, – острая бритва, которая режет сердце на части, а ребенок имеет право мечтать. И если девочки не будут бороться за свое счастье сейчас, то они не обретут его никогда.

Женщина говорила с сыном доверительно и в то же время страстно, чувствовалось, что она много думала на эту тему. Мальчик никогда прежде не видел мать такой возбужденной и понял, что, хотя для окружающих она по-прежнему оставалась мусульманкой, однако в глубине души ощущала, что Бог ее оставил, и самым главным теперь для нее стали счастье детей и собственная жизнь. Сильно обеспокоенный этим, Сарацин напомнил ей, что Аллах наблюдает за ними, и пошел спать.

Мать же вошла в комнату дочерей, разбудила их и обняла. Она сказала, что, хотя девочки теперь смотрят на жизнь другими глазами, им не следует оскорблять брата своей музыкой, и предупредила сестер, что, когда они идут в школу, необходимо надевать чадру.

Девочки, которые сильно напоминали мать как внешне, так и по темпераменту, стали возражать. Она успокоила дочерей, сказав, что брат их очень любит и лишь выполняет свои обязанности, взвалив на себя груз ответственности перед покойным отцом. Посмотрев девочкам в глаза, женщина поняла: обе страстно желают, чтобы мама изменила свое решение, и слегка улыбнулась. Она собиралась открыть им тайну, чего раньше никогда не делала.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала она. – Я должна решить с сыном один важный вопрос: хочу кое-что ему предложить, но он ни за что не согласится, если будет думать, что вы испорченные девчонки. Пожалуйста, поддержите меня.

Заинтригованные, сестры молчали, гадая, что же такое мама надумала предложить их брату. А та продолжала:

– Поймите же, что так больше продолжаться не может. У нас ведь даже нет своего угла, мы живем в чужом доме на деньги, которые присылает нам дедушка. А ведь он далеко не молод. Что, если дедушка умрет и мы лишимся его помощи? Одним словом, я решила поступить на работу.

Из всех уроков, которые выучили сестры, воспитанные как истинные мусульманки, мать продемонстрировала им в этот вечер самый важный: надо уметь брать на себя ответственность, единственную лестницу в небо человек возводит для себя на земле. Девочки воззрились на нее в немом изумлении: «Решила поступить на работу?! Ну и ну!»

Мать рассказала, что еще давно, несколько недель назад, услышала об этой вакансии и позвонила в компанию. Она уже почти забыла о своей затее, когда вдруг пришло письмо: ее приглашали на собеседование. Их брату она пока еще ничего не говорила, сильно сомневаясь, что ее примут. Не стоит обольщаться: ей почти наверняка откажут, вряд ли первая же попытка окажется удачной, так что ни к чему понапрасну заводить споры, ведь ее никуда еще не взяли. Вот пока что и все, заключила мама, кроме этого, она девочкам сейчас больше ничего не скажет. И вообще, уже поздно, пора спать.

А утром сестренки выразили свою поддержку матери в единственно доступной им форме: сняли со стен афиши и постеры, отправили в мешки с мусором пачки журналов, запрятали подальше диски с поп-музыкой и косметику.

В день собеседования, отправив детей в школу, мать достала свои скромные сбережения и, следуя тщательно продуманному плану, пошла в маленький бутик в одном из лучших торговых центров, где купила дамскую сумочку от Луи Вуитона и солнцезащитные очки от Гуччи.

В общественном туалете женщина выбросила в мусорную корзину старую сумку и сняла чадру. Вдова зоолога была полна решимости пустить в ход все свои преимущества, включая и то, о котором говорил ей сын несколько месяцев назад. Однако отбросить привычки былой скромной жизни оказалось непросто: даже надев темные очки, бедняжка никак не могла отважиться взглянуть на себя в зеркало.

И вот наконец, найдя себя вполне современной и очень красивой, женщина выскользнула за дверь и быстро добралась до расположенного рядом здания компании. То был главный офис «Бателько», местного телефонного монополиста. Дрожа от страха и возбуждения, мать Сарацина села в кресло и стала ждать, когда ее вызовут на собеседование. Ей пришло в голову, что сходные ощущения она испытывала в первую брачную ночь, – сейчас бедняжке казалось, будто она голая.

«Неудивительно, что женщины любят наряжаться, выходя на люди», – подумала она.

Девушка-секретарь провела очередную кандидатку в конференц-зал, где двое мужчин и женщина-администратор рассказали ей, что их компания увеличивает число сотрудников, отвечающих за связи с клиентами. И поинтересовались, что она об этом думает. Мать Сарацина ответила, что это неплохая идея: клиентам будет приятно, что им станут уделять больше внимания.

Мужчина-начальник посмотрел на нее и рассмеялся. Весь день многочисленные претендентки твердили одно и то же: какая у них замечательная компания и как все мечтают там работать. И вот наконец-то довелось услышать что-то новенькое. Продолжая улыбаться, начальник объяснил: придется иметь дело главным образом с жалобами клиентов на завышенные цены, разбираться, правильно ли выставлены счета за услуги, раскрывать тайны тарифных планов.

Женщина сказала, что хотя у нее нет опыта, она все же в некотором роде эксперт: поскольку она вдова со скромными доходами, ей постоянно приходится внимательно изучать все квитанции, включая и те, что присылает «Бателько», и разбираться с платежами. Увлекшись, мать Сарацина продолжала говорить, не замечая, что хотя сотрудники компании и кивают, но едва слушают ее.

Они понимали, что для этой работы нужны не столько знания технического характера, сколько умение общаться с разгневанными абонентами. Женщина, сидящая перед ними, похоже, обладала редким сочетанием ума и такта, необходимым, чтобы справиться даже с самым капризным клиентом.

Члены комиссии переглянулись, используя для общения мимику – подняли брови, едва заметно пожали плечами, – и, не обмолвившись ни словом, приняли решение. Мужчина-начальник, прервав кандидатку на полуслове, спросил, готова ли она приступить к работе с понедельника. Мать мальчика была так взволнована, что не смогла ответить сразу, и только когда вопрос повторили, наконец кивнула.

Когда женщина выходила из конференц-зала, ее обуревал целый вихрь мыслей и эмоций, но одно она знала твердо: пока что нельзя делиться новостью с дочерьми. Все еще может рухнуть при попытке преодолеть последний барьер, которым был ее сын.

После обеда мать попросила мальчика сходить вместе с ней в ближайший продовольственный магазин. Она еще с утра планировала сделать это и, когда они вышли, поняла, что удачно выбрала время: была пятница и народу на улицах было много. Кучки молодых людей собирались у автомастерской; то здесь, то там попадались группы сидевших на корточках пакистанцев – из числа тех, что работали на расположенных поблизости заводах; мимо проезжали машины, заполненные компаниями шумных парней, желавших развлечься в городских кинотеатрах. По дороге мать сказала сыну, что очень скоро они столкнутся с непростой проблемой: девочки вступят в такой возраст, когда – не важно, в чадре или без нее – уже не смогут больше выходить одни из дому.

Мальчик кивнул: он уже думал об этом. Как единственный мужчина, он был главой семьи и отвечал за честь сестер.

– Надо переехать в более благополучный район, – заключила мать.

– Хорошо бы. Только где мы возьмем на это деньги?

– Я собираюсь поступить на работу, – тихо сказала она, не сообщая пока, что намерена выйти на службу уже в понедельник.

Сарацин остановился и удивленно уставился на нее:

– Это просто смешно!

Женщина потупила взор в притворной покорности, мудро пережидая, пока у сына не пройдет первый порыв гнева. Он повернулся, направляясь к бакалейной лавке, но мать не сдвинулась с места.

– Может быть, это и смешно, но что, интересно, ты можешь предложить взамен? – спокойно поинтересовалась она. – Как нам иначе обеспечить безопасность девочек?

Он не остановился, но мать не пошла за ним, преисполненная решимости сражаться с сыном за шанс обрести лучшую жизнь.

– Нельзя же все время рассчитывать на чьи-то благодеяния! – крикнула она ему вслед. – Я должна прежде всего думать о своих детях! Если у меня будет работа, мы сможем позволить себе новую жизнь и…

Она не закончила фразу. Сарацин обернулся, разъяренный, и шагнул в ее сторону:

– Мой ответ: «Нет!» Это неправильно.

Мальчик потянул мать за рукав, но она уже видела впереди просвет, которого так страстно желала.

– Возможно, работающие женщины и оскорбляют чувства фанатичных имамов, но в этом нет ничего неправильного, – холодно заметила она.

Мальчику показалось, что сейчас между ними разверзнется пропасть. Заметив мужчин, которые с интересом прислушивались к разгорающемуся семейному спору, он попытался увести мать:

– Пойдем отсюда! Ты выставляешь нас на посмешище.

Но она осталась на месте.

– Нет уж, объясни, пожалуйста, почему это неправильно? Я тоже читала Коран и изучала основы нашей религии. Скажи-ка мне, где в исламском учении сказано, что женщине не подобает честно трудиться?

– Это неправильно, потому что я так сказал… – начал было Сарацин, но мать моментально осадила его:

– Выходит, твое мнение важнее того, что сказал Пророк, да пребудут с ним мир и благословение Аллаха?!

Даже думать так было бы святотатством. На мгновение подросток потерял дар речи.

А мать выдвинула решающий аргумент:

– По воле Аллаха ты занял место отца. Теперь научись поступать так, как поступил бы он. Думаешь, отцу понравилось бы, что его жена и дочери так живут?

Мальчик прекрасно знал ответ. Он пытался мысленно преодолеть то огромное расстояние, что разделяло два пола, и заглянуть в крошечное окошко – узкую щель в чадре матери. Вот уже на протяжении тысячи с лишним лет в арабских странах это был единственный для мужчин и женщин способ увидеть друг друга.

Красивые грустные глаза матери встретили его взгляд.

– Я спрашиваю тебя: понравилось бы твоему отцу, что мы живем в таких условиях? Отвечай, – потребовала она.

Мальчик хотел, чтобы женщина первая отвела взгляд, но она продолжала смотреть на него, и его глаза скользнули в сторону. Как бы то ни было, она оставалась его матерью и он горячо любил ее.

– А сколько тебе будут платить? – наконец спросил он.

Глава 5

Золотая осень саудовского семейства могла бы растянуться на целую вечность, если бы не бригада строительных рабочих из Бангладеш.

Через месяц после того, как сын согласился, чтобы мать пошла работать, они переехали в более благополучный соседний район. Пять дней в неделю вдова зоолога по утрам вместе с девочками садилась в автобус и ехала на работу. Никогда раньше жизнь не казалась ей столь осмысленной, она не испытывала прежде такой тихой радости от присутствия дочерей. Конец идиллии наступил через два дня после того, как рабочие начали возводить рядом со школой мальчика новое офисное здание.

Не слишком умелые и квалифицированные бангладешцы при подготовке стройплощадки повредили экскаватором подземные трубы и кабели, выведя из строя школьную систему кондиционирования воздуха. Обескураженный водитель бульдозера с тоской взирал на свою злополучную машину, а дети радостно махали ему из окон, понимая, что занятий сегодня уже не будет.

Сарацин решил сделать матери сюрприз, пригласив ее пообедать вместе. Однако автобусы в Манаме ходят так же плохо, как и в Джидде, поэтому он опоздал на несколько минут: офис компании «Бателько» уже закрыли на перерыв. Не сомневаясь, что мать сейчас внутри здания, в кафетерии для сотрудников, куда ему не попасть, мальчик отправился в соседний торговый центр, чтобы утолить жажду и решить, как провести неожиданно появившееся свободное время.

Сойдя с эскалатора, Сарацин внезапно увидел мать, и в этот миг ему показалось, что здание новой жизни, которое они все вместе выстроили для себя в Бахрейне, взлетело на воздух. Его мать, без чадры и с накрашенными губами, сдвинув на лоб темные очки от Гуччи, обедала в кафе в компании сослуживцев.

Мальчик ошеломленно разглядывал ее открытое, слегка тронутое косметикой лицо, и ему казалось, что мать предстала перед ним голой. Какое бесстыдство: ведь вместе с ней за большим столом сидели четверо мужчин, причем с первого взгляда было ясно, что они не из числа тех, кто будет защищать честь своих дочерей или сестер.

От такого страшного предательства мальчику стало физически плохо: он испытал приступ ужасной тошноты. Бедняге кое-как удалось с этим справиться, но тут его буквально захлестнуло отчаяние: получается, он потерпел неудачу, подвел своего покойного отца, причем самым худшим образом.

Первым порывом Сарацина было подбежать к матери, закрыть ей лицо чадрой и силой увести домой, но он все же заставил себя уйти. Донельзя взбешенный, чувствуя, что все безвозвратно испорчено, он отправился в единственное место, где мог получить утешение, – в мечеть. Мальчик отчаянно нуждался в совете имама и других воинов мусульманского братства.

Домой Сарацин пришел поздно ночью и на следующее утро специально встал попозже, чтобы не общаться с матерью и сестрами до полудня. Как ни странно, мальчик ничего не сказал о том, что видел в торговом центре, но уже за обедом мать догадалась: с ним что-то не так.

Когда девочки легли спать, женщина поинтересовалась, что случилось, но сын, угрюмый и погруженный в себя, отказался разговаривать. Единственное объяснение, которое пришло ей в голову – здесь замешана девушка. Мать решила не давить на сына: у нее были братья и она знала, как трудно иной раз протекает у мальчиков подростковый период.

Лишь через несколько дней Сарацин наконец-то завел разговор с матерью. Глядя куда-то в сторону, мальчик заявил, что после многих месяцев раздумий он решил вести религиозную жизнь, чтобы однажды с Божьей помощью стать имамом.

Мать, ошеломленная, смотрела на него, даже не пытаясь возражать. Она, конечно, думала о будущем своего сына, но такого поворота никак не предвидела.

Мальчик спокойно сказал ей, что прекрасно понимает, сколь трудный путь выбирает человек, который хочет полностью посвятить себя Аллаху, однако после смерти отца религия принесла ему больше утешения, чем что-либо другое. И сослался на имама: мол, тот считает, что отец был бы чрезвычайно горд, узнав, что его сын принял такое решение.

Мать знала: это правда. Теперь женщине стало ясно, почему в последнее время мальчик так странно себя вел, и все-таки в выборе сына было что-то совершенно ей непонятное. Похоже, он чего-то недоговаривал.

Вдова зоолога испытующе глядела на своего единственного мальчика, который с каждым днем все больше и больше походил на отца, что только усиливало ее любовь к сыну. Мать пыталась вызвать его на откровенный разговор, но он невозмутимо встретил ее взгляд и упорно молчал.

– Через две недели мне исполнится шестнадцать, – наконец сказал Сарацин. – Но мне все равно пока еще нужно твое разрешение, чтобы получить загранпаспорт. Я хочу на месяц съездить в Пакистан.

Тут бедная женщина и вовсе лишилась дара речи.

«В Пакистан? Этого еще не хватало! И при чем здесь Пакистан? А как же школа?»

Словно подслушав ее мысли, сын пояснил:

– Эта поездка придется на время летних каникул и никак не повлияет на учебу. В Пакистане, неподалеку от города Кветта, есть знаменитая медресе – религиозная школа, где дают прекрасные знания юношам вроде меня, еще только начинающим свой жизненный путь. Имам сказал, что лучшего учебного заведения для того, кто хочет сделать карьеру на духовном поприще, просто не найти.

Мать кивнула: она словно бы сама слышала, как незрячий священник говорит это. Но что этот человек знает о ее сыне? Посвятить себя служению Аллаху? Ее мальчик высокий и красивый, прекрасно сложенный и очень сильный, – она сомневалась, что он удовлетворится в жизни одной лишь религией.

– Так ты согласна? – настаивал Сарацин.

– Даже если бы я и согласилась, где мы возьмем деньги на такую поездку? – осторожно возразила мать, выбрав для начала самый простой и разумный аргумент.

– Курс обучения там бесплатный, – пояснил сын, – билеты на самолет обещал оплатить имам. Другие члены общины сказали, что напишут своим друзьям и договорятся насчет жилья.

Женщина закусила губу: ей следовало бы предвидеть что-то подобное.

– Когда ты уезжаешь? – спросила она.

– Через десять дней, – ответил он, опасаясь, что мать сочтет его отъезд слишком поспешным.

– Когда?! – Бедняжка не поверила своим ушам.

– Через десять дней, – невозмутимо повторил мальчик.

Матери не сразу удалось унять бешеный стук сердца. И лишь тогда она осознала причину охватившего ее страха: если сейчас она не захочет помочь сыну, между ними возникнет непреодолимая пропасть.

– Ну так что, ты согласна? – вновь спросил Сарацин, на этот раз достаточно агрессивным тоном, чтобы его родительница поняла, какого ответа он от нее ждет.

– Я никогда не стану препятствовать столь благородным стремлениям, – сказала мать. – Но у меня есть некоторые опасения, поэтому, прежде чем принять окончательное решение, я бы хотела поговорить с имамом. Я должна убедиться, что все хорошо организовано.

Мальчик поднялся с места, ласково улыбаясь:

– Ну конечно. Он ждет твоего визита.

Через два дня, вполне удовлетворенная беседой с имамом, мать написала заявление на ускоренное оформление загранпаспорта. В тот же день мальчик сходил в офис авиакомпании «Пакистан эйр» и купил билет.

К тому времени мать сообразила, что сын будет отсутствовать в собственный день рождения, поэтому в суматохе сборов она и девочки все-таки решили сделать ему сюрприз – устроить празднование дня рождения перед самым его отъездом. Секрет этот скрыть не удалось, но мальчик, казалось, им подыгрывал, притворяясь, что не замечает обилия приносимой в дом еды и приглашений, рассылаемых друзьям по школе и мечети.

Однако в тот день, на который была намечена вечеринка, он встал уже в четыре утра и оделся. Тихонько проскользнул в комнату сестер и постоял возле их кроватей. Бедняжки совсем выбились из сил, хлопоча накануне до полуночи, чтобы закончить все приготовления. Ни одна из девочек даже не шелохнулась.

Мальчик смотрел на их милые лица, тихо плывущие через темные океаны сна, и, возможно, только в этот миг понял, как любит сестер. Но время было неподходящее, чтобы проявлять слабость. Он положил на постель каждой из них по экземпляру Корана со своей дарственной надписью и осторожно поцеловал девочек на прощание.

С тяжелым сердцем (он и сам не ожидал от себя таких сильных эмоций) мальчик спустился в холл и открыл дверь в комнату матери. Она спала на боку, лицом к нему, освещенная мягким мерцанием ночника в ванной.

Не говоря никому ни слова, Сарацин три дня назад вновь посетил офис пакистанской авиакомпании и поменял билет на сегодня, на шесть часов утра. С тех пор как мальчик случайно увидел мать в кафетерии торгового центра, он тщательно скрывал свои чувства, но не был уверен, что сумеет подавить их во время прощальной вечеринки. Сарацин один знал о том, что не вернется через месяц, как обещал. На самом деле он не имел ни малейшего представления, увидит ли снова своих близких вообще хоть когда-нибудь.

Глядя сейчас на мать, Сарацин понял: легких путей не бывает. Мальчик вырос в стране, бульшую часть которой занимают пустыни, и только раз в жизни видел туман. Однажды рано утром отец разбудил его, и они вдвоем наблюдали за стеной белого пара, которая загадочным образом двигалась к ним через Красное море. А сейчас воспоминания одно за другим выплывали из глубин памяти: большой живот матери, беременной его сестрой; отец сильно бьет жену по губам за непослушание; мамино красивое лицо, словно в танце, колышется от смеха, вызванного его шуткой. Сменяющие друг друга эмоции – от надежды до отчаяния, от детской любви до горького разочарования – обволакивали Сарацина, пока он совсем не затерялся в их белой подвижной вселенной.

Кто знает, как долго мальчик плыл бы по волнам печальных воспоминаний, если бы не далекий крик муэдзина, зовущий правоверных на молитву. Это означало, что светает и надо торопиться. Сарацин приблизился к постели матери и низко склонился к ее лицу, чувствуя на своей щеке легкое дыхание. Говорят, когда мужчины умирают на поле битвы, их пальцы почти всегда цепляются за землю. Они пытаются удержаться на ней, вобрать в себя всю боль и любовь, которые в ней есть.

Если бы мальчик в этот момент опустил глаза, он увидел бы, что его пальцы непроизвольно сжимают покрывало материнской кровати. Сын поцеловал ее в лоб и пробормотал то единственное слово, которое никогда не говорил маме раньше, – назвал ее по имени, словно она была его ребенком.

Выпрямившись, Сарацин попятился к двери, стараясь как можно дольше не отводить глаз от матери. Затем он схватил рюкзак и вышел из дому в новую жизнь, но уже буквально через несколько шагов побежал, боясь, что желание вернуться обратно пересилит.

В конце улицы, как и было условлено, его ждала машина, где сидели имам и два видных члена мусульманского братства. Они приветствовали мальчика, тот забрался на заднее сиденье, шофер включил сцепление и направился в аэропорт.

Мать проснулась спустя два часа. Было еще рано, но она хотела закончить приготовления к праздничной вечеринке. На кухне женщина обнаружила адресованное ей письмо. Едва мать начала читать, как ей показалось, словно бы откуда-то снизу, захлестывая ее, поднимается огромная волна ледяной воды. Затем она почувствовала, что ноги у нее подгибаются, и, не успев опуститься на стул, бедняжка рухнула на пол.

В немудрящих словах сын описал, как увидел ее в торговом центре в позорном, неподобающем мусульманке виде. Он не сомневался, что девочки ей сочувствуют и тоже придерживаются подобных взглядов. Получается, что он не сумел исполнить свой долг перед покойным отцом – защитить честь матери и сестер.

Когда вдова зоолога читала эти две странички, исписанные аккуратным почерком, она получила тот же самый урок, что и многие другие родители: наиболее жестоко нас ранят собственные дети.

Дочитав последний абзац, женщина поняла, что имам обманул ее. То, что узнала мать, разорвало последние нити, на которых едва-едва держалось ее самообладание, и она рухнула в настоящую яму – бездну утраты, вины и жуткого страха.

Сын написал, что действительно едет в Кветту, однако на самом деле там нет никакого знаменитого на весь мусульманский мир медресе, зато высоко в горах есть учебный лагерь совсем другого типа. Там он пройдет полуторамесячный курс обучения, а потом по маршруту, издавна знакомому контрабандистам, его переправят через границу на поле битвы. Мальчик признался матери, что вовсе не мечтает посвятить себя религии. Как и подобает правоверному мусульманину, он направляется в Афганистан, чтобы участвовать в джихаде против советских захватчиков, убивающих детей ислама.

Глава 6

За девять лет Афганской войны погибло более миллиона человек, однако Сарацин благополучно уцелел. Это дало повод многим (учитывая то, что он сотворил позже) сомневаться если не в существовании Бога, то, по крайней мере, в Его здравом смысле.

Перейдя афганскую границу, Сарацин два года сражался против советских войск. И вот в одну холодную февральскую ночь он стоял на вершине горной гряды и смотрел вниз на дорогу, по которой можно было добраться аж до самой Европы. Ему уже исполнилось восемнадцать, и он стал высоким и сильным.

Лунный серп бросал тусклый свет на зубчатые ряды горных пиков и скал, где стояли, как часовые, еще десять тысяч закаленных в битвах моджахедов.

Всем им приходилось видеть немало ужасного: например, танец русского пленного, которого окунули в бензин, а потом подожгли, или своих убитых товарищей, которым враги засунули в рот отрезанные гениталии. Но в ту ночь – ночь миллиона звезд – они могли бы точно так же стоять на пятом кольце Сатурна, наблюдая, как проплывает мимо фантастический Звездный флот из Объединенной Федерации Планет.

Широкая долина внизу протянулась на сорок миль, а если верить афганскому военному радио, общая длина двухполосного шоссе со щебеночно-асфальтовым покрытием составляла целую сотню миль. Дорога была забита низкими автомобильными платформами, грузовиками и танковыми транспортерами. Через каждые несколько миль, освещая ночь, горели костры, словно бы некая христианская версия погребальных огней. Когда мимо них проезжали машины, солдаты, охраняющие колонну, выбрасывали излишки снаряжения и амуниции: белые зимние маскхалаты, ящики с продовольствием, палатки, комплекты медикаментов первой помощи.

Иногда происходили случайные взрывы боеприпасов или осветительных патронов. Тогда люди, ехавшие в машинах, бросались на землю, а небо освещалось смертоносными фейерверками. Когда эти ослепительные вспышки гасли, солдаты самого большого конвоя в мировой истории испытывали острое чувство облегчения. Машины направлялись в сторону реки под названием Амударья, что протекает на границе с Узбекистаном: огромная советская Сороковая армия, оккупировавшая Афганистан, уходила побежденная.

Сарацин, как и все остальные моджахеды, знал, почему русские проиграли войну. Дело было даже не в мужестве повстанцев или принятом в Москве решении вести неправедную войну. Нет, просто Советы были лишены помощи Бога: именно вера моджахедов принесла им победу.

– Аллах акбар! – раздался голос с вершины высокой скалы.

Десять тысяч глоток благоговейно подхватили этот клич, прислушиваясь к эху.

– Аллах акбар! – разносилось снова и снова над уходящей домой советской армией. Афганистан, ставший могилой для многих империй, возвещал об очередной своей жертве.

Две недели спустя двадцать вооруженных людей въезжали на лошадях в занесенную снегом деревню, где расположились лагерем Сарацин и другие покрытые боевыми шрамами иностранные воины ислама.

Возглавлял их Мохаммед Абдул-хан, который был легендой даже в те времена титанов. Советские войска оккупировали страну, когда ему было уже за сорок. Он ушел сражаться вместе со всем своим кланом, но вскоре его заманили в ловушку два «военных советника» из другого племени. После ожесточенной перестрелки Абдул-хана взяли в плен и, поместив в кабульскую тюрьму, пытали столь изощренно, что это вызвало отвращение даже у русских надзирателей. Когда вспыхнул кровавый тюремный бунт, Абдул-хану удалось бежать, и только благодаря силе духа он смог вынести все тяготы пути и добраться до своей горной твердыни.

Через шесть месяцев, когда здоровье Абдул-хана частично восстановилось, он наконец-то реализовал мечту, которая придавала ему силы в долгие часы побоев и пыток электрическим током: моджахеды взяли живыми двух изменников, предавших его. Абдул-хан не пытал их. Пленников раздели догола, привязали к их спинам тяжелые стальные блоки и положили предателей лицом вверх в большие литейные формы. Встать они не могли, лишь отчаянно молотили руками и ногами, наблюдая, как жидкий бетон заполняет изложницы.

Когда смертоносный поток накрыл пленников, его остановили и дали бетону застыть. Очертания бьющихся конечностей и кричащих ртов несчастных теперь были навеки скульптурно запечатлены в этом гротескном барельефе.

Стальные блоки, в которых были погребены люди с их вечной жаждой побега, замуровали в стену роскошной переговорной комнаты в апартаментах Мохаммеда Абдул-хана – в назидание гостям. Больше его никто не предавал.

Появившись в тот день в промерзшей горной деревушке со своим эскортом, Абдул-хан, несравненный военачальник и благочестивый мусульманин, объявил себя губернатором этой провинции. Именно в таком качестве он совершал поездку по своим обширным владениям, чтобы поблагодарить иностранных воинов за помощь и посодействовать им в возвращении на родину.

А еще во время этого длительного путешествия Абдул-хан очень надеялся увидеть одного человека. В течение двух лет он слышал рассказы о Сарацине, который вел свою личную военную кампанию, обосновавшись в горах. Из оружия у него имелись лишь переносной зенитно-ракетный комплекс «Блоупайп», предназначенный для поражения низколетящих вертолетов и самолетов (он весил сорок фунтов, и Сарацин носил его за спиной) да автомат АК-47.

С тех пор как первые советские танки пересекли афганскую границу, русские потеряли более трехсот двадцати вертолетов. В их числе были и три грозных «хайнда»[6], уничтоженных молодым арабом из своего «Блоупайпа». Два вертолета он сбил в самые тяжелые месяцы войны и еще один – в последнюю неделю вооруженного конфликта. По любым меркам это было замечательным достижением.

С изможденного красивого лица Абдул-хана, который стал хромать после пребывания в здании, в шутку названного русскими Кабульским спортивным клубом, не сходила улыбка, даже когда он превращал людей в бетонные статуи. В тот вечер губернатор устроил прием, где выслушивал любые просьбы собравшихся, шла ли речь о лечении или о деньгах на обратную дорогу. Только Сарацин, державшийся где-то позади, ни о чем не просил и вообще помалкивал. Такое поведение еще больше расположило к нему военачальника.

Когда закончился праздничный обед, проходивший в столовой деревенской общины, губернатор уединился с Сарацином в алькове и лично подал ему чай. В долинах до самой китайской границы завывал ветер, начался сильный снегопад, а в камине уютно потрескивало пламя. Абдул-хан сказал, что слышал о молодом человеке как о глубоко набожном мусульманине, и поинтересовался, так ли это на самом деле.

Тот кивнул в ответ. Тогда губернатор рассказал ему об ученом богослове, командире моджахедов, который потерял в бою глаз, а теперь хочет основать в Кандагаре собственное элитное медресе. В школу будут принимать бывших бойцов, и, если Сарацин хочет углубленно изучать ислам, дабы постичь его великолепие, Абдул-хан с радостью оплатит все расходы.

Сарацин, потягивавший чай из жестяной кружки и куривший предложенную губернатором американскую сигарету, слышал о Мохаммеде (Мулле) Омаре и его группе талибов – этим арабским словом называют в Афганистане людей, ищущих религиозных знаний. Хотя Сарацину и польстило предложение губернатора, он отрицательно покачал головой:

– Я поеду домой, в страну, где родился.

– Ты собираешься в Джидду? – спросил губернатор, не в силах скрыть изумление. Однажды ночью у костра он слышал чей-то рассказ про то, что якобы в свое время у Сарацина казнили отца, после чего и начался долгий путь юноши к джихаду.

– Нет, в Эр-Рияд, – ответил Сарацин, и Абдул-хан понял, что тот говорит о столице Саудовской Аравии, резиденции короля Фахда и правящей династии. – Может, вы слышали, что они сделали с моим отцом? – спросил юноша, глядя в глубоко посаженные глаза Абдул-хана.

– Да, люди говорили об этом, – тихо промолвил военачальник.

– Сами понимаете: я должен отомстить.

Это было сказано спокойно, без злобы и прозвучало как простая констатация факта. Если бы губернатор услышал такие слова от любого другого молодого человека, он бы лишь рассмеялся и предложил собеседнику еще одну душистую сигарету. Но другие юноши никогда не противостояли один на один советскому вертолету «хайнд» во всей его мощи и неистовстве, да им даже в кошмарном сне такое не могло привидеться. Наблюдая за Сарацином, Абдул-хан спрашивал себя: а хватило бы ему, имейся у него из всего оружия один только «Блоупайп», мужества совершить такое? Как и многие в Афганистане, губернатор знал, что из всех изобретений ракета – едва ли не самое худшее и опасное: она угрожает жизни несчастного, которому приходится с ней управляться.

Пятифутовый контейнер, в котором размещается ракета, имеет пульт управления для ручного наведения и спусковой механизм. Чтобы произвести выстрел, стрелку-оператору нужно из положения стоя или из положения с колена навести комплекс на цель и запустить ракету с помощью спускового механизма. Оператор должен быть облачен в специальное обмундирование, защищающее его от выхлопных газов и реактивной струи во время запуска ракеты. При этом наблюдается яркая вспышка, что делает стрелка особенно уязвимым для экипажей предполагаемых целей. Еще одна сложность заключается в том, что во время полета ракеты приходится удерживать цель в поле зрения при помощи джойстика на пульте управления. На это уходят драгоценные секунды, и экипаж вертолета может опередить стрелка-оператора, мгновенно развернуть воздушное судно и шквальным огнем уничтожить противника.

А ведь этого одинокого восемнадцатилетнего юношу некому было не только защитить, но, если что, даже похоронить. И все же он не раз в полный рост стоял, когда солнце клонилось к закату, на каменистой горной осыпи, где только длинные тени могли укрыть его, а куски камней и ураган пуль, выпущенных советскими вертолетчиками, пролетали мимо. Стоять там, когда вокруг бушует настоящий смерч, мир кружится в вихре и раскалывается на части, слышать оглушительный рев несущих винтов и двигателя быстро приближающейся машины, пронзительный визг пулемета и грохот пушки, не отступать, не пускаться в паническое бегство, избегая боя, и при этом манипулировать джойстиком перед лицом надвигающейся гибели, в страхе считать бесконечные секунды, надеясь, что мчащийся прямо на тебя конь Апокалипсиса свернет в сторону, направлять головную часть ракеты в самое уязвимое место вертолета, ощущать жар взрыва, запах горящей плоти и смерти (слава Аллаху, не твоей, по крайней мере на этот раз) – такое по плечу немногим мужчинам.

Три раза Сарацин участвовал в самой страшной, какую только можно вообразить, игре «кто первым струсит», и трижды он выходил из нее победителем. Нет, Абдул-хан никогда не стал бы смеяться над таким юношей, что бы тот ни сказал.

– Лучше живи здесь, – вполголоса посоветовал ему военачальник. – Саудовцы арестуют тебя сразу же по приезде. Ты оставил такой след в истории джихада, что под своим настоящим именем перейти границу тебе будет невозможно.

– Знаю, – ответил Сарацин, подливая им обоим чаю. – Отсюда я поеду в Кветту. На местном оружейном рынке за тысячу долларов можно купить паспорт на любое имя.

– И все же будь осторожен: в Пакистане, как правило, недостаточно искусно подделывают документы. Уроженцем какой страны ты себя назовешь?

– Я не против стать ливанцем. В Бейруте есть очень хорошая медицинская школа.

Какое-то время Абдул-хан молчал, а затем поинтересовался:

– Хочешь выучиться на врача?

Сарацин кивнул:

– Если я больше не буду саудовцем, то как мне иначе вернуться на родину и жить там? Страна закрыта для иностранцев, но не для медиков: ливанцу-мусульманину с дипломом врача виза гарантирована. Есть и еще одно преимущество: Аль-Мабахит Аль-Амма не станет понапрасну тратить время на тщательную проверку врача. Ведь предполагается, что это человек гуманной профессии, который спасает жизни.

Абдул-хан улыбнулся, пару минут разглядывал собеседника и наконец сказал:

– На это уйдут годы.

– Долгие годы, может быть, вся жизнь, – улыбнулся в ответ Сарацин. – Но у меня нет выбора, я должен сделать это ради отца. Думаю, именно для этого Аллах и оставил меня в живых – чтобы я уничтожил правящую саудовскую династию.

Губернатор долго сидел молча: ему и в голову не могло прийти, что юный воин в состоянии сделать что-то еще более впечатляющее, чем противостоять в одиночку советским вертолетам. Оказалось, он ошибался.

Размешав чай в своей чашке, Абдул-хан приветственно поднял ее: ему самому лучше, чем кому-либо, было известно, что такое месть.

– Тогда выпьем за то, чтобы ты смог осуществить задуманное, – сказал он. – Иншалла. Если будет на то воля Божья.

– Иншалла, – повторил за ним Сарацин.

Они не знали, что им суждено увидеться снова лишь через пятнадцать лет.

На следующий день, рано утром, губернатор отбыл вместе со своим эскортом. Однако три недели спустя, когда воины-иностранцы свертывали лагерь, ожидая, когда пройдет последняя в том году снежная буря, два юных племянника Абдул-хана, с трудом волоча ноги, пришли в деревню. Из-за метели они были вынуждены отпустить своих лошадей, чтобы те ушли вниз, в более безопасное место, а сами стали подниматься в гору пешком, невзирая на снегопад. Племянники Абдул-хана не предупредили о своем визите, поэтому их никто не ждал. Обернутый в непромокаемую ткань небольшой пакет, который они принесли, предназначался Сарацину, легендарному моджахеду, юноше лишь немногим старше их.

Сидя на кухне, родственники губернатора ждали, когда он распишется, проверив содержимое пакета. Сарацин нашел внутри ливанский паспорт на чужое имя – не плохую подделку с базара в Кветте, а документ на подлинном бланке, точный в малейших деталях, со всеми необходимыми печатями. Абдул-хан приобрел его у продажного сотрудника ливанского посольства в Исламабаде, столице Пакистана, заплатив десять тысяч американских долларов наличными.

Очень важно было и то, что в паспорте имелись соответствующие визы. К нему также прилагался еще один документ, из которого следовало, что обладатель паспорта три года провел в Индии, где получил аттестат одной весьма уважаемой в мире школы, а теперь направляется обратно в Ливан. В паспорт были вложены изрядно потертые купюры на сумму четыре тысячи долларов США. Какая-либо объяснительная записка отсутствовала, да, впрочем, в ней и не было особой необходимости. Знаете, что, на мой взгляд, это напоминало? Словно бы ушедший на покой воин дарит свой тщательно смазанный автомат АК-47 другому, чей боевой путь еще только начинается.

Когда пришла весна и начали таять снега, Сарацин отправился в долгое путешествие через Афганистан. Он шел проселочными дорогами и видел повсюду следы войны: разрушенные города, заброшенные поля, трупы в придорожных канавах. Но многие семьи уже засеивали плантации опиумным маком и прикидывали, сколько выручат от его продажи – самый доходный бизнес в этих краях. Вблизи пакистанской границы наш герой встретил первых возвращающихся беженцев из тех пяти миллионов человек, что покинули страну. Чем дальше он шел, тем больше их становилось.

На границе отсутствовала всякая видимость контроля. Сарацин пересек ее незамеченным на закате безоблачного дня – молодой араб с выдуманным прошлым, чужим именем и безупречным паспортом.

Неудивительно, что я с таким трудом разыскал этого человека, когда пришло время. Как я уже говорил, он был призраком.

Глава 7

Сарацин прибыл в Карачи, огромный город, растянувшийся вдоль Аравийского моря, когда только-только начинался сезон дождей. Юноша потратил несколько долларов, чтобы купить спальное место на палубе старого грузового судна, направлявшегося в Дубай. Отсюда самолеты доброй дюжины авиакомпаний летают без пересадок в Бейрут, так что через неделю усилия Сарацина наконец-то увенчались успехом: он без всяких трудностей прошел ливанский иммиграционный контроль.

Бейрут пребывал в бедственном состоянии: половина города лежала в руинах, многие жители были ранены или измучены до предела. Это устраивало Сарацина: страна едва начинала оправляться после пятнадцати лет гражданской войны, и человек без корней легко мог сойти за местного уроженца в этом городе, полном разбитых судеб.

Он всегда был способным учеником и после шести месяцев усердной работы с помощью мудрых наставников, которых обрел в самой радикальной мечети Бейрута, легко сдал вступительные экзамены в медицинский колледж. Как и для большинства студентов, серьезной проблемой для Сарацина оказалась высокая плата за обучение, но, к счастью, он узнал о программе стипендий Государственного департамента США, целями которой были возрождение нации и поощрение демократии. Служащие американского посольства США даже помогли ему заполнить анкеты.

Благодаря столь щедрой помощи денег теперь хватало, и Сарацин получил возможность посвятить дни изучению медицины, а ночи – террора и революции. Молодой человек занимался усердно, делая перерывы только на молитву и скромный обед. Он прочитал всех великих: Мао, Че Гевару, Ленина; он посещал собрания фанатичных панарабских националистов, слушал выступления палестинских поджигателей войны и нескольких исламских деятелей, отличавшихся взглядами столь дикими, словно бы эти люди застряли в Средневековье и понятия не имели, что на дворе двадцатый век. Один из них собирал средства на создание организации под названием «Аль-Каида»: в переводе с арабского это означает «основа», «база», «фундамент», «принцип». Юноша слышал об этом человеке, своем земляке-саудовце по имени Усама бен Ладен, еще когда сражался в Афганистане. Однако в тот день, когда Сарацин впервые увидел в мечети этого рослого тридцатипятилетнего мужчину, он, в отличие от всех прочих, не пытался произвести на него впечатление своим пламенным красноречием, а, по своему обыкновению, помалкивал. Еще одно доказательство того, что самый тихий человек в компании, как правило, самый опасный.

Посещал Сарацин и еще одну экстремистскую группу, такую маленькую, что заседания ее проходили в пыльной комнате, обычно занимаемой университетским обществом филателистов. Именно там он проникся идеей, которая кардинальным образом изменила всю его жизнь. Да и не только его собственную жизнь, но и, как ни печально это признавать, судьбы многих других людей. В тот день перед членами группы попросили выступить с лекцией некую женщину. Та сказала, что ее зовут Амина Эбади (не исключено, что имя было вымышленным) и работает она в огромном лагере для беженцев в городе Джебалия. Это в секторе Газа, очаге радикализма, одном из самых бедных мест на земле, ставшем пристанищем для ста сорока с лишним тысяч палестинцев.

Темой лекции был гуманитарный кризис в лагере. Послушать ее пришло человек десять. Однако это не смутило женщину: Амина Эбади привыкла плыть против течения международного безразличия. Ничего, однажды кто-нибудь ее услышит, и все изменится к лучшему.

Стоял удушающе жаркий вечер, и посреди своего выступления Амина приподняла чадру.

– Нас так мало, что я ощущаю себя в кругу семьи, – сказала она с улыбкой.

Никто из немногочисленной аудитории ей не возразил. Если даже Сарацин и намеревался это сделать, то такая возможность была безвозвратно упущена: он слишком долго находился под впечатлением от увиденного на мгновение лица молодой женщины.

Потом вновь остался только ее серьезный голос, и юноша мысленно нарисовал портрет Амины: бездонные глаза, выразительный рот, безупречная кожа. Туго стянутые назад волосы придавали ей сходство с мальчиком, а переполнявшая молодую женщину жажда жизни напомнила Сарацину об одной из сестер, хотя Амина была старше его лет на пять. Он не получал никаких известий от своих близких с того дня, как уехал из Бахрейна. Внезапно его захлестнула волна тоски по дому.

Когда Сарацин справился со своими эмоциями, женщина что-то говорила о ближних врагах.

– Извините, – сказал он, – вы не могли бы повторить?

Амина перевела взгляд своих больших глаз на молчавшего доселе юношу. Ей сказали, что это усердный студент-медик, но по его обветренному лицу женщина догадалась, что перед ней почти наверняка возвратившийся с джихада воин. Она знала людей этого типа: в лагере в Джебалии было полно ветеранов-моджахедов.

Обратившись к юноше с почтением, которого он, несомненно, заслуживал, Амина сказала, что почти все проблемы арабов в мире вызваны теми, кого можно назвать ближними врагами: в первую очередь Израилем, а также безжалостными диктаторами, которыми так богат этот регион, и коррумпированными феодальными монархами вроде короля Саудовской Аравии – марионетками Запада.

– Я все время слышу, – продолжила она, – что если, мол, уничтожить ближних врагов, то большинство наших проблем будет решено. Лично я сомневаюсь, что подобное возможно. Как вы думаете, почему эти безжалостные враги, которым доставляет наслаждение угнетать и убивать нас, живут и процветают? Да потому, что их поддерживает так называемый дальний враг. И лишь немногие мудрые люди понимают: если удастся его победить, все ближние враги потерпят крах.

– Что мне нравится в теориях, – заметил студент-медик, – они всегда звучат убедительно. Но совсем другое дело, если вы захотите осуществить их на практике. Неужели вы всерьез полагаете, что возможно уничтожить такую могущественную страну, как США?

Женщина улыбнулась:

– Я уверена, вы знаете, что воины джихада сломали в Афганистане хребет не менее сильного государства.

На протяжении всего обратного пути – а Сарацин шел пешком до дома целых пять миль – он пребывал в смятенных чувствах. У него никогда не имелось четкого плана, как свалить саудовскую династию. Он хорошо знал, почему все недовольные режимом эмигрировали из этой страны и жили за границей: те, кто оставался дома, находились под пристальным наблюдением и планомерно уничтожались. Достаточно вспомнить, что случилось с его отцом. И теперь юношу не на шутку вдохновила перспектива нанести серьезный удар по дальнему врагу арабов, заставив таким образом рухнуть саудовскую монархию!

Когда Сарацин входил в свою маленькую квартирку, то уже понял, в каком направлении двигаться дальше: он, пожалуй, продолжит учиться на врача, но в Саудовскую Аравию возвращаться не станет. Сарацин еще не знал, как именно осуществит свой план – Аллах подскажет, когда придет время, – но в тот день он твердо решил вступить в битву с державой, которая занимает особое место в коллективном арабском сознании.

Юноша понимал: это займет годы, иногда трудности будут казаться непреодолимыми, но его долгий путь к массовому убийству уже начался. Он собирался нанести удар в самое сердце Америки.

Глава 8

И вот десять лет спустя после того, как Сарацин принял судьбоносное решение, я стоял очень далеко, чуть ли не за полмира от того места, где это случилось, на парижском тротуаре, и беседовал с незнакомцем, чернокожим хромым мужчиной лет пятидесяти.

Вышло так, что встреча с лейтенантом Брэдли предопределила всю мою дальнейшую жизнь, но в тот момент я мысленно проклинал его. Желание копа обсудить мою книгу привело к тому, что он разрушил тщательно выстроенную систему защиты, скрывавшую мою подлинную личность.

Сам Брэдли, по-видимому, даже не догадывался, какой силы взрыв произвел. Он объяснил мне, что час тому назад оказался у дверей моей квартиры как раз вовремя, чтобы увидеть, как некий человек – предположительно, тот самый, кого он искал, то есть я, – садится в такси. Бен тоже поймал такси, проследовал за мной до пляс де ля Мадлен, покружил вблизи площади и, не сумев разыскать меня, вернулся обратно в квартиру, чтобы вновь взять след. Именно он стучал в дверь и, не зная наверняка, внутри я или нет, решил подождать меня на улице.

Создавалось впечатление, что Брэдли эта ситуация даже забавляет, и это лишь усилило мою антипатию к нему. Я мечтал отделаться от назойливого типа, но не знал как. Был к тому же и еще один нюанс: если чернокожему лейтенанту удалось разыскать меня, то это вполне мог проделать и кто-нибудь другой. Греки, например. А потому об эмоциях надлежало временно, пока я не узнаю, каким образом он сумел это проделать, забыть.

– Не желаете чашечку кофе? – спросил я учтиво.

Лейтенант ответил, что не прочь перекусить, и заявил, что он меня приглашает. Вот наивный! Да в этой части Парижа, чтобы оплатить наличными эспрессо с эклером, ему пришлось бы основательно растрясти свою заначку, а я вовсе не был склонен проявлять к этому типу милосердие.

Мы молча направились по улице Франциска Первого, держась в нескольких шагах друг от друга, но не успели пройти и пяти ярдов, как пришлось остановиться: Брэдли мужественно cтарался не отставать, однако хромал на правую ногу гораздо сильнее, чем мне сначала показалось.

– Родовая травма? – Когда я сержусь, могу стать весьма язвительным.

– Нет, просто у меня новая нога, – парировал он. – С прошлого года.

– Травма спортивная или получена на работе? – Я шел рядом с ним и не считал нужным молчать.

– На службе. – Бен сделал паузу. – В Южном Манхэттене. Вбежал в здание, не подумав. Конечно, и раньше такое бывало, но тут особый случай: повезло, что вообще остался жив. – По тону лейтенанта было ясно, что он не склонен вдаваться в детали.

Мы пошли медленнее.

– Полагаю, у вас проблемы с бедром? – Я был уверен, что прав, видя, как он покачивался при ходьбе. В моей памяти сохранились кое-какие медицинские знания.

– Ага, врачи заменили сустав титаном и пластиком. Сказали, мол, надо пройти длительный курс реабилитации – но не восемь же месяцев, черт побери!

«Полицейский из убойного отдела с разрушенным бедром и титановыми скобами, чтобы скрепить кость, – похоже, огнестрельная рана, нанесенная из оружия крупного калибра», – решил я.

Брэдли не стал особо распространяться на эту тему, и я слегка подобрел к нему. Действительно, хуже, чем коп, хвастающийся своим боевым прошлым, может быть разве что болтливый шпион.

Мы остановились под фонарем, и я сделал жест в сторону отеля из белого камня. Рядом с ним были припаркованы три новых «роллс-ройса-фантом».

– «Плаза Атени», – сказал я. – Мы можем здесь выпить кофе.

– Похоже, заведение дорогое, – заметил Брэдли, еще не зная, что очень скоро поймет истинное значение этого слова.

Мы прошли через вращающуюся дверь, пересекли отделанный мрамором холл и оказались в великолепной галерее отеля, откуда вышли в один из красивейших дворов Парижа.

Внутреннее пространство двора было замкнуто со всех сторон окнами спален, а стены увиты плющом. И повсюду затененные красными тентами, нависшие среди зелени балконы, с которых гости могут глядеть вниз на концертный рояль, любоваться изысканной фигурной стрижкой кустов, наблюдать за российскими олигархами и прочим мусором, собранным со всей Европы. Мы заказали столик в глубине двора, почти скрытый от посторонних взоров. И потрепанный жизнью коп принялся объяснять мне, как он развенчал легенду об одном из самых засекреченных агентов мира.

Хотя, как уже упоминалось, Брэдли особо не распространялся на сей счет, мне вскоре стало ясно, что увечья, которые он получил, когда вбежал в здание, не ограничились сломанным бедром. Одно легкое также вышло из строя (как видно, туда угодила пуля), а кроме того, он получил травму позвоночника и сильный ушиб головы – в результате это вылилось в три недели, проведенные в реанимации.

Первую неделю все висело на волоске, было неясно, выживет ли он вообще. Жена буквально переселилась жить в больницу. Кое-как врачам с ее помощью удалось откатить глыбу, завалившую вход в пещеру. Когда же Брэдли в конце концов перевели из реанимации в обычную палату, стало понятно, что его болезни не только телесного свойства. Заглянув в бездну, он едва говорил и, казалось, до некоторой степени утратил чувствительность. Уж не знаю, чем это было вызвано, возможно, он не сумел кого-то сберечь – сам Брэдли мне ничего не объяснил, – но он явно столкнулся в этом здании с чем-то ужасным и оставил там частицу своей души.

– Я был жив, но представлял собой лишь тень человека, который ушел в тот ужасный день на службу, – тихо сказал он. – Оцепенение, утрата эмоциональных связей – эти последствия были хуже физических увечий, причем не только для меня, но и для Марси.

Даже любовь жены не могла вырвать его из тьмы и обратить лицом к свету. Я был уверен, хотя Бен и не использовал этот термин, что он страдал от так называемого военного невроза, который теперь обычно диагностируют как посттравматическое стрессовое расстройство. После нескольких недель безрезультатного лечения успокаивающими препаратами врачи предположили, что для восстановления здоровья больного будет более благоприятна домашняя обстановка. Возможно, им просто понадобилось срочно освободить койку в госпитале.

Марси потратила два дня на переустройство квартиры, приспособив часть спальни для принятия на дому физиотерапевтических процедур и заполнив помещение любимыми книгами мужа и дисками с музыкой – тем, что могло хоть как-то развлечь его.

– Увы, это не сработало, – посетовал мой собеседник. – Слишком много негатива во мне накопилось. Тяжелый случай того, что психологи называют «комплексом вины выжившего».

Вот тут-то я впервые осознал, что кто-то, скорее всего, погиб в тот день, возможно напарник лейтенанта или несколько других членов команды. Оглядываясь назад, признаю`, что, наверное, проявил в этой ситуации поразительную черствость, но могу сказать в свое оправдание, что у меня просто не было времени разбираться в подробностях – Брэдли торопился.

Какие бы надежды ни возлагала Марси на исцеляющую силу любви, душевная болезнь нередко берет свою ужасную дань, даже если отношения между супругами идеальные.

Поскольку муж получил увечья при исполнении служебных обязанностей, ей не надо было заботиться об оплате медицинских счетов. После трех недель, едва не разрушивших ей душу, Марси подыскала хорошую частную лечебницу в Гудзон-Фоллз – это на севере штата Нью-Йорк. Но пока не решалась отправить туда Бена: в глубине души бедная женщина не была уверена, вернется ли супруг домой, однажды попав туда.

Я посетил не одно собрание Общества анонимных наркоманов, а потому прекрасно знаю: уже минут через двадцать кто-нибудь непременно встает и говорит, что достиг самого дна, прежде чем начать долгий путь наверх. Точно так же случилось и с Марси.

Однажды она засиделась вечером допоздна, заполняя анкету, полученную из лечебницы. Бен спал в соседней комнате, в который уже раз видя во сне, как снова и снова умирают люди. Внезапно Марси почувствовала, что все глубже погружается в трясину отчаяния. Она не знала, конечно, что уже достигла дна. Дойдя до вопроса: «Чем бы хотел заняться пациент вместе со всеми остальными?», она ответила: «Ничем определенным». Какое-то время бедная женщина, которая перепробовала уже все, что только можно, смотрела на это страшное слово, а потом тихо сказала:

– Ничем.

Марси была умна, работала учительницей в привилегированной нью-йоркской средней школе и, как большинство женщин, много думала о любви.

Она знала: даже в браке, если ты слишком потакаешь партнеру, он норовит сесть тебе на шею, и потом ты уже всегда будешь делать все по его правилам: и ссориться, и мириться, и заниматься сексом. Иногда необходимо настоять на своем: пусть он идет тебе навстречу – это нужно хотя бы для того, чтобы поддерживать равновесие.

Марси обернулась и посмотрела на дверь спальни. Она сделала так много, чтобы восстановить душевное здоровье мужа, что ни о каком равновесии говорить уже не приходилось. Надо было что-то выдумать, чтобы извлечь супруга из кельи, которую он сам выстроил, и вновь приблизить его к себе.

Когда Бен через семь часов очнулся от наркотического забытья, ему показалось, что он попал в чью-то чужую жизнь. У них с Марси была другая спальня, и засыпал он в другой комнате. Правда, окна и двери остались на прежних местах, но все, что придавало помещению индивидуальный характер, делало его семейным пространством, исчезло.

Никаких фотографий, картин, никакого сора на полу. Куда-то пропал телевизор, таинственным образом исчез даже их любимый килим. Кроме кровати и физиотерапевтического оборудования, в спальне не было совсем ничего. Она показалась ему безликой белой комнатой в конце вселенной.

Не в силах понять, где находится, Брэдли соскользнул с кровати и, хромая, пересек комнату. Открыв дверь, он заглянул в параллельную вселенную.

Жена на кухне варила себе кофе. Брэдли молча наблюдал за ней. За двадцать лет, что они были вместе, Марси в его глазах стала еще красивее. Высокая и стройная, с незамысловатой прической, подчеркивающей правильные черты лица, и, что особенно важно, не слишком сильно заморачивающаяся своей внешностью. Это делало ее еще более привлекательной.

Глядя на любимую жену, Бен ощутил комок, подкатывающий к горлу. И подумал: а что, если он видит сейчас свое прошлое? А вдруг он так и не выбрался из того здания и уже мертв?

Марси заметила, что муж пришел в себя, и улыбнулась ему. Брэдли почувствовал облегчение: люди, узревшие мертвеца в дверях своей спальни, так себя не ведут – в этом он был абсолютно уверен. В особенности Марси, которая никогда особенно не любила Хеллоуин и питала глубокое отвращение к кладбищам.

Впервые за долгие месяцы настроение Марси резко улучшилось: благодаря ее новой стратегии Бен, по крайней мере, подошел к двери своей кельи и выглянул наружу.

– Через минуту-другую я ухожу на работу. Когда вернусь, приготовлю обед, – сказала она.

– Как – на работу? – спросил он, пытаясь сосредоточиться на этой мысли. После случившегося с ним несчастья жена больше не преподавала в школе.

Марси промолчала: неужели не понятно, что хоть кто-то из них двоих должен трудиться? Бен наблюдал, как она доела тост, схватила свою сумочку и, кивнув ему на прощание, вышла из квартиры.

Брэдли немного постоял в дверном проеме, но поскольку опираться на скрепленную скобой ногу было больно, он сделал единственное, что было разумно в его положении: вернулся из параллельного мира в свою белую комнату.

Бен лег, но, сколько ни старался, не мог ясно осознать происходящее – так много обезболивающих наркотических средств скопилось за последнее время в его организме. Лежа в одиночестве, он пришел к выводу, что единственное разумное решение – избавиться от этой зависимости. Такой выход, хоть и таил в себе немалую опасность, обещал переломить ситуацию: Брэдли наконец-то брал на себя ответственность за выздоровление.

Несмотря на обещание, Марси не приготовила ему в тот вечер обед. Вместо подноса с едой она осторожно, боясь нарушить его тревожный сон, положила на прикроватный столик книгу в твердой обложке, надеясь, что в отсутствие каких-либо других занятий муж рано или поздно возьмется за чтение. Эта идея посетила ее нынешним утром, и сразу же по окончании уроков в школе она отправилась в книжный магазин неподалеку от Кристофер-стрит. Он назывался «Зодиак букс», но не имел никакого отношения к астрологии, а был назван в честь серийного убийцы, маньяка из Северной Калифорнии, чьи деяния породили целую ветвь издательского бизнеса.

Марси никогда не бывала в этом магазине, но слышала о нем от Бена, поэтому, поднявшись по крутым ступенькам, с удивлением обнаружила, что находится внутри огромного пространства, сильно напоминающего склад. То было крупнейшее в мире хранилище книг, посвященных расследованию преступлений и криминологии. Она объяснила пожилому владельцу, что ей нужна специальная, богатая фактами литература, чтобы занять на время болезни профессионала.

Высоченный, смахивавший на могучую секвойю хозяин магазина совершенно не походил на торговца книгами. Да и неудивительно: этот человек раньше служил в ФБР. Он неторопливо провел Марси мимо пыльных полок к книгам и журналам под табличкой «Новые поступления». Некоторые из них, похоже, вышли лет сорок тому назад, не меньше. В маленькой картонке на полу, только что доставленной из типографии, он нашел желтовато-коричневый том.

– Вы упомянули, что человек, для которого вы ищете книгу, болен, – сказал мистер Секвойя, – демонстрируя покупательнице книгу. – Пятьдесят страниц этого чтения добьют его окончательно.

– Шутите? А если серьезно: эта книга хоть на что-нибудь годится?

Улыбнувшись, он махнул рукой в сторону полок:

– Все остальное можно просто выбросить.

В результате книга, над которой я так долго трудился, оказалась на прикроватном столике Брэдли. Лейтенант увидел ее, проснувшись ранним субботним утром, но не стал брать в руки. Когда Марси внесла завтрак, Бен поинтересовался, указывая на мое сочинение:

– А это еще зачем?

– Думала, может, книга тебя заинтересует. Полистай ее, если возникнет желание, – сказала Марси, стараясь не давить на мужа.

Тот даже не взглянул на том, повернувшись к подносу с едой. В течение дня разочарование бедной женщины все росло: несколько раз Марси подходила к постели мужа, чтобы проверить, не сдвинулось ли дело с мертвой точки, но Бен так и не приступил к чтению.

Она не знала, что Брэдли, проснувшись, был в страшном смятении. Его организм адаптировался к отказу от наркотиков, проходя стадию страшной ломки: головная боль, словно отбойный молоток, раскалывала череп, калейдоскоп мыслей бесконтрольно крутился в голове, заставляя вспоминать даже то, о чем он не хотел думать.

Когда Марси начала готовить ужин, она уже перестала надеяться. Видя, что муж не проявляет ни малейшего интереса к книге, женщина вновь достала не до конца заполненную анкету частной лечебницы и стала прикидывать, как лучше сказать Бену, что ему надо вернуться в больницу. Зная, что это сильно расстроит мужа, Марси вся буквально извелась, окончательно пала духом и уже готова была расплакаться, когда открыла дверь спальни, не ожидая ничего хорошего.

Бен сидел на кровати, обливаясь путом, с перекошенным от боли лицом. Тридцать страниц книги было прочитано, и один Бог знает, каких усилий ему стоило продвинуться так далеко. Но он понимал, что это нужно Марси. Входя, жена каждый раз бросала взгляд на книгу.

При виде мужа Марси от изумления едва не уронила поднос, но, боясь своими расспросами вновь загнать его обратно в келью, постаралась вести себя как ни в чем не бывало.

– Дерьмо собачье! – вдруг сказал Бен.

Возникшая было надежда улетучилась, и Марси приготовилась к новой вспышке необузданной ярости.

– Извини, но продавец в книжном магазине сказал мне… – начала она.

– Да я не о книге – она чудо как хороша, а об авторе! – раздраженно пояснил муж. – Тут написано, что он якобы из ФБР. Как бы не так, уж меня-то не проведешь! Я знаю этих типов: они ни за что не полезут в самое пекло. А этот парень – что-то особенное.

И Бен указал в книге места, которые привлекли его внимание. Но Марси не могла на них сосредоточиться. Бросая тайком взгляды на мужа, она гадала, разожжет ли эта искорка интереса костер, или же она быстро угаснет и Бен вновь погрузится в пустоту, как это иной раз бывает у людей, вышедших из комы.

Брэдли нашел на подносе салфетку и вытер с лица пот. Пока он это проделывал, Марси перелистала книгу, отыскала информацию об авторе и пробежала ее глазами. Фотография отсутствовала.

– Кто же он тогда на самом деле, этот Джуд Гарретт? – спросила она.

– Понятия не имею. Остается надеяться, что он по ошибке случайно сам выболтает нам это, – ответил Брэдли. – А ну-ка, глянем повнимательнее.

Весь уик-энд огонь продолжал гореть, к великой радости Марси. Она сидела на кровати, а муж штудировал страницу за страницей, зачитывая ей вслух большие куски и высказывая свои соображения. И чем больше Бен вникал в тонкости криминологических расследований, тем чаще думал о преступлении, которое он всячески старался забыть. Обрывки воспоминаний о случившемся в том здании постоянно выплывали на поверхность его сознания. Бен нервничал, потел и учащенно дышал.

В воскресенье вечером его вдруг прорвало: таившиеся под спудом слова наконец-то вылились наружу и перехлестнули дамбу долгого молчания. Брэдли сказал жене, что был момент, когда он ощущал себя так, словно попал в бетонную могилу, настолько темную, что не мог даже разглядеть лицо умиравшего рядом с ним человека. Бен расплакался: единственное, что он сумел сделать для товарища по несчастью, – запомнить его прощальные слова, обращенные к жене и двум малолетним детям. Именно в этот момент, когда муж рыдал в ее объятиях, Марси воспрянула духом и впервые подумала, что, возможно, все еще наладится.

Потом Бен вернулся к чтению, и Марси прошла вместе с ним весь этот путь до последнего слова. Через несколько часов Брэдли сказал, что, на его взгляд, автор слишком умен, чтобы как-то ненароком себя выдать. Бен пошутил, что это головоломка хоть куда: только выдающийся мастер расследований способен определить, кто же этот парень на самом деле.

Не сказав ни слова, Марси вышла в другую комнату и включила свой ноутбук. С этого момента установление личности автора (то есть моей) стало для супругов Брэдли неким проектом, средством реабилитации здоровья Бена и возобновления любовных отношений.

А для меня это оказалось сущим бедствием.

Глава 9

Девятнадцать слов – ну кто бы мог подумать! Сидя в тот памятный вечер в «Плаза Атени», я, ничего пока не признавая и не отрицая, спросил у Брэдли, почему он решил, что автора пособия следует искать в Париже. И вот что он мне ответил: девятнадцать дурацких слов в книге – всего лишь девятнадцать, тогда как общее количество их превышало триста двадцать тысяч – выдали мой секрет.

Бен объяснил, что семь из них были попыткой автора описать оттенки разлагающейся крови. Точно помню фрагмент текста, где я сравнивал эти оттенки с конкретным видом дерева, листва которого каждую осень моего детства меняла цвет с ярко-красного на коричневый. И что с того? – спросите вы. Оказывается, Брэдли позвонил профессору ботаники и спросил его про это дерево. Как выяснилось, оно уникально для восточного побережья США, и я непреднамеренно назвал тот регион, где вырос.

Следующие двенадцать слов (приблизительно через две сотни страниц) относились к орудию убийства – палке для игры в лакросс, которую я узнал, поскольку в эту игру играли в школе, где я учился. Брэдли не поленился позвонить в Федерацию лакросса США и там выяснил, что на восточном побережье имеются сто двадцать четыре средние школы, в которых учащимся предоставляют возможность заниматься этим видом спорта. Так супруги еще ближе подошли к решению задачи.

К тому времени Марси отыскала в Нью-Орлеане двоюродную сестру Джуда Гарретта и узнала, что ее покойный братец окончил школу в 1986 году и с тех пор не читал ничего, кроме программы телевидения, да и то в основном лишь разделы, посвященные спортивным передачам. Это подтверждало подозрения Бена. С чего бы этому парню вдруг написать книгу, да еще такую толковую?

Брэдли обзвонил сто двадцать четыре школы, в которых играли в лакросс, и от имени полицейского департамента Нью-Йорка запросил фамилии всех выпускников мужского пола 1982–1990 годов, для верности еще немного расширив диапазон поиска. Очень скоро у Брэдли имелся длинный список имен, за одним из которых, как он был уверен, и скрывалась подлинная личность автора.

Изучить такое количество материала казалось непреодолимо трудной задачей, но большинство этих школ оказались частными: они все время искали денежные пожертвования, чтобы пополнить свой банковский счет. Основным источником финансирования являлись бывшие ученики, а самыми лучшими базами данных располагали ассоциации выпускников. У них имелись обширные досье на всех питомцев школы, и Брэдли просматривал страницы, посвященные нынешним юристам и банкирам с Уолл-стрит, выискивая что-нибудь необычное.

Работать пришлось долго, и вот однажды старания Бена и Марси увенчались успехом: как-то вечером они обнаружили в списках выпускников Колфилдской академии некоего Скотта Мердока.

– Он окончил школу в восемьдесят седьмом году, – сказал мне Брэдли, надкусывая самый дорогой в мире эклер. – Затем поступил в Гарвард, изучал медицину, получил докторскую степень по психологии. Перед ним открывались большие перспективы, но… Ассоциация выпускников не располагала о нем абсолютно никакой информацией: у них не было ни его адреса, ни списка работ – вообще ничего. Этот человек просто исчез, словно в воду канул. Он был один такой из всех, чьи досье мы просмотрели.

Брэдли взглянул на меня, как видно пытаясь понять, о чем я думаю. Но я молчал, занятый своими мыслями: было странно услышать имя Скотта Мердока через столько лет. Иногда, в самые худшие моменты жизни тайного агента, когда мне приходилось быть одновременно судьей и исполнителем приговора, я гадал, что случилось с этим человеком.

Помолчав какое-то время, Брэдли продолжил:

– В ходе дальнейшего расследования я узнал в Гарварде, что доктор Мердок получил работу в корпорации РЭНД. Они знали об этом, потому что его вербовали прямо в кампусе, – имелась соответствующая запись. Но странное дело: в РЭНД категорически заявили, что ничего о таком человеке не слышали. То же самое утверждали профессиональные ассоциации, лицензионные комитеты и все другие организации, в которые мы обращались. Складывалось такое впечатление, что доктор Скотт Мердок, покинув Гарвард, исчез с лица земли. Куда же он делся? – спрашивали мы себя.

Холодок, появившийся у основания моего позвоночника, быстро поднимался вверх. Итак, эта парочка выяснила, что Скотт Мердок бесследно исчез. Интересно, что еще они раскопали?

– Мы выяснили старый адрес Скотта Мердока, еще тех времен, когда он учился в школе, – продолжал Брэдли, – и отправились в Гринвич, штат Коннектикут. Я поговорил с кем-то в доме по двусторонней связи, объяснил, что я из Департамента полиции Нью-Йорка, и ворота открылись.

Я поднял на лейтенанта глаза, гадая, какое впечатление на него и Марси, с трудом сводящих концы с концами на Манхэттене, произвела бесконечная подъездная аллея моего детства, идущая мимо конюшен по берегу живописного озера и заканчивающаяся у одного из десяти красивейших особняков в Америке. Словно читая мои мысли, Брэдли тихо добавил:

– Мы даже не могли себе представить, что в США есть такие дома.

Его нынешний владелец, хорошо известный рейдер, сказал им, что старики Мердок умерли.

– Слышал, якобы у них был всего один ребенок. Понятия не имею, что с ним стало. Одно скажу наверняка: их сынок явно не бедствует.

На следующий день двое сыщиков изучили книгу регистрации смертей и обнаружили записи, касающиеся Билла и Грейс.

– Мы даже побеседовали с несколькими людьми, присутствовавшими на обоих похоронах, – сказал Брэдли. – Все в один голос утверждали, что Скотта на них не было.

По тону собеседника я понял: он считает данный факт самым странным во всей этой истории. Однако у меня не было ни малейшего намерения объяснять ему, что я бы сделал все от меня зависящее, чтобы приехать на похороны Билла, если бы только знал о его смерти.

Думаю, Брэдли понимал, что коснулся обнаженного нерва, и, как порядочный человек, не стал развивать эту тему. Вместо этого коп сообщил мне: уже тогда он был уверен, что Скотт Мердок – представитель родственной профессии.

– А через два дня, – заключил он, – мы знали это наверняка.

Очевидно, они с Марси отправили мой номер социального обеспечения, тот, что был у меня в Колфилдской академии и Гарварде, в Вашингтон для всесторонней проверки. Они хотели выяснить, когда был присвоен этот номер, был ли он заменен на другой и прочие подробности, которые могли бы пролить свет на нынешнее местонахождение доктора Мердока. Полученный ими ответ был кратким и весьма интригующим: такой номер вообще никому не присваивался.

Я сидел словно воды в рот набрав. Какой-то идиот, мелкий служащий из «Дивизии», здорово напортачил. Я мгновенно понял, чту тогда произошло. Много лет назад, когда я менял свою личность, готовясь к первому заданию, специальная бригада удаляла все следы моей прежней жизни. Они закрывали банковские счета, аннулировали кредитные карточки, уничтожали паспорта – словом, вымарывали все, связывавшее тайного агента с его прежней личностью. Создавалось впечатление, что человек попросту отбыл в заморские страны, как делают многие молодые люди, и там исчез.

И вот один из членов этой «уборочной» команды, слишком усердный или недостаточно компетентный, должно быть, решил, что надо для верности уничтожить и мой прежний номер социального обеспечения. Вообще-то, можно было сообщить соответствующим службам, что я умер, или оставить все как есть, или предпринять какие-то иные действия. Единственное, чего нельзя было делать ни в коем случае, – это просить органы социального обеспечения уничтожить мой номер.

И вот пожалуйста, к чему привела эта ошибка: некий тип из штата Коннектикут в ходе расследования откопал идентификационный номер, который, по официальным данным, никому не присваивался. Не надо быть копом, чтобы понять: здесь дело нечисто.

– Я пришел к выводу, что, раз номер социального обеспечения канул в черную дыру, здесь не обошлось без ЦРУ или другой спецслужбы, – сказал Брэдли.

Это лишний раз подтверждало возникшие у него подозрения: хотя многие подробности в книге были изменены, описанные в ней случаи имели отношение к миру спецопераций.

Да уж, чем дальше в лес, тем больше дров: книга вывела Брэдли на Скотта Мердока и убедила его в том, что этот человек и Джуд Гарретт – одно и то же лицо. Теперь Бен знал, какого сорта работой я занимался.

Я спросил себя, насколько плохо в действительности обстояли дела. И спецагент, до сих пор сидевший во мне, ответил, что все очень скверно. Я понимал: возможно, это мой последний вечер в Париже.

Нельзя было терять времени, и я безапелляционно заявил:

– Все это очень интересно, лейтенант. Допустим, вы правы и автор книги действительно шпион. Но ведь этот человек мог с равным успехом находиться в любой части света. Позвольте поинтересоваться, что заставило вас искать его в Европе?

– На эту мысль меня навели в школе, – ответил он.

В школе? Но откуда, черт возьми, в Колфилдской академии могли узнать, что я обосновался в Европе?

– Кое-кто из преподавателей вспомнил этого парня, Мердока. «Ох и странный же он был тип, – сказали нам они, – наотрез отказывался говорить в классе, хотя проявлял блестящие способности к языкам, особенно французскому и немецкому». Так что, сами понимаете, если предположить, что этот Мердок работал на секретные службы, уж его, наверное, не послали бы в Южную Америку.

– Скорее всего, нет, – ответил я, – но в Европе семьсот сорок миллионов человек, а вы отправились в Париж. Сознайтесь, ведь кто-то подсказал вам, где меня искать?

В этом заключается настоящий кошмар для любого агента. Предательство, случайное или умышленное, – вот что убивает большинство из нас. Коп уставился на меня: ему претила мысль, что кто-то счел его аналитические способности столь ограниченными. И заявил:

– Да ничего подобного. Я до всего дошел исключительно своим умом. – И объяснил мне ход своих мыслей.

Придя к выводу, что Скотт Мердок работает на спецслужбы, Брэдли вполне логично заключил, что теперь этот парень наверняка живет под другим именем. Теперь спрашивается: как тайному агенту лучше всего проникнуть в чужую страну? Самый простой и безопасный способ – под личиной мелкого правительственного служащего: биржевого аналитика, торгового атташе или кого-нибудь в этом роде.

Поскольку отец Брэдли в свое время работал в Вашингтоне, коп знал, что все такие назначения фиксируются в разных малоизвестных правительственных изданиях. Эти сообщения обычно включают информацию о возрасте, образовании, карьере, почтовом индексе и прочих кажущихся незначительными подробностях.

Однажды ночью, лежа без сна, Бен пытался представить себе, каково это – принимать новое обличье, пересекая границу, и хранить в памяти бесконечную цепочку лжи, не имея права ни при каких обстоятельствах ничего перепутать?

Брэдли пришел к выводу, что шансы такого агента выйти сухим из воды значительно повысятся, если снабдить его выдуманную биографию легко запоминающимися фактами: знакомым с детства телефонным номером, датой рождения, где изменен только год, а число и месяц остались подлинными, именами родителей.

– Что, разве не так? – спросил Бен.

А ведь он был прав. Мне вспомнилась колючая проволока вокруг КПП на болгарской границе, где головорез в униформе, от которого разило дешевыми сигаретами и недавно съеденным обедом, задавал мне множество совершенно необязательных вопросов, подозрительно вертя в руках документы и бдительно следя за малейшими нюансами моего поведения. Ребятам вроде него очень хочется стать героем и крикнуть небритым пограничникам: мол, он не верит этому американцу, британцу, канадцу – в общем, тому, за кого вы себя выдаете в данном конкретном месте в этот час.

Да, мой собеседник был прав, но я был слишком взволнован, чтобы ответить ему сразу. Брэдли, вооруженный одним лишь интеллектом, точно угадал, каким образом тайные агенты въезжают в чужую страну, держа в голове бесчисленные подробности, от которых может зависеть их жизнь. Мне становилось все труднее сердиться на этого человека. Забегая вперед, скажу, что вскоре я и вовсе начал им искренне восхищаться. А Брэдли тем временем продолжал рассказ.

Он обсудил свою теорию с Марси, и они решили провести эксперимент. Обобщив всю информацию, собранную о раннем этапе жизни Скотта Мердока, супруги составили перечень из двадцати вроде бы второстепенных фактов. Марси уходила на работу, а Бен весь день сидел дома за компьютером, загружая выпуски издания, регистрирующего правительственные назначения, – еженедельника «Федеральный реестр».

Через тридцать шесть часов у них уже имелось три попадания в цель. Во-первых, почтовый код Гринвича, штат Коннектикут. Его использовал некий человек, назначенный делегатом от США на международное совещание по проблемам искусства во Флоренции. Во-вторых, они обнаружили также упоминание о торговом атташе, который играл в сквош в Гарварде, как и Скотт Мердок. Это выглядело весьма многообещающим, пока они не сообразили, что читают некролог. И наконец, третья находка: некто Ричард Гибсон, наблюдатель от США на совещании Всемирной метеорологической организации в Женеве. Две детали его краткой биографии совпадали с фактами жизни Скотта Мердока: дата рождения была идентичной и он окончил в свое время Колфилдскую академию.

– Мы изучили свидетельства выпускников, но никто из них не упоминал Ричарда Гибсона, – тихо сказал Брэдли.

Это было замечательным достижением. Они с Марси начали свое расследование, зацепившись за название какого-то дерева в Коннектикуте, а в результате обнаружили имя, которое я использовал для прикрытия, когда отправился в Женеву потолковать с Маркусом Бухером в банке «Клеман Ришлу и Ко».

Добравшись таким образом до Гибсона, неугомонные супруги убедились, что их метод работает. Дальше дела пошли быстрее: через три недели система идентифицировала скромного служащего казначейства США, отправленного на конференцию в Румынию. Звали его Питер Кэмпбелл.

– Я позвонил в Министерство финансов Румынии и отыскал там человека, который участвовал в организации этого мероприятия. Он располагал копией въездной визы Питера Кэмпбелла, включая данные его паспорта. Мой приятель в Департаменте внутренней безопасности США выяснил, что тот же самый документ использовался для въезда во Францию. Правительство этой страны сообщило, что Кэмпбелл не просто въехал к ним, но избрал местом постоянного проживания Париж. В своем заявлении на получение визы он указал, что является управляющим хедж-фондом. Марси запросила Комиссию по ценным бумагам и биржевым операциям. Оказалось, что человек по имени Питер Кэмпбелл никогда не имел лицензии биржевого брокера, а такого хедж-фонда попросту не существовало.

Я молча наблюдал, как Брэдли порылся в кармане куртки, извлек оттуда два листка бумаги и выложил на стол.

Первый из них был вырван из старого ежегодника Колфилдской академии, из того номера, где была помещена фотография четырех игроков в сквош. Один из подростков стоял особняком, словно и не был частью команды, хотя и играл в ней. Его лицо и имя были обведены кружочком: Скотт Мердок.

Вторым листком оказалась ксерокопия фотографии для паспорта, приложенной к заявлению Питера Кэмпбелла с просьбой разрешить ему постоянное жительство во Франции. Не оставалось никаких сомнений, что на обоих снимках запечатлен один и тот же человек – я. Возразить было нечего.

– Я думаю, дело было так, – сказал Брэдли. – Скотт Мердок окончил Колфилдскую академию, учился в Гарварде, а потом был приглашен для участия в какой-то закрытой правительственной программе. Он стал тайным агентом, жил под сотней разных имен, в том числе и под фамилией Кэмпбелл…

Я не отрывал взгляда от фото в ежегоднике, пытаясь вспомнить членов команды по сквошу. Одного парня звали Декстер Коркоран: настоящий подонок, его все ненавидели. Другие были еще бо`льшие придурки, даже имен их не помню. Психолог назвал бы это осознанным подавлением.

– Возможно, мистера Мердока выгнали из мира спецслужб или же он сам устал от такой жизни, – продолжал Брэдли. – Так или иначе, он въехал во Францию по паспорту Кэмпбелла, написал книгу, чтобы передать свои знания другим, и опубликовал ее под именем Джуда Гарретта, уже мертвого на тот момент агента ФБР.

Я продолжал упорно молчать. Коп пожал плечами и заключил:

– И вот мы наконец с вами встретились.

Да, несомненно, Брэдли с женой проделали просто потрясающую работу, но, как я обычно говорю, это их сегодняшнее открытие, а завтра отличится кто-то другой.

Что же касается меня самого, то теперь мне оставалось только одно. Я встал. Пришло время пускаться в бега.

Глава 10

Брэдли догнал меня в переходе из красивого двора отеля в величественную галерею. Несмотря на хромоту, он передвигался удивительно быстро.

Я коротко попрощался с ним и направился было к выходу, но коп схватил меня за руку:

– У меня есть к вам одна просьба. Именно поэтому мы с Марси сейчас в Париже.

Я покачал головой:

– Извините, я тороплюсь.

– Пожалуйста, выслушайте меня.

Он перевел дыхание, собираясь с силами, чтобы начать говорить. Но я не дал ему шанса это сделать и решительно отвел руку Брэдли, намереваясь уйти.

– Нет, – властно сказал он.

Оглянувшись, я увидел, что люди за ближайшими столиками смотрят на нас. Не хотелось устраивать сцену, и собеседник воспользовался моим замешательством.

– Когда опускаешься глубоко вниз, во тьму, все становится другим, – тихо произнес Бен. – Ранение заставило меня взглянуть на все иначе – на жизнь, отношения с Марси, работу. Особенно это касается моей профессии. Если и имелось что-то позитивное…

С меня было достаточно.

– Извините, – заявил я. – Ваша рана, по-видимому, была ужасна, и я рад, что вы поправились, но мне нужно срочно уладить свои собственные дела.

Я не располагал временем, чтобы выслушивать душещипательные истории из жизни человека, которого больше никогда не увижу. Следовало срочно покинуть Париж, чтобы обрести убежище в другом месте. На кону стояла моя жизнь, и я не мог позволить себе вести пустопорожние беседы.

– Ну пожалуйста, еще всего одну минутку! – попросил Брэдли.

Мгновение поколебавшись, я тяжело вздохнул и кивнул: пожалуй, я должен был уделить этому человеку немного внимания в благодарность за рассказ о том, насколько умело он разложил по полочкам всю мою прежнюю жизнь. Но я намеренно не проявил по отношению к собеседнику ни капли сочувствия, всем своим видом давая понять: Стена Плача находится в Иерусалиме, а ему надо побыстрее закругляться.

– Вы не спросили, как именно я получил увечье. Спасибо вам за это. Конечно, профессионалы обычно о таком не говорят. Большинство из нас попадали в ужасные переделки, поэтому нет смысла вдаваться в подробности.

«Да сколько же можно переливать из пустого в порожнее! Давай уже наконец по существу», – раздраженно подумал я.

– Я уже говорил вам, что попал в ловушку в горящем здании. Маленькое уточнение: я находился в Северной башне Всемирного торгового центра, когда она рухнула.

Глава 11

Брэдли продолжал говорить, но и по сей день у меня нет четкого представления о том, что он тогда пережил. Мы как-то незаметно вернулись к нашему столику. Я проклинал себя за глупость и слушал его не слишком внимательно. Неудивительно, что этот человек имел проблемы со здоровьем, вызванные посттравматическим стрессом, что он провел несколько недель в палате интенсивной терапии, что страдал от комплекса вины выжившего и что ему понадобилось осуществить совершенно невероятное расследование для того, чтобы воскреснуть из мертвых.

Брэдли уже упоминал раньше, что в темноте сжимал в своих объятиях какого-то парня, слыша, как тот умирает. А в это время за пределами их бетонной могилы горел Южный Манхэттен. Мне же хватило сообразительности сделать вывод, что Брэдли получил первое огнестрельное ранение в бедро, а второе – в легкое. Да уж, аналитические способности у меня хоть куда! Так что, может быть, и к лучшему, что я вышел в отставку.

От суровой самооценки меня отвлек голос Брэдли, который что-то спрашивал. Оказывается, он достал мобильный телефон и поинтересовался:

– Не возражаете, если я узнаю, как дела у Марси?

Я кивнул. Он набрал номер, дождался соединения, после чего отвернулся и произнес несколько коротких слов. Я их не расслышал. Затем коп отправился за новой порцией кофе и выпечки. Надеюсь, у него была карточка с неограниченным кредитом.

– Я упомянул про одиннадцатое сентября. Это важно, поскольку имеет непосредственное отношение к тому, о чем я хочу вас попросить.

– Продолжайте, – мягко сказал я, моментально устыдившись и передумав отправлять собеседника к Стене Плача.

– Чтобы хоть немного прийти в себя, я решил посетить эпицентр взрыва, то место, где стояла Северная башня. Долго смотрел на нее. Господи, как же там было холодно! И тут я понял, что настолько зол и выбит из колеи, что почти утратил надежду обрести когда-нибудь душевный покой. Не в угонщиках самолетов дело – они уже мертвы. И увечья тоже не были причиной моей ярости, – главное, я остался жив. Я гневался из-за несправедливости, царящей в мире, из-за того, как безалаберно он устроен. Многие погибли в тот день в конечном счете не из-за пожаров или рухнувших зданий, а из-за сострадания. Отчаянные попытки выручить из беды других людей, часто совершенно незнакомых, стоили жизни тем, кто их спасал.

Брэдли глотнул кофе, но я видел, что он пьет его без всякого удовольствия, пытаясь выиграть время, чтобы сообразить, как лучше построить разговор дальше. А я просто ждал, решив, что этот человек заслужил право сказать все, что пожелает.

– Только подумайте, сколько инвалидов работало в башнях-близнецах в тот день! – произнес он наконец. – Конечно, мне это не пришло в голову, когда самолеты врезались в башни. Понятно, что, если вы передвигаетесь в кресле-каталке, перспективы у вас куда хуже, чем у остальных: вряд ли вы сумеете выбраться из здания, воспользовавшись лифтом. Специальные знаки призывают нас в чрезвычайных ситуациях спускаться по лестнице. А что, если вы не можете ходить? Если все, кто оказался в ловушке внутри горящего здания, в состоянии передвигаться на собственных ногах, то шансы выбежать наружу или умереть у них одинаковые. А так получается несправедливо. Вы со мной согласны?

Я кивнул, и он продолжил рассказ:

– Так вот, там был один парень-инвалид, который работал в финансовой компании. Он внимательно слушал инструктора на пожарных учениях и знал, где находится эвакуационное кресло. Вам приходилось его видеть? Оно похоже на алюминиевый стул с длинными ручками, которые торчат спереди и сзади, чтобы люди могли поднять сидящего на нем и вынести наружу. Этот молодой человек страдал параличом нижних конечностей и, наверное, гордился тем, что преодолел свою нетрудоспособность и обрел работу. Возможно, у него были жена и дети, кто знает?

В тот день, одиннадцатого сентября, как раз начинались занятия в школах, поэтому многие опоздали на работу. А это означало, что тот парень был один в своем углу Северной башни, когда в нее врезался самолет компании «Американ эрлайнс». От удара его кресло-каталка выехало на середину комнаты. Через окно он увидел в небе дугообразную вспышку пламени и понял, что должен торопиться, иначе погибнет.

Инвалид разыскал свое эвакуационное кресло, положил его себе на колени и направился в сторону пожарной лестницы. По пути его насквозь промочили автоматически сработавшие спринклерные оросители, а свет погас. Он выехал на лестничную площадку, к лифтам, но там было темно: окна отсутствовали. Однако рабочие, обслуживающие здание, дали ему шанс. Несколько лет назад они выкрасили аварийную дверь светящейся в темноте краской, чтобы люди, попавшие в беду, могли найти ее. Один Бог знает, сколько жизней было тогда спасено благодаря этому.

Парень распахнул дверь на лестницу «А» своей инвалидной коляской и приладил внутри ее эвакуационное кресло. Не будучи особенно силен, молодой человек все же сумел перебраться в него.

И вот он сидит, не имея возможности двигаться, на пожарной лестнице горящего здания и ждет: а что еще ему в такой ситуации остается?

В Северной башне три пожарные лестницы. Две из них шириной сорок четыре дюйма и одна – пятьдесят шесть дюймов. Существенное отличие: на широкой лестнице два человека могут разойтись. Не так тесно на поворотах, что очень важно для людей, несущих, по существу, носилки с сиденьем. Легко догадаться, что этот парень с парализованными ногами оказался на одной из узких лестниц. Как говорится, судьба – индейка.

Во всем здании люди лихорадочно решают, в какую сторону бежать: вниз, к выходу, или на крышу, где есть вертолетная площадка. Те, что выбирают путь наверх, гибнут: дверь на крышу закрыта, чтобы предотвратить самоубийства.

Лестница «А» полна дыма, пыли и людей; она залита водой, которая, вырвавшись из перегруженных спринклеров противопожарной системы и разрушенных труб, течет по ступенькам. Но инвалид в эвакуационном кресле не кричит, не зовет на помощь. Он просто ждет. Чего? Может быть, чуда.

Брэдли сделал паузу, по-видимому размышляя о чудесах. Когда через мгновение он вновь заговорил, голос копа дрожал от волнения, но он сумел справиться с собой.

– И вот далеко внизу об инвалиде в кресле узнает не очень крепкий мужчина средних лет и зовет на помощь добровольцев, чтобы они поднялись вместе с ним наверх и помогли спустить беспомощного человека по лестнице.

К нему подходят трое – обычные парни. Они идут наверх, вслед за этим мужчиной, и каждый берется за ручку эвакуационного кресла. Спасатели выбирают правильный путь: не вверх, а вниз по лестнице. Они тащат инвалида сквозь страшную давку, дым, воду, минуя эти проклятые повороты, где страшно тесно.

Он вновь сделал паузу.

– Спасатели тащили его шестьдесят семь этажей вниз! И знаете, что они там обнаружили? Выбраться из здания оказалось невозможно. Они спускались по лестнице так долго, что за это время рухнула соседняя Южная башня и завалила выход Северной, нарушив ее устойчивость. Представляете ситуацию? Впереди – куски бетона, позади – пожар. – Брэдли горестно пожал плечами.

Я не проронил ни слова. Да и что я мог сказать, если бы даже был уверен, что мой голос не дрогнет? Потоки скорби, больше ничего не приходило в голову.

– Повернув назад, они прошли через дверь в холл цокольного этажа. Вскоре все здание рухнуло к черту. Двое спасателей как-то сумели выбраться из завала вместе с инвалидом. Но двое других добровольцев не смогли этого сделать. – Брэдли помолчал. – Знаете, что отняло у них жизнь, мистер Кэмпбелл?

– Сострадание?

– Вот именно, я уже говорил об этом. Их убила не падающая каменная стена или пожар, а эта чертова попытка спасти кого-то еще. Вот в чем причина моей ярости. Где здесь справедливость? – Он перевел дыхание и тихо заключил: – У меня пропала уверенность, что я хочу и дальше жить в таком мире.

Зная, что Брэдли посещал эпицентр взрыва не один раз, я представил себе, как он стоит на снегу в сумерках – крошечная фигурка на многих акрах пустоты, где некогда возвышались башни-близнецы, – и пытается найти в себе душевные силы, чтобы жить дальше.

К счастью, Марси была рядом с ним. Он рассказал, что они держались за руки, когда он поведал ей о своем отчаянии.

– И что ты собираешься с этим делать? – поинтересовалась она как бы невзначай.

Он взглянул на жену в замешательстве, не понимая, что она имеет в виду.

– Да, Бен, я тебя поняла, тебе не нравится жить в таком мире, – сказала Марси. – Ладно. Но как говорят в таких случаях: ты намерен проклинать тьму или зажечь свечу? Позволь мне задать свой вопрос еще раз: что ты собираешься с этим делать?

Такой была Марси: в ее характере появилась жесткость и она не желала больше отступать ни на дюйм.

– Жена была права, конечно, – продолжал Бен. – И по пути к дому мы говорили о том, как жить дальше.

Проведя в больнице столько времени, я не имел возможности следить за тем, как продвигается расследование катастрофы одиннадцатого сентября. И пока мы шли домой, Марси рассказала мне обо всем, что знала сама: как семья бен Ладена была впоследствии тайно вывезена из США; что пятнадцать из девятнадцати угонщиков самолетов были саудовцами; что большинство преступников жило в Америке с просроченными визами, а некоторые из них учились водить самолеты, не проявляя при этом большого интереса, как их сажать на землю.

Стало ясно, что хотя угонщики совершили множество ошибок, они все-таки сработали лучше нас. Вряд ли можно сомневаться в правильности такого вывода. Доказательство этого – три тысячи погибших на контролируемой мною территории. К тому времени как мы добрались до Гринвич-Виллидж, я понял, что моя идея обретает ясные очертания.

Я обдумывал ее всю ночь, а на следующий день – это был понедельник – отправился в Нью-Йоркский университет и, образно выражаясь, зажег свою свечу.

Брэдли рассказал, что в большом офисном здании, выходящем на Вашингтон-сквер, он объяснил руководству колледжа, что собирается организовать мероприятие, которое станет в своем роде столь же знаменитым, как Всемирный экономический форум в Давосе, – ежегодную серию лекций, семинаров и мастер-классов для ведущих специалистов по расследованию преступлений со всего мира. Это, так сказать, будет площадка для демонстрации новых идей и достижений передовой науки. Председательствовать станут лучшие в своей области эксперты, здесь пересекутся все дисциплины, сотрутся все ведомственные границы.

– Я указал им через окно, – рассказывал Брэдли, – на место, где стояли башни-близнецы. – Разумеется, явятся новые, достойные погибших там люди, но пусть они будут лучше, умнее, сильнее прежних. К этому надо стремиться и нам, всем тем, кто проводит расследования. У нас есть одна четкая цель: в следующий раз мы должны побить террористов.

В помещении было одиннадцать человек, и, думаю, я завоевал сердца по крайней мере троих из них. Рассказал им историю о том парне в инвалидной коляске и напомнил, что их колледж расположен ближе всех от эпицентра взрыва, поэтому на них лежит особая ответственность. Если не они, то кто же?

К концу моего выступления половина присутствующих прониклась этой идеей, на глазах у некоторых даже заблестели слезы, и все единодушно проголосовали в поддержку моей инициативы. Может быть, на следующий год мне имеет смысл баллотироваться в мэры, – пошутил Брэдли, но чувствовалось, что ему было совсем не весело.

Он сказал, что организация Всемирного форума расследователей продвигается лучше, чем он надеялся, и одним духом выпалил перечень имен тех, кто согласился прочесть курс лекций или посетить это мероприятие.

Я кивнул: сказанное произвело на меня сильное впечатление.

А Брэдли продолжал:

– Да все это, что и говорить, крупные величины. Но одно имя отсутствует. Значение вашей книги трудно переоценить, и вы должны понимать, что…

– Так вот для чего вы приехали в Париж, – перебил я копа. – Чтобы завербовать меня.

– Только отчасти. Конечно же, прежде всего я хотел окончательно разрешить загадку Джуда Гарретта, но теперь, когда все прояснилось, у вас есть шанс внести свой вклад в общее дело. Знаю, вам нельзя признаваться, кто вы на самом деле, поэтому вас можно выдать, скажем, за специалиста, изучающего методы Гарретта в течение многих лет. Так сказать, за доктора Ватсона при Шерлоке Холмсе. За того, кто помог…

– Заткнитесь! – оборвал я Брэдли.

Наверное, он не привык, чтобы с ним беседовали в таком тоне. Я какое-то время сидел, вперив глаза в стол, а когда поднял их, заговорил тихо, чтобы слышал только он один:

– Сейчас я собираюсь нарушить все правила и позволить себе некие откровения. Вряд ли вы это еще от кого-нибудь узнаете. Слушайте внимательно. Вы просто виртуозно провели расследование, отыскав меня. Если бы я готовил новое издание своей книги, то обязательно включил бы туда и вас. Блестящая работа.

Он слегка пожал плечами, наверное польщенный и гордый моей похвалой, но слишком скромный, чтобы признаться в этом.

– Вам удалось по ходу дела много чего раскопать, но скажите: вы ведь не сумели выяснить, что я на самом деле сделал для своей страны?

– Нет, конечно, – ответил Брэдли. – Да и вряд ли я этого хотел: пусть тайное останется тайным.

– В этом вы правы. Но я вам скажу. Я арестовывал людей, а тех, кого не мог взять под стражу, убивал. По крайней мере трижды арестовывал, а потом убивал.

– Господи Исусе! – прошептал Бен. – Неужели наша страна занимается такими делами?

– Полагаю, у детективов и судей, которые расследуют убийства, есть для этого соответствующее название? Должен признаться, деятельность такого рода с годами ложится на душу человека тяжким грузом. В одном могу вам поклясться: никто не обвинит меня в дискриминации. В моей работе господствовал подлинный экуменизм: я уничтожал католиков и арабов, протестантов, атеистов и евреев. Единственные, кого я, кажется, упустил, – зороастрийцы. Честно говоря, я толком не знаю, кто это такие, но и они вполне могли бы попасть в мой список. Проблема в том, мистер Брэдли, что друзья и родные тех, кого я обидел, в большинстве своем, как бы получше выразиться… ну, скажем так, не практикуют христианские принципы прощения врагов. И отнюдь не склонны в ответ на причиненное зло подставлять другую щеку. Известно ли вам, например, что сербы до сих пор ненавидят турок за то, что те разгромили их в битве на Косовом поле в тысяча триста восемьдесят девятом году? Некоторые считают, что хорваты и албанцы еще более злопамятны. Для таких людей несколько десятилетий охоты на меня – сущая ерунда, не дольше уик-энда. Я говорю это вам, чтобы вы поняли: я приехал в Париж, дабы жить здесь анонимно. Я пытался вернуться к нормальному существованию. А новости, которые узнал от вас сегодня вечером, не слишком меня порадовали. Поймите меня правильно: я не уклоняюсь от участия в вашем семинаре, а спасаю свою жизнь. – Я встал и подал ему руку. – Прощайте, мистер Брэдли.

Он пожал ее и на этот раз не пытался меня удержать. Двор опустел, только Брэдли сидел в одиночестве среди горящих свечей.

– Удачи, – пожелал я ему напоследок. – Семинар – замечательная идея, это принесет нашей стране немало пользы. – Я повернулся, чтобы уйти, и тут столкнулся лицом к лицу с какой-то женщиной.

Она улыбнулась и произнесла:

– По лицу мужа я догадалась, что вы ответили ему отказом.

Это была Марси. По-видимому, Брэдли сказал ей по телефону, где мы сидим.

– Вы правы, – подтвердил я. – К сожалению, никак не могу принять участие в этом мероприятии. Ваш супруг знает почему.

– И тем не менее я вам благодарна за то, что вы уделили Бену так много времени, выслушали его.

В голосе женщины не было гнева или обиды. Похоже, единственное, что заботило Марси, – благополучие мужа. Внезапно я почувствовал к ней симпатию.

Брэдли не смотрел на нас, он отвернулся, пытаясь привлечь внимание официанта, чтобы попросить счет.

– Знаете, Бен ведь восхищается вами, – сказала Марси. – Вряд ли он говорил об этом, но он прочитал вашу книгу трижды – такое она доставляет ему удовольствие. Муж частенько повторяет, что мечтал бы сделать хотя бы половину того, о чем вы написали.

На мгновение я увидел другого Брэдли – способного и компетентного следователя, который понимал, что никогда не играл в лиге, соответствующей его таланту. Больше, чем кто-либо другой, я знал, как отравляют жизнь сожаления о нереализованных профессиональных амбициях. И я вспомнил, как это часто бывало, двух маленьких девочек и то, что я сделал в Москве много лет назад.

Марси коснулась моей руки, и это вернуло меня к реальности. Она вручила мне свою визитную карточку:

– Это наш номер в Нью-Йорке. Если у вас будет такая возможность, позвоните Бену. Не сейчас, а когда-нибудь в будущем. Это очень важно для него.

Заметив мое нежелание брать карточку, она улыбнулась:

– Через несколько лет будет в самый раз.

И все же я не взял визитку.

– Мой муж хороший человек, – серьезно сказала она. – Лучший из всех, кого я встречала в своей жизни, и намного лучше, чем люди могут себе вообразить.

Конечно, я знал, что никогда не позвоню, но мне не хотелось незаслуженно обижать эту милую женщину, и потому я кивнул. Когда я убирал визитку в карман, Брэдли обернулся к Марси, и их взгляды на миг встретились.

Они не заметили, что я наблюдаю за ними и вижу естественное проявление человеческих чувств. Эти двое были сейчас не в Париже возле пятизвездочного отеля. Я видел на их лицах, что они находились именно там, где пребывали и до, и после падения Северной башни, – в царстве своей любви. Они, конечно, не дети и не пылкие юные любовники, но было приятно знать, что в этом мире, полном фальши и обмана, все же существует нечто подобное. В конце концов, во всем есть свои плюсы, и, может быть, для меня этот вечер тоже не был полной неудачей.

Но это мгновение прошло. Марси оглянулась, и я попрощался с ней. Пройдя через высокие двери, я задержался, увидев стоявшего с суровым видом хозяина отеля. Он знал меня достаточно хорошо, и, поблагодарив за гостеприимство, я дал ему за услуги двести евро.

Сам не знаю, с какой стати я вдруг заплатил так щедро. По глупости, наверное.

Глава 12

Самолет компании «Американ эйрлайнс» прибыл в Нью-Йорк рано утром. Темные облака закрывали город, лил дождь, порывами дул неистовый ветер.

Через два часа после вылета из Парижа на табло появилась надпись: «Пристегните ремни». Метеорологические условия быстро ухудшались, на борту самолета прекратилось всякое обслуживание: ни еды, ни выпивки. Заснуть тоже было невозможно. Оставалось только надеяться, что скоро все изменится к лучшему.

Я путешествовал, имея при себе превосходно изготовленный канадский дипломатический паспорт, что не только объясняло мое место в первом классе, но и позволяло избежать многих вопросов американских иммиграционных властей. Я быстро миновал контроль, получил свой багаж и вышел под проливной дождь. Я вернулся домой, но не испытывал от этого ощущения комфорта, на которое рассчитывал. Так долго отсутствовал, что теперь едва узнавал свою страну.

Восемнадцать часов прошло с тех пор, как я покинул чету Брэдли в «Плаза Атени». Поняв, что мое убежище раскрыто, я уже знал, что должен делать дальше. В курсе подготовки спецагентов недвусмысленно говорилось об этом: бежать, укрыться, где сможешь, а если не удастся, что ж, тогда остается только писать завещание. Может быть, еще неокончательное, но именно в таком тоне инструктировали агентов, проваливших явку.

Я думал, что США – самый лучший выбор: врагу будет труднее найти меня среди миллионов соотечественников. Чтобы обеспечить собственную безопасность, мне необходимо первым делом уничтожить всякие следы своей прежней жизни, иначе могут найтись желающие пойти путем, проложенным Беном и Марси.

Расстояние между «Плаза Атени» и своей квартирой я преодолел за шесть минут и, едва войдя, тут же принялся обзванивать авиакомпании. По счастливой случайности остался один билет первого класса на ближайший нужный мне рейс.

До чего же странно работает наше подсознание. В суматохе поспешных сборов и оплаты счетов я вдруг вспомнил о двух письмах, присланных адвокатом Билла и Грейс. Я обнаружил их в папке со старой корреспонденцией, сунул в ручную кладь и занялся содержимым сейфа.

В моем зарегистрированном багаже невозможно было разместить три пистолета, сто тысяч долларов в самой различной валюте и восемь паспортов. Если металлоискатели или рентгеновские лучи их обнаружат, то не поможет даже дипломатическая неприкосновенность: я непременно буду подвергнут тщательному досмотру. Если же выяснится, что у меня фальшивый паспорт, а это при серьезной проверке выплывет наверняка, придется многие недели объясняться: сперва относительно своей подлинной личности, а затем и по поводу всего прочего. Пистолеты, паспорта на чужое имя и прочее мне полагалось сдать, когда я увольнялся из «Дивизии».

Я разрезал матрас по шву, удалил из него часть набивки, связал бечевкой свои орудия труда и засунул их внутрь. Когда я окажусь в Америке, попрошу Франсуа, вечно шмыгающего носом консьержа, обратиться в транспортную компанию, чтобы они доставили мою мебель домой. Теперь все было надежно спрятано, я заклеил шов, починил обшивку матраса и вызвал таксиста, велев ему ехать в аэропорт Шарля де Голля.

Через десять часов я уже прибыл в аэропорт Кеннеди и стоял под дождем, ожидая такси, чтобы ехать в центр города. По дороге туда я заскочил в «Четыре сезона», один из отелей, в которых уже сам их размер гарантирует анонимность, и забронировал себе номер.

После трех дней хождения по риелторским агентствам я снял небольшую мансарду. Утром отыскал письма адвоката, позвонил ему и назначил встречу.

На закате того же дня мы сидели в просторном офисе, выходящем на Центральный парк. То, что я узнал от юриста про имущество Билла, навсегда изменило мою жизнь.

На протяжении нескольких следующих дней я допоздна бродил по городу, прокручивая в голове полученную от адвоката информацию, пытаясь, как выразился бы психолог, усвоить ее. Я шел, куда несли меня ноги, минуя переполненные бары и рестораны, обходя стороной модные клубы и кинотеатры, где демонстрировались новейшие фильмы. В конце концов, смертельно устав, я понял, как мало приспособлен к так называемой нормальной жизни, и начал осознавать сказанное юристом. И только теперь подумал о том, как мне уничтожить следы своего прошлого.

Первый звонок я сделал инспектору ФБР, женщине, которой передал европейские файлы «Дивизии» после того, как наше управление было расформировано. Она позвонила одному из заместителей директора, потихоньку сообщила ему, что некогда я был Синим Всадником, и уже на следующий день мы вместе сидели в обшарпанном конференц-зале безликого небоскреба в деловой части города.

Вняв просьбе оставить меня наедине с их боссом, два его помощника вышли. Я сообщил, что номер социального обеспечения Скотта Мердока уничтожен, и объяснил, какую опасность это представляет для меня. Заместитель директора не сразу мне поверил, после чего долго ругал нерадивого исполнителя и распорядился, чтобы номер восстановили.

– Я лично возьму это на контроль, – сказал босс. – Обещаю: если кто-то будет интересоваться этим вопросом, мы предупредим вас. Что-нибудь еще?

– Нужно изменить базы данных в компьютерах. Там полно информации обо мне, есть вымышленные имена, которыми я пользовался, – все это необходимо стереть.

– Вы имеете в виду государственные или частные компьютеры?

– И те и другие. Все сведения, начиная от документов ассоциации выпускников школы под названием Колфилдская академия до множества сообщений в Федеральном реестре.

– На это нет никакой надежды, – объявил заместитель директора. – К базам данных применимы законы стриптиза: Верховный суд говорит, что их можно смотреть, но нельзя трогать. Я неправомочен даже назвать человека, который мог бы вам помочь.

Я пытался надавить на него, сказал, что много лет честно служил своей стране, объяснил, почему мне необходимо, чтобы он нарушил правила.

Замдиректора сперва лишь задумчиво кивал, но в конце концов вышел из себя и стал кричать:

– Нарушить правила?! Вы просите, чтобы я поощрял хакерство, отдал распоряжение влезть в компьютеры? Да вы имеете хоть малейшее представление, насколько это опасно для общества? Речь сейчас идет не об одиночках, помешанных на компьютерах, – это было давным-давно. Киберпространство превращается в зону, открытую для налетчиков! Взломать сайт, игнорируя нанесенный ущерб, похитить ценную информацию…

Я был ошеломлен. Меня не интересовали Верховный суд или проблемы развития киберпреступности, я просто хотел навести порядок в своем прошлом. Наверное, я задел какой-то важный нерв и рисковал навредить собственной безопасности.

Босс разошелся не на шутку и не желал останавливаться:

– Здесь уровень повыше, чем у налетчиков! Это, скорее, воры-домушники. Они проникают в компьютер, берут то, что им нужно, и никто даже не догадывается, что они там побывали. Настоящие мастера своего дела. Один парень украл пятнадцать миллионов файлов с информацией об ипотечных кредитах. Пятнадцать миллионов! В каждом файле содержатся данные кредитной карточки, номера социального обеспечения и банковского счета, домашний адрес. Вы знаете, что он хотел с этим сделать?

– Некий хакер совершил кражу персональных данных? – спросил я, недоумевая, почему мы до сих пор говорим об этом.

– Именно. Но этот тип не собирался пользоваться добычей сам. О нет, это слишком тяжелая работа! Он рассчитывал продать эту информацию русской мафии. Парень сам нам во всем признался. Первый миллион файлов – по доллару за штуку, чтобы заинтересовать их и вовлечь в это дело. Потом он намеревался повысить ставки, доведя цену файла до десяти долларов. Таким образом мерзавец заработал бы сто миллионов, не отходя от компьютера. А знаете, сколько в среднем имеет грабитель банка? Девять тысяч долларов и реальную возможность получить пулю. Как вы думаете, у кого из этих двоих более прибыльный бизнес?

Я пожал плечами. Откровенно говоря, меня все это очень мало волновало.

– Этому парню всего двадцать три, и он, наверное, лучший хакер в мире.

– Какой срок ему светит?

– Решение пока не принято. Возможно, его вообще не посадят, если он станет сотрудничать с нами и поможет обуздать взломщиков-самураев, которые практикуют не менее скверные фокусы. Мы называем его Бэттлбо – такой у него был «ник», кличка, которая используется в Сети.

– Бэттлбой? – переспросил я, не будучи уверен, что правильно расслышал.

– Бэттлбо, – поправил меня собеседник. – Он латиноамериканец. Вырос в Майами, но живет здесь поблизости, на Кэнэл-стрит, в том здании, где находится офис аптечной сети «Уолгринз», только этажом выше.

Он посмотрел на меня, и наши взгляды встретились. И тут я сообразил, зачем замдиректора рассказал мне эту историю.

– Ладно, хватит о наших проблемах, пора остановиться, а то еще выболтаю ненароком что-нибудь лишнее, – сказал он. – Я могу еще чем-то помочь вам?

– Нет, вы и так сделали для меня более чем достаточно. Огромное вам спасибо, – рассыпался я в благодарностях.

Заместитель директора поднялся и направился к выходу. В дверях повернулся ко мне:

– Я рад, что сумел вам помочь с номером социального обеспечения. Мы вас хорошо знаем и очень ценим вашу безупречную репутацию. Для меня большая честь познакомиться с самим Синим Всадником.

Он говорил с неподдельным восхищением, а его рукопожатие было столь сильным, что могло бы превратить уголь в алмаз. Меня это поразило. Заместитель директора и его помощники наблюдали в тишине, с нескрываемым почтением, как я иду к лифту. Я был польщен, но в голову лезли мысли о том, что человек разочаровывается в жизни намного быстрее, чем обретает репутацию.

Выйдя на улицу, я взял такси и поехал через весь город, разглядывая лица прохожих. Вечерело, тени удлинялись, и я вновь испытал странное чувство отчужденности, словно был иностранцем в собственном отечестве. Я знал: тот, кто и дальше идет этой дорогой, умирает для окружающего мира. Можно увидеть людей, подобных мне, сидящих в полном одиночестве на скамейках в парках, в читальных залах публичных библиотек, на железнодорожных вокзалах. Я подумал, что и меня ждет такое же будущее. Но я не мог ничего изменить: как говорится, собака лает, а караван идет. Я безоговорочно похоронил свое прошлое.

Такси остановилось перед офисом «Уолгринз». Обогнув здание, я нашел неприметную дверь. Переговорное устройство было только одно, а рядом – надпись на японском. Круто!

Гадая, правильно ли понял босса из ФБР, я нажал кнопку.

Глава 13

Неприветливый мужской голос ответил по-английски. Я сказал, что обратиться к нему посоветовал наш общий друг, работающий на двадцать третьем этаже соседнего здания. Меня впустили, и я поднялся по лестнице, отметив про себя, что кто-то очень старался скрыть четыре установленные здесь камеры наблюдения. Очевидно, боятся русской мафии, предположил я.

Я повернул в коридор и, когда мои глаза приспособились к темноте, увидел его: Бэттлбо стоял в проеме стальной двери, которой мог бы гордиться притон, где торгуют наркотиками. Этот высокий молодой человек весил не менее четырех сотен фунтов, но больше всего меня поразило то, что он был одет как средневековый японский даймё. Этакий взломщик-самурай первого порядка.

На нем были чрезвычайно дорогое шелковое кимоно и традиционные японские белые носки с раздельным большим пальцем; темные волосы смазаны каким-то жирным лосьоном, зачесаны назад и туго стянуты в пучок. Если бы кому-нибудь понадобился латиноамериканский борец сумо, этот парень подошел бы идеально. Он слегка поклонился, что означало необходимый минимум хороших манер, – по-видимому, не очень сильно любил нашего общего друга с двадцать третьего этажа – и отступил в сторону, чтобы дать мне пройти.

Его феодальные владения включали лишь четыре комнаты с видом на переулок, но пол был застлан красивыми татами, ширмы шоджи разделяли помещения, на стене висел антикварный каминный экран с изображением Фудзиямы. Бьюсь об заклад, эта вещица стоила двадцати тысяч его самых дорогих файлов.

Не успел я пересечь порог, как едва не нарушил этикет, в последний момент сообразив, что должен снять обувь и надеть взамен пару гостевых сандалий. Расшнуровывая свои варварские ботинки, я спросил, как к нему обращаться.

Это изрядно озадачило хозяина.

– Они что, вам не сказали?

– Сообщили только ваше прозвище, но, мне кажется, не слишком этично называть человека в лицо Бэттлбо.

– Не заморачивайтесь понапрасну, меня это нисколько не беспокоит, – сказал он, пожимая плечами, и указал на пару подушек, лежащих на полу.

– Заместитель директора упомянул, что вы с ним сотрудничаете, – попытался я начать разговор в таком тоне, словно босс из ФБР наделил меня всеми необходимыми полномочиями.

Бэттлбо с отвращением посмотрел на меня, но не стал ничего отрицать, а лишь поинтересовался:

– Чего вы хотите?

Мы сидели на полу, скрестив ноги. Я объяснил ему, что надо удалить все упоминания о Скотте Мердоке из баз данных ассоциаций выпускников школ, где тот учился. Решил, что для начала этого вполне хватит.

Хакер спросил, кто такой этот Мердок. Я ответил, что и сам не знаю.

– Было решено уничтожить его прошлое – остальное не наша забота.

Бэттлбо уточнил у меня дату рождения Мердока, поинтересовался некоторыми подробностями, задал уйму других вопросов. Объяснил это тем, что он должен быть уверен, что ищет нужного мне человека. Выслушав ответ, одернул кимоно и сказал, что мы приступим к работе через пару минут.

– Cha, neh? – спросил он по-японски как бы между прочим, но я уловил подтекст: Бэттлбо важно было смутить меня и дать почувствовать свое превосходство. Но не на такого напал.

Покопавшись в памяти, я извлек оттуда воспоминания об одном давнем лете. Я нахожусь на пропитанном кровью пляже. Вокруг множество японцев обезглавливают друг друга, совершают ритуальные самоубийства. Иными словами, я провел целые каникулы, читая «Сёгуна». Из этого эпоса я помнил несколько ключевых фраз. «Cha» означало «чай».

– Hai, domo, – ответил я, надеясь, что память меня не подвела и я говорю: «Да, спасибо», а не «Пошел в задницу».

Должно быть, я угадал.

– Вы говорите по-японски? – спросил хозяин с удивлением и не без доли уважения.

– Так, самую малость, – скромно признался я.

Бэттлбо хлопнул в ладоши, и одна из ширм раздвинулась. Стройная миловидная латиноамериканка в красном шелковом кимоно отвесила мне поклон. Увидев ее, я задал себе вопрос, который с незапамятных времен не давал покоя величайшим философам: почему некрасивым парням сплошь и рядом удается заполучить привлекательных женщин?

Девушка была на пару лет его моложе, с большими глазами и чувственным ртом. При более близком рассмотрении становилось ясно, что подружка Бэттлбо приспособила традиционное кимоно к своей фигуре: оно туго обтягивало бедра и грудь красавицы, чего в Токио, конечно, не увидишь. Чтобы облегчить движения, она сделала разрез на спине от подола до бедра. Когда девушка ходила по комнате, шелк струился, облегая тело, и было ясно, что ни трусиков, ни лифчика на ней не было. Эффект получился чрезвычайно соблазнительным.

– Чаю? – спросила она по-английски.

Я кивнул, а Бэттлбо повернулся ко мне и представил девушку:

– Это Рэйчел-сан.

Она обратила взор в мою сторону и едва заметно улыбнулась.

Бэттлбо? Рэйчел-сан? Феодальная Япония над офисом «Уолгринз»? Что бы там ни думали в ФБР по поводу способностей хозяина квартиры, я не слишком верил в успех этой затеи. Похоже, я имею дело с парочкой психов.

Через три часа я был вынужден решительно изменить свою точку зрения. Лоренцо (по крайней мере, так его однажды назвала Рэйчел-сан) не только стер все упоминания обо мне в документах Ассоциации выпускников, но и сказал, что способен проделать то же самое с гораздо более сложными сайтами Колфилдской академии и даже Гарварда.

– Вы можете уничтожить все упоминания о присутствии Скотта Мердока в Колфилде и Гарварде, словно он никогда там и не учился? – изумился я.

– Почему бы и нет? – рассмеялся Лоренцо. – Сейчас на этой гребаной планете развелось так много народу, что любой из нас не более чем строка программы на жестком диске. Достаточно убрать эти строки – и мы уже не существуем. Стоит их вернуть обратно – и мы снова что-то собой представляем. Желаете получить профессорское звание? Только назовите мне факультет. Мечтаете сорвать куш в сто миллионов? Обождите, пока я не проведу необходимые манипуляции с двоичным кодом. Если хотите, можете называть меня богом.

– Нет уж, мне больше нравится Бэттлбо, – улыбнулся я.

Был уже поздний вечер, когда он отправил в электронный вакуум последние академические достижения доктора Мердока.

– Ну до чего же обидно! Столько усилий было потрачено на учебу, и вот все исчезло, – сказал Лоренцо.

Я мало что мог сказать в ответ: на поверхность памяти выплыли воспоминания. Самое яркое – приезд в Бостон Билла на своем старом «феррари»; приемный отец был единственным, кто поздравил меня с окончанием университета.

Лоренцо был доволен, что нашел доступ к данным Мердока и уничтожил все упоминания о нем. После этого я перешел к следующему пункту своего списка – из компьютеров правительственных учреждений требовалось удалить информацию о назначениях на должности.

– Сколько сообщений?

– Пару сотен, может, даже больше.

На лице Лоренцо появилось такое выражение, словно я приглашал его совершить харакири.

– Это очень срочно? – Впрочем, вопрос был чисто риторическим. – У вас есть копии этих сообщений или нам придется откапывать их самим?

Я медлил с ответом. Вся информация имелась у Бена Брэдли и его жены, но мне страшно не хотелось обращаться к ним с такой просьбой.

– Пожалуй, тут мне надо подумать, – сказал я.

– Если мы начнем поиск с чистого листа, он может занять многие месяцы. Дайте мне знать о вашем решении, – сказал Лоренцо, закрывая жесткие диски.

Провожая меня к выходу, он настолько расслабился, что позволил себе реплику на постороннюю тему:

– Я три года занимался японским, дьявольски трудный язык. Как вы его выучили?

– «Сёгун» помог, – лаконично ответил я и, когда Бэттлбо справился с изумлением, поблагодарил его за то, что он уделил мне время и оказал нам добровольную бескорыстную помощь.

– Ага, добровольную и бескорыстную! – Он искренне, от души расхохотался, услышав такое заявление. Гора плоти колыхалась, глаза искрились, а смех звучал так заразительно, что я внезапно понял, что нашла в нем Рэйчел. – Ну конечно, охотно потратил на вас целых шесть часов! – сказал Лоренцо, вытирая слезы. – Да уж, попробовал бы я отказаться!

Как известно, совместное веселье сближает, и, когда я надевал ботинки, он спросил:

– А чем конкретно вы занимаетесь в ФБР?

– Я… как бы это объяснить… Ну так, ничего особенного, можно сказать, выполняю чисто техническую работу.

– Вы и есть Скотт Мердок?

Я вновь рассмеялся:

– Неужели вы думаете, что, имея такую квалификацию, я сидел бы тут и точил с вами лясы?

Я выбрал нужный иронический тон: когда надо, могу убедительно соврать.

– Кто бы вы ни были, у вас, наверное, тесные отношения с двадцать третьим этажом?

– Вовсе нет. А почему вы спрашиваете?

– Надеялся, что вы замолвите за меня словечко перед этим боссом из ФБР. Вы же в курсе, в чем меня обвиняют.

– Я так понял, что если вы согласитесь с ними сотрудничать, то никакого дела против вас возбуждать не будут.

– Ну конечно, – горько усмехнулся Бэттлбо. – Именно поэтому они создали специальное подразделение для борьбы с киберпреступностью. Это их дивный новый мир. Да они сначала выжмут из меня все подчистую, а потом обманут. Примерно накажут, чтобы другим неповадно было.

Я покачал головой, сказав, что это параноидальные страхи: в ФБР такие методы не используют. На самом деле Бэттлбо оказался прав. Через несколько месяцев люди, о которых он говорил, действительно обрушили на него всю тяжесть обвинений, потом предложили сделку со следствием, условия которой выполнены не были. Лоренцо истратил все свои средства на адвокатов, дошло даже до того, что он продал свой драгоценный каминный экран с изображением Фудзиямы и подписал все бумаги. И тем не менее его приговорили к пятнадцати годам заключения в тюрьме Ливенворт.

Там бы он и томился, всеми забытый, если бы вскоре наши поиски Сарацина фактически не зашли в тупик, едва начавшись.

Глава 14

Сарацин добрался до сирийской границы перед обедом, сойдя с прибывшего из Бейрута автобуса с кожаным медицинским саквояжем в одной руке и невзрачным чемоданом в другой.

С тех пор как он, получив диплом с отличием, стал врачом, прошло пять лет. То были трудные голодные годы. Я потратил много времени, чтобы отследить все его передвижения в этот период, но одно было несомненно: к тому моменту, когда Сарацин предстал перед сирийским сотрудником иммиграционной службы, он решил задачу, которая не давала ему покоя днем и ночью. Теперь он знал, как атаковать Америку.

Сарацин выдавал себя за врача, направлявшегося работать в один из многочисленных лагерей для беженцев. Ливанский паспорт молодому человеку проштамповали без всяких проблем. Обойдя стороной шоферов такси и разнообразных жуликов, он повернул налево, к усеянной мусором автостоянке, где отыскал автобус, следующий до Дамаска.

На главном автовокзале города Сарацин сдал багаж в камеру хранения, вышел через боковую дверь и отправился в путь пешком. Чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания, он не стал даже брать такси.

Больше часа саудовец шел по пыльным дорогам. Кварталы становились все более мрачными: Дамаск служил прибежищем для двух с лишним миллионов людей, пятьсот тысяч из которых составляли неимущие палестинские беженцы.

Наконец на пересечении двух автострад он нашел то, что искал. Под эстакадой находилась ничейная земля – окаменелый лес бетонных опор, почерневших от дизельных выхлопов. Это место, где продавали подержанные автомобили, было украшено разноцветными огнями, обвисшими флагами и цитатами из Корана, которые взывали к честности собственников.

Среди автомобильной рухляди Сарацин выбрал старенький «ниссан». Не слушая, как продавец расхваливает прозорливость клиента, сумевшего разглядеть сквозь ржавчину настоящую жемчужину, Сарацин расплатился наличными. Он добавил еще пять сирийских фунтов, чтобы обойтись без лишних формальностей, и выехал на плохо освещенную дорогу. Машина потребляла много бензина, но Сарацина это не слишком заботило: автомобиль в первую очередь должен был стать для него жильем. Даже в дешевых отелях люди запоминают слишком много. Он три часа кружил по городу, прежде чем нашел безлюдное место на задворках супермаркета, где и обосновался.

Следующие пару недель Сарацин был настолько поглощен сбором информации, необходимой для осуществления своего плана, что забыл даже о личной гигиене. Одежда его сильно загрязнилась. Это, конечно, противоречило его обычному стилю жизни, но выбора не было: для успеха задуманного он должен был убедительно сыграть роль бездомного. И вот, совершив, так сказать, разведывательную поездку на место будущего сражения, наш герой наконец был готов.

На окраине Дамаска стояло одинокое четырехэтажное здание из стекла и бетона. На его фасаде красовалась вывеска: «Сирийский государственный институт передовых методов медицины», но его настоящее предназначение было непонятно, поскольку никто не мог припомнить, когда лидеры нации лечились где-нибудь, помимо частных клиник Лондона или Парижа.

Разведывательные службы Запада подозревали, что здание используется для ядерных и биологических исследований, поэтому один из восьми американских спутников, патрулирующих Ближний Восток, держал институт под постоянным наблюдением. Через окна фотографировались лица сотрудников, регистрировались поставки грузов, контролировался химический состав выбросов в окружающую среду, однако никаких снимков бездомного, который, по запоздалому сообщению сирийской тайной полиции, выглядел сущим оборванцем, сделано не было.

Однажды вечером, в пятницу, охранник, проходивший через сад на задворках здания, увидел старый брезент, натянутый между двумя пальмами поблизости от водопроводной трубы, используемой для поливки растений. Через несколько дней там же появились маленькая походная плитка, поврежденный газовый баллон и изношенный холодильник. Но множество людей, которые шли от автостоянки к входу в институт, так и не увидели новосела, даже после того, как к его вещам добавились Коран в потрепанном переплете и два старых одеяла.

К тому времени уже было поздно принимать меры: начался Рамадан, девятый, священный месяц исламского календаря. Коран, лежащий на одеяле, служил для всех молчаливым напоминанием, что согласно исламу необходимо заботиться о нищих, путешественниках и бедняках. Разве найдется правоверный, который во время Рамадана выгонит бездомного с насиженного места?

Лишь тогда обретший защиту в религии Сарацин, оставив «ниссан» на стоянке супермаркета, явил себя миру, выйдя из сухого кустарника и расположившись под брезентом, словно всегда там сидел. Судя по всему, он действовал согласно тщательно продуманному плану. Бородатый и оборванный, в своем безликом длинном одеянии и головном уборе, он ничем не отличался от бесчисленных палестинских беженцев. Бродяга открыл кран на трубе, налил себе воды и принялся читать Коран.

В предписанное время он наполнял кастрюлю, совершал омовение, предшествующее пяти ежедневным молитвам, и расстилал свой коврик, обращаясь в сторону Мекки (или туалета для охранников – в зависимости от того, как на это посмотреть).

Никто не выражал недовольства по поводу его присутствия – первый барьер был взят. На следующее утро он приступил к работе: мыл окна припаркованных машин, подметал мусор, а в остальное время охранял институтскую автостоянку номер три. Как и большинство беженцев, он никогда не просил денег, но выставлял блюдце на пешеходную дорожку, на случай, если у кого-то возникнет желание заняться благотворительностью.

По любым меркам проделано все было блестяще. Через несколько недель, когда было обнаружено изуродованное тело одного из руководителей института, его здание и окружающую территорию заполонили полицейские и тайные агенты. Заподозрив в убийстве бездомного, они попытались создать его фоторобот. Все опрошенные сошлись во мнении: рост около шести футов, густая черная борода – и больше ничего определенного.

В мире спецслужб историю жизни – маску, выдуманную, чтобы скрыть подлинную личность человека, – называют легендой. Бродяга-оборванец с автостоянки номер три, уроженец Саудовской Аравии, выпускник медицинского факультета Бейрутского университета, герой Афганской войны, создал легенду палестинского беженца столь мастерски, что она сделала его фактически невидимым. Даже для профессионала это было бы большим достижением, если же говорить о любителе, не имеющем средств и специальной подготовки, такой результат и вовсе следует признать выдающимся.

Через неделю после своего появления Сарацин в самые жаркие часы обычно сидел сгорбившись с Кораном в руках в пальмовой роще у входа в здание института, наслаждаясь прохладным ветерком от кондиционера. Люди посмеивались над изобретательностью бродяги, но на самом деле жара нисколько его не беспокоила: этому человеку приходилось жить в раскаленном аду афганского лета, после которого осень в Дамаске казалась вполне терпимой. Но эта позиция под кондиционером давала ему возможность в мельчайших деталях видеть через толстое листовое стекло, как осуществляется проверка, которой подвергался всякий вошедший в здание. Убедившись, что детально понял эту процедуру, Сарацин стал мысленно прикидывать вес – в прямом и переносном смысле – людей, работавших в этом учреждении.

Заместитель директора института всегда уходил одним из последних. Его звали Башар Тласс, возраст – за пятьдесят. Он имел родственные связи в правящей элите, был когда-то видным сотрудником сирийской тайной полиции и законченным негодяем.

Однако ни его высокое положение в обществе, ни квалификация инженера-химика, ни садистская манера душить людей во время допросов в пору работы в тайной полиции – все это никак не объясняло, почему именно он был избран в качестве жертвы. Для всех, включая и самого Тласса, было бы большой неожиданностью узнать, что причиной этому стал его вес – сто восемьдесят пять фунтов (так, во всяком случае, на глазок оценил его врач, сидевший в тени пальмовых деревьев).

Сарацин наметил жертву, и теперь ему оставалось только ждать. В мусульманском мире тридцать дней Рамадана, сопровождаемых постом, молитвами и сексуальным воздержанием, заканчиваются настоящим взрывом пиршеств, раздачи даров и щедрого гостеприимства – праздником разговения, называемым Эйд-аль-Фитр. Накануне вечером почти все рано заканчивают работу, чтобы подготовиться к ритуалу молитвы на утренней заре, после чего наступает день безудержного чревоугодия.

Дамаск в этом смысле не является исключением. К четырем часам дня банки и офисы сирийской столицы закрылись, дороги опустели. Тласс вышел из дверей института и услышал, как охранники на своем посту приводят в действие электронное устройство блокировки. Это означало, что здание совершенно пусто. Тласс прекрасно знал, что, как только он скроется из виду, охранники полностью включат систему защиты здания и спокойно разойдутся по домам, чтобы готовиться к празднику.

Много лет назад директор попытался заставить охранников работать во время праздника Эйд-аль-Фитр. Но они этому воспротивились и нашли поддержку в лице имамов мечетей, в которых молились сотрудники института. Так что администрации волей-неволей приходилось закрывать глаза на это нарушение дисциплины. И уж конечно, никто лучше Тласса не знал, что Сирия – полицейское государство. Неужели найдется хоть один идиот, который возьмет на себя смелость вломиться в правительственное учреждение?

Он получил ответ на этот вопрос всего через несколько минут, когда направлялся к своей машине по дорожке, разделяющей два сада. Окружающие здания и парковки были пустынны, поэтому замдиректора слегка встревожился, когда, повернув за угол и оказавшись в окружении живых изгородей и пальм, услышал за спиной шорох. Тласс резко обернулся и едва сдержал улыбку, убедившись, что это всего лишь глупый палестинец, тот самый, что всякий раз норовит вымыть ветровое стекло его внедорожника, хотя он ни разу не бросил и пиастра в оловянное блюдце бродяги.

Теперь этот нищий, как видно, решил, что загнал его в угол: он беспрерывно кивал, подходя к нему и протягивая свое блюдце, чтобы Тласс положил туда деньги, бормоча традиционное приветствие: «Эйд Мубарак» (то есть «Благословенный праздник»). Тласс ответил на него, как того требует обычай, но ничего не дал, отведя блюдце в сторону, чтобы продолжить свой путь.

И тут Сарацин, стремительно выбросив вперед руку, вцепился в шею Тласса. Тот, не успев даже испугаться, понял, что его душат.

Первая мысль заместителя директора была рождена яростью: ну уж нет, он не даст этому беженцу никаких денег. Чтобы их получить, тому придется его убить. А потом в голову ему пришла и вторая мысль: неужели этот попрошайка, питающийся отбросами, может быть столь дьявольски силен?

Тлассу уже не хватало воздуха, и он пытался вспомнить прием рукопашного боя, который позволил бы ему освободиться от удушающего захвата, но внезапно ощутил у основания шеи жгучую боль. Тласс хотел закричать, но не смог. Он сразу понял, что это не нож: тогда ему перерезали бы горло и теплая кровь струилась бы сейчас по груди. Правильный ответ забрезжил в его мозгу, когда огненный шарик взорвался в мышце шеи и разлился в крови.

От боли Тласс пошатнулся. Теперь он знал точно, что это шприц, поршень которого с силой двигался вниз. Сбитый с толку и охваченный ужасом, заместитель директора института сознавал, что надо кричать, звать на помощь, но химическая субстанция, введенная в его тело, внезапно парализовала мышцы лица и не позволила произнести слова, звучавшие в его мозгу.

Испытывая бессильную ярость, Тласс понял, что действие препарата уже ничем не остановишь. Он видел, как из его ослабевшей руки выпали ключи от машины. Пальцы напавшего на него бродяги промелькнули в воздухе и схватили их на лету. И это больше, чем что-либо другое, сказало Тлассу, что он попал в руки настоящего мастера.

Глава 15

У Тласса подогнулись колени, но Сарацин подхватил его и волоком потащил к черному американскому внедорожнику, ветровое стекло которого, изображая нищего бродягу, он так часто мыл.

На полпути саудовец остановился и сильно ударил Тласса по лицу, увидев глаза своего пленника, полные боли и ярости.

Когда Сарацин планировал это нападение, его больше всего беспокоило, что внутривенные успокоительные средства, обнаруженные в теле покойного, могут содержать химический маркер, который позволит отследить номер партии товара. Не исключено, что эта информация приведет в ливанскую больницу, где работал Сарацин. Добросовестной команде следователей из сирийской тайной полиции не составит большого труда проверить список сотрудников больницы и выяснить, что в интересующий их период времени Сарацин находился в отпуске.

В Бейруте чуть ли не на каждом шагу встречаются тележки, запряженные осликами, а потому и ветеринарные препараты можно купить без особого труда. Вколов Тлассу ампулу предназначенного для лошадей транквилизатора, Сарацин от души надеялся, что рассчитал дозу правильно: достаточно, чтобы тот не мог пошевелиться, но не так много, чтобы жертва испустила дух. Если глаза Тласса остекленеют, он станет бесполезен. Что бы дальше ни случилось, пленник должен оставаться в сознании.

Шлеп! Сарацин ударил его по лицу еще разок и потащил к внедорожнику. Когда, прикидываясь бродягой, он мыл ветровое стекло машины, то заметил, что Тласс открывает дверцы автомобиля, нажимая кнопку на брелоке, и сейчас проделал то же самое, а потом уложил своего пленника на заднее сиденье.

Внутри машины было темно, как в пещере. Во всех странах с невыносимо жарким климатом, от Средиземного моря и до Персидского залива, имеется один безошибочный способ выяснить, у кого есть wasta[7], а у кого нет. Знаете, что такое makhfee? У арабов этим сленговым словом обозначается тонировка – солнцезащитное покрытие, которое наносят на стекла машин. По правилам интенсивность тонировки не должна превышать пятнадцати процентов, но чем большей wasta располагает владелец автомобиля, тем больше makhfee он может себе позволить.

Как видно, у Тласса имелось очень много wasta: стекла его машины были закрашены до устрашающих восьмидесяти процентов, что делало салон автомобиля почти совершенно приватной территорией, ну просто идеальным местом для того, что должно было здесь произойти. Сарацин захлопнул заднюю дверцу, сел на место водителя и завел мотор. Саудовец не собирался никуда ехать, но ему нужно было, чтобы кондиционер нагнетал прохладный воздух. Он щелкнул тумблером, который управлял задним сиденьем: спинка опустилась, и Тласс очутился на плоской поверхности, как выловленный тунец на палубе.

Действуя по сценарию, который он разрабатывал не одну неделю, Сарацин вытащил из кармана несколько катушек широкой клейкой ленты и перебрался в заднюю часть машины. Тласс в немом ужасе наблюдал, как «мастер» схватил его за запястья и прикрепил их лентой к ручкам дверцы, предварительно положив своего пленника на сиденье лицом вверх. Тласс и сам однажды проделал нечто подобное с обнаженной женщиной. Он получил большое удовольствие, «допрашивая» ее до тех пор, пока несчастная не обессилела настолько, что уже не могла даже кричать. Тогда Тлассу надоела эта возня, и он придушил ее.

Сарацин приклеил скотчем к сиденью стопы, бедра и грудь своего пленника, удостоверившись, что тот не в состоянии двигаться. А потом произошло нечто странное: «мастер» надежно прикрепил лоб и лицо Тласса к подголовнику, жестко, как в тисках, зажав его голову. Пленник попытался было заговорить с бродягой, чтобы выяснить, что, черт возьми, тот с ним делает – вряд ли он мог воспользоваться своей головой для побега, – но так и не смог ничего выдавить: язык не слушался, а рот наполнился слюной.

С тихим удовлетворением Сарацин наблюдал, как Тласс силится что-то ему сказать, как мечутся его испуганные глаза. Теперь саудовец знал наверняка, что правильно подобрал для своего пленника дозу седативного средства. Распластанный на сиденье Тласс был не в состоянии двигаться. Сарацин открыл заднюю дверцу и, убедившись, что поблизости никого нет, выскользнул из машины и побежал к своему биваку.

Одним резким движением саудовец сдернул брезент с креплений, погрузил на него газовую плитку и другие пожитки, не оставив ничего, что могло бы помочь криминалистам. Сарацин связал брезент узлом, перекинул через плечо, прихватил свою старенькую сумку-холодильник, заранее тщательно собранную, словно он готовился к какому-то диковинному пикнику.

Увесистый мешок со льдом, который наш герой уложил последним, доставил ему больше всего беспокойства. Он долго обдумывал, где приобрести лед. Ответ оказался обескураживающе прост: Сарацин попросил самого добродушного охранника, рассказавшего, что они имеют привычку дружно исчезать на Эйд-аль-Фитр, помочь ему сохранить напитки прохладными: дескать, он тоже хочет устроить себе скромный праздник.

– Не могли бы вы дать мне немного льда из морозильника институтской кухни? – обратился к нему саудовец, и этот добрый мусульманин принес ему пару часов назад целый мешок.

– Эйд Мубарак, – поздравили они друг друга, когда Сарацин поместил лед в сумку-холодильник, где лежали два небольших пластиковых контейнера, какие-то остатки пищи и несколько флаконов стимулирующего сердечного средства – все это в действительности было лишь ширмой. Настоящее содержимое холодильника – необходимое Сарацину специальное оборудование – было спрятано в потайном отделении внизу.

С сумкой под мышкой и узлом на плече Сарацин бегом устремился к внедорожнику. Тласс, услышав, как открылась дверца, стал бешено вращать глазами, чтобы проследить, как палестинец грузит свои пожитки в его машину, садится сзади и захлопывает дверцу. Зловещий бродяга нагнулся вперед и нажал на тумблер блокировки. Теперь они были надежно закупорены внутри.

Наклонившись, Сарацин тщательно обыскал карманы пленника, отложил в сторону его мобильник, потом открыл бумажник, проигнорировав деньги и кредитки, и наконец обнаружил то, что искал, – закодированную карточку, служившую электронным пропуском в здание.

Почувствовав теперь себя еще более уверенно, саудовец опустился на колени, аккуратно устроился рядом с головой Тласса и открыл крышку сумки-холодильника. Вытащил еду и освободил защелку, после чего удалил фальшивое дно. Из потайного отсека он достал тяжелый пластиковый мешок, завязанный веревкой, и положил его рядом. После этого Сарацин принялся заполнять льдом два пластиковых контейнера. И тут, наблюдая за спокойными и размеренными действиями палестинца, Тласс наконец кое-что понял.

«Проклятье, да никакой он, похоже, не бродяга, а самый настоящий врач!» – пронеслось в его голове (вслух он, конечно, этого сказать не мог). Глаза Тласса метались из стороны в сторону: внезапная догадка до смерти испугала его.

Позади у замдиректора Института передовых методов медицины были годы безупречной работы, он уверенно продвигался по карьерной лестнице и никогда не совал свой нос куда не следует. Так в чем же дело? Какая зараза обосновалась на их парковке?

Нет, это не простой грабитель, этот человек тщательно продумал все заранее и сейчас действует, воплощая в жизнь некий замысел. Тласс сообразил, что столкнулся с фанатиком. А с такими людьми вряд ли можно договориться, даже если все ваши мышцы действуют как надо и вы в состоянии говорить.

Тут врач вытащил из потайного отделения пару новых резиновых перчаток, и это почему-то ужаснуло Тласса больше всего.

«Для чего ему понадобились перчатки?!» – мелькнуло в голове несчастного. Но крик этот не вырвался наружу.

Словно отвечая на его вопрос, доктор заговорил с пленником, пояснив:

– Я собираюсь взять ваши глаза.

Глава 16

«Что он сказал?! – изумился Тласс. – Что этот мерзкий тип сказал про мои глаза?!»

Сарацин с удовлетворением увидел панический ужас на лице своей жертвы. Нет, что ни говори, а все-таки он был настоящим профессионалом. Разумеется, совершенно не обязательно было объяснять Тлассу, что врач собирается делать. Но ему требовалось, чтобы внезапный страх и прилив адреналина расширили зрачки пленника и наполнили его органы зрения кровью. Чем сильнее будет прилив крови, тем дольше глаза сохранят видимость жизни, после того как будут удалены.

– Мне ваши глаза нужны для дела, – пояснил Сарацин. – Лично против вас я ничего не имею, я вас вообще не знаю.

И все же он знал этого человека: именно такими саудовец представлял себе людей, которые много лет назад в Джидде бросили его отца в тюрьму.

Услышав подобное заявление, Тласс убедился, что был прав: перед ним и впрямь фанатик, люди этого сорта всегда говорят так. Тласс попытался призвать на помощь все свои скрытые резервы, каждую унцию энергии. Он страстно желал, чтобы его мышцы наконец заработали, воспротивились насилию и помогли хозяину освободиться. Сарацин наблюдал, как по телу его жертвы прошла едва заметная дрожь. Грустная картина, что и говорить.

Глаза несчастного наполнились слезами, в них отразились страх, бессилие, ненависть. Сарацин наклонился и распутал бечевку, раскрыв пластиковый мешок. Там лежал хирургический набор, и молодой человек был доволен, что Тласс его увидел. Сарацин рассчитывал, что это спровоцирует вспышку страха и новый выброс адреналина. Из кармана он вытащил инструмент – четырехдюймовый металлический скальпель.

Сириец не сводил с него глаз.

«Вот проклятье! Я должен что-то сделать! Хоть что-нибудь!»

Сарацин с удовлетворением констатировал, что довел жертву до нужной кондиции.

– Думаю, начнем с правого глаза, – сказал он.

Призвав на помощь каждую клеточку своего ослабленного тела, Тласс каким-то невероятным шепотом, словно бы его душили, сумел выдавить:

– Нет.

Если Сарацин и услышал его, он никак этого не показал.

– Удаление глаз не слишком сложная процедура, – продолжал врач спокойно, взявшись за ручку инструмента.

Тласс словно взбирался по черной стене ужаса и отчаяния, наблюдая, как скальпель скользит по самой уязвимой части человеческого тела. Лезвие угрожающе нависло над правым глазом. Доктор развел его веки большим и указательным пальцем. И начал ловким движением срезать их.

– По-научному это называется энуклеация, – любезно пояснил он.

Тласс подумал, что его сейчас вырвет, да он и хотел этого. Все, что угодно, лишь бы этот сумасшедший остановился!

Хлынула кровь, наполовину закрыв поле зрения правого глаза. Тласс ощущал, как большой палец безумца двигается между его переносицей и краем глазного яблока, Сарацин отводил его в сторону, отыскивая мышцы, которые удерживали глаз в глазнице, и разрезая их.

Тласс тонул в накатывающих волнах боли, и все же еще видел правым глазом. Пока что не сработало! Но тут Сарацин нашел и перерезал последнюю скрепу: зрительный нерв.

Половина видимой вселенной Тласса мгновенно исчезла, ее словно бы всосала черная дыра. Выскочило глазное яблоко.

Сарацину теперь приходилось работать быстро: он наложил лигатуру, перевязав кровеносные сосуды, ведущие к глазному яблоку, пытаясь удержать там как можно больше жидкости, и предусмотрительно погрузил его в лед. На всякий случай саудовец оставил также включенным кондиционер, и тот продолжал нагнетать прохладный воздух. Теперь врач переключил все свое внимание на левый глаз, работая с удвоенной скоростью.

Через несколько секунд Тласс лишился второй половины своей видимой вселенной. Боль была настолько сильной, что он едва сознавал, что полностью ослеп.

Сарацин разблокировал дверцу, выскочил из машины, пересек парковку и ринулся к входным дверям института. В руке он нес два глаза Тласса, каждый из которых был помещен в отдельный контейнер со льдом.

Но все это было лишь первой составляющей головоломки, которую ему предстояло решить, второй важнейшей частью ее был вес.

Глава 17

Закодированная электронная карточка, которую Сарацин вытащил из бумажника Тласса, мгновенно сработала, и входная дверь института открылась.

Хотя на посту охраны, как и в самом здании, никого не было, металлодетекторы по-прежнему работали. Сарацин миновал их без всяких осложнений: он заранее снял часы и освободил карманы. Пройдя еще шесть шагов, он остановился.

Впереди был единственный путь – узкий коридор, который упирался в стальную дверь с электронным замком. Пол был выложен длинными металлическими панелями. Когда Сарацин, делая вид, что наслаждается прохладой от кондиционера, наблюдал за входом в институт, он разгадал один из многочисленных секретов безопасности здания: под полом были спрятаны весы. Прежде чем ступить на металлические панели, необходимо было приставить закодированную карточку еще к одному считывающему устройству. Затем компьютер сличал имя на карточке с базой данных, которая проверяла вес входящего.

Если бы не эта мера предосторожности, Сарацин мог бы просто схватить Тласса за шиворот и пройти вслед за ним, но если бы два человека одинакового роста одновременно встали на весы, это автоматически заблокировало бы вход в здание.

Сарацин, так и не снявший хирургических перчаток, провел по считывающему устройству карточкой Тласса. Он ступил на весы, не имея ни малейшего понятия, при каком допуске на ошибку срабатывала система, готовый к тому, что с потолка сейчас опустятся жалюзи и он окажется в ловушке.

Но ничего не случилось: догадка, что Тласс весил столько же, сколько и он сам, оказалась верной. Последним препятствием был сканер системы идентификации по сетчатке глаза. Сарацин поставил контейнеры со льдом на выступ и взял в каждую руку по глазу, заранее отметив, какой из них левый, а какой правый. Держа скользкие шарики между большими и указательными пальцами рук, он сильно прижал их к своим векам, костистым глазным впадинам. Ничего не видя и уповая только на милость Аллаха, Сарацин повернулся лицом к сканеру на стене.

Он знал, что перчатки на руках не создадут проблем: система была сконструирована таким образом, что не реагировала на пластик, металлическую оправу очков, контактные линзы, косметику и тому подобное. Ее интересовало только одно: кровеносные сосуды на оболочке задней части глаза, рисунок которых уникален для каждого из шести миллиардов живущих на Земле и разнится даже у однояйцевых близнецов.

Фирма-изготовитель этой системы утверждала, что данное устройство обмануть невозможно. Действительно, сетчатка глаза после смерти очень быстро разлагается. Вопрос заключался в том, будут ли глаза, взятые у живого человека менее трех минут назад, содержать достаточно крови, чтобы убедить компьютерную программу: перед сканером стоит Башар Тласс собственной персоной. Едва ли кто-нибудь прежде пытался это выяснить, и Сарацин мог узнать ответ исключительно опытным путем.

Наблюдая за проходной, саудовец подметил, что большинство людей стояли перед сканером секунды две, поэтому он заставил себя досчитать до трех и только тогда отвернулся. Бросив глаза Тласса в лед, Сарацин направился к металлической двери в дальнем конце коридора. И вновь он стал считать: по его наблюдениям, никто не ждал, пока она откроется, дольше четырех секунд.

Медленно досчитав до шести, наш герой понял: надо бежать. На случай неудачи он разработал следующую стратегию: разбить окно из толстого листового стекла, если система заблокирует карточку-ключ и двери. Вырвавшись наружу, добраться на внедорожнике до мусорной свалки, которую он приметил загодя, уничтожить там труп Тласса, а потом пройти пешком двадцать миль до автовокзала. Сесть на автобус и уехать из страны (Сарацин надеялся, что ему удастся пересечь границу раньше, чем ее закроют).

На счете «восемь» он уже поворачивал назад. Весь его план рушился, и Сарацин испытывал ненависть к самому себе. Страх молотом стучал в висках, заставляя дорожить каждым мгновением, но тут стальная дверь вдруг открылась, и он оказался внутри.

Причина этой задержки так и осталась для него тайной: возможно, едва заметные изменения в глазах сбили систему с толку и вынудили ее использовать более сложный алгоритм или она пробуждалась из режима ожидания – это его уже не волновало. Через открывшуюся стальную дверь в конце коридора саудовец вошел в большой зал, испытывая от достигнутого успеха настоящую эйфорию. Но вскоре восторг его поутих.

Высокие стены, колючая проволока, камеры наблюдения – в силу этого все его представления об институте ограничивались фасадом здания. Располагая столь скудной информацией, Сарацин прикинул приблизительные размеры учреждения, но, как оказалось, серьезно, а может быть, даже фатально ошибся. Очутившись сейчас в зале, он понял, насколько велико его пространство.

Один Аллах знает, как много времени придется потратить, чтобы найти в таком огромном помещении то, что ему нужно. А там, во внешнем мире, скоро обнаружат исчезновение Тласса. Когда члены его семьи или друзья не смогут дозвониться ни в офис, ни на мобильный телефон, кто-нибудь, несомненно, станет искать его на автостоянке.

Сарацин не знал, сколько времени в его распоряжении, – может быть, поиски Тласса уже начались. Он понимал, что ему надо торопиться, а задача, стоящая перед ним, чрезвычайно трудноразрешима. Говоря словами турецкой пословицы, ему предстояло выкопать колодец при помощи иголки.

Невооруженный, рискуя оказаться во власти любого, кто мог случайно войти в эту минуту, Сарацин бежал по первому из пяти широких коридоров, пока, свернув направо, не достиг их пересечения. Он остановился, не успев сделать очередной шаг: дорогу ему преградило армированное стекло – пост безопасности.

Двое охранников, которые угостили бродягу чаем в первые выходные после его приезда, упоминали о специальных средствах защиты внутри здания. Из их описания Сарацин понял, что эта система включала рентгеновский сканер на основе обратного рассеивания. Внести сюда что-то тайком невозможно: каждого входящего просвечивали насквозь. С помощью рентгеновского излучения можно было также установить большой диапазон параметров человеческого тела, например длину правого бедра, расстояние между носом и мочкой уха. В отличие от сканера сетчатки глаза, здесь невозможно было выдать себя за кого-то другого.

Ни одно самое передовое медицинское учреждение в мире не могло похвастаться армированным стеклом и рентгеновским сканером на основе обратного рассеивания. Сарацин знал, что под их защитой скрываются ужасные исследования, тайно проводившиеся в Институте передовых методов медицины. Он не очень-то надеялся проникнуть внутрь этого бастиона. Впрочем, если его догадки верны, это не главное.

Сарацин повернул назад и вскоре вновь оказался на пересечении коридоров – иностранец в чужой стране, отчаянно пытающийся обнаружить некую уникальную и, как ни странно, совершенно безвредную вещь – коробку с маленькими флаконами, содержимое которых было призвано защитить работающих здесь людей.

Сарацин нырнул в следующий лабиринт коридоров и офисов. Он проходил полностью затемненные участки, места, где неясно вырисовывались какие-то очертания, – опасность могла поджидать его на каждом шагу. И тут он увидел, как в коридорах на уровне плинтусов внезапно зажегся свет. Он обернулся и застыл на месте.

Кто-то проник в здание и включил свет! Сарацин прислушивался каждой клеточкой своего существа, пытаясь определить местонахождение вошедшего. Где-то далеко раздался телефонный звонок, сочилась вода из крана, снаружи дребезжало на ветру железо. Этот стук почти совпадал с ритмом биения его сердца. Он пытался уловить шум шагов, шелест одежды, звяканье вытаскиваемого из кобуры оружия. Ничего.

И тогда он понял: свет шел от электронных часов, а за стенами здания наступила ночь. Страх уполз назад в свою пещеру.

Глава 18

На пустынной институтской автостоянке с шипением зажглись натриевые уличные светильники. Тласс не мог наблюдать за их желтым мерцанием, он никогда уже больше ничего не увидит, но он слышал их, и у него немного отлегло от сердца: приход ночи означал, что время отвратительного палестинца на исходе.

Чудовищная огненная боль, словно копьем, пронзила его лоб. Он все еще ощущал, как кровь сочится из глазниц. Анальгетик уже переставал действовать, поэтому боль заметно усилилась, но вместе с ней росла и энергия Тласса.

Он был сильным, физически развитым человеком, но дух его был сломлен. Тласса обнадеживало лишь одно: он помнил, что уже опаздывал, почти бежал, покидая институт. И теперь, когда настала ночь, о нем забеспокоятся всерьез и поднимут тревогу.

Жена Тласса и четверо взрослых детей с нетерпением ждали его в доме старшей дочери, собравшись около бассейна. Они уже позвонили по всем телефонам, которые только смогли вспомнить. Один из двух его здоровенных широкоплечих сыновей – они оба делали карьеру в той же организации, где когда-то работал сам Тласс, – даже успел выскользнуть из дому, потихоньку набрать номер любовницы отца и отругать ее за то, что она мешает ему выполнять семейные обязанности.

Тласс был уверен, что с наступлением темноты, не сумев выяснить его местонахождение, мальчики решат, что отец попал в аварию, и, сев в одну из принадлежащих семейству машин, поедут искать его. Они всегда были вооружены, поскольку служили в тайной полиции. А сам Тласс должен любой ценой остаться в живых и помочь сыновьям как можно скорее разыскать его. Несмотря на увечья, боль и тошноту, он знал, как сделать это.

Двигая головой из стороны в сторону, Тласс ослабил натяжение полос изоляционной ленты, удерживающих его волосы, лицо и бороду. Задача была мучительно сложной, но, если бы ему удалось высвободить голову, он смог бы разорвать зубами ленту, которой была обмотана его грудь, и пустить в ход руки.

Тласс почувствовал, как фанатик вытащил мобильник из его кармана и снял с рычага трубку автомобильного телефона. Несколькими мгновениями позже пленник услышал, как палестинец разбил об асфальт оба аппарата. Но этот идиот оставил двигатель машины включенным, чтобы потом побыстрее убраться. Не зная ничего о роскошных автомобилях, палестинец не понял: это означало, что автоматическая телефонная система по-прежнему работает. Если Тлассу удастся освободить руки и наклониться вперед, к водительскому месту, он сумеет на ощупь найти на руле кнопку включения телефона. И уж как-нибудь обойдется без трубки.

В последний раз замдиректора звонил на мобильник сына утром. Стоит нажать кнопку на рулевом колесе, и этот номер вновь наберется автоматически. Все, что нужно будет сделать Тлассу, – достаточно громко говорить в микрофон над головой.

– Офис. Парковка, – прошептал он для практики.

Сын узнает его голос, и, даст Бог, мальчики опередят палестинца. Он вновь вспомнил ту женщину из прошлого: как бедняжка молила о пощаде, перед тем как он первый раз вошел в нее, а затем, много часов спустя, умоляла побыстрее убить ее. Крики несчастной будут казаться лирической поэзией по сравнению с той песней, которую его сыновья и их сослуживцы заставят спеть этого недоноска. «Офис. Парковка». Тласс продолжал повторять эти два слова все громче, пока окончательно не освободил голову и подбородок от ленты. Он задохнулся от боли и разрыдался бы от души, если бы только у него сохранились слезные протоки.

Тласс несколько мгновений сидел, пытаясь справиться с мучительной болью. Если бы в этот момент кому-нибудь удалось заглянуть в салон машины сквозь тонированные стекла «кадиллака», он обнаружил бы там человека с пустыми глазницами, вырванными прядями волос и свисающими с лица клочками кожи. А потом любопытный увидел бы, как этот человек наклонился вперед, чтобы разорвать зубами ленту, которой была обмотана его грудь, с такой дикой решимостью, что можно было сказать наверняка: через несколько минут он будет свободен.

Глава 19

Миниатюрный водолаз-спасатель без устали работал на месте кораблекрушения испанского галеона, когда пять красивых рыб-клоунов всплыли сквозь пузырьки, испускаемые его шлемом.

Огромный аквариум освещал зловещим мерцанием роскошный холл административного крыла института, отбрасывая тень Сарацина на стену напротив. Близкий к отчаянию, он двигался сквозь безмолвное пространство, не зная, какой коридор или нишу исследовать дальше. Он остановился в нерешительности, глядя на сверкающих, ярко окрашенных рыб.

Сарацин не видел их лет двадцать, но знал, как они называются.

– Amphiprion ocellaris, – сказал он, удивленный, что за столь долгое время не забыл обозначающего этих рыб биологического термина.

Из всех тропических рыбок они были у его отца самыми любимыми. Нередко, когда ему приходилось работать в выходные, отец брал сына в свой институт на берегу моря и надолго оставлял среди огромных опытных бассейнов. Самый большой из них был наполнен актиниями, красивыми, но вероломными цветами морского мира.

– Посмотри на рыбу-клоуна, – говорил ему отец. – Это единственные рыбы на свете, которых не убивают ядовитые усики анемонов. Почему? Именно это я и пытаюсь выяснить.

Теперь, много лет спустя, находясь один в учреждении, разрабатывающем секретное оружие, Сарацин отметил для себя иронию происходящего. Как некогда и его отец, он был занят поисками чего-то, обеспечивающего защиту от смертоносного патогенного организма.

Он хотел бы задержаться рядом с рыбами еще на мгновение, попытаться запомнить, как выглядит безмятежный мир природы, но времени у него не было. Сарацин развернулся и внимательно посмотрел на темный проход, который только что заметил. В дальнем его конце имелась дверь, и он, еще до того, как увидел на стене изображение красного полумесяца, почему-то уже знал, что разыскиваемая им комната находится именно там.

Этот знак был исламской версией Красного Креста, он указывал, что здесь располагается пункт первой помощи и медицинский центр. Сарацину рассказала о нем бывшая сотрудница института, медсестра, с которой он работал в ливанской больнице. А найти эту комнату ему помогли рыбы-клоуны, которых изучал его отец, и он увидел в этом волю самого Аллаха.

Дверь в клинику первой помощи была открыта. Сарацин быстро прошел через амбулаторию в складские помещения в глубине. Руководство института регулярно проводило медосмотры и вообще заботилось о здоровье своих сотрудников, поэтому здесь имелись аппарат для снятия электрокардиограммы, «бегущие дорожки», дефибрилляторы и другое оборудование, которым могла бы гордиться любая клиника.

Была в центре и своя аптека, и Сарацин вошел в это давно знакомое место как человек, имеющий немалый опыт работы в медицинских учреждениях. Полки на стене перед ним были заняты коробками с фармацевтическими препаратами и хирургическими инструментами. На другой стене размещались запертые шкафчики со стальными решетками, где, как было известно Сарацину, хранились лекарства категории «А»: наркотики, галлюциногены, амфетамины и всевозможные седативные средства, используемые как анестезирующие.

Все это саудовец проигнорировал; в глубине отделения была маленькая комната, где он увидел ряд застекленных холодильников: то, ради чего он и приехал в эту богом забытую страну и вынужден был некоторое время жить, подобно собаке, на автостоянке.

Он испытал всплеск надежды, хотя и тревога не оставляла его. Сарацин прошел мимо холодильников со стеклянными дверьми. Его наметанный глаз зафиксировал мешочки с препаратами крови, флаконы с чувствительными к перепадам температуры жидкостями, еду и питье для персонала – все как и в любой другой больнице. Ничего из того, что он искал. С каждым шагом отчаяние саудовца росло: а что, если он, услышав обрывки сплетен, сделал неверные выводы и всего-навсего тешил себя великой иллюзией? Вдруг он как дурак просто верил тому, во что хотел верить…

Заглянув в последний шкаф, Сарацин склонил голову в беззвучной молитве. На полке стояли восемь картонных коробок, а в них были крошечные стеклянные пузырьки. Сложное техническое описание, напечатанное на картонках, подсказало Сарацину: это именно то, что он искал.

Он извлек шесть флаконов из полупустой коробки. Прозрачная жидкость, которую они содержали, была впервые получена в результате эксперимента, проведенного в маленькой английской деревушке двести лет тому назад. Сарацин, заворачивая флаконы в ткань и рассовывая их по карманам, подумал, как много общего вскоре будет у него с рыбой-клоуном. Он тоже сможет двигаться через красивое, но враждебное окружение, полностью защищенный от содержащегося в нем смертоносного яда. Невозможно было переоценить, что это значило для Сарацина: в те полные отчаяния месяцы, когда я безуспешно пытался разыскать его, и даже потом, когда мои поиски вышли на финишную прямую, я нашел только два клочка бумаги, имеющие к нему отношение. На обоих было написано: «Рыба-клоун».

Сарацин подошел к столу, где лежал журнал регистрации лекарств: надо было отчитаться за взятые флаконы. Аккуратно изменив несколько записей трехлетней давности, чтобы никого не обеспокоило отсутствие нескольких штук, он положил журнал на место, вернулся к началу коридора, закрыл дверь и, благодаря хирургическим перчаткам, покинул клинику, не оставив криминалистам никаких следов своего вторжения. Сарацин пробежал мимо аквариумов и по длинным тихим коридорам добрался до входной двери.

Он рассчитал, что еще через две минуты будет у цели. Но тут возникла одна проблема: пленник во внедорожнике собирался взять реванш.

Глава 20

Щелк! Клейкая лента, стягивавшая грудь Тласса, разорвалась, когда тот перегрыз ее до конца. Не обращая внимания на кровотечение от сломанного переднего зуба, он стряхнул с рук остатки скотча и сел прямо.

Кровь прилила к онемевшим рукам пленника, и он задохнулся от боли. Бросив тело вперед, Тласс начал освобождать лодыжки, заваливаясь назад всякий раз, когда терял равновесие, и вновь наклоняясь вперед, чтобы продолжить свои отчаянные попытки. Он заранее представлял себе, что его рука лежит на руле и жмет на кнопку телефона. Тласс как будто уже слышал рев сирены, которую включили его мальчики, и несколькими минутами позже – скрип тормозов на автостоянке.

Он ощущал даже не вкус спасения – вкус мести. Освободив одну ногу в ботинке, он с ее помощью разорвал и отбросил в сторону остаток клейкой ленты. Пошарив руками в наступившей для него вечной темноте, Тласс встал на колени. Он был свободен.

На расстоянии двухсот ярдов от него стеклянные двери института плавно открылись, и Сарацин, прихватив пластиковые контейнеры с глазами Тласса, выбежал на дорожку, ведущую в сторону автостоянки. Через двадцать секунд он будет в «кадиллаке», заведет мотор, включит передачу и выедет с парковки еще до того, как электронные замки и компьютеры снова запечатают здание.

Сарацин уже видел впереди зловещее мерцание натриевых светильников. Свернув влево, напрямик через клумбы, он сэкономил несколько секунд и, выбежав на асфальт, увидел перед собой черный внедорожник. Машина покачивалась. Внутри кто-то двигался.

Это Тласс, его пленник, быстро карабкался через опущенные сиденья к рулю. Он врезался плечом в спинку водительского места и, поднажав, сумел как-то втиснуться между передними сиденьями. Выставив вперед одну руку, чтобы подстраховаться на случай падения, Тласс ухватился за руль.

Сарацин выронил пластиковые контейнеры с глазами и ринулся к машине. Он не понимал, что пытается сделать Тласс – нажать на акселератор и разбить машину, сломать рычаг переключения передач или запереться и не впускать Сарацина, – но ему сразу стало ясно, что вся опасность для него заключена в водительском месте.

За эти несколько сумасшедших шагов Сарацин принял решение, которое перевернуло жизни его самого и других людей, определило судьбу всего его плана. Будь на месте Сарацина кто-то другой, в особенности примерный муж и отец, со своими принципами и скромными мечтами, видевший на своем веку меньше смертей и больше любви, – иными словами, простой порядочный человек, он наверняка потратил бы время на то, чтобы открыть дверцу. Но Сарацин поступил именно так, как сделал бы я сам или любой другой убийца на его месте, – нанес удар кулаком по тонированному стеклу со стороны водителя.

Подняв руку, Сарацин на мгновение ощутил панику: а что, если стекло небьющееся? Оно и оказалось бы таким, если бы Тласс все еще служил в тайной полиции, но «кадиллак», большой и шикарный, был его личным автомобилем. Так или иначе, у Сарацина не было времени менять свое решение.

Тласс уже вскарабкался на водительское место, нашел кнопку телефона и нажал ее. Система издавала гудки, пока Тласс набирал номер. Благодаря функции помощи удалось избежать набора нескольких цифр. Две, три…

Белая «тойота-лендкрузер» с ревущей сиреной и красно-синими огнями, вспыхивающими позади решетки радиатора, промчалась по скоростной автостраде, пустой по случаю праздника, обогнула оазис и направилась прямо к институту. В машине сидели два сына Тласса, стриженные под ежик. Они вглядывались в дорогу впереди, ожидая увидеть пожарные машины, кареты «скорой помощи», сломанные ограждения – любые признаки аварии.

На приборной доске «тойоты» зазвонил телефон. Братья одновременно взглянули на экран: ну наконец-то отец дал о себе знать!

Кулак Сарацина, пройдя сквозь разбитое стекло, обрушился на переносицу Тласса. Это был удар страшной силы, сломавший противнику нос, заливший его лицо кровью, бросивший жертву на пассажирское сиденье, окунувший врага в пучину боли, – таким ударом мог бы гордиться любой моджахед.

Один из сыновей Тласса, тот, что был повыше брата и не сидел в данный момент за рулем, дотянулся до телефонной трубки и выкрикнул одно главное слово: «Папа!» – но ответа не услышал.

Их отец незрячим скулящим месивом рухнул на приборную доску внедорожника. Но он все еще был в сознании и слышал, как сын зовет его с растущей тревогой в голосе. Как новообращенному на смертном ложе, Тлассу нужно было произнести всего несколько слов, чтобы обрести спасение: «Офис. Парковка».

Сарацин, который не мог взять в толк, каким образом телефон способен работать без трубки, услышал незнакомый голос, зовущий отца, и увидел, как Тласс, опершись плечом, поднимает голову, чтобы ответить сыну. И вновь, как не раз бывало и раньше, Сарацин действовал по наитию: не обращая внимания на Тласса, он преодолел собственное замешательство, протянул руку, повернул в замке ключ зажигания и выдернул его, отключив мотор и всю электрическую систему вместе с телефоном.

Тласс не видел, что происходит. Он попытался приподняться, борясь с болью в сломанном носу и понимая, что так и не сумел произнести спасительные слова.

В стремительно несущейся «тойоте» сыновья Тласса услышали, как связь прервалась, и тот из них, кто сидел рядом с водителем, тут же вновь набрал номер отцовской машины. Они по-прежнему не представляли, где он, поэтому продолжили свой путь к институту.

Тласс, приподнявшийся на одном локте, услышал, что дверца машины распахнулась. Он почувствовал, как мощные руки Сарацина схватили его за лацканы пиджака и, протащив по приборной доске, усадили на пассажирское место. Он пытался сопротивляться, но безуспешно.

Сарацин крепко стянул ремнем безопасности окровавленную шею и руки пленника, чтобы обессилевшая жертва сидела прямо. Застегнув пряжку ремня, Сарацин убедился, что Тласс не имеет ни малейшей возможности двигаться, и вылез из машины. Пробежав через парковку, он сгреб контейнеры с глазами и помчался назад к автомобилю.

Стоило ему включить мотор, как вновь затрезвонил телефон. Сарацин был бы рад его выключить, но, ничего не зная об устройстве системы, решил оставить все как есть. Он выехал задним ходом с парковки, слыша, как колеса давят осколки разбитого стекла. Конечно, было бы лучше их подобрать, не оставляя улик, но времени терять было нельзя. Сначала лишенный телесной оболочки голос, а теперь и громкие телефонные гудки напомнили ему, что сторожевые собаки спущены с цепи. Он не знал, насколько они близки: задержка в здании института и разыгравшиеся нервы подсказывали, что надо срочно менять план действий.

Сделав разворот, Сарацин выжал газ, направляясь к подъездной дороге. Вместо того чтобы ехать по автостраде к аэропорту, где можно было, избавившись от Тласса, надолго поставить машину на парковку среди тысяч других, он решил привести в действие резервный план – как можно быстрее избавиться от автомобиля. Именно по этой причине все пошло к черту для тех, кто его разыскивал.

Проехав по подъездной дороге, Сарацин резко увеличил скорость, оказавшись позади институтского комплекса. Сыновья Тласса, державшие наготове пистолеты, свернули с автострады к главному входу в институт, разминувшись с черным «кадиллаком» на каких-то десять секунд.

Десять секунд – ничтожное вроде бы время, но этого оказалось достаточно. Еще одно подтверждение того, что судьбы миллионов подчас необратимо меняются в результате незначительного на первый взгляд события. Если бы стол, под которым заговорщики оставили бомбу в комнате переговоров фюрера, не был сделан из дуба… Если бы русский царь не казнил старшего брата Ленина… Если бы только… Но я по собственному печальному опыту знаю, что нельзя всецело полагаться на вмешательство свыше: фортуна благоприятствует злу столь же часто, как и добру.

Мужчины в «тойоте» опоздали на несколько секунд и не увидели машины своего отца. Это означало, что они не погнались за Сарацином и не схватили его. Никто так и не обнаружил пропажи шести маленьких стеклянных флаконов.

Глава 21

Еще до того, как сыновья Тласса закончили обыскивать автостоянку, Сарацин нашел дорогу, которую искал. Он свернул на нее, включил фары, и его поглотила длинная, покрытая выбоинами щебеночно-асфальтовая лента.

С одной стороны располагалась городская свалка. Сарацин постарался ехать достаточно медленно, чтобы не вспугнуть стаи чаек и одичавших собак, бродивших вокруг нее. По другую сторону тянулся покрытый кустарником пустырь. В этот унылый пейзаж вносили разнообразие лишь остовы брошенных машин и заросший тростником канал, полный зловонной воды.

Сарацин замедлил скорость у забора из металлической сетки, осторожно провел «кадиллак» через висящие на петлях ворота и остановился в заброшенном тупике, который некий риелтор-оптимист однажды назвал промышленной зоной. У дороги виднелось скопление построек: авторемонтная мастерская, под вывеской которой, по-видимому, потихоньку разбирали на запчасти краденые автомобили, приземистый склад, где торговали отремонтированными стиральными машинами, и пять гаражей, переоборудованных для упаковки «деликатесов из мяса молодого барашка». Когда дело касается еды, иногда лучше не знать, где и из чего она делается.

Из-за страшной боли, ремня безопасности, туго, как гаррота, стянувшего шею, и высокой температуры (орудуя нестерильным скальпелем, врач занес Тлассу инфекцию) бедный замдиректора погрузился в какие-то путаные, необычайно яркие грезы. Сарацин открыл дверцу, развязал ремень и выволок своего пленника в окружавшее их смрадное безмолвие. Теплый воздух, который Тласс втянул в свои легкие, вернул какие-то остатки реальности в его воспаленное сознание. Он хоть и шатался, но старался держаться прямо.

– А ловко ты стянул мне горло этой удавкой, говорю тебе как профессионал, – с трудом выдавил Тласс, поскольку глотка у него была повреждена, и рухнул на разбитый асфальт, шепча какие-то странные обрывки фраз об Аллахе и небесном свете.

Сарацин знал, откуда это берется: как люди с ампутированными руками способны ощущать свои пальцы, так и человека, утратившего зрение, иной раз посещают яркие световые видения. Сарацин, позволив Тлассу наблюдать свое личное северное сияние, взял из багажника все необходимое и за воротник подтащил своего пленника к мусорному контейнеру с мясными отходами.

Саудовец видел, как среди тростника и низкорослого кустарника движутся какие-то первозданные тени, едва заметные на фоне сплошной темноты. Он понял, что это собираются бродячие собаки. Задворки мясных производств – излюбленное место пропитания этих хищников, и сейчас они ощущали запахи пота и крови, сопровождающие большое животное, попавшее в беду.

Сарацин прислонил Тласса к мусорному контейнеру, вытащил мертвые глаза изо льда, втиснул их в зияющие дыры на лице и умело намотал вокруг головы своего пленника кусок оторванной ткани – грязную повязку, предназначенную для того, чтобы удержать глаза на месте.

Тласс ощутил внезапный холодок на своей пылающей плоти. Калейдоскоп огней поблек, и несчастный, охваченный безумием, решил, что это знак милосердия. Конечно, он хотел, чтобы эти огни погасли, и теперь, как большинство людей, подвергнутых пытке, испытывал всплеск благодарности даже за малейшее проявление доброты.

– Спасибо за повязку, – прошептал он.

При мысли о хрустящей белой материи Тласс даже ощутил некий прилив душевных сил, но тут же обратил внимание на удушающую вонь разлагающейся крови, рвоты и испражнений. По опыту работы в тайной полиции он точно знал, где сейчас находится: его приволокли обратно в тюремную камеру. Скоро кто-нибудь придет, сдернет с него одежду и окатит из шланга. Тюремщики никогда не прикасаются к своим измазанным дерьмом подопечным сами, так что, возможно, его обмоет парочка заключенных женщин.

Обычно узниц заставляли делать это обнаженными. Надо попытаться ущипнуть их, когда те окажутся достаточно близко, – охранники всегда смеялись над этим. Тласс услышал резкий металлический щелчок и замер. Звук был знакомым, как… Сквозь лихорадочный жар до него наконец дошло, и он рассмеялся: похоже на щелчок взводимого курка пистолета. Это было забавно: в камерах никогда не расстреливали, иначе измажешь все вокруг кровью. И к чему заботиться о его ранах, если они собираются его казнить? Нет, наверное, это что-то другое.

– Кто здесь? Есть кто-нибудь? – выкрикнул он, как ему показалось, громко и дружелюбно.

На самом же деле эти невнятно произнесенные слова были едва слышны. Единственный присутствовавший здесь человек услышал хриплый звук, похожий на вопрос, но проигнорировал его. Он смотрел на дуло пистолета еще афганских времен, извлеченного из потайного отделения сумки-холодильника. Сарацин стоял на расстоянии шести футов от пленника, по его расчетам достаточно далеко, чтобы на него не попали брызги крови, и целился в то место, где повязка закрывала левый глаз Тласса.

А тот хранил молчание, прислушиваясь: он был уверен, что в камере есть кто-то еще. Сарацин знал: момента лучше, чем сейчас, не представится. Похоже, сам Аллах его благословляет. И тогда саудовец нажал на курок.

Щелк! Тласс ощутил боль, но уже в следующее мгновение он не чувствовал ничего. Струя яркой алой крови, обломки костей и ошметки мозга вылетели из его затылка. Сарацин уловил сзади движение и быстро обернулся. Бродячие собаки стремительно приближались.

Сарацин повернулся назад и, прицелившись, выстрелил снова, на этот раз в правую часть повязки на лице уже мертвого человека. Если ему повезет, удастся уничтожить все свидетельства, что глаза убитого были удалены хирургическим путем. Сарацин надеялся: следователи решат, будто Тласс забыл что-то в офисе и возвратился назад, а похищен и ограблен он был, только когда вышел из института во второй раз. В таком случае им даже в голову не придет, что из здания что-то вынесли.

Понятно, что чем меньше они будут знать, тем лучше. Сарацин услышал, что собаки уже близко: они мчались сквозь тьму, желая сожрать последние остатки улик, – это было ему на руку. «Кадиллак» саудовец припарковал в самом темном углу, на задворках авторемонтной мастерской. Сарацин был уверен, что любой, кто увидит его, решит, что это всего лишь очередная машина, ждущая разборки. С заднего сиденья внедорожника он, надев пластиковые перчатки, удалил все, что могло бы заинтересовать криминалистов.

Захватив сумку-холодильник и другие свои вещи, Сарацин направился через пустырь. Он двигался быстро, держа в одной руке взведенный пистолет, на тот случай, если какая-нибудь собака предпочтет живую человеческую плоть.

Проходя через свалку, Сарацин разбил холодильник на куски и разбросал среди отходов все прочие свои пожитки. Он знал, что мусорщики вскоре найдут им применение в одном из лагерей нелегальных беженцев.

Теперь все, что у него оставалось в этом мире, если не считать шприца, картонной квитанции и мелочи в кармане, – пистолет, отцовский Коран и шесть стеклянных флаконов. Эти маленькие пузырьки, как он рассчитывал, вскоре сделают его самым могущественным человеком на земле.

Глава 22

Сарацин уже несколько часов шагал при тусклом свете звезд. Пройдя свалку, он пересек кустарник и двигался вдоль канала, пока не обнаружил шаткую деревянную конструкцию, служившую мостом.

Он перебрался через канал и еще долго устало тащился вдоль зарослей тростника, пока не увидел то, что ему было нужно: ржавеющий каркас машины, наполовину погруженной в дурнопахнущую грязную воду.

Сарацин поместил в пластиковые контейнеры шприц, бумажник Тласса и другие ненужные теперь вещи, добавил к ним для большего веса камешки и забросил все это на середину канала.

Он занес назад руку с пистолетом. Жаль его выбрасывать: это оружие было с ним дольше, чем любая другая вещь, исключая отцовский Коран, однако пистолет – единственный предмет, связывавший его с убийством Тласса, так что выбора не было. Сарацин швырнул пистолет, и тот погрузился в воду рядом с ржавеющим шасси. Если те, кто будет искать улики, пройдут вдоль канала, таща через воду металлоискатель, и обнаружат этот кусок железа, они, скорее всего, решат, что это часть затонувшей машины.

Ускорив шаг, саудовец повернул в направлении мерцающих вдалеке огней Дамаска.

Четырьмя часами позже, в грязной одежде и со стертыми ногами, он отдал картонную квитанцию в камеру хранения автовокзала, получив взамен свой чемодан и докторский саквояж. Набрав код, Сарацин извлек тонкую пачку купюр, расплатился за хранение и дал служителю один фунт за пользование душевой кабиной.

Ближайший автобус, следовавший до самого Бейрута, отходил к ливанской границе только через два часа. Сарацин использовал это время, чтобы подкрепиться лавашем с фруктами и выпить чаю, подстричь бороду и принять душ. Он едва не содрал кожу, отскребая грязь. Извлек из чемодана и надел дешевый костюм западного фасона, рубашку и галстук. Два украденных стеклянных флакона, предварительно сняв с них ярлыки, он поместил в саквояж, спрятав от посторонних глаз среди других пузырьков с лекарствами. Когда Сарацин предъявил свой паспорт и багаж пограничникам, он был в точности похож именно на того, за кого себя выдавал, – на самоотверженного ливанского доктора, работавшего в лагерях беженцев и теперь возвращающегося домой.

Грязную одежду, помогавшую ему создать образ палестинца, он засунул в пластиковый пакет и по дороге к старенькому автобусу выбросил в большую урну, поставленную здесь некоей благотворительной организацией. Еще раз Сарацин остановился, чтобы избавиться от остатков обеда, которые он отправил в мусорное ведро. Постороннему наблюдателю действия этого человека показались бы абсолютно безобидными и заурядными, однако на самом деле каждый его шаг был тщательно продуман.

В начале пятого утра Сарацин занял место в хвосте автобуса, а примерно еще через час сыновья Тласса обнаружили труп своего отца. Они потратили много времени, все расширяя круг поисков, но в конце концов вой дерущихся за добычу собак привлек их внимание.

Поскольку братья состояли на службе в тайной полиции, они хорошо знали, кому следует звонить, несмотря на то что было раннее утро праздничного дня. Новость была передана в высшие правительственные круги, и очень скоро ее распространили средства телефонной связи и радиоволны. Эта информация транслировалась по надежно защищенным, как принято было считать, каналам.

Однако глобальная система радиоэлектронной разведки, имеющая кодовое название «Эшелон», без труда поглощала все эти сведения.

Этот комплекс технических средств перехвата никогда не спит и не устает, поскольку не нуждается, подобно людям, в отдыхе, еде или элементарных бытовых удобствах. «Эшелон» контролирует огромные пространства, действует как вор в устройствах соединения оптоволоконных кабелей, управляет на военных базах по всему миру бесчисленными обтекателями антенн, похожими на пучки гигантских мячей для гольфа. Попросту говоря, этот комплекс прослушивает каждое электронное соединение на земле и является гигантской спутниковой и компьютерной сетью, столь секретной, что ее существование никогда официально не признавали представители пяти англоязычных наций, которые и учредили эту глобальную систему еще во времена холодной войны.

Миллиарды байт данных, которые собирает эта сеть каждую наносекунду, загружаются в суперкомпьютеры штаба Агентства национальной безопасности в Форт-Миде, штат Мэриленд, где особо секретное программное обеспечение использует ключевые слова, принципы построения фраз и даже дефекты речи, чтобы извлечь из недр системы тот или иной фрагмент, достойный дальнейшего изучения.

Множество таких фрагментов поступило в ту ночь из Дамаска. Система «Эшелон» прослушала, например, телефонный разговор убитого горем сына Тласса со своей сестрой. Тот заявил, что ответственность за это злодеяние несут диссиденты и враги государства, которых ожидает самое жестокое преследование. «И да поможет Аллах этим людям и их семьям», – сказал он в заключение.

Аналитики американской разведки, оценивая перехваченную информацию, пришли к похожим выводам: Тласс имел репутацию откровенного садиста и очень многие из пострадавших с радостью скормили бы его собакам. Убийство из мести в обанкротившемся арабском государстве не представляет большого интереса для службы безопасности США. Вот почему об этом происшествии быстро забыли.

Увы, это оказалось ужасной ошибкой, как и то, что органы государственной безопасности Сирии тотчас не закрыли границу: впоследствии они ссылались на то, что был ранний час и один из крупнейших мусульманских праздников.

Глава 23

Старый автобус, фыркая и извергая клубы дыма, полз сквозь темноту по сирийской трассе № 1, где велись капитальные ремонтные работы. Остановиться пришлось только раз – на фаджр, утреннюю молитву.

На границе угрюмые сотрудники иммиграционной и таможенной службы изучили документы Сарацина, осмотрев его с головы до ног и проявив минимум уважения, только когда узнали, что перед ними врач. Если бы даже они потрудились обыскать путника, то все равно не нашли бы четырех стеклянных флаконов, ибо содержимое этих флаконов находилось вне пределов их досягаемости – в крови Сарацина.

Последнее, что он сделал, покидая душевую кабину в Дамаске, – взял из своего докторского саквояжа специальную раздвоенную иглу и, погружая ее во флаконы с раствором, до тех пор вкалывал и втирал его в кожу плеча, пока оно не начало кровоточить. Сарацин знал, что доза в четыре раза превышает норму, но намеревался сделать все возможное, чтобы обеспечить себе необходимый резерв безопасности. Перевязав плечо, саудовец надел рубашку и раздавил пустые флаконы так, чтобы маркировку на них нельзя было распознать. Именно эти осколки он бросил в мусорное ведро вместе с пищевыми отходами.

Уже когда Сарацину оформляли документы на границе, у него, как он и ожидал, началась лихорадка: саудовец испытывал жгучую пульсирующую боль в плече и обливался путом. Он надеялся, что успеет добраться до дешевой гостиницы в Бейруте, пока ему не станет совсем плохо. Симптомы, которые испытывал Сарацин, полностью соответствовали тем, что ощущал двумя столетиями ранее первый в мире человек, подвергшийся процедуре вакцинации: деревенский мальчик, на котором выдающийся английский врач Эдвард Дженнер испытал свое удивительное изобретение.

Чтобы похитить столь необходимую ему вакцину, Сарацин рискнул своей жизнью, проникнув в засекреченный научно-исследовательский институт, и убил незнакомого человека. Вы, наверное, страшно удивитесь, узнав, что в душевой на автовокзале наш герой вколол себе вакцину против болезни, которая уже давно не представляла угрозы, поскольку была полностью уничтожена на нашей планете еще лет тридцать тому назад.

Однако прежде это была самая страшная инфекция из всех, с какими пришлось сталкиваться человечеству, уносившая больше жизней, чем даже кровопролитные войны, еще в середине двадцатого века убивавшая в год более двух миллионов жертв. Эта болезнь была известна ученым под латинским названием Variola vera, а всем прочим – как оспа.

После полного искоренения оспы на планете этот страшный вирус остался разве что в научно-исследовательских учреждениях да в секретных военных лабораториях. Сарацин же задумал сам его синтезировать. Понятно, он был озабочен тем, как бы одна ничтожная ошибка в этом необычайно сложном, почти неосуществимом процессе не убила его самого. Именно поэтому саудовец разыскал соответствующую последним достижениям науки вакцину, которая, несомненно, была тщательно проверена, доказала свою эффективность и теперь давала ему возможность совершить любое число ошибок.

Вакцинация не всегда проходит успешно, у всех организм реагирует по-разному. Чтобы избежать осложнений и обеспечить себе максимально возможную защиту, Сарацин увеличил дозу в четыре раза. Неудивительно, что он чувствовал себя больным, но лихорадка стала для него хорошей новостью: его организм принял вызов, и иммунная система мобилизовалась для борьбы с «захватчиком». Значит, все идет как надо.

Пока сотрудник иммиграционной службы ждал, когда на мониторе компьютера подтвердятся данные паспорта Сарацина, в соседнем офисе начал звонить телефон. К тому времени, когда один из сотрудников снял трубку и услышал распоряжение немедленно закрыть границу, таможенник, изучавший документы Сарацина, уже успел впустить на территорию Ливана этого человека с фальшивым именем, настоящим паспортом и формирующимся иммунитетом против самого убийственного из всех известных человечеству болезнетворных организмов.

Глава 24

Не стану отрицать: это чувство росло во мне не один день. Я не верю в предопределенность или в судьбу, но вскоре после того, как я вышел от Бэттлбо и направился домой по темным улицам Манхэттена, у меня вдруг возникло ощущение, что мне предстоит испытать на себе действие какой-то стихийной силы.

Я вошел в свою скромную мансарду, сам вид которой навевал мысль об одиночестве, и стал рыться в багаже, привезенном из Парижа. Не успев еще попрощаться с Бэттлбо, я уже решил для себя: единственный способ разделаться с сотнями правительственных сообщений, угрожающих моей жизни, – попросить Бена и Марси отдать мне все, что они обнаружили. Откровенно говоря, я сомневался, что у хакера или у меня самого хватит времени и умения продублировать сделанную супругами работу. И вот наконец я нашел то, что искал, – куртку, которая была на мне тем вечером, когда я беседовал с ними в «Плаза Атени». В кармане лежала визитка, которую я с такой неохотой принял от Марси.

В тот день звонить было уже слишком поздно, но в начале следующего вечера я набрал их номер. Трубку взяла Марси.

– Это Питер Кэмпбелл, – тихо сказал я. – Мы встречались в Париже.

– Как быстро вы позвонили! – воскликнула она удивленно. – Приятно слышать ваш голос. Вы где?

– Ненадолго приехал в Нью-Йорк, – как всегда осторожно ответил я. – Не могли бы вы отдать мне материалы о Скотте Мердоке, о которых рассказывал Бен?

– Бена нет дома… Но, конечно, я не вижу причины отказать вам.

– Спасибо, – сказал я с облегчением. – Могу я приехать, чтобы забрать их?

– Сегодня нет: мы с Беном идем в кино, а завтра обедаем с друзьями. Вас устроит в пятницу, часов в семь?

Двухдневная задержка не очень меня устраивала, но что я мог возразить? Поблагодарив Марси, записал их адрес и повесил трубку. Я был высококвалифицированным профессионалом, умудренным опытом работы в мире спецслужб, обученным выживать в ситуациях, где другие, скорее всего, погибли бы, и должен был почувствовать опасность засады. Но, представьте, дал маху: простая школьная учительница переиграла меня и я ничего не заподозрил до тех пор, пока не вошел в квартиру.

Свет горел тускло, стереосистема играла «Hey Jude», в квартире витали просто упоительные ароматы. Стол в гостиной был накрыт на три персоны: оказывается, меня пригласили на обед. Я подозревал, что супруги весь вечер будут убеждать меня изменить свое решение насчет семинара Брэдли. Но выхода не было: эти люди потратили много месяцев, составляя досье о моей жизни, а я теперь вынужден просить их отдать мне эти материалы.

– Вовсе ни к чему было так беспокоиться, – сказал я, силясь изобразить улыбку.

– Это лишь немногое, что мы смогли сделать, – ответила Марси, – если учесть, сколько беспокойства мы вам причинили.

Появился Бен и, сделав широкий жест в сторону бутылок, спросил, что я предпочитаю из спиртного. А у меня тогда как раз был период завязки и воздержания: я решил, что в Нью-Йорке сумею начать жизнь с чистого листа. Это хороший шанс очиститься от скверны, и на сей раз дело не ограничится пустыми словами. Я даже раздобыл расписание занятий местного Общества анонимных наркоманов. Одна рюмочка, конечно, не повредила бы, но мне трудно соблюдать умеренность, поэтому лучше уж вовсе отказаться от алкоголя. Вечер обещал быть долгим, и я попросил минералки.

Брэдли принес бутылку воды «Эвиан». Марси ушла на кухню проверить готовность какого-то блюда, а Брэдли, глотнув спиртного, провел меня в белую комнату в конце своей вселенной. Там не было ничего, кроме килима на полу и вновь повешенных штор. Единственное, что свидетельствовало о драме, разыгравшейся в стенах этого жилища, был какой-то физиотерапевтический прибор в углу.

Рядом стояли десятки картотечных ящиков. Брэдли с улыбкой указал на них:

– Здесь вся ваша жизнь, мистер Мердок.

Я нагнулся и, бегло осмотрев их, был поражен масштабом изысканий, предпринятых супругами. Ящики были заполнены компьютерными распечатками, дисками для хранения данных и копиями всевозможных документов – от ежегодников Колфилдской академии до отчетов представительств ООН. Я взял наугад папку: то был список вымышленных имен, которыми я пользовался. Они вызвали у меня целый поток воспоминаний.

Брэдли смотрел, как я переворачиваю страницы.

– Мы тут обсуждали с Марси… Вы не против, если мы будем называть вас Скоттом?

– А Питер Кэмпбелл чем вас не устраивает?

– Я просто подумал… По крайней мере, при общении нам было бы легче пользоваться вашим настоящим именем. Мы употребляли его, обсуждая вас между собой.

Я взглянул на Брэдли:

– Проблема в том, Бен, что Скотт Мердок – тоже не подлинное мое имя.

Брэдли удивленно воззрился на меня, пытаясь осознать сказанное. Солгал ли я, намереваясь этим ловким маневром сбить их со следа, по которому они столь усердно шли, или всего лишь неудачно пошутил?

Я показал на список своих псевдонимов и пояснил:

– Это имя лишь одно из многих. Еще одна фальшивая личина: иное время, другое место, очередная фамилия. – Я пожал плечами. – В этом вся моя жизнь.

– Но… вы ведь были Скоттом Мердоком уже в школе, то есть совсем ребенком. В то время вы еще не принадлежали к миру спецслужб, – сказал он, вконец растерявшись.

– Никто бы не сделал такого выбора, зная, что ждет его впереди, но так уж случилось.

Я наблюдал, как на лице моего собеседника одна мысль сменяет другую. Имя, которое я носил в детстве, не было настоящим, плюс мое отсутствие на обоих похоронах, плюс то обстоятельство, что я, по-видимому, не получил никакой доли из наследства Мердоков. Бен взглянул на меня и, похоже, догадался: я был не родным, а приемным ребенком Билла и Грейс.

Я улыбнулся, и в улыбке этой не было и намека на юмор.

– Рад, что вы остановили свои поиски на Скотте Мердоке. Все, что было до Гринвича, – это сугубо личное, Бен, и не стоит кому-то туда лезть.

Нет сомнения, что Брэдли понял: это предупреждение. Три комнатки на окраине Детройта, лицо женщины, чьи черты блекнут в моей памяти с каждым годом, данное матерью настоящее имя – это самая сердцевина моей личности, единственное, что неоспоримо мне принадлежит.

– Имя не так важно, – произнес наконец Брэдли, улыбнувшись. – Пит вполне сойдет.

Марси позвала нас к столу, и вечер принял оборот, на который я никак не рассчитывал. Начнем с того, что хозяйка замечательно готовила, и если превосходная пища не поднимает вам настроение, наверное, вы однажды сильно переели. К тому же Бен и Марси ни разу не вспомнили про семинар, и я вынужден был признать, что они вовсе не ставили перед собой цель завлечь меня туда. Я постепенно расслабился, и мне даже пришло в голову, что супруги Брэдли, скорее всего, воспринимают меня как старого друга, настолько много они знают о моем прошлом.

У Бена была ко мне куча вопросов о книге и описанных в ней случаях, а Марси получала явное удовольствие, наблюдая, как ее умный муж пытается припереть меня к стенке, упоминая подробности, о которых мне было запрещено говорить. В один особенно напряженный момент она рассмеялась, сказав, что еще ни разу в жизни не видела супруга настолько разгоряченным. Я мало-помалу дал втянуть себя в беседу.

Когда люди пригласили тебя к себе в гости и изо всех сил стараются, чтобы ты чувствовал себя как дома, и ты смеешься, беседуя с ними; когда они передали тебе коробки с материалами, которые, возможно, спасут твою жизнь, и помогли тебе вытащить их наружу и загрузить в такси; когда ты стоишь под уличным фонарем на Манхэттене и знаешь, что тебя никто не ждет в твоей квартире, такой пустой и холодной; когда ты затерян в собственной стране, весь мир не сулит тебе особо радостных перспектив и впереди неотвратимое и едва ли радостное будущее, а эти люди улыбаются, жмут твою руку, благодарят за то, что ты их посетил, и спрашивают, как в дальнейшем с тобой связаться, – сделать выбор очень и очень непросто.

Я медлил, мой профессиональный и жизненный опыт подсказывал, что нужно дать им выдуманный номер телефона и укатить прочь. Зачем они мне теперь? Но я вспоминал, с какой теплотой эти люди принимали меня, как Брэдли радовался, что мне понравилась музыка, которую он специально подобрал для этого вечера… Одним словом, я не смог поступить так, как следовало. Вытащив свой мобильник, я высветил номер на экране и наблюдал, как Марси переписывает его.

В последующие недели они не раз звонили, и мы ходили в кино или в клуб – послушать старых блюзменов, которых любил Брэдли, – так и проводили весь вечер втроем на джазовом концерте. Хвала господу, супруги не пытались устроить для меня свидание с женщиной или сойти с наезженной колеи и вновь завести разговор насчет участия в семинаре.

За это время Бен прошел на службе целую серию физических и психологических тестов и проверок и, к огромному своему облегчению, был признан годным к работе. Он по-прежнему слегка прихрамывал, и из-за этого ему поручали более легкие задания. Иногда, обычно поздно вечером, Бен звонил мне и спрашивал, не хочу ли я подъехать на место преступления, где, как ему кажется, есть нечто, что может меня заинтересовать.

Однажды вечером он оставил мне сообщение на автоответчике, когда я сидел на очередном собрании Общества анонимных алкоголиков. Перефразируя Льва Толстого, можно сказать, что все наркоманы одинаковы, а каждый алкоголик безумен по-своему. И собрания у них гораздо интереснее, поэтому я решил, что раз уж мне суждено провести остаток жизни в завязке, то пусть меня, по крайней мере, развлекают.

Собрание, проходившее в здании полуразрушенной церкви в Верхнем Вест-Сайде, уже закончилось, и я покинул своих товарищей по несчастью, которые еще толпились в холле. Я пошел на восток, наслаждаясь теплым не по сезону вечером, и, лишь дойдя до готических башен «Дакоты», решил проверить, нет ли сообщений на мобильнике. Увидев номер Брэдли, я было подумал, что он отыскал очередной рок-н-ролльный призрак, поэтому, нажав кнопку воспроизведения и услышав его голос, был немало удивлен: впервые за все время нашего знакомства Бен просил меня о помощи.

Пояснив, что столкнулся с очень странным убийством, он не стал вдаваться в подробности, сказал лишь, что речь идет о молодой женщине, и, дав адрес имеющей сомнительную репутацию гостиницы, попросил меня немедленно туда подъехать.

Гостиница называлась «Истсайд инн».

Глава 25

Женщина из номера 89 использовала мой опыт, знания и идеи, чтобы совершить убийство. Это делало меня, по крайней мере в собственных глазах, ее пособником.

Поэтому, когда помощники коронера застегнули на молнию мешок с телом Элинор, я, возмущенный до глубины души, вышел из комнаты и решительно направился вниз по ступенькам. Давно я не был так сердит.

Я нашел в маленькой нише за конторкой портье то, что искал, – дверь в офис управляющего. Альварес или кто-то другой из молодых копов закрыл ее на ключ, когда они уходили, поэтому я, отступив назад, сильно ударил ногой в дверь ниже ручки.

Услышав треск ломающейся древесины, откуда-то выскочил полицейский в форме.

– Я здесь по просьбе Брэдли, – всем своим видом показывая, что действую в рамках закона, пояснил я.

Он пожал плечами, а я продолжал бить ногой в дверь, пока не оказался в логове этого подонка, пропахшем зловонием его тела и табачным дымом.

В кабинете было грязно, высокий металлический шкаф для хранения документов сдвинули с места, открыв потайное отверстие в полу. В этом углублении был спрятан прочный сейф. Взломщик, по-видимому мастер своего дела, точно знал, где искать, и, подобрав нужную комбинацию цифр, открыл дверцу сейфа.

Среди денег и документов я обнаружил компьютерные распечатки счетов гостиницы, пару дешевых пистолетов и множество пакетиков с цветными кодами. Наклонившись, я поднес пару штук к свету: пакеты с зеленой отметкой содержали кокаин, с черной – крэк, с голубой, как я полагал, – метамфетамин. Маркировка как на хорошем складе. Этот подонок выбрал не то занятие – ему следовало заправлять делами в каком-нибудь дешевом супермаркете.

Я соврал бы, сказав, что не почувствовал искушения при виде наркотиков, особенно меня манил перкодан в пакетиках, обозначенных желтым цветом. Я даже посмотрел, сколько их там, просто из любопытства. Моя рука потянулась было к пакетикам, но я нашел в себе силы отвести ее в сторону. Зря, что ли, я столько времени посещал собрания анонимных обществ!

Вытащив из сейфа компьютерные распечатки и прочие бумаги, я уселся за потертый письменный стол и принялся их изучать. За этим занятием и застал меня Брэдли через полчаса.

– Что вы тут делаете? – спросил он, прислонившись к двери. Выглядел Бен таким уставшим, что лицо его было похоже на смятую постель.

– Пытаюсь помочь правосудию.

От удивления он даже оживился:

– А я-то думал, что вы вышли в отставку.

– Конечно. Можете считать меня старомодным, но меня бесит, когда кто-то пользуется моей книгой, чтобы убить молодую женщину.

Брэдли вошел в кабинет и осторожно опустился на стул. Он раньше говорил мне, что нога теперь будет беспокоить его до конца жизни, особенно при больших нагрузках.

– Поезжайте домой, отдохните немного, – сказал я. – Ваша команда уже закончила работу?

– Еще полчаса, они пакуют аппаратуру. Что-нибудь нашли? – спросил Бен, указывая на бумаги, разбросанные по столу.

– Да. – Я подвинул к нему скоросшиватель. – Это досье номера восемьдесят девять. Ваши детективы, просмотрев его, сделали правильный вывод: постоялица въехала больше года назад и заплатила вперед. Но записи в полном беспорядке, нет даже конкретных дат. Словно кто-то намеренно вносил путаницу…

– На случай, если налоговое ведомство устроит проверку? – перебил меня коп.

– Абсолютно верно. Я залез в сейф с наркотиками и обнаружил на дне компьютерные распечатки подлинных счетов. Там все точно, учтен каждый цент.

– Так и должно быть. Они сделаны для умных парней, владеющих этим заведением. Сами понимаете, как те поступят, если этот подонок попытается их обчистить.

Я указал на один из отмеченных мною пунктов:

– Взгляните-ка сюда: убийца въехала в гостиницу одиннадцатого сентября две тысячи первого года.

На смятой постели лица Брэдли возникли морщины недоумения. Нагнувшись, он внимательно всмотрелся в запись:

– Вы уверены?

– Да. Есть штамп о времени ее регистрации: около пяти дня. После того как обрушились башни-близнецы, прошло около шести часов. Представляете, что творилось здесь одиннадцатого сентября? Весь этот район стал чем-то вроде зоны боевых действий: с неба падает пепел, люди бегут, спасая свою жизнь, все боятся, что худшее еще впереди. Когда эта дамочка сюда въехала, в воздухе носилось столько дыма, что день казался ночью, машины были брошены посреди дороги, кругом тишина, если не считать воя сирен.

– Помнится, я читал, как некий священник ходил по улицам и призывал людей покаяться в последний раз. Словно настал конец света: дрогнули даже сутенеры и проститутки в «Истсайд инн», если верить этим компьютерным распечаткам. В предыдущую ночь было занято девяносто номеров, в ночь с одиннадцатого на двенадцатое сентября – только шесть. Гостиница опустела, как и все вокруг.

– Вот именно. А наша убийца, наоборот, в это время сюда вселилась. Должно быть, шла пешком через руины. Представьте себе, Бен, вся грязная от пыли, практически неузнаваемая, туфли почти истлели от горячего пепла, на лице, возможно, бандана, чтобы защититься от едкого дыма. И вот наконец она толкает входную дверь и снимает платок с лица. До самого утра не заботится о маскировке, а значит, этот подонок – единственный, кто может нам рассказать, как преступница на самом деле выглядит, если, конечно, он захочет вспомнить. Впрочем, мы его еще не разыскали.

Итак, эта женщина сказала, что ей нужна комната. Как я упоминал, она нездешняя, но уже знает, что останется надолго: распечатки показывают, что она заплатила за два месяца вперед.

Я не стал останавливаться на подробностях счета, а сразу перешел к сути.

– Почему, Бен? – спросил я. – Зачем она все это проделала? Ей негде больше было остановиться? Это что, единственная гостиница в Нью-Йорке? Она настолько ее любит, что шла сюда буквально по раскаленным углям?

Бен потянулся к лежавшей на столе пачке «Кэмела». Иногда ему просто хотелось подержать в руках сигарету. Интересно, есть ли какое-нибудь анонимное общество для тех, кто решил бросить курить?

– Вы извлекли всю эту информацию из нескольких колонок цифр? – спросил Брэдли, явно находясь под сильным впечатлением. Я ничего не ответил. – Хоть убей, не знаю, почему она это сделала, – сказал он наконец. – Ничего не приходит в голову.

– И мне тоже, – кивнул я, – но что-то явно случилось в тот день, и все для нее изменилось.

Он пожал плечами:

– Конечно, и не только для нее – для очень многих людей.

– Да, но никто из них не отправился в «Истсайд инн». Эта женщина решила скрыть свою личность и надолго тут поселиться, оплатив номер вперед. Думаю, в тот день она приняла решение убить кого-то. И, обосновавшись в гостинице, сделала первый шаг к этому.

Коп посмотрел на меня, сообразив, что это плохая новость: у человека, который так долго планирует преступление, меньше шансов совершить ошибку. Его плечи понуро опустились при мысли о предстоящем долгом расследовании, а из-за боли в ноге он выглядел так, будто готов заползти назад в свою смятую постель.

Я поднял глаза и увидел, как кто-то прошел мимо двери.

– Петерсен! – крикнул я. – Полицейская машина у входа?

– Нет, но я могу ее вызвать.

– Взвалите босса на плечи и отвезите его домой.

Брэдли стал возражать, но я оборвал его на полуслове:

– Сами сказали, что они уже пакуют аппаратуру. Сегодня все равно никак не разрешить эту загадку.

Петерсен не ожидал услышать такую команду и не скрывал радости. Он наклонился, сделав вид, что выполняет мое распоряжение, но босс оттолкнул его, сказав, что самое подходящее место для него – в ассенизационном обозе.

Петерсен улыбнулся в ответ и спросил у меня:

– Может быть, вас тоже подбросить до дому?

– Не беспокойтесь, со мной все в порядке. Сам доберусь.

Однако это было неправдой. Я собирался ехать не домой, а туда, откуда, по моим расчетам, в тот ужасный день начала свое путешествие убийца. Я отправлялся к эпицентру взрыва.

Глава 26

Я бывал во многих священных местах, но не встречал ни одного столь странного, как эпицентр взрыва одиннадцатого сентября. Это была строительная площадка площадью шестнадцать акров.

За время, прошедшее между атакой на башни-близнецы и убийством Элинор, весь этот участок был превращен в сплошной котлован: почти два миллиона тонн каменных обломков было извлечено, чтобы начать реконструкцию.

Предполагалось, что рано или поздно на месте этой глубокой раны поднимутся новые башни с запечатленными на памятных досках именами погибших, но гораздо скорее, чем ожидалось, люди стали забывать о трагедии, которая здесь случилась, и, спеша по своим делам, равнодушно проходят мимо.

Но в то тихое воскресенье это огромное зияющее пространство являло собой одно из самых волнующих зрелищ, которые мне доводилось видеть. Опустошенность, царящая здесь, более красноречиво свидетельствовала о масштабе утрат, чем какой-нибудь величественный мемориал. Разглядывая эпицентр взрыва со смотровой площадки, я осознал, что трагедия одиннадцатого сентября настолько глубоко впечаталась в наше сознание, что это место превратилось в некое чистое полотно, своего рода экран для проецирования наших худших воспоминаний.

С болью в сердце я вновь увидел сверкающее синее небо и горящие здания, наблюдал, как машут руками люди из разбитых окон, взывая о помощи, которая так и не придет. Я слышал грохот рушащихся зданий, видел изуродованные улицы в клубах пыли, спасателей, пишущих на руке свои имена – на случай, если их вытащат из-под обломков мертвыми. Я жил среди всего этого, ощущал запах происходящего, пытался сказать какие-то тихие слова тем двадцати семи сотням душ, которые остались здесь, на этом месте. Две тысячи семьсот человек, из которых более тысячи так и не удалось найти.

Удивительно, что вообще какие-то трупы сумели извлечь. При восьмистах шестнадцати градусах Цельсия человеческая кость превращается в пепел за три часа. Во время пожаров во Всемирном торговом центре температура достигала почти тысячи ста градусов, а огонь удалось полностью ликвидировать лишь через сто дней.

В Коране сказано: отнять одну-единственную жизнь – значит уничтожить целую вселенную. Передо мною было все, что осталось от двадцати семи сотен вселенных, разбитых вдребезги за несколько мгновений, – их семей, детей, друзей.

Взошло солнце, принеся с собой свет, но мало тепла. Покинув смотровую площадку, я отправился в обратный путь пешком. Не знаю, что я искал, быть может вдохновение, но у меня не было сомнений, что убийца начала свое путешествие в «Истсайд инн» где-то поблизости.

Другой дороги, ведущей к гостинице, не было: после того как первый самолет врезался в башню, администрация Нью-Йоркского порта закрыла все мосты и туннели Манхэттена; автобусы и метро прекратили работать, дороги к острову оказались забиты пробками. Еще через час и сорок минут мэр объявил эвакуацию населения со всей территории южнее Кэнэл-стрит. Чтобы попасть в гостиницу, убийца к тому времени уже должна была находиться внутри запретной зоны.

По пути я ломал голову, что она делала в этой части города во вторник около девяти часов утра. Работала здесь или была туристкой, направлявшейся на смотровую площадку Южной башни, была водителем автофургона для развозки товаров или спешила на назначенную заранее встречу, скажем к адвокату? Почему, ну почему она здесь оказалась? Я не уставал задавать себе этот вопрос: получив ответ на него, я наполовину приблизился бы к своей цели.

Направляясь сюда, я толком не представлял, что ищу, и уж был совершенно не подготовлен к тому, что ненароком обнаружил. Но не будем забегать вперед.

Погруженный в раздумья о передвижениях убийцы в тот день, я не сразу заметил импровизированные мемориалы в память жертв одиннадцатого сентября, появившиеся по обеим сторонам дороги. Для тысяч людей, которые так и не смогли похоронить своих близких, эпицентр взрыва стал чем-то вроде кладбища. В первые недели после атаки террористов они приходили и молча стояли здесь – думали, вспоминали, пытались осознать произошедшее. Спустя месяцы они посещали эпицентр взрыва в дни рождения погибших, в День благодарения, на Рождество и другие праздники. Естественно, друзья и родственники оставляли здесь цветы, открытки и сувениры. Эти места поклонения теперь во множестве возникли вдоль заборов и дорог.

Почти рядом я увидел несколько мягких игрушек, которые принесли сюда трое маленьких ребятишек в память о своем погибшем отце. На проволоку была наколота их фотография. Я остановился, чтобы разглядеть ее получше: самому старшему было лет семь. На фото они запускали воздушные шарики, чтобы, как было сказано в написанной от руки записке, «любимый папочка мог поймать их на небесах».

Пройдя еще немного, я обнаружил своеобразные мемориалы, созданные родителями в память о своих детях. Прочитал стихи, написанные мужчинами, чьи сердца были разбиты, взглянул на фотоколлажи, составленные женщинами, едва сдерживавшими свою скорбь.

Странное дело, но среди всего этого горя я не испытывал чувства подавленности: мне чудился какой-то свет – триумф человеческого духа. Я представлял себе, как люди из этих разрушенных катастрофой семей дают обещание выстоять, несмотря ни на что, читал о мужчинах и женщинах, которые рисковали своей жизнью, чтобы спасти незнакомцев, видел множество фотографий пожарных, которые нашли здесь свою смерть.

Я остановился посреди этих самодельных мемориалов и склонил голову. Молиться я не стал, поскольку не религиозен и не являюсь, как говорят, воцерковленным человеком; нельзя даже сказать, что я был сильно взволнован таким количеством смертей. Я побывал в Аушвице и Натцвайлер-Штрутхофе, видел урны с прахом жертв битвы при Вердене и давно уже не испытывал потрясения от смерти в промышленных масштабах. Но меня подавляли такие многочисленные проявления обжигающего душу мужества – возможно, потому, что в своей собственной стойкости я сильно сомневался.

Боль и страдание запечатлелись в моем сознании очень рано, когда я совсем маленьким ребенком находился в квартире, где убили мою мать. Поймите меня правильно: я не так уж сильно боюсь смерти, единственное, чего я хочу, – чтобы она была быстрой и чистой. Меня всегда страшило, что я буду мучиться, как мама, не смогу избавить себя от боли, – именно в этом и состоял тайный ужас, поджидавший меня там, где гаснет дневной свет.

Храбрость этих простых людей, чья память была увековечена здесь, еще раз напомнила мне о недостатке собственного мужества. И с такими невеселыми мыслями я направился домой. Но именно в этот миг увидел белую дощечку, висящую на проволоке, едва заметную на повороте тропинки. Я бы и не заметил ее, если бы луч восходящего солнца случайно не вспыхнул на поверхности этой дощечки. Под ней лежало больше всего цветов, и это тоже привлекло мое внимание.

Аккуратным круглым почерком здесь были выведены имена восьми мужчин и женщин, рядом с каждым имелась фотография. Сопроводительная надпись свидетельствовала, что все эти люди были спасены из рухнувшей Северной башни одним человеком, нью-йоркским копом. Эта дань благодарности и любви была принесена восхищенной его мужеством девочкой-подростком, чья мать оказалась в числе выживших. Девочка перечисляла людей, спасенных этим полицейским: юрист в деловом костюме по моде восьмидесятых годов; биржевой маклер, торгующий облигациями, по виду типичный игрок; инвалид в кресле-каталке…

Когда я дочитал до этого места, мои глаза невольно метнулись к дощечке, и я увидел копа, сумевшего вытащить их всех наружу. Я легко узнал его: это был Бен Брэдли, фото которого я меньше всего ожидал здесь найти.

Когда Бен рассказывал мне в Париже, что попал в ловушку в Северной башне Всемирного торгового центра, я предполагал, что у него было какое-то дело внутри здания, но оказался не прав. Девочка-подросток рассказала мне подлинную историю. По ее версии, Бен находился на Фултон-стрит, когда самолет врезался в башню и ее огромный кусок взлетел в небеса, распустившись там диковинным цветком, оставив на здании зияющую брешь.

Обломки дождем сыпались на землю, люди бежали прочь от башни, а Брэдли приколол к воротнику рубахи значок полицейского, отбросил в сторону пиджак и ринулся к зданию. Как и всех жителей Нью-Йорка, судьба в этот необычайно трагический момент проверяла его на прочность, и он с честью выдержал испытание.

Пять раз Бен вбегал в здание и выбирался наружу, снова и снова взбираясь по аварийной лестнице навстречу потоку устремившихся вниз людей, высматривая, кому помочь, кого надо спасать. Первые из двух сотен выпрыгнувших из окон с криками пролетели вдоль фасада. Бен, стоя на площадке тридцатого этажа, прикрыл рот рубашкой, чтобы хоть как-то дышать. Значок полицейского, единственное, что удостоверяло его личность, он потерял.

Ожидая для себя самого худшего, Брэдли вошел в какой-то опустевший офис и, обнаружив там фломастер, написал на руке свое имя и номер телефона Марси. Выглянув в окно, он просто глазам не поверил: на расстоянии ста двадцати футов от них рушилась Южная башня. До этого он даже не знал, что она тоже подверглась атаке.

Бен ринулся к аварийной лестнице «А» и здесь услышал от кого-то, что выше ждет помощи инвалид в кресле-каталке. Из рассказа девочки я узнал, что Брэдли и был тем мужчиной средних лет, который призвал на помощь добровольцев и, найдя троих, поднялся с ними по лестнице. Обнаружив беспомощного человека, они подхватили его эвакуационное кресло и тащили вниз все шестьдесят семь этажей.

Девочка написала в своем отчете, что вся их команда сумела как-то выбраться между первым и вторым этажами наружу вместе со спасенным ими инвалидом. Охваченные ужасом при мысли, что башня вот-вот обрушится окончательно, они тут же кинулись врассыпную. Лишь один из спасателей, крупный молодой мужчина, страховой агент, сообразил, что они бросили свою ношу, и нашел в себе силы взяться за свой край эвакуационного кресла и взвалить инвалида на плечи. Он крикнул Брэдли, чтобы тот удирал поскорее вместе с двумя другими – охранником и валютным дилером.

Двумя минутами позже мир рухнул в тартарары: вся Северная башня обвалилась до самого основания. Жизнь и смерть в эти минуты зависели от случая: страховой агент и инвалид укрылись от падающих обломков в дверном проеме, который, казалось бы, не давал никакой защиты, и остались невредимы. Охранника в десяти футах от них со всей силы шарахнуло большим куском каменной кладки – он умер мгновенно. Брэдли и валютный дилер спрятались под пожарную машину, заваленную обломками бетона. Пойманный в эту ловушку, где еще оставалось немного воздуха, Бен лежал, тесно прижатый к своему товарищу по несчастью, тридцатидвухлетнему миллионеру. Тот, умирая, успел передать Брэдли прощальное послание своей семье.

Через пять часов пожарные со специально обученной для поиска людей собакой вытащили Брэдли из-под завала и, увидев надпись на его руке, позвонили Марси.

Я долго стоял в тишине. Это было одно из самых удивительных проявлений человеческого мужества, о котором я узнал. Я подумал, что завтра непременно предложу Брэдли единственную награду, которую могу ему дать, – пообещаю сочинить для себя еще одну легенду и выступить на его чертовом семинаре.

Идя домой, я размышлял над тем, что скажу собранию лучших в мире расследователей. Назовусь Питером Кэмпбеллом, бывшим врачом, а ныне управляющим хедж-фондом. Расскажу, что якобы впервые встретил Джуда Гарретта в пору своей медицинской деятельности, когда он консультировал меня при расследовании убийства. Мы стали друзьями, и он всегда обсуждал со мной текущие дела, применяемые им новые методы техники следствия. Призна`юсь, что именно я обнаружил рукопись книги после смерти Гарретта и подготовил ее к публикации. Заставлю их поверить, как и предлагал мне Брэдли, что я своего рода доктор Ватсон при Шерлоке Холмсе.

Эта легенда вполне сойдет, хотя, конечно, ее нельзя назвать идеальной. Но я чувствовал себя достаточно уверенно в этом обличье: мне известно, где Кэмпбелл родился и учился, да и многие другие подробности, которые придется изобрести по ходу дела, выдержат почти любую проверку. Я также рассчитывал, что Бэттлбо хорошо поработал.

Нет сомнения, что создать убедительную легенду для Питера Кэмпбелла вполне в моих силах, но что конкретно я расскажу участникам семинара? Я размышлял, сумею ли заинтересовать столь искушенных специалистов перипетиями нераскрытого дела, увлечь их подробностями идеального преступления, другими словами, смогу ли я вынести на всеобщее обсуждение убийство в «Истсайд инн»?

Конечно, здесь есть все необходимые элементы для детального разбора конкретного случая: женщина, каждый день меняющая свою внешность; гостиничный номер, вымытый промышленным антисептиком; труп без лица и с удаленными зубами. Важно также и то обстоятельство, что убийца использовала книгу Джуда Гарретта, когда-то произведшую настоящую сенсацию среди будущих участников семинара в качестве пособия для поэтапного расследования преступлений.

Но все это только факты, и, возможно, сами по себе они не удовлетворят аудиторию.

– Предложите нам свою теорию, – скажут они. – Где связный рассказ? При чем здесь одиннадцатое сентября? – Именно этот вопрос задал бы в первую очередь такой блестящий специалист, как Джуд Гарретт.

Конечно же, они будут правы. Почему из всех дней именно этот? Думаю, будь я Джудом Гарреттом (коим, к счастью, и являюсь), я бы сказал им…

И тут в голову мне пришла потрясающая мысль. Мучимый раздумьями о своем предстоящем выступлении, я вдруг догадался, почему убийца искала, где остановиться на ночь, когда люди бежали со всех ног от эпицентра взрыва.

Допустим, она давно хотела кого-то убить, но не знала, как это сделать, оставшись безнаказанной. Предположим, что эта женщина утром бежала на работу в одну из башен-близнецов, потому что опаздывала. Она не успела занять свое место в офисе и стояла у входа, глядя, как горят и падают здания. Если все ее сослуживцы погибли, кто узнает, что она выжила?

Женщина поняла, что может просто исчезнуть. Все, что ей было нужно, – место, чтобы пожить там какое-то время, и уверенность, что ее никто не узнает. Тогда она могла бы совершить убийство в любое время, когда только захотела. Причем совершенно безнаказанно.

Действительно, мертвого человека никто не заподозрит в преступлении. Разве может быть алиби лучше этого?

Глава 27

На следующий вечер я обедал с Беном и Марси, но ничего не сказал им о своей новой теории. Я хотел, чтобы она как следует прокрутилась в моей голове, и тогда можно будет сделать вывод, укладываются ли отдельные элементы в сложную архитектурную конструкцию.

В благодарность за домашние обеды Марси я пригласил супругов в японский ресторан «Нобу» и где-то между темпурой из креветок и филе желтохвоста сообщил, что передумал и с радостью приму участие в семинаре.

Оба удивленно воззрились на меня. Первой нарушила молчание Марси:

– Позвольте мне угадать: вы тоже обрели веру в Иисуса?

Я улыбнулся. Но поскольку мы с Беном были мужчинами, я не хотел смущать Брэдли рассказом о необычном мемориале, который обнаружил рядом с эпицентром взрыва, да и, откровенно говоря, сам стеснялся упоминать о тех эмоциях, что испытывал, когда читал о его бесстрашии.

– Возможно, всему виной вновь обретенное чувство дома, – пояснил я. – К тому же пришло время что-то сделать для общества.

Брэдли чуть не поперхнулся своим саке. Они с Марси переглянулись, и Бен сказал:

– Весьма похвально. Почему бы вам тогда не вступить в «Армию спасения»? И все-таки, не сочтите меня излишне любопытным, позвольте поинтересоваться: есть ли у нас шанс узнать подлинную причину?

– Боюсь, что нет, – ответил я, улыбнувшись в ответ и вспоминая шестьдесят семь этажей и инвалида в кресле-каталке, который, судя по фотографии, был крупным парнем.

Повисло неловкое молчание. Наконец Марси сообразила, что объяснений от меня все равно не дождешься, и сменила тему:

– Не приходила ли вам в голову мысль посетить место, где вы жили в детстве?

Теперь настала моя очередь удивляться. Я уставился на нее как на сумасшедшую:

– Вы имеете в виду Гринвич? И как, интересно, вы это себе представляете? Я должен, по-вашему, нажать на кнопку переговорного устройства и попросить этого рейдера, чтобы он разрешил мне осмотреть его владения?

– Можете, конечно, попробовать, но я его немного знаю и полагаю, что это вряд ли сработает, – сказала Марси. – Я думала, вы видели статью в журнале «Нью-Йорк».

Поставив на стол стакан с водой, я вопросительно взглянул на нее.

– Местное общество садоводов демонстрирует эти земли, чтобы собрать деньги на благотворительность, – объяснила она. – Если вас это заинтересует, мы с Беном с радостью присоединимся к вам.

В голове вертелась мысль: «А действительно, не съездить ли в Гринвич?» Но я решительно отказался:

– Нет, спасибо, Марси. Это всего лишь дом, и он для меня ничего не значит. Давнее прошлое.

Однако, уйдя от Брэдли, я тут же купил экземпляр этого журнала, а на следующий день позвонил в Коннектикутское общество садоводов и заказал билет на субботу.

Представляю, как отреагировал бы на это Билл. Он наверняка сказал бы: «Две сотни долларов за удовольствие увидеть несколько деревьев? А разве в Центральном парке они недостаточно хороши?»

Утро выдалось просто великолепное. Когда я ехал в такси по тенистым проспектам Гринвича, штат Коннектикут, солнце стояло высоко в безоблачном небе. Я мог бы сказать шоферу, чтобы тот довез меня до подъездной аллеи перед домом, но мне хотелось пройти пешком и немного оживить воспоминания. Огромные кованые железные ворота были открыты. Я отдал свой билет немолодой леди с приколотой к платью розочкой и вступил в свое прошлое.

Удивительно, как мало тут все изменилось за двадцать лет. Платаны по-прежнему образовывали полог над аллеей, усыпанной мелким, как горох, гравием. Европейские березы придавали своеобразную прелесть склонам холмов, на тенистых полянах все так же красиво цвели рододендроны. На середине подъездной аллеи в листве специально была оставлена прогалина, чтобы визитеры могли в первый раз бросить взгляд на дом. О, что это был за дом! Если в свое время архитектор задался целью поразить воображение окружающих, то это ему вполне удалось.

Я замедлил шаг и вновь взглянул на свой Авалон. Он стоял в отдалении, фасад отражался в водах декоративного озера. Дедушка Билла в 1920-е годы ездил в Англию и жил там в Кливдене у Асторов[8], в их ошеломляюще громадном доме в итальянском стиле на берегу Темзы. Вернувшись с дюжиной фотографий, он показал их своему архитектору и велел построить «что-нибудь похожее, только еще красивее».

Строительство завершилось за шесть месяцев до того, как грянул Черный понедельник: 28 октября 1929 года произошел крупный обвал фондового рынка, и вскоре началась Великая депрессия. Так что наряду с Мар-а-Лаго, домом Марджори Мерриуизер Пост[9] в Палм-Бич, это был один из последних великих американских особняков двадцатого века.

Окинув взглядом стены из индианского белого камня, пламеневшие в утреннем свете, я обнаружил три высоких окна в северной части особняка. Там когда-то была моя спальня. Я невольно вспомнил другую спальню, в бедном домике на окраине Детройта, и весь тот ужас, что пережил в раннем детстве. Затем я перевел взгляд на озеро, на берегах которого провел так много времени, бродя в одиночестве.

Под болотными дубами я увидел покрытый травой мыс: отсюда мы всегда отплывали, когда Билл учил меня ходить под парусом. В детстве он часто проводил время в Ньюпорте и буквально влюбился в огромные красивые яхты, которые участвовали в регате «Кубок Америки». Когда я подрос, мой приемный отец заказал сделать для нас – даже предположить не могу, в какую сумму это ему обошлось, – уменьшенные копии двух знаменитых яхт, «Австралия II» и «Звезды и полосы». Они были более пяти футов в длину и имели дистанционно управляемые паруса и рули, приводимые в действие лишь ветром и мастерством яхтсмена.

Как сейчас вижу Билла: этот безумец на всех парах мчится по озеру, устанавливая паруса, пытаясь перекрыть поток ветра и не дать ему дойти до моей лодки. Он стремился опережать меня у каждого буя. И лишь когда я победил Билла три раза подряд, он взял меня на Лонг-Айленд и научил управлять двухместным яликом – то был высший пилотаж.

Я не склонен к хвастовству, и, надеюсь, вы мне поверите, когда я без ложной скромности скажу, что обладаю врожденным даром ходить под парусом. Нет, правда, я нисколько не преувеличиваю. Помню, как-то в субботу, сидя на перевернутой лодке, Билл сказал, что у меня есть шанс попасть на Олимпийские игры.

Зная, что я всегда держусь в стороне от других детей, он выбрал для меня наиболее подходящий вид спорта, и каждый уик-энд мы с ним тренировались до седьмого пота. Но когда мне исполнилось шестнадцать, я стал безразличен ко всему, разочаровавшись в жизни, а поскольку сорвать зло было не на ком, бросил заниматься спортом. Сказал Биллу, что не собираюсь больше ходить под парусом. Я был наивен и бессердечен, считая, что выражение досады на лице приемного отца означало мою победу над ним. Сотню раз потом мне хотелось взять свои слова обратно, но я не был достаточно умен, чтобы понять: молить о прощении – знак силы, а не слабости. А теперь уже ничего не исправишь.

И вот прошли годы. Вновь глядя на озеро с подъездной аллеи, я понял, зачем вернулся сюда. Билл был мертв, но мне хотелось поговорить с ним.

Я подошел к старому дому. На лужайках стояли шатры для угощения простой публики, а входные двери были отгорожены канатами: только члены комитета и высокопоставленные гости с особыми пропусками могли пройти мимо охранников. Попасть внутрь было крайне затруднительно даже для хорошо обученного агента, но не для человека, проведшего в этом доме детство.

Позади хозяйственных построек я обнаружил открытую дверь в помещение для садовников. Я быстро прошел через нее и оказался в похожем на пещеру гараже.

На его дальней стене я дотянулся до полок с инструментами и нажал на спрятанную под ними кнопку. Целая секция полок со скрипом отошла в сторону, открыв ведущий в дом подземный ход. Он был выстроен отцом Билла якобы для того, чтобы иметь доступ в гараж зимой, а на самом деле совсем для других целей.

Если верить старой экономке, бравый полковник, завоевав Европу в составе Шестой армии и вернувшись домой, открыл новую кампанию – против горничных. Отец Билла учредил штаб на кушетке в своем кабинете, откуда хорошо просматривалась подъездная аллея. Это давало его очередной пассии достаточно времени, чтобы одеться и через потайной ход убраться в гараж еще до того, как законная супруга успевала войти. Экономка любила говорить, что эта тактика была настолько удачна, что ее хозяину следовало присвоить звание генерала.

Пройдя немного потайным ходом, я остановился и прислушался, не доносятся ли из кабинета какие-нибудь звуки. Все было тихо. Я повернул ручку и вошел в дверь, скрытую в отделанной под старину панельной обшивке.

У Грейс случился бы сердечный приступ, узнай она, что ее бесценный английский антиквариат и версальский паркет заменены на диваны, обшитые клетчатой тканью, и тартановый[10] ковер. Над приобретенным в каком-то замке древним камином, где некогда висела чудесная картина Каналетто, теперь красовался портрет нынешнего владельца дома в кругу его близких. Все члены семейства напряженно вглядывались в какую-то отдаленную точку, словно только что открыли Новый Свет. Для полного совершенства оставалось лишь нарисовать эту картину на угольно-черном фоне.

Под бдительными взорами членов семейства я пересек комнату и, открыв дверь, очутился в холле. Я услышал голоса – все великие и добродетельные собирались в гостиной для официальных приемов. Двое горилл у входной двери стояли ко мне спиной, поэтому не видели, как я поднялся по ступенькам. И тут на меня нахлынули воспоминания.

Рейдер не дал своему дизайнеру особенно развернуться на втором этаже, поэтому минувшие годы словно бы вдруг куда-то исчезли, и я вновь вернулся в пору своего детства. Кажется, я говорил, что этот дом был, наверное, самым тихим из всех, что я знал. Я прошел по красивому коридору и открыл дверь, ведущую в северную часть особняка.

Планировка комнат не изменилась. Я почти физически ощущал груз прошлого, глядя на большую гостиную, ванную, гардеробные и спальню, выходящую окнами на лес. В доме была еще дюжина таких же анфилад, но этой семья рейдера, по-видимому, не пользовалась.

Я молча стоял несколько долгих минут, погрузившись в воспоминания, а потом взгромоздился на кровать. Напротив был подоконник, куда садился Билл всякий раз, когда приходил поговорить со мной. Его лицо обрамляли темно-пунцовые буки из виднеющегося в окне леса. Фокус моего зрения расплылся, и, клянусь, я вновь увидел его как наяву.

Мысленно я сказал приемному отцу все те слова, которые не смог произнести, когда он был жив: в первую очередь поблагодарил за то, что он заботился обо мне, хотя у него не было передо мной никаких кровных или дружеских обязательств. Если небо существует, сказал я ему, там должно найтись место человеку, сделавшему так много для чужого ребенка. Я признался: если во мне есть что-то хорошее, то этим я обязан ему, а все дурное принадлежит исключительно мне самому. Сказал, что никогда не забуду его и что я мечтаю вновь пройти с ним под парусом, чтобы он мог гордиться мной. Я попросил у Билла прощения за то, что так и не стал для него сыном, которого он страстно желал иметь. Потом я сидел какое-то время неподвижно.

Если бы в этот момент кто-то вошел и увидел меня со склоненной головой, он подумал бы, что я молюсь. Наверное, я долго оставался в этой комнате, ибо в конце концов услышал звук скрипки. Две сотни долларов давали право не только участвовать в званом обеде, но и послушать камерный ансамбль. По-видимому, гости уже потянулись к угощению, поданному в шатрах. Я встал, бросил последний взгляд на свое прошлое и направился к двери.

Глава 28

Я поднялся по ступенькам и был уже на середине холла, в двадцати футах от входной двери и свободы, когда услышал женский голос:

– Скотт?… Скотт Мердок? Это ты?

Голос был знакомым, но я не хотел оборачиваться и продолжал идти к выходу. Еще несколько шагов, и я окажусь в безопасности, смешаюсь с толпой, собравшейся у дверей. Осталось четыре шага. Три…

И тут чья-то рука схватила меня за локоть и заставила остановиться.

– Скотт, ты меня слышишь?

Я обернулся и сразу узнал ее. К платью была приколота пурпурная розочка, значок члена комитета, и я сообразил, что должен был предвидеть: эта женщина всегда любила сады и непременно будет здесь. Именно это общее увлечение в свое время и сблизило их с Грейс.

– А, здравствуйте, миссис Коркоран, – сказал я, стараясь изобразить на лице улыбку.

Она была матерью Декстера – того самого подонка, с которым мы вместе играли в сквош, и мне довелось вытерпеть не одно мероприятие по укреплению командного духа, проходившее в ее доме.

– Не могу поверить своим глазам! Что ты здесь делаешь, Скотт?

– Да просто смотрю… Вспоминаю былые времена.

Ее глаза остановились на моем пиджаке и не нашли там бейджик с именем, который давал бы мне право на вход. Миссис Коркоран, по-видимому, страшно хотелось спросить, как, черт возьми, я прошел мимо охранников, но все-таки она решила не поднимать этот вопрос.

– Пойдем на обед, – предложила дамочка, беря меня под руку. – Мы обо всем поговорим, и я представлю тебя владельцу дома. Восхитительный человек! – Ее голос заговорщически понизился: – Знает о рынках абсолютно все.

Но я не сдвинулся с места и сказал с ноткой раздражения в голосе:

– Нет, спасибо, миссис Коркоран, я как раз собирался уходить. Я уже посмотрел здесь все, что хотел.

Миссис Коркоран взглянула на меня и, наверное, поняла, что этот визит для меня по-настоящему важен. Она улыбнулась:

– Ты прав, Скотт. Это было глупо с моей стороны. И забудь про хозяина. Если честно, он ужасный человек. А жена еще хуже: мнит себя декоратором.

Ее смех всегда был резким, как будто ломалось стекло, и он ничуть не изменился за эти годы.

Отступив назад, миссис Коркоран оглядела меня с ног до головы:

– Ты выглядишь хорошо, Скотт. Прожитые годы пошли тебе на пользу.

– Вы тоже, – сказал я в ответ, покачивая головой в фальшивом удивлении. – Почти не изменились.

И сам поразился: неужели я и впрямь несу всю эту муть? Но моя собеседница радостно кивнула – лесть и иллюзии были составными частями воздуха, которым она дышала.

Мы продолжали смотреть друг на друга, испытывая взаимную неловкость: ни один из нас не знал, что еще сказать.

– Как поживает Декстер? – спросил я просто приличия ради.

Тень замешательства появилась на туго натянутой коже ее лица.

– Странно… Грейс сказала мне, что написала тебе об этом.

Я не знал, что моя собеседница имела в виду.

– Я не общался с Грейс долгие годы. О чем она должна была написать мне?

– В этом была вся Грейс. – Миссис Коркоран попыталась изобразить на лице улыбку. – Равнодушная ко всему, что не касалось лично ее. Декстер умер, Скотт.

В первое мгновение я был в полном замешательстве: Декстер был сильным, здоровым парнем, вечно глумился над людьми… И вдруг – умер? Это не укладывалось в голове. Поскольку я всегда держался особняком и ни с кем не общался, а его не любили, остальные члены команды постоянно норовили объединить нас в пару. Так что мне больше, чем кому-либо другому, пришлось испытать на себе все его закидоны: швыряния ракетки и ядовитые насмешки.

Мать Декстера следила за моим лицом. Хорошо еще, что не пришлось притворяться: я действительно был ошеломлен. Она же пыталась сдержать слезы, а это было нелегко, если учесть, сколько кожи срезали ей пластические хирурги за эти годы.

– Я просила Грейс передать это тебе, потому что знала, как крепко вы дружили. Декстер говорил, что ты частенько приходил к нему за советом.

Неужели он это говорил? Да Коркоран был последним человеком на земле, к кому я бы обратился за советом. Господи Исусе!

– Теперь уже мы можем быть откровенны друг с другом, да, Скотт? Ты ведь не очень ладил с остальными детьми? Декстер говорил, что именно поэтому он охотно соглашался быть твоим партнером: не хотел, чтобы ты чувствовал себя изгоем. Он всегда был таким деликатным и заботливым.

Я кивнул в знак согласия и подтвердил:

– Да, но эту сторону личности Декстера знали немногие. – Что мне еще оставалось делать? Господи, ведь он же был ее единственным ребенком! – А что с ним случилось?

– Он утонул, купаясь ночью один вблизи пляжного домика.

Я знал этот участок берега: там было опасно плавать даже при свете дня. Никто в здравом уме не полез бы туда ночью. Из памяти выплыли фрагменты того, что я слышал о Коркоране: его исключили за неуспеваемость с юридического факультета, он постоянно безобразничал в пьяном виде, проходил курс реабилитации в клинике штата Юта.

– Конечно, нашлись негодяи, которые злословили о Декстере, ходили всякие слухи, – пояснила его мать, – но коронер и полицейский сошлись во мнении, что это был несчастный случай.

Тут мне вспомнилось, что дед Коркорана был видным юристом, заседал в Верховном суде, так что, скорее всего, скандал попросту замяли. Если в пляжном домике и нашли какую-то записку, то наверняка потихоньку передали родителям, а они ее уничтожили.

Хотя немало моих ровесников уже ушли из жизни, но это не дало мне необходимого иммунитета. Всегда думал, что и я вскоре попаду в скорбный список, но Коркоран, этот тупой сукин сын, оказался первым моим одноклассником, покинувшим сей мир. Видимо, я даже побледнел.

– У тебя лицо совсем белое, – сказала мать Декстера, касаясь моей руки, чтобы успокоить меня. – Наверное, не надо было говорить так в лоб, но, Скотт, я даже не знаю, как правильно…

Миссис Коркоран сглотнула комок, подступивший к горлу. Мне показалось, что она сейчас расплачется, но мать Декстера, к счастью, сдержалась и взяла себя в руки.

– А как ты? – поинтересовалась она. – Твой бизнес по-прежнему связан с искусством?

Надо же, миссис Коркоран вспомнила ту легенду, что я создал для друзей и родных, когда поступил на работу в «Дивизию». Поскольку никто не должен был знать о существовании этого управления, я много месяцев выдумывал историю для своего прикрытия, пока директор окончательно не уволил меня с предыдущего места службы.

Явившись однажды без предупреждения в Авалон, я объявил Биллу и Грейс, что по горло сыт исследованиями, которыми занимался в РЭНД, да и сама психология мне надоела до чертиков. Я объяснил приемным родителям: самое важное, что они вложили в меня, – интерес к искусству, поэтому я ухожу из РЭНД и буду заниматься бизнесом, связанным с европейской живописью начала двадцатого века. Жить буду в Берлине.

Мне казалось, что легенда эта достаточно хороша: она позволяла мне путешествовать по всей Европе, занимаясь своей настоящей работой, и в то же время давала повод разорвать связи со всеми знакомыми из прежней жизни. А потом меня забудут окончательно. Версия действительно оказалась вполне достоверной, если через много лет приятельница покойной Грейс задала мне подобный вопрос.

Я улыбнулся:

– Да, по-прежнему гоняюсь за картинами, чтобы свести концы с концами.

Она критически оценила мой кашемировый свитер и дорогие кожаные туфли. Я понял свою ошибку: из уважения к памяти Билла чересчур принарядился для этого вечера.

– Подозреваю, что твои дела обстоят совсем не так плохо, – произнесла миссис Коркоран, прищурившись.

Я не хотел, чтобы она думала, будто мой выдуманный бизнес идет успешно, – тогда люди станут интересоваться, почему ничего о нем не слышали. Поэтому мне пришлось пойти на крайние меры – сказать правду.

– Мне повезло, – объявил я. – Может быть, вы уже слышали: Грейс завещала мне кое-какие деньги.

Миссис Коркоран помолчала немного и мягко сказала:

– Я бы поставила на кон все свое состояние, что Грейс этого не сделает.

– Да, Грейс иногда держалась отчужденно, но в глубине души она, наверное, испытывала ко мне какие-то чувства.

– Я бы сказала, сознавала свои обязанности, – ядовито заметила моя собеседница. – Оба они уже мертвы, так что сейчас это, пожалуй, уже не имеет значения, но Грейс никогда не хотела, чтобы ты жил с ними, с самого начала.

Какие бы трудности я ни испытывал в общении с приемной матерью, однако никогда не ожидал, что услышу столь резкую формулировку. Я подумал, уж не преувеличивает ли миссис Коркоран. На моем лице, по-видимому, отразилось сомнение.

– Не смотри на меня так, Скотт. Я сама слышала, как Грейс сказала это примерно через неделю после твоего приезда. Мы пили кофе вон там. – Она показала на лужайку возле озера. – Билл, Грейс и я наблюдали, как ты гуляешь с няней у края воды, разглядывая лебедей.

Как ни мал я тогда был, но это запомнил: раньше я никогда не видел таких птиц, и мне казалось, что в мире нет ничего красивее их.

– Билл не отрывал от тебя глаз, – продолжала миссис Коркоран. – По правде сказать, я никогда не видела у мужчины такой любви к ребенку. Грейс это тоже заметила. Какое-то время она наблюдала за мужем, а потом очень тихо произнесла: «Я передумала, Билл. Мальчик нам не нужен». Он повернулся к ней и возразил: «Ты не права. Это именно то, что нам необходимо: ребенок, а лучше несколько, чтобы вдохнуть какую-то жизнь в это место». Билл сказал это с такой решимостью, что вроде бы закрыл тему раз и навсегда, но Грейс гнула свою линию и не думала сдаваться. По-видимому, у них было всего несколько дней, чтобы дать ответ, будут они брать тебя в свою семью или нет.

Миссис Коркоран сделала паузу, чтобы посмотреть на мою реакцию. Интересно, чего она ожидала: разве есть на свете такой человек, который не хотел бы знать наверняка, что родители его любят?

– Да, Грейс была опытной покупательницей, – сказал я. – Хотела вернуть товар до истечения гарантийного срока.

Пожилая женщина рассмеялась:

– Ты неизменно относишься к ситуации с юмором – именно за это я всегда тебя и любила.

Я лишь кивнул в знак согласия. А миссис Коркоран продолжила свой рассказ:

– Как бы то ни было, спор между ними становился все более ожесточенным, пока наконец Грейс не вышла из себя. «Знаешь, в чем твоя проблема, Билл? – спросила она. – Ты по натуре носильщик: увидишь кого-нибудь с багажом и сразу кидаешься на помощь». Грейс заявила мужу, что утром ты уезжаешь обратно, и пошла в дом: мол, нужно проверить, как готовится обед. До конца дня ее больше никто не видел. Билл долго сидел молча, устремив взор на тебя, а потом сказал: «Скотт будет жить в Авалоне, пока не отправится учиться в колледж, а если захочет, то и дольше. Мальчик останется, потому что так решил носильщик. А Грейс придется с этим смириться». Я не знала, что и сказать. Никогда раньше не замечала такой непреклонности в характере Билла, она была ему несвойственна. Затем он повернулся ко мне и произнес очень странные слова. Ты, конечно, со мной согласишься: твоего приемного отца трудно было назвать религиозным человеком. Никогда не слышала, чтобы он завел разговор о Боге, но тогда он признался, что каждую ночь сидит у твоей кроватки, пока ты спишь. «Мне кажется, что Скотт послан нам небесами, – сказал он мне. – Я чувствую себя так, будто избран заботиться о нем. Не знаю, почему я так думаю, но верю, что ему предстоит однажды совершить нечто важное».

И вот сейчас, в этом старом доме, много лет спустя, миссис Коркоран, улыбнувшись, поинтересовалась:

– Ну и как же, Скотт? Билл оказался прав? Ты совершил в жизни что-то выдающееся?

Я улыбнулся в ответ и покачал головой:

– Нет, если не считать важным то, что я нашел несколько утерянных полотен. Но Билл был прекрасным человеком, и очень хорошо, что он так думал.

Тут мы услышали, что кто-то зовет миссис Коркоран с лужайки: возможно, ей надо было произносить речь. Она похлопала меня по руке, собираясь идти.

– Что ж, кто знает? – сказала она. – Ты еще не стар, у тебя есть впереди время. До свидания, Скотт.

Но, увы, времени-то у меня как раз и не было. Мне еще не исполнилось и сорока, но гонка для меня навсегда закончилась. По крайней мере, я так полагал. В ту пору я искренне считал, что у меня все в прошлом.

Глава 29

Сарацин, только что прибыв в Афганистан, быстро продвигался в восточном направлении, держась по возможности малозаселенных долин. Прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как он впервые побывал здесь еще подростком-моджахедом, и каждый день он встречал свидетельства той давней войны против СССР: заброшенные окопы, заржавевший фрагмент пушки, разбомбленная и забытая хижина козопаса…

Он чувствовал себя в относительной безопасности, двигаясь вдоль рек и ручьев, текущих в долинах. Плодородные полосы земли по краям водоемов были засеяны только одной культурой – коноплей, из которой получают марихуану. Высокие, тяжелые от влаги растения давали ему хорошее прикрытие от американских систем наблюдения.

Однако в конце концов Сарацину все же пришлось покинуть долину и взбираться на неприветливые горы Гиндукуша. Он шел по тропинкам, проделанным дровосеками в лесу, которым поросли крутые склоны, рассчитывая, что беспилотные самолеты-наблюдатели зафиксируют вьючных лошадей и примут его за очередного лесоруба-браконьера. Выше границы произрастания лесов каждый вздох давался с трудом, а укрыться было негде. Пришлось идти еще быстрее.

Однажды в конце дня Сарацину показалось, что в отдалении виднеется каменистая осыпь горы, где он сбил свой первый боевой вертолет, но поскольку это случилось очень давно, то полной уверенности у него не было. С трудом поднявшись еще выше, он пересек узкую гряду гор, прошел мимо куч стреляных гильз и контейнеров от ракет гораздо более позднего происхождения.

За годы, минувшие с тех пор, как Сарацин в последний раз видел эту страну, афганцы практически не знали ничего, кроме войны. На смену русским пришли полевые командиры, образовавшие «Северный альянс», их победили талибы во главе с Мохаммедом Омаром, известным также как Мулла Омар. Американцы, охотясь на Усаму бен Ладена, уничтожали талибов, потом опять вернулись полевые командиры, а теперь США в коалиции со своими союзниками стремились помешать возрождению талибана.

Сарацин наткнулся на отслужившие свой срок боеприпасы, и это подсказало ему, что он недалеко от провинции Кунар, которую американцы называли «центральным врагом». Он был уверен, что слышал в ту ночь вертолеты «Апач», ревущие внизу в долине, а затем различил звук военно-транспортного самолета Ас-130, который, как рассказывали, ведет огонь пулями величиной с бутылку из-под кока-колы.

В последующие дни Сарацина останавливали множество раз, в основном патрули войск США и НАТО, еще дважды – какие-то полудикие люди, назвавшиеся антикоалиционной милицией, но он знал, что это те же талибы, только в других тюрбанах. Сарацин всем рассказывал одно и то же: дескать, он набожный ливанский врач, который собирал деньги у себя на родине в мечетях и у частных лиц для медицинской миссии милосердия. Его цель – помощь мусульманам в отдаленных регионах, там, где непрекращающиеся войны разрушили инфраструктуру, больницы отсутствуют, а врачи покинули страну.

Сарацин говорил, что якобы отправил свой груз теплоходом из Бейрута в Карачи, а сам вылетел, чтобы встретить его, купил грузовик, который пригнали в Афганистан из Пакистана, и на базаре Шаддле, крупнейшем в мире рынке по продаже опиума, обменял грузовик на пони. Все это было правдой, у него даже имелась дешевая цифровая камера, на которой можно было в случае чего демонстрировать фотографии: как он ухаживает в разрушенных деревнях за больными и детьми после прививок.

Эти меры предосторожности полностью себя оправдывали, да и то обстоятельство, что его караван всякий раз обыскивали и находили лишь разнообразные медицинские принадлежности, также играло Сарацину на руку. Правда, лист толстого армированного стекла и несколько мешков негашеной извести изредка вызывали вопросы. Тогда он объяснял, что стекло служит легко стерилизуемой поверхностью для смешивания ингредиентов лекарств, а известь необходима для уничтожения тампонов и перевязочных материалов, используемых при лечении всевозможных заболеваний, от гангрены до кори.

Никому ни разу не пришло в голову пошарить в глубине маленького седельного вьюка, где лежали одежда и запасные сандалии. На дне его были спрятаны складной шлем с прозрачной гибкой лицевой пластиной, коробка одноразовых стерильных масок, черный костюм биозащиты, резиновые сапоги, перчатки с кевларовой подкладкой и катушки со специальной лентой, чтобы герметично закрыть все места соединений в его экипировке, от шлема до обуви. Если бы это снаряжение обнаружили, Сарацин сказал бы, что у копытных животных, включая козлов и верблюдов, в природных условиях встречается сибирская язва, а в его планы не входит умереть на работе. Для пущего доказательства он продемонстрировал бы флаконы с антибиотиками, украденные из больницы, в которой он работал в Ливане, – стандартные медикаменты для лечения инфекционных болезней. Но люди, которых он встречал, были профессиональными военными или партизанами – они искали исключительно оружие и взрывчатые вещества.

Сарацин откровенно врал, лишь когда его спрашивали, куда он направляется. Тогда он пожимал плечами и, указывая на свои пожитки говорил, что у него нет даже карты.

– Я еду, куда ведет меня Аллах.

Однако карта у него была – в голове: Сарацин точно знал, куда держит путь.

Трижды в разных местах натовские военные после обыска помогали снова погрузить его снаряжение на пони. Самым трудным было поднять и прикрепить мощные аккумуляторы грузовых автомобилей к четырем животным, идущим сзади. Военные улыбались, видя изобретательность доктора: батареи использовались для зарядки маленьких охлаждаемых контейнеров. Внутри их имелись полочки с крошечными стеклянными флаконами: вакцины против полиомиелита, дифтерита и коклюша – врач пояснял, что все это предназначалось для прививок детям. Однако там была также спрятана пара флаконов, содержащих совсем другую субстанцию. От прочих они отличались только дополнительным нулем на номере партии товара.

В то время считалось, что на планете существуют лишь два образца вирусов оспы. Они хранились для исследовательских целей: один – в фактически недоступной морозильной установке в Центре по контролю и профилактике заболеваний в Атланте, другой – на русском режимном объекте «Вектор» в Сибири. Однако был и третий образец, и о нем не знал никто, кроме Сарацина. Он содержался в тех двух стеклянных флаконах, которые в числе прочего имущества тащил на спине его выносливый вьючный пони, пробираясь по горам Гиндукуша.

Самое интересное, что наш герой не украл этот вирус, не купил его у недовольного властями русского ученого, не получил в стране-изгое, подобной Северной Корее, проводившей собственные незаконные исследования. Сарацин сам синтезировал этот вирус. И не где-нибудь в лаборатории, а у себя в гараже.

Глава 30

Без Интернета он никогда бы этого не сделал.

После долгих и безуспешных поисков каких-либо следов Сарацина я наконец обнаружил, что через несколько лет после окончания медицинского факультета он нашел работу в Эль-Мине, древнем городе на севере Ливана.

Сарацин по ночам дежурил в отделении неотложной помощи при местной больнице. То была тяжелая, изнурительная работа: катастрофически не хватало оборудования и персонала. Несмотря на хроническую усталость, саудовец каждую свободную минуту, сохраняя строгую конспирацию, посвящал тому, что считал главным делом своей жизни, – джихаду против дальнего врага.

Пока прочие воины Аллаха проводили время в засекреченных учебных лагерях Пакистана или строили планы получения американской визы, Сарацин читал все, что ему удавалось разыскать об оружии массового поражения. И лишь Интернет обеспечил доктору, работавшему в старой больнице городка, о котором мало кто слышал, свободный доступ к новейшим мировым исследованиям, посвященным самым эффективным биологическим убийцам.

Одним из непредвиденных, но крайне негативных последствий, которые ЦРУ образно назвало отдачей при выстреле, было то, что Всемирная паутина открыла ящик Пандоры, где таились самые зловещие возможности.

Будучи подростком, Сарацин не так часто, как дети на Западе, имел дело с компьютерами, но и того, что он знал, оказалось достаточно: используя хорошую прокси-программу, он сумел вести беспрестанный поиск, соблюдая полную анонимность.

В течение многих месяцев, призвав на помощь все свои знания медицины и биологии, он упорно искал, сконцентрировавшись на наиболее достижимых, с его точки зрения, средствах ведения биологической войны: на возбудителях сибирской язвы и чумной пневмонии, на рицине, зарине, табуне и зомане – все они могли вызвать многочисленные смерти и посеять всеобщую панику. Однако у большинства этих веществ и вирусов имелись серьезные недостатки, и, в очередной раз придя к выводу, что это не то, что ему нужно, Сарацин продолжал поиски дальше.

Разочарованный неудачами, борясь с накатывающими волнами отчаяния, он изучал сибирскую язву: ее возбудители были доступны в естественном виде, широко распространены на Ближнем Востоке, включая Ливан. Однако бактерии необходимо было «вооружить». И тут наш герой узнал об удивительном открытии, изменившем саму природу мира, в котором мы живем.

Странно, что этого почти никто не заметил.

В электронной версии ежемесячного журнала «Вестник вирусологии» – в бумажном виде это издание было почти недоступно – Сарацин прочел отчет об эксперименте, проведенном в лаборатории где-то на севере штата Нью-Йорк. Впервые в истории жизненная форма была создана исключительно из имеющихся в продаже химикатов, стоивших всего несколько сот долларов. Уже близился вечер, и Сарацин едва ли не в первый раз в жизни забыл преклонить колени для аль-магриба, закатной молитвы. С возрастающим изумлением он прочитал, что ученые успешно воссоздали с нуля вирус полиомиелита.

В статье говорилось, что целью исследователей было предупредить американское правительство: террористы способны синтезировать биологическое оружие, даже не располагая природным вирусом. Спасибо за подсказку: нашелся по крайней мере один террорист, которому это не приходило в голову, пока он не прочитал об их исследовании. Уж не знаю, удивит это кого-нибудь из моих читателей или нет (все зависит от степени вашего цинизма), но организация, которая финансировала эту программу, выделив грант на триста тысяч долларов, называется Пентагон.

Однако Сарацин был уверен, что этот потрясающий успех не имел никакого отношения к Министерству обороны США и не являлся заслугой нью-йоркских ученых – они служили всего лишь инструментами. То была воля Аллаха: кто-то синтезировал вирус полиомиелита и открыл дорогу ему, Сарацину. Он в свою очередь создаст с нуля возбудитель оспы, то самый святой Грааль, заполучить который издавна мечтали террористы. Вирус этого заболевания крайне заразен, а передается инфекция простейшим способом – воздушно-капельным путем. Вот почему оспа стала самым могущественным убийцей в истории планеты.

В последующие недели Сарацин узнал, что исследователи, пользуясь находящимся в свободном доступе геноме вируса полиомиелита – его генетической картой, – купили то, что называется «парами оснований нуклеиновой кислоты», у одной из многочисленных компаний, продающих материалы для индустрии биотехнологий. Эти пары оснований стоили фантастически дешево – десять центов за штуку. Если верить отчету на форуме в Интернете (вокруг этих психов-биологов разгорелась целая дискуссия), пары оснований можно было без проблем заказать по электронной почте. Саудовец прочитал также, что, поскольку онлайновая система торговой компании была полностью автоматизирована, подтверждения имени пользователя не требуется. Более того, никто не станет спрашивать, для каких целей покупается биологический материал.

Когда нью-йоркская лаборатория приобрела целый квартал зданий, ученые потратили год, переоборудуя их под свои нужды, а потом весьма умело (и не делая из этого тайны) объединили их вместе. Сарацин, сам будучи врачом и имея под рукой десяток учебников по молекулярной биологии, вскоре достаточно хорошо понял механику процесса. И подумал: а ведь то, что можно сделать в лаборатории на севере штата Нью-Йорк, вполне реально продублировать в гараже города Эль-Мины, если только удастся выяснить одну важную деталь.

Он где-то читал об этом раньше и теперь начал поиски. Проведя два часа в Интернете, саудовец обнаружил то, что искал, – геном вируса оспы. Когда-то один из наиболее тщательно охраняемых секретов в мире – полная химическая и генетическая карта этого вируса – стал жертвой настоящего взрыва знаний, возникшего вследствие распространения по всему миру серьезных научных работ через Интернет. Сторожей больше не было, и потенциально смертельная информация постоянно просачивалась наружу. Чтобы обнаружить сведения о геноме, Сарацину потребовалось два часа, но, будь у нашего героя больше опыта поисков в Интернете, он мог бы узнать все необходимое на десятке биологических и исследовательских сайтов, потратив на это в два раза меньше времени. Я знаю это наверняка, потому что проделал подобное сам.

Из статьи в журнале «Вестник вирусологии» Сарацин узнал, что вирус полиомиелита имеет семь тысяч семьсот сорок одну пару оснований, или символов, в своем геноме. Он увидел, что оспа имеет сто восемьдесят пять тысяч пятьсот семьдесят восемь символов, что значительно увеличивает трудности воссоздания этого генома. Однако Сарацин, находясь во всеоружии знаний и пребывая на гребне оптимизма, не мог позволить, чтобы каких-то сто семьдесят восемь тысяч лишних символов отпугнули его.

Он решил, что первым делом необходимо обезопасить себя: оспа – безжалостный смертельный недуг. Почти наверняка где-то в сложном процессе синтеза этого вируса он допустит ошибку, возможно даже не одну. Он узнает, что подвергся воздействию вируса, только когда начнется лихорадка, а затем вскоре появятся наполненные жидкостью волдыри. Тогда с ним все будет кончено: средство от этого вируса пока не найдено.

Ему необходимо отыскать вакцину. Именно для этого Сарацин взял шестинедельный отпуск. Он сказал главному врачу больницы, что якобы отправится в Бейрут, а оттуда – в Каир, навестить друзей. Однако на самом деле сел на автобус, отходящий рано утром в Дамаск. Там он некоторое время прожил под видом бродяги на автостоянке Института передовых методов медицины, а затем, дождавшись удобного момента, убил Тласса, выкрал вакцину и, привив ее себе, пересек границу в обратном направлении, вернувшись в Ливан.

Пять дней Сарацин провел в гостиничном номере, сражаясь с жуткой лихорадкой, которая началась после того, как он ввел себе огромную дозу вакцины. Когда жар спал и на его руке образовались красноречивый рубец и корка, он вернулся в Эль-Мину. Хотя внешне ничего вроде бы не изменилось, его жизнь вступила в совершенно новую фазу: он был готов приступить к непосредственному осуществлению задуманного, а для этого следовало отправиться в путешествие.

Глава 31

Первым делом Сарацин занялся герметизацией гаража, располагавшегося под его маленькой квартиркой, задумав превратить гараж в импровизированную биологическую лабораторию.

Немалым подспорьем в работе было то, что он имел под рукой хороший образец. Хотя все остальное в больнице Эль-Мины буквально разваливалось, там имелись изолятор на две палаты и лаборатория при нем. Поскольку сибирская язва была распространена в данной местности, больница смогла воспользоваться программой Всемирной организации здравоохранения, которая помогала развивающимся странам бороться с этим заболеванием. И хотя в медицинском учреждении отсутствовало самое элементарное оборудование, необходимое для спасения человеческих жизней, в Женеве выделили приличную сумму на эту маленькую лабораторию, предназначенную для изучения сибирской язвы.

Насколько было известно Сарацину, изолятор за десять лет использовался только однажды, а потом его превратили в кладовую, где хранили всякий хлам. Тем не менее он стал превосходной основой для его собственной лаборатории, здесь же нашлась половина необходимого для опытов оборудования – инкубаторы, микроскоп, чашки для культивирования, пипетки, стерилизационные шкафы и многое другое. Никто даже не заметил их отсутствия.

В течение следующей недели с помощью все того же Интернета Сарацин составил список из шестидесяти с лишним биотехнологических компаний по всему миру: его интересовали фирмы, которые предоставляли материалы для ДНК, имеющей меньше семидесяти символов, не запрашивая подтверждения имени покупателя и какой-либо другой информации.

Помнится, впервые услышав об этом, я даже не поверил, что подобное возможно. Но, к собственному ужасу, зайдя в Интернет, убедился во всем сам.

Однако, прежде чем заказывать ДНК, Сарацину требовалось раздобыть два генных синтезатора, устройства величиной с компьютерный принтер, без которых осуществить процесс было в принципе невозможно. На это ушел всего час. Благодаря головокружительному прогрессу в индустрии биотехнологий рынок был просто наводнен оборудованием, может, не самым лучшим и современным, но зато продающимся с огромными скидками.

Наш герой быстро нашел два синтезатора в превосходном состоянии. В сумме они стоили меньше пяти тысяч долларов, и Сарацин возблагодарил судьбу за то, что труд врача хорошо оплачивался, а он всегда вел скромную жизнь. Саудовец вполне мог выделить такую сумму из своих сбережений, и – что для него было еще более важно – продавцы не выказывали никакого интереса к покупателю: все, что им было нужно, – номер действующей кредитки. Анонимный денежный перевод с карты «Вестерн юнион» их вполне устраивал.

Он начал работу в тот день, когда был доставлен второй синтезатор. Бродя по Интернету и добавляя новые сведения к уже имеющейся обширной «библиотеке» по вирусам и биологии, Сарацин просмотрел последнюю электронную версию журнала «Сайенс», одного из самых авторитетных научных изданий. И обнаружил там статью, посвященную исследователю, только что синтезировавшему организм с тремястами тысячами символов. Через короткое время на основе собственных опытов саудовец пришел к выводу, что сто восемьдесят пять тысяч символов – это уже вчерашний день. Генная инженерия развивалась просто невероятными темпами!

Читая статью, наш герой уже знал, что синтезировать вирус оспы в обозримом будущем вполне реально – разумеется, если судьба будет к нему благосклонна. В тот вечер Сарацин молился допоздна: он брал на себя большую ответственность и просил Аллаха помочь ему в этом благородном начинании.

Шесть месяцев спустя, пробуя отдельные фрагменты генома в различных комбинациях, возвращаясь на прежние позиции, исследуя и накапливая информацию, Сарацин выполнил поставленную задачу. Для этого он использовал не только свои знания, но и дешевое оборудование, которого в импровизированной лаборатории появлялось все больше.

Пустив в ход все свои способности, Сарацин буквально по одной молекуле воссоздал вирус оспы, совершенно идентичный его природному эквиваленту. Это показывали все проведенные саудовцем тесты.

На протяжении нескольких тысяч лет, за которые вирус перешел из какой-то другой жизненной формы в человека, существовали две разновидности оспы: Variola minor, часто называемая «белой оспой» (она редко имеет смертельный исход), и ее старшая сестра – Variola major, страшная болезнь, опустошавшая нашу планету с незапамятных времен. Именно этот вирус с уровнем смертности в тридцать процентов и синтезировал Сарацин. Однако внутри Variola major существовало множество различных штаммов, и некоторые из них были более смертоносными, чем остальные.

Зная все это, саудовец начал очищать свой вирус и подвергать его различным воздействиям. Есть один испытанный метод заставить вирус время от времени мутировать – попытаться, как это называют между собой микробиологи, «поджарить» его, словно цыпленка, разогрев, насколько это возможно, и превратив в высокоактивный штамм.

Удостоверившись в смертоносности этого штамма, Сарацин стал изменять его генетическую структуру. Это была самая простая, но при этом и наиболее опасная часть всего процесса. А также самая важная…

С тех пор как природная форма вируса оспы была стерта с лица земли, в распоряжении Всемирной организации здравоохранения оказался огромный запас доз вакцины. Через несколько лет, когда мир проникся убеждением, что вирус не возникнет снова, это резервное хранилище было уничтожено. И хотя огромное количество людей, в первую очередь детей, в странах Запада регулярно прививалось против оспы, Сарацин знал, что вакцина через пять лет постепенно теряет свою силу, поэтому фактически никто на планете не обладает иммунитетом.

Все складывалось для него идеально, но одна проблема все же существовала. Америка, цель его атаки, чрезвычайно опасаясь биологических террористов после событий 11 сентября 2001 года, решила произвести про запас триста миллионов доз вакцины, по одной на каждого своего жителя. Впервые прочитав об этом, Сарацин впал в отчаяние. Целую ночь он изучал историю вакцинации и узнал, что до двадцати процентов населения все же останутся незащищенными. Организм многих людей не принимает вакцину, ее нельзя прививать беременным женщинам, новорожденным детям, старикам и тем, у кого снижен иммунитет.

Но даже с учетом всего этого известие о существовании запаса вакцины стало для него шоком: после долгой бессонной ночи, уже ближе к рассвету, Сарацин пришел к выводу, что придется отказаться от своего плана и искать другое оружие. Однако очередной взрыв научных достижений, а может быть, и сам Аллах пришли ему на помощь.

Все глубже зарываясь в специальную литературу, Сарацин обнаружил отчет об исследованиях группы австралийских ученых. Работая в одной из лабораторий Канберры, ученые пытались найти способ проконтролировать цикл размножения мышей. Изучая оспу мышей, болезнь, близкую к той, которой подвержены люди, они вносили в вирус ген IL-4 из иммунной системы. И в результате сделали удивительное открытие: такой вирус разрушал любую вакцину, которую вводили мышам, полностью нейтрализуя ее действие.

Добавление всего лишь одного гена превращало вирус в укротителя вакцин! И Сарацин, вновь охваченный надеждой, вступил на зыбкую исследовательскую тропу. На редко посещаемых задворках Интернета, часто руководствуясь лишь случайными ссылками, упомянутыми на посвященных науке форумах, он обнаружил, что многие исследователи во всем мире пытались с разной степенью успеха продублировать полученные в Австралии результаты.

Когда дневной свет хлынул во внешний мир, от которого, словно в коконе, укрылся в своей лаборатории Сарацин, он все еще продолжал работу. Саудовец наткнулся на недавно появившийся на одном из сайтов отчет нескольких голландских ученых, занимающихся проблемами ветеринарии и изучающих коровью оспу. Они решили внести в вирус несколько видоизмененный ген и не только добились успеха, полностью нейтрализовав вакцину, но и сумели затем неоднократно воспроизвести этот процесс.

Сарацин знал, что нужный ему ген легкодоступен – стоит лишь обратиться в те же компании, что снабдили его парами оснований нуклеиновой кислоты. Он тут же сделал заказ, а через два дня раскрыл крошечный пакетик и приступил к опытам.

Наш герой понимал, что большая доза вакцины, которую он ввел себе, не обеспечит защиту, если ему удастся создать вирус оспы, равный по уровню биологическому оружию, – тогда он оказался бы в положении голого человека, попавшего в зону высоких температур. Поэтому, чтобы защитить себя от инфекции, Сарацин выкрал из больницы полностью укомплектованный костюм биозащиты и отправился к морю. Он медленно ехал по дороге вдоль побережья, пока не обнаружил магазинчик для любителей дайвинга. Там он купил четыре резервуара c кислородом, используемые в дыхательных аппаратах для плавания под водой, и регулятор воздуха, загрузил все это в багажник машины и вернулся обратно.

Теперь каждый раз, когда Сарацин собирался приступить к работе по созданию устойчивого к действию вакцины вируса, ему приходилось тратить двадцать минут на то, чтобы надеть костюм биозащиты и подсоединить к нему специально модифицированный дыхательный аппарат. Однако собственно научная часть работы оказалась легкой: во-первых, он за это время здорово поднаторел в биологии, а во-вторых, новый ген содержал всего лишь около трех сотен символов. Так или иначе, не прошло и месяца, как Сарацину удалось внести этот ген в вирус.

Потенциальная катастрофа таилась теперь в двух стеклянных флаконах, маркированных лишним нулем. Сарацин взял их с собой в Афганистан по вполне объяснимой причине: вся его замечательная работа сошла бы на нет, если бы он допустил ошибку и вирус оказался бы недостаточно смертоносным. Ему было хорошо известно, что натуральной оспой болеют только люди; даже наши ближайшие родственники, шимпанзе и другие обезьяны, не подвержены заражению. А стало быть, существовал лишь один-единственный способ удостовериться, что полученный вирус столь же смертоносен, как исходный, и может побороть вакцину, – провести опыты на людях.

Высоко в горах Гиндукуша саудовец рассчитывал найти трех человек для своих ужасных экспериментов.

Оставив далеко позади провинцию Кунар и американские патрули, Сарацин нашел сухое русло реки, которое из-за разрушенной инфраструктуры страны теперь использовалось как дорога. День за днем он шел вдоль этой дороги, осыпаемый пылью от проходящих грузовиков и вездесущих «тойот», пока наконец в одно прекрасное, ослепительно яркое солнечное утро не увидел впереди на фоне неба четырех всадников с автоматами АК-47.

Сарацин провел свой маленький караван немного вперед, повернул вдоль излучины реки и разглядел в отдалении поселение, мало изменившееся со времен Средневековья: дома тут были из глины и камня. На противоположном берегу пересохшей реки у входа в горное ущелье стояло несколько обнесенных высокой оградой зданий, встроенных в скалы.

Британский форт девятнадцатого века теперь служил резиденцией и крепостью для местной власти. Сарацин проехал под остатками моста, взобрался на изрытое ямами щебеночно-асфальтовое покрытие и направился к форту. Половину разрушенной дороги он преодолел пешком, пробираясь сквозь нагромождения огромных валунов, и, оказавшись на другой стороне речного русла, столкнулся лицом к лицу с двумя всадниками.

Они направили автоматы ему в грудь. Сарацин знал: эти люди с радостью нажали бы на курок.

– Кто ты? – спросил старший из двоих – рукоятка его кинжала была отделана золотом.

Сарацин стал было отвечать, но осекся на полуслове: имя, которое значится в его паспорте, не скажет им ничего. Вместо этого он показал рукой на вход в крепость:

– Сделайте милость, передайте ему, что вернулся парень с «Блоупайпом».

Глава 32

За годы, прошедшие с их последней встречи, Мохаммед Абдул-хан стал больше похож на персонажа средневековой картины, чем на современного военачальника.

Кожа его лица и рук своим цветом и морщинами напоминала обработанную фабричным способом юфть. Он носил чапан, длинный традиционный афганский халат из превосходной ткани, и начищенные до блеска сапоги из телячьей шкуры, а в руке держал золотой кинжал – символ власти. Всему этому, впрочем, плохо соответствовали неправдоподобно огромные золотые часы «Ролекс».

Время не было милосердно к старику, как, впрочем, и к любому жителю Афганистана, но он мог похвастаться, в отличие от подавляющего числа своих сверстников, тем, что, по крайней мере, до сих пор жив. Абдул-хану теперь было под семьдесят, он оставался воином-отцом своего клана: его солдаты и гости стояли поодаль, всем своим видом демонстрируя неподдельное почтение, когда он, хромая, шел через мощенный камнем двор своей резиденции. Все недоумевали, кто этот крепкий на вид человек, навстречу которому спешит их повелитель.

Одни предполагали, что это бывший боевой товарищ Абдул-хана, герой-моджахед, другие уверяли, что это врач, якобы прибывший лечить его от какой-то ужасной болезни. Так или иначе, незнакомца удостоили чести, которой все прочие были лишены: великий Абдул-хан обнял этого человека за плечи, лично сопроводив его в богато украшенный зал для приемов.

Эта комната с высоким потолком некогда была кабинетом британского командующего Северо-Западным фронтом и имела вывезенный из Англии камин и возвышение, на котором располагался письменный стол. Все пространство зала для приемов было устлано антикварными коврами, которые могли бы занять достойное место в музее; то здесь, то там лежали шелковые подушки из дворцов Ирана и Китая. В углу источала благовония золотая жаровня, на камине имелось все необходимое для приготовления чая, однако любой гость в первую очередь обращал внимание не на эти экзотические и красивые вещи, а на стену напротив камина.

Абдул-хан наблюдал из-под капюшона за Сарацином, остановившим взгляд на вделанных в стену массивных бетонных блоках. Затем гость перевел глаза на барельеф с перекошенными ужасом лицами и тщетно силящимися высвободиться конечностями двух человек, некогда предавших Абдул-хана: они были навеки запечатлены в таком виде в момент смерти. Глава клана почему-то всегда считал их мальчишками, но теперь Сарацин видел, что это вполне оперившиеся воины, высокие и хорошо вооруженные, что лишь усиливало впечатление.

Сарацин сделал несколько шагов вперед. Годы и дым оставили на блоках налет медового цвета, и его удивило, насколько эти изображения напоминали бронзовые барельефы. Абдул-хан подошел сбоку:

– Тебе нравятся мои скульптуры? Знаешь, как звали предателей?

Сарацин покачал головой. Хотя ему рассказывали эту историю множество раз, он никогда не слышал таких подробностей.

– Немой и Тупой, – сказал военачальник, рассмеявшись. – Так назвал их один парень из ЦРУ, который побывал здесь много лет назад. Теперь эти имена употребляют все.

Сарацин слегка напрягся:

– Люди из ЦРУ часто бывают здесь?

– Случается, – ответил Абдул-хан, пожав плечами. – Им нужна моя поддержка, речь идет о той группировке, которую американцы финансируют в данный момент. – Он подошел к камину. – Я никогда не брал у них деньги, но, должен признать, мне нравится их чувство юмора.

Какой-то старик сидел в темноте, скрестив ноги, его глаза были затянуты пеленой катаракты. Он сделал было движение, чтобы встать и приготовить чай для своего хозяина и его гостя, но Абдул-хан остановил старика и, повернувшись к Сарацину, указал на прислугу и телохранителей, находившихся в комнате:

– Хочешь, чтобы они вышли?

Сарацин кивнул: он действительно предпочитал вести беседу с глазу на глаз.

Абдул-хан улыбнулся:

– Так я и думал. Никто не приезжает в Афганистан со светским визитом.

Когда комната опустела, хозяин стал вычерпывать ложкой чайные листья и перекладывать их в кружку.

– Помнишь, как я угощал тебя чаем в последний раз?

– Да, это было в конце войны, – ответил Сарацин. – Мы сидели вдвоем на кухне.

Лицо Абдул-хана смягчилось: то было хорошее время, исполненное мужества и проникнутое духом товарищества, он любил его вспоминать.

– Я тогда возвращался домой, а ты был в начале гораздо более длинного пути.

Сарацин, ничего не ответив, взял с полки две изящные чашки и придвинул их поближе к огню, чтобы согреть.

– В последний раз, когда я этим интересовался, саудовская королевская династия процветала, сохраняя и свои дворцы, и власть, – мягко заметил хозяин.

– Хотите знать, как долго это продлится? – столь же мягко спросил Сарацин. – Возможно, скоро мы узнаем ответ на этот вопрос: вряд ли наши ближние враги сумеют выжить без помощи дальних.

Они переглянулись.

– Когда я услышал, что ты теперь странствующий врач, – сказал Абдул-хан, – мне стало интересно, насколько ты изменился, оттаяло ли за эти годы твое сердце… Значит, ты по-прежнему считаешь себя воином Аллаха?

– Да, и так будет всегда. Мне потребуются три ненужных человека. Если вы мне поможете, вам наверняка за это воздастся.

– Что значит «ненужных»? О чем ты говоришь?

Сарацин ничего не ответил, лишь повернулся и взглянул на Немого и Тупого.

– Ах вот в чем дело! «Ненужных» в этом смысле.

Абдул-хану требовалось время, чтобы поразмыслить. Он вышел на балкон и выкрикнул несколько приказаний стоящим внизу воинам. Старик не думал о риске, поскольку чувствовал себя в неоплатном долгу: Сарацин в свое время доказал, что готов отдать жизнь за Абдул-хана и его народ. Вскоре хозяин вернулся в зал, чтобы приготовить чай, и поинтересовался:

– Каких пленников ты бы предпочел?

– В идеале? Евреев, – ответил Сарацин.

Абдул-хан посмеялся его шутке.

– Да, конечно. Я справлюсь в местной синагоге.

Сарацин ухмыльнулся в ответ. Оба знали, что в Афганистане вот уже несколько десятилетий евреев днем с огнем не найти: ни одного не осталось с тех пор, как некогда процветавшая община вынуждена была, спасаясь, покинуть страну.

– А если серьезно, – пояснил Сарацин, – то они должны быть молодыми, здоровыми и не мусульманами.

– Скажем, американцы, – продолжил его мысль Абдул-хан. – Но стоит похитить хоть одного из них, и безбрежное горе обрушится на всех нас.

Сарацин кивнул:

– Поскольку мусульмане исключаются, пленники должны быть иностранцами. Я не осмелюсь создавать вам лишнее беспокойство, прося о чем-то большем.

Старик подумал, что это будет не так уж и сложно. Афганистан просто наводнен потенциальными жертвами: сотрудниками гуманитарных и христианских миссий, английскими строительными рабочими, журналистами со всего мира.

Хотя Абдул-хан ничего не сказал вслух, он знал людей, которые похищали заложников, чтобы получить выкуп. Они занимались этим бизнесом долгие годы. То была банда из дюжины братьев, родных и двоюродных, некогда воевавшая под его началом, а теперь обосновавшаяся по другую сторону границы, в Иране. И что особенно важно, братья готовы были умереть за Мохаммеда Абдул-хана, если бы тот попросил их об этом: он когда-то спас жизнь их матери.

– И еще одна важная деталь, – добавил Сарацин. – Пленники не обязательно должны быть мужчинами.

Это вполне устраивало Абдул-хана – так будет гораздо проще. Похитить женщин труднее, зато легче прятать: ни один иностранный военный не осмелится заглянуть под черную паранджу и длинный, до пят, халат.

– Дашь мне три недели? – спросил Абдул-хан.

Сарацин не мог поверить в такую удачу: он был готов ждать и три месяца, если потребуется. Не найдя нужных слов, чтобы выразить свою благодарность, он молча обнял старого воина.

С делами было покончено, и Абдул-хан дернул за шнурок звонка, созывая в комнату свиту. Он не высказал это прямо, но чем меньше времени он проведет наедине с Сарацином, тем легче ему будет потом отрицать свое участие в грядущих событиях.

– А как живешь ты, друг мой? – спросил хозяин, когда дверь отворилась и вошли его охранники. – Благословил ли тебя Аллах женой?

Абдул-хан, чтобы слуги ничего не заподозрили, хотел завязать непринужденный разговор, но, увидев печаль на лице своего гостя, понял, что этот вопрос задавать не следовало.

– Да, благословил, – негромко сказал Сарацин. – Получив диплом врача, я сразу же отправился в сектор Газа, в лагерь беженцев Джебалия. Знал, что именно там люди больше всего нуждаются во мне.

Несколько охранников и слуг заинтересованно переглянулись: возможно, сектор Газа был единственной точкой на карте, по сравнению с которой Афганистан мог показаться безопасным местом.

– Я услышал про сектор Газа от одной женщины, когда изучал медицину в Бейруте. Именно она познакомила меня с теорией о дальнем враге, – пояснил Сарацин. – Приехав туда, я разыскал ее. Через два года мы поженились, а потом…

Рука Сарацина сжалась в кулак, и он горестно пожал плечами – этот простой жест лучше всяких слов сказал о его утрате.

– Как она умерла? – спросил Абдул-хан.

Глаза всех присутствующих были в этот миг устремлены на Сарацина.

– Израильская ракета попала в машину, в которой она ехала.

Наступило продолжительное молчание. Никто не мог добавить к этому ничего нового: все, что они думали об израильтянах, было высказано давным-давно.

– Целью обстрела была она? – нарушил тишину Абдул-хан.

– Сказали, что якобы нет. Случайное попадание. Но сами знаете, как врут эти сионисты.

Абдул-хан кивнул и произнес с благоговением:

– Да упокоится она с миром. Как ее звали? Я буду за нее молиться.

– Амина, под этим именем ее знали многие. Амина Эбади, – сказал Сарацин. – Моя жена, мать моего единственного ребенка.

Глава 33

В тот вечер Сарацин развернул свою импровизированную клинику на веранде домика для гостей. Именно здесь он и стоял двумя днями позже, обрабатывая раздробленную ногу ребенка, когда увидел группу всадников: Абдул-хан со своими телохранителями куда-то выехали.

В крепости и поселении специально распустили слух, что военачальник якобы решил навестить далеко отстоящие одна от другой могилы своих пятерых младших братьев – все они были убиты в различных сражениях. На самом деле Абдул-хан направлялся к границе с Ираном.

Через три недели он вернулся, совершенно обессиленный, жалуясь на острую боль в левой руке, что было лишь поводом разбудить посреди ночи гостящего в его доме врача. Они снова сидели вдвоем и пили чай. Сарацин внимательно выслушал Абдул-хана, велевшего ему уезжать сразу же после утренней молитвы.

Вытащив сделанную методом топографической съемки американскую армейскую карту и наметив маршрут, Абдул-хан сказал, что гостю предстоит трудный путь длиной в четыреста миль. Избегая деревень, следуя по старым тропам моджахедов, ему надо в одиночку совершить путешествие через одну из самых суровых и труднодоступных местностей на земле. Сарацин должен подняться на восемь тысяч футов и на полпути к вершине безымянной, обозначенной только номером горы найти советский наблюдательный пункт, вот уже много лет лежащий в руинах.

Он встретится в этом безлюдном месте с группой мужчин, и там, среди высокогорных пиков, вдали от цивилизации, его молитвы будут услышаны.

– Пленники уже захвачены? – спросил Сарацин, сердце которого воспарило от радости.

– Это случится сегодня вечером. Их предварительно выбрали и за ними некоторое время наблюдали: двое мужчин и женщина. Она беременна.

Глава 34

Сарацин не видел восьмерых братьев-бандитов, которые доставили в условленное место живой товар. Они приехали на старый наблюдательный пункт глубокой ночью в полной тишине: копыта лошадей были обернуты тряпками, чтобы заглушить звук.

Этот странный караван за целую неделю, которая предшествовала его прибытию, не видела ни одна живая душа. На протяжении всех семи суток пути братья делали привалы лишь перед самым рассветом: днем они отсыпались, а ночью скакали, вовсю погоняя лошадей.

Мне известно об этом, потому что через несколько лет после тех страшных событий команда войск специального назначения и агенты ЦРУ тайно пересекли границу с Ираном, взяли приступом укрепленную деревушку и допросили похитителей, как принято говорить в подобных случаях, «с нанесением серьезного ущерба». Думаю, после этого никто из восьмерых разбойников так до конца и не оправился.

Конечно, похитители находились на вершине 792 не так долго, чтобы дать свидетельские показания о том, чем занимался Сарацин. Но я не только читал протоколы допросов, но и, как уже упоминал раньше, знал об этом человеке больше всех на свете. Поэтому я могу без труда рассказать, что случилось в этих горах – местности, которая, несмотря на все молитвы Сарацина, наполнила новым смыслом выражение «забытая богом».

Хотя братья заглушили стук копыт своих лошадей, Сарацин знал: они здесь. Он прибыл сюда за четыре дня до этого и расположился в спальном помещении наблюдательного пункта, вырубленном глубоко в скале. В этой пещере он и проснулся внезапно посреди ночи. Что-то – то ли интуиция, сохранившаяся еще с боевых времен, то ли беспокойное поведение его лошадей – подсказало Сарацину: он здесь уже не один.

Саудовец справедливо предположил, что похитители, явившиеся сюда посреди безлунной ночи и позаботившиеся о том, чтобы даже копыта их лошадей не стучали, не хотели, чтобы он их видел. Поэтому он не встал, чтобы поприветствовать их.

Через полчаса Сарацин услышал шлепанье поводьев, словно лошадь заставляли идти рысью вниз с горы. На всякий случай он выждал еще минут двадцать, а затем выбрался на широкий выступ скалы.

Братья, уже наполовину спустившись с горы, остановились, чтобы напоить лошадей. Кто-то из них обернулся и заметил отблеск фонарика. Они так и не увидели человека, который вскоре станет едва ли не самым разыскиваемым преступником в мире.

Похитители оставили трех пленников, пристегнув их цепями к рым-болтам, которыми когда-то крепилась радиомачта. Сарацин впервые увидел своих жертв скованными по рукам и ногам, с кляпом во рту. Женщина была наполовину закрыта черным халатом – необходимая маскировка в этом безумном путешествии.

Довольный, что пленники надежно пристегнуты, Сарацин подошел к ним и отбросил халат в сторону, чтобы рассмотреть женщину более внимательно. Он увидел, что ее хлопчатобумажная рубашка смята и разорвана, на ширинке джинсов отсутствуют пуговицы. У Сарацина невольно возник вопрос, что с ней случилось за время путешествия: похитившие ее разбойники, может, и являлись благочестивыми мусульманами, но при этом были еще и мужчинами.

Рубаха, вся в лохмотьях, едва прикрывала живот женщины, и Сарацин, будучи врачом, с первого взгляда определил, что она примерно на четвертом месяце беременности. Другого человека, более гуманного и менее фанатичного, это, возможно, и тронуло бы, но только не Сарацина, который видел в пленниках не живых людей, а материал для опытов.

Он обернулся и заметил, что на стальной опоре, к которой когда-то крепились советские полевые бинокли, лежит любезно оставленный ему похитителями пакет с ключами от наручников, а также паспортами и бумажниками пленников.

Несчастные, все еще с кляпами во рту, наблюдали, как он изучает их документы. Женщина – гражданка Италии, двадцати восьми лет, незамужняя, сотрудница гуманитарной христианской миссии «Уорлд вижн». Он догадался, что она была захвачена во время поездки, возможно, ее предали те самые люди, которым она пыталась помочь.

Сарацин открыл ту страничку паспорта женщины, где была фотография.

По ее нынешнему запущенному виду и не скажешь, но на фото она выглядела весьма привлекательной: длинные темные волосы, белозубая улыбка, темно-зеленые глаза. Они неотступно смотрели на него, призывали к милосердию, молили, но Сарацин проигнорировал ее взгляд и повернулся к мужчинам.

Младший оказался японцем. Ему было лет двадцать пять, волосы стояли торчком, мускулистую руку опоясывала татуировка в виде колючей проволоки. Сарацин насмотрелся на поп-культуру в Ливане и, поняв, что этот тип считает себя модным парнем, этаким хиппи, сразу же его невзлюбил. Судя по документам, японец был звукооператором. Принимая во внимание все те опасности, которым он подвергался в Афганистане, и ненасытные запросы круглосуточного канала новостей, журналист, по-видимому, зарабатывал большие деньги, что подтверждали четыре тысячи долларов и два маленьких, сделанных из фольги пакетика кокаина в его бумажнике.

Второй мужчина, самый старший и спокойный из пленников, был голландским инженером. Изучив его паспорт и фотографии в бумажнике, саудовец узнал, что ему исполнилось сорок шесть лет и что он был отцом троих подростков. Судя по визам, голландец делал карьеру, работая в горячих точках: Нигерия, Ирак, Босния, Кувейт, – и всегда благополучно оттуда возвращался.

«Иншалла, на этот раз не повезло», – пришло в голову Сарацину.

Он еще раз осмотрел пленников и, хотя никак не показал этого, остался очень доволен: физически сильные и здоровые – саудовец сразу определил это наметанным взглядом врача. Если его самодельный вирус убьет их, он наверняка уничтожит и любого другого.

И еще одно обстоятельство порадовало Сарацина: с учетом ситуации, в которой они оказались, пленники вели себя относительно спокойно. Очевидно, похитители сказали им, что они стали товаром в банальной финансовой сделке. Если не считать выращивания опиумного мака и конопли, похищение людей с целью извлечения прибыли было единственной растущей и процветающей отраслью экономики в Афганистане. Бандиты в таких случаях всегда говорили своим жертвам: если те будут послушны, им не причинят никакого вреда и освободят, как только заказчики похищения получат выкуп. Правда, пару недель им придется жить в тяжелых условиях, но потом они вернутся в свои удобные номера с кондиционерами. Их наниматели станут на пару-тройку сотен тысяч долларов беднее, зато несколько деревень, где до сих пор нет водопровода, а жители лишены средств к существованию, получат деньги, на которые проживут еще десяток лет.

Сарацин вытащил у пленников изо рта кляпы и бросил каждому по бутылке с водой. Еще не напившись, они уже попытались вступить с ним в беседу. Поскольку английский был единственным языком, который знали все трое, они в первую очередь попробовали общаться на нем. Сарацин пожал плечами, прикидываясь, что не имеет ни малейшего понятия, о чем они говорят. Видя, что ее старания безуспешны, женщина попыталась что-то сказать на урду, государственном языке Пакистана, который она немного освоила, пока работала в этой стране. Затем в ход пошел дари, самый распространенный язык в Афганистане, но произношение у всех троих было таким скверным, а словарный запас столь ограниченным, что, даже если бы Сарацин им и ответил, они вряд ли сумели бы понять друг друга.

Вместо этого он бегло сказал им что-то по-арабски, и теперь настала их очередь прийти в полное замешательство. Казалось, никакой надежды установить контакт не было. Сарацин повернулся и вышел в спальное помещение. Выводя лошадей, он услышал, что пленники тихо беседуют по-английски. Сарацин убедился, что угадал: все трое были уверены, что их похитили ради получения выкупа. Японский хиппи даже предложил потянуть время, чтобы у самолетов, оснащенных системой дальнего радиолокационного обнаружения или другими поисковыми средствами, было больше шансов обнаружить пленников.

Но тут у наблюдавшего за Сарацином голландского инженера возникло подозрение, что этот человек не простой стражник. В его ловких движениях чувствовалась таящаяся внутри сила. Голландец видел нечто подобное у закаленных в боях партизан Косова, самых отпетых людей из всех, кого ему доводилось встречать. Инженеру пришло в голову, что с этим типом шутки плохи.

– Я думаю, надо дать переговорщикам шанс довести игру до конца, – сказал он товарищам по несчастью. – Есть такая голландская пословица: «Если ты сидишь по шею в дерьме, то, по крайней мере, не поднимай волны».

Но развить эту тему инженеру не удалось: Сарацин прикрикнул на них. Хотя никто из троих не владел арабским, они ясно поняли его знак: саудовец провел по рту, словно застегивал молнию. Он нуждался в тишине, и причину этого пленники поняли, когда Сарацин вытащил из седельного вьюка молитвенный коврик. Приближался рассвет, а с ним и первая, утренняя молитва.

Закончив ритуал, Сарацин взял свой АК-47, снял его с предохранителя, перевел в автоматический режим и расстегнул ножные кандалы. Одного за другим он взвалил пленников со скованными руками на спины лошадей. С японцем он обошелся особенно грубо, сильно прижав его руку, раненную во время захвата. Никто даже не попытался оказывать сопротивление.

В первый день путешествие поначалу казалось не особенно трудным, но к ночи трое пленников совсем обессилели и страдали от натертых седлом ссадин. Сарацин приказал спешиться, надел всем троим ножные кандалы и пристегнул их кусками цепи к вбитому в землю стальному штырю. Он стал разводить костер, пока пленники ерзали среди валунов, пытаясь как-то пристроиться, чтобы справить естественные потребности.

Стоя к ним спиной, Сарацин заварил котелок чая, достаточно черного и сладкого, чтобы замаскировать вкус добавленного туда сильнодействующего снотворного, и разлил напиток в три кружки. Весь этот ужасный день он отказывался давать пленникам фляги с водой, несмотря на их просьбы, выраженные мимикой. Измученные жаждой, они долго и с наслаждением пили чай. Сарацин швырнул им одеяла на землю рядом с костром, и через час пленники в наручниках и ножных кандалах погрузились в глубокий и странный сон.

Сарацин приблизился к женщине, которая лежала лицом вниз, разбросав ноги и согнув одну из них в колене, и опустился на землю рядом с ней. Двое мужчин находились в бессознательном состоянии, и он не обращал на них внимания. Сарацин стянул с женщины джинсы с оторванными пуговицами, открыв ее маленькие белые трусики.

Мгновение он смотрел на нее, потом дотронулся до голой ягодицы и медленно провел рукой по ее мягким бедрам. Только в последний момент Сарацин вспомнил, что он врач и человек, посвятивший свою жизнь Аллаху, и заставил себя остановиться. Он отвернулся, тяжело дыша, глядя в освещенную звездами ночь. Пробормотав покаянную молитву, он дал себе несколько минут, чтобы успокоиться, после чего открыл упаковку медикаментов, которую еще раньше вытащил из торбы на вьючной лошади. В ней были тюбик с замораживающим гелем, раздвоенная игла и два оставшихся флакона с противооспенной вакциной, похищенной из Института передовых методов медицины в Сирии.

Еще днем, во время долгого путешествия, Сарацин решил, что женщина лучше всех подходит для того, чтобы проверить, сумеет ли вирус взломать вакцинную защиту, поэтому нужно было ввести ей препарат как можно быстрее. Он сразу отказался от мысли сделать ей прививку в руку, не желая, чтобы пленница заметила след от укола и задалась вопросом, что это значит. Место, где сходятся ягодицы, будет оптимальным для вакцинации, решил он. Итальянка подумает, что стерла кожу седлом.

Если не считать искушения, которому саудовец вновь подвергся, вакцинация прошла без особых трудностей. На следующее утро женщина проснулась, ощущая сильный жар и головную боль, с распухшими ягодицами. Сарацин слышал рассуждения мужчин, решивших, что ее, мол, укусило ночью какое-то насекомое. Потом они повернулись к нему и жестами объяснили, что женщине будет трудно ехать верхом. Сарацин в ответ показал знаками, что это потертость от седла, дал им по полной фляге воды и положил одеяло на седло пленницы, чтобы ей было не так жестко. Он даже помог итальянке забраться на лошадь.

Следующие шесть суток они ехали день и ночь, останавливаясь лишь тогда, когда саудовец совсем выбивался из сил. Сарацин двигался позади своих пленников, используя веревку с завязанными на ней узлами, чтобы лошади и их седоки не засыпали и продолжали двигаться.

Через сутки после прививки жар у женщины начал спадать, и хотя у Сарацина не было возможности узнать это наверняка – снять с пленницы джинсы и проверить, появился ли рубец, – он был уверен, что вакцинация прошла успешно.

Поднимаясь с каждым часом все выше, они ехали долгим извилистым путем, избегая жилищ и направляясь в самую глухую часть Гиндукуша. Несмотря ни на что, пленники не были удивлены, что Сарацин задал столь высокий темп.

В Афганистане и окрестных странах всем известно золотое правило похищения людей с целью выкупа: живой товар должен безостановочно двигаться. Поэтому к концу путешествия пленники были едва живы от усталости. Уже глубокой ночью они подняли голову и увидели заброшенную деревню, такую отдаленную и затерянную в горах, что даже пастух с трудом бы нашел ее.

Но Сарацин знал эту деревню лучше многих других мест на земле.

Глава 35

Оставив пленников в наручниках, Сарацин с оружием наготове стреножил лошадей у въезда в деревню и словно бы вернулся во времена безрассудной юности.

В своей ливанской лаборатории он пришел к выводу, что есть только одно место, достаточно отдаленное, чтобы проводить опыты на людях, – разрушенная деревушка, где он больше года порой останавливался на ночлег, еще когда участвовал в войне с СССР.

Теперь он шел по разбитым улицам – каждое здание было знакомо, черные пятна кострищ будили воспоминания.

– Аллах акбар! – выкрикнул он приветствие по-арабски.

Сарацин не знал, кто здесь сейчас живет: талибы, беженцы из мест, где идут бои, или наркокурьеры, сопровождающие один из бесчисленных караванов с зельем, и не хотел приводить своих пленников, не убедившись, что в деревне никого нет.

– Аллах акбар! Бог велик!

Но единственным ответом ему был шум ветра. Сарацин прекрасно помнил этот непрекращающийся пронизывающий ветер, дующий на огромных пространствах до самого Китая. Убедившись, что он один, саудовец свернул у старой мечети и вошел в дом, где когда-то курил вместе с Мохаммедом Абдул-ханом.

Вокруг Сарацина плясали призраки: он видел, как наяву, бородатые лица моджахедов, сидевших полукругом и в последний раз просивших о чем-то великого воина. Они еще все живы и так молоды… Это было до того, как Сарацин женился и у него родился сын. На мгновение он вспомнил себя в ту пору, когда прожито было еще так мало и почти вся жизнь была впереди.

Он усилием воли вырвал себя из грез, зажег огонь в очаге, наверное в первый раз после ухода отсюда моджахедов, и поставил лошадей в бывшем зернохранилище. Лишь после этого Сарацин отправился за пленниками, приковал их цепями к старым сточным трубам, наполнил бутылки водой и дал каждому по два сухаря. Бедняги уже просто видеть эти сухари не могли: у них не было никакой другой еды с тех пор, как их похитили.

Впрочем, пленники машинально съели свой нехитрый ужин: им сейчас было все равно. Они настолько выбились из сил, что даже не стали расстилать свои постельные принадлежности, свернувшись калачиком на старой соломе, брошенной в углу. Для обоих мужчин это была последняя ночь, когда они спали относительно спокойно, не страдая от лихорадки.

Все трое проснулись на рассвете от стука молотка. Сарацин встал несколько часов назад и ремонтировал каменный амбар на краю скалы, недалеко от мечети. Через щели в стене пленники видели, что он чинит рухнувшую секцию амбара и теперь пытается при помощи одной из лошадей подтащить дверь из твердой древесины, чтобы установить ее взамен непрочной, сорвавшейся с петель. Они поняли, что этот амбар станет их тюрьмой.

Сарацин вошел в кухню только один раз, чтобы извлечь лист армированного стекла из коробки, где, как думали пленники, хранились медикаменты. Они видели, что их тюремщик вернулся на свою стройплощадку и вставил стекло в небольшой проем каменной стены, закрепив его смесью известкового раствора и глины. «Неужели окно? Вот странно», – подумали узники. Но они не угадали. Это было смотровое отверстие.

Сразу же после обеда Сарацин перевел их в эту каменную могилу. Осмотревшись, они увидели, что он бросил в угол седельные одеяла для ночлега, вырыл яму для туалета, прикрыв ее грубой занавеской, поставил дровяную печь с большим запасом растопки. Сарацин также принес им коробку сухарей и поставил четыре бочки с водой. Пленники попытались разузнать, как долго пробудут в этом душном помещении, но он лишь молча прикрепил державшие их цепи к рым-болтам в стене и вышел.

Через короткое время узники услышали стук лошадиных копыт по камням. Один из мужчин, забравшись на бочку, увидел через смотровое отверстие, что Сарацин покидает деревню в сопровождении вереницы лошадей. Боже правый, куда еще его понесло? До ближайшего человеческого жилища отсюда надо быстро скакать несколько дней. Маловероятно, что он оставит их без охраны так долго.

Пленники попытались вырвать рым-болты из камня, в который те были вделаны. Это оказалось крайне неблагодарной и мучительно медленной работой, поскольку единственным инструментом, которым они могли воспользоваться, были куски древесины из растопки для печи. А что это такое против гранита и известкового раствора? Четыре часа напряженных усилий не дали практически никакого результата – и тут они опять услышали стук лошадиных копыт.

Вновь воспользовавшись смотровым отверстием, узники наблюдали, как Сарацин приехал и тут же скрылся в лабиринте заброшенных улиц и домов, потом долго что-то копал и стучал молотком, время от времени возвращаясь к навьюченным лошадям. Он выгрузил несколько серых металлических коробок и дюжину деревянных бочек. Пленники терялись в догадках, откуда он все это взял.

В ту ночь, в первый раз после того, как их заточили в узилище, дверь камеры отворилась. Вошел Сарацин и без единого слова поставил три тарелки с кушаньем, похожим на вегетарианское карри, и круглым плоским хлебом, который афганцы называют нан. То была первая горячая пища, которую пленники видели за последние две недели. Стоит ли удивляться, что они жадно набросились на еду. Хотя кушанье было не слишком изысканным, голландский инженер, смеясь, сказал, что это самый вкусный обед в его жизни.

Не прошло и часа, как все трое погрузились в какой-то странный, тяжелый сон. Неудивительно: и в хлеб, и в карри был добавлен пентобарбитал – столь сильное снотворное, что его рекомендуют использовать многие сторонники эвтаназии.

Около двух часов ночи Сарацин внес в узилище малый хирургический набор и масляную лампу. Он выглядел устрашающе: в черном костюме биозащиты, перчатках с кевларовой подкладкой и шлеме с прозрачной пластиковой маской. На спине саудовца был кислородный баллон, подающий воздух через регулятор в его герметически закрытый спасательный костюм.

Не мешкая, чтобы сохранить как можно больше кислорода, Сарацин опустился на колени рядом с женщиной, снял с нее джинсы, отбросил в сторону ее вонючее нижнее белье и проверил место вакцинации. С тихим удовлетворением он увидел плоский шрам: значит, прививка прошла успешно. Сам Сарацин был защищен максимально, по последнему слову современной науки.

Сняв одежду с итальянки, Сарацин взялся за звукооператора. Закатав рукав футболки молодого японца, он внимательно посмотрел на татуировку в виде колючей проволоки. Сарацин ненавидел татуировки и решил колоть именно в этом месте.

Он вытащил шприц и проверил действие поршня. Удовлетворенный результатом, достал один стеклянный флакон с лишним нулем, добавленным к номеру партии. Он был запечатан специальным резиновым колпачком. Сарацин, держа шприц рукой в кевларовой перчатке, проткнул резину иглой, погрузив ее в содержимое флакона.

Слыша свое учащенное дыхание сквозь регулятор кислорода, саудовец закачал воздух во флакон и вытащил поршень, наполнив шприц, возможно, самым болезнетворным вирусом на планете. Впрочем, он скоро все узнает.

Это было похоже на сцену, происходящую в одном из последних кругов ада: при тусклом свете масляной лампы человек в причудливом темном костюме склонился над пленником и, воззвав к Аллаху, плавно погрузил иглу в татуировку.

Сарацин был хорошим врачом, имевшим богатый опыт внутривенных инъекций. Молодой японский хиппи лишь слегка пошевелился в своем глубоком наркотическом сне, пока игла, погружаясь все дальше, плавно входила в вену. Сарацин медленно вдавил поршень, наблюдая, как уменьшается в шприце уровень прозрачной жидкости, перетекающей в кровеносную систему жертвы. Через десять секунд все было кончено. Молодой человек тихо вздохнул во сне и перевернулся на другой бок.

А врач немедленно убрал стеклянный флакон и шприц в специальный красный контейнер биозащиты, который он еще раньше наполнил лизолом – дезинфицирующим средством, используемым в промышленности.

После этого Сарацин занялся голландским инженером, повторив ту же процедуру на бедре мужчины и остановившись только на мгновение, когда ему вдруг показалось, что тот проснулся после первого прикосновения иглы. Однако Сарацин ошибся, и, осознав это, он крепко сжал в руке шприц и надавил на поршень, лишив голландца возможности когда-нибудь снова увидеть жену и детей. То, что проделал сейчас саудовец, было равносильно тому, как если бы он приставил ствол АК-47 к виску инженера и нажал на курок.

Эксперимент был завершен. Сарацин собрал свой хирургический набор, не забыв прихватить контейнер биозащиты и лампу.

В полной тишине – казалось, что даже звук регулятора подачи воздуха стал тише, – Сарацин направился к двери, моля Аллаха, чтобы дополнительный ген сделал вирус грозным оружием, преодолевающим вакцинную защиту.

Глава 36

Не думаю, что существует много хороших способов умереть, но я знаю один из самых худших: вдали от дома и семьи, в заброшенной деревушке, посаженным на цепь, как собака, когда тело твое ослаблено оспой, а вопли о помощи слышит только бородатый палач, равнодушно взирающий на тебя сквозь армированное стекло.

На следующее утро пленники проснулись поздно, ощущая сильную головную боль, молотом бьющую в основание черепа. Они решили, что это реакция на скверную еду, но никто из них не подумал, что находится под воздействием наркотиков. Какой смысл одурманивать их? Ведь они скованы железной цепью в каменной темнице и убежать никак не могут.

Когда двое мужчин с трудом дотащились до маленького тазика, чтобы умыться, оба заметили друг у друга покрасневшую кожу: на бицепсе у японца и на бедре у голландца. Первая мысль, пришедшая им в голову: это укус скорпиона или паука. С помощью масляной лампы они осмотрели каждый дюйм своей темницы, но никого не нашли.

Лихорадка усилилась к вечеру и в последующие двенадцать дней становилась все интенсивнее. Ночью они обильно потели. Итальянке выпало ухаживать за больными мужчинами в этой душной тюремной камере. Она меняла им одеяла, давала еду, обтирала пот и стирала грязную одежду. Все это время на женщину воздействовали их дыхание, пот и слюна: она не понимала, что плавает в невидимом океане из миллиардов инфицированных молекул, все их узилище буквально кишело болезнетворными микробами.

Больные задыхались из-за отсутствия свежего воздуха. Итальянка встала на бочку с водой и выглянула в окно, чтобы привлечь внимание Сарацина. То, что она увидела, испугало ее больше, чем все пережитое за время этого долгого испытания. Почему – она и сама не знала. Их мучитель стоял в тридцати ярдах от амбара и оживленно разговаривал по спутниковому телефону. До сих пор женщина полагала, что он всего лишь скромный труженик на ниве этого местного бизнеса, но теперь ей пришло в голову, что он не обезьянка, а скорее шарманщик. Араб держал телефон так, что она хорошо видела его лицо, и по тем немногим словам, что смогла расшифровать, итальянка догадалась: он говорит по-английски. Закончив, он обернулся и увидел ее за стеклом. На лице тюремщика отразился испуг, сменившийся необузданной яростью, и в это мгновение бедная женщина поняла, что стала свидетельницей того, чего не должна была видеть.

Впрочем, это в любом случае никак не повлияло на ее дальнейшую судьбу.

В тот день симптомы болезни, которые и без того постоянно нарастали у обоих мужчин, приняли лавинообразный характер. Начался новый виток лихорадки, несчастные бредили, их руки и ноги покрыли гнойные волдыри, вены и капилляры начали лопаться, делая кожу темной от крови. А затем плоть стала отделяться от костей, от тел исходили странные запахи, а боль была такой сильной, что оба кричали два дня без перерыва, пока не умерли.

Каждые несколько часов лицо Сарацина появлялось в окошке, чтобы проверить, как развивается запущенный им процесс. К своей радости, он наблюдал действие высокоактивного вируса, и хотя полной уверенности у него не было, это сильно походило на геморрагическую форму оспы, которая вызывает катастрофическое кровотечение в самом обширном органе человеческого тела – коже. Эта болезнь смертельна в ста процентах случаев.

К тому времени как умерли мужчины, итальянка уже сама страдала от высокой температуры и ужасной ночной потливости. Она поняла, что конец близок. Однажды ночью Сарацин удовлетворенно наблюдал, как женщина, шатаясь, шла к умывальнику, чтобы охладить свое горящее лицо, и заметил первые волдыри на тыльной стороне ее руки. К тому моменту он уже не только знал, что синтезировал новейший чрезвычайно заразный вирус, но и не сомневался в том, что дополнительный ген позволил ему сокрушить самую лучшую из известных на тот момент науке вакцин. Вне всякого сомнения, это оружие превосходило все иные средства террора и спасения от него не было.

Поскольку итальянка носила под сердцем ребенка, которого уже успела полюбить, она восприняла происходящее еще тяжелее, чем мужчины. Сарацин же продолжал наслаждаться этим зрелищем, затыкая уши ватой и декламируя Коран, чтобы заглушить ее крики.

Когда женщина окончательно истекла кровью, он никак не прореагировал. Сарацину хотелось посмаковать этот момент: три мертвеца в амбаре доказывали, что он теперь готов запустить процесс, который эксперты по терроризму сочли столь устрашающим, что дали ему особое название – «тихое убийство Америки».

Глава 37

Давайте посмотрим правде в глаза: не имея эффективной вакцины, ни одна страна на свете не сможет пережить хорошо организованную террористами эпидемию оспы. Не в силах противостоять этой напасти оказалось даже государство с населением в триста десять миллионов человек, на долю которого приходилось более пятидесяти процентов мирового богатства, с запасом ядерного оружия, способного сто раз уничтожить планету, давшее миру больше нобелевских лауреатов в области науки, в том числе медицины, чем любая другая страна мира. Увы, это государство было столь же беззащитно перед лицом Variola major, как трое пленников, что лежали теперь мертвые в собственных выделениях в каменной могиле.

Однако неужели всего один человек, располагая смертоносным вирусом, мог устроить подобную катастрофу? Представьте себе, мог. Сарацин это знал, но самое удивительное, что об этом знали и в Вашингтоне.

Даже соответствующий термин был придуман – «Темная зима». Так называлась учебная операция, имитирующая потенциальные действия биологических террористов и осуществленная на базе ВВС США Эндрюс весной 2001 года. Через несколько лет, работая в Ливане, Сарацин прочитал в Интернете об этих учениях. Даже если бы он и не задумывался прежде о превращении вируса оспы в биологическое оружие, этот некогда секретный отчет, безусловно, указал бы ему правильное направление.

«Темная зима» теоретически допускала атаку вируса оспы на США после того, как всего один инфицированный зайдет в крупный торговый центр в Оклахома-Сити. Затем была составлена карта распространения заболевания и подсчитано примерное число жертв. Через тринадцать дней после появления инфицированного в торговом центре вирус распространится на территорию двадцати пяти штатов, заразит сотни тысяч людей, треть их убьет, разрушит систему здравоохранения, отправит экономику в свободное падение и приведет к частичному, а может быть, и полному коллапсу всех общественных связей. Естественно, вирус не будет делать различий между людьми: и копы, и пожарные, и медицинские работники станут жертвами эпидемии наряду со всем остальным населением; пожалуй, они даже в большей степени подвергнутся риску. Поэтому пожары никто тушить не будет, больницы прекратят свою работу, мародерство выйдет из-под контроля, и простым людям останется лишь сидеть дома, забаррикадировав двери изнутри. Учения остановили раньше намеченного срока: слишком уж мрачные вырисовывались перспективы.

У всех участников этих событий, равно как и у тех, кто прочитал о них отчет, возникла примерно одна и та же мысль: речь идет всего лишь об одном-единственном посетителе торгового центра в Оклахома-Сити, инфицированном не самой активной формой вируса. А представьте себе, что это случилось в нью-йоркской подземке, на параде «Мейси»[11] в честь Дня благодарения или во время «Супербоула» – финального матча чемпионата по американскому футболу!

И хотя правительство США в итоге выделило деньги на производство и хранение вакцины, никаких серьезных исследований с целью найти способы лечения этой болезни не велось. Похоже, решено было сдать оспу в архив, убрав ее с полки потенциального биологического оружия. Давно подмечено: генералы всегда разыгрывают в уме сражения прошедшей, а не будущей войны.

А что, если инфицированных людей окажется двадцать, сто, тысяча? Хотя в отчете об учебной операции «Темная зима» прямо об этом не говорилось, все аналитики ЦРУ, эксперты по биологической защите, эпидемиологи и иже с ними исходили из предположения, что инфицированный из Оклахома-Сити был своего рода самоубийцей – человеком, намеренно получившим дозу вируса и имевшим возможность свободно перемещаться по территории США.

Но Сарацин считал полнейшей нелепостью использовать инфицированных самоубийц, так называемых переносчиков инфекции. В лагерях для беженцев в секторе Газа было нетрудно найти юных мучеников, готовых зайти в кафе с бомбой, спрятанной на поясе. Но одно дело – убить себя мгновенно, устроив эффектный взрыв, и совсем иное – умирать медленной мучительной смертью от оспы. Немало проработав в этих лагерях бок о бок с женой, Сарацин прекрасно понимал, что потенциальные воины Аллаха вряд ли найдут что-то героическое в наполненных гноем волдырях, даже если после событий одиннадцатого сентября им и удастся беспрепятственно пройти иммиграционный контроль в США.

Нет, он придумал нечто гораздо более эффективное, чем любой сценарий, разработанный американскими экспертами. Согласно оценкам Сарацина, его план должен был обеспечить не меньше десяти тысяч переносчиков инфекции на всей протяженности границ дальнего врага.

Воистину, это станет тихим убийством Америки.

Глава 38

Сарацин вытащил вату из ушей и направился к деревне. На самом ее краю он остановился у кучки камней, которые сам натаскал сюда, и пошел вперед, отсчитывая шаги. Через девять шагов он резко свернул налево, обогнув таким образом мину.

По всей деревне были установлены мины-ловушки: он сделал это сразу после того, как поместил пленников в каменную могилу. В тот день в сопровождении своих вьючных лошадок он отправился в путь по лабиринту обрывистых троп, которые вели его еще выше в горы. Память пару раз изменяла саудовцу, и он поворачивал не туда, но в конце концов все-таки сумел найти в хаосе каменных глыб вход в целую вереницу пещер.

Горы были изрезаны ими, некоторые имели естественное происхождение, другие были пробиты в скалах взрывами динамита – этими пещерами пользовались моджахеды во время затянувшейся войны с СССР. Та, в которую вошел Сарацин, служила ему и его товарищам складом боеприпасов и была заброшена после окончания сражений.

При свете карманного фонарика Сарацин пробрался в самую глубь пещеры. Луч пробежал по стенам, открыв его взору ящики со снарядами и гранатами, минометы и артиллерийские орудия, вот уже много лет невостребованные. В отличие от всякого хлама пакистанского и советского производства, бульшая часть этого вооружения поставлялась ЦРУ и была хорошего качества. Разреженный горный воздух сохранял его здесь лучше, чем в подземном бункере.

Сарацин уложил то, что ему было нужно, в серые ящики для боеприпасов и деревянные бочки, а потом возвратился в деревню. Весь тот день до поздней ночи он ставил импровизированные взрывные устройства и мины-ловушки на улочках и в разрушенных зданиях. В свое время Сарацин ничуть не боялся советской армии, но американские военные и их союзники – это совсем другое дело.

Еще когда Сарацин обдумывал свои эксперименты над людьми, он знал, что натовские войска будут искать пленников особенно настойчиво, если не получат предложения о выкупе. Он, конечно, надеялся, что они не доберутся до этой отдаленной разрушенной деревушки, но хотел избежать малейшего риска.

Теперь, когда миссия саудовца близилась к концу, ему нужно было тщательно выискивать оставленные им самим секретные знаки, чтобы не споткнуться о замаскированный провод и случайно не открыть таящую опасность дверь. Всего одна ошибка – и он присоединится к итальянке и ее товарищам по несчастью.

Сарацин накормил лошадей, зашел на кухню и приготовил себе обед. Давно уже он не спал так хорошо, как в ту ночь. Проснувшись с рассветом, совершив ритуальное омовение и молитвы, он собрался в дорогу. Сарацин загодя вырыл большую яму за домом старейшины селения, а теперь заполнил ее негашеной известью, которую специально для этой цели привез с собой в мешках. Известь должна была уничтожить трупы и любые материалы, сваленные в яму, так что никакой криминалист в мире не смог бы разгадать тайну случившегося в этом заброшенном и зловещем месте.

Одетый в костюм биозащиты, с последним неизрасходованным кислородным баллоном, пристегнутым ремнями к спине, он при помощи ручной дрели просверлил в массивной деревянной двери небольшое отверстие. Вставил в него пластиковую трубку с маленьким соплом, а другой ее конец опустил в большую емкость с лизолом. Пользуясь ножным насосом, Сарацин распылил несколько галлонов дезинфицирующего средства на трупы и на все, что было в комнате. Решив, что этого достаточно, саудовец вытащил старую армейскую канистру с бензином и тем же способом впрыснул внутрь помещения горючее, смочив им трупы, солому, деревянные балки и каменные стены. Вытащив пластиковую трубку, он заткнул отверстие пропитанной горючим тряпкой, поднес к ней спичку и быстро отошел на безопасное расстояние.

Сарацин колебался, сжигать ли превращенный в тюремную камеру амбар. С одной стороны, это ускорило бы процесс стерилизации, но в то же время он опасался, что дым может привлечь чье-либо внимание. Однако день выдался ясный, светило солнце, а древесина внутри помещения была такая старая, что наш герой был уверен: она сгорит быстро и полностью. Расчет оказался верен, но свирепость пламени удивила его: словно сама природа была оскорблена тем, что было проделано в этих стенах.

Когда пламя потухло, Сарацин уничтожил горячую золу новой порцией лизола и, не снимая костюма биозащиты, при помощи лошадей, веревки и крюков для мяса дотащил обугленные трупы до ямы. Туда же за ними последовало все, чего касались или чем пользовались пленники, – тарелки, кухонная утварь, шприцы, сгоревшие остатки седельных одеял. Все еще оставаясь в костюме биозащиты, он окатил себя дезинфектантом, разделся догола, еще раз облился лизолом. Потом оделся и выбросил костюм в яму с негашеной известью.

Уже смеркалось, когда Сарацин, наполнив яму почти доверху, вернулся на кухню за двумя последними мешками с известью и раскидал ее поверх содержимого могилы, чтобы отпугнуть диких животных.

В загоне лошади смирно ждали, когда их будут седлать. Одиночество и тишина гор становились гнетущими. Даже ветер стих до едва заметного шепота.

Сарацин не слышал ничего подозрительного и никогда бы не узнал, какая напасть приближается к нему со скоростью двести миль в час, если бы не лошади.

Глава 39

Подобную практику начали Советы, а продолжили войска ООН и США: все десантные вертолеты в Афганистане были оснащены глушителями шума несущих винтов и двигателей. Это означало, что вы заметите их только у себя над головой.

Во всяком случае, так происходило с мирными жителями. Моджахеды могли заподозрить неладное, наблюдая за поведением лошадей: они научились понимать малейшие его нюансы, зная, что от этого зависит их жизнь.

Сарацин взвалил на плечи мешки с известью и, услышав конское ржание, обернулся. Давненько он не видел, чтобы животные так странно себя вели, но вспомнил прошлое, словно это было вчера. Приближаются вертолеты!

Он бросил мешки, схватил свой АК-47 и рюкзак с паспортом, деньгами и медицинскими принадлежностями, распряг лошадей, сильно стукнул каждую по заду, и они умчались в наступившую ночь. Сарацин знал: они отыщут путь в долину, а крестьяне, обнаружив прекрасных, неизвестно откуда взявшихся животных, которые стоят вкупе не меньше большого грузовика «хино», не станут искушать судьбу и предпочтут благоразумно помалкивать о своей удаче.

Через две минуты на землю сели три натовских вертолета с двадцатью австралийскими военными на борту. Они находились в состоянии боевой готовности, когда пришло сообщение со спутника, использовавшего тепловидение для розыска похищенных людей в отдаленных районах. По иронии судьбы не пожар, а именно вирус подал сигнал опасности. Поскольку оспа сопровождается сильным жаром, специалистам, интерпретирующим изображения, были направлены полученные накануне через спутник термальные отпечатки. Аналитики даже не рассматривали возможности того, что тепловое излучение генерировано тремя людьми. Тогда искали другую пропавшую группу из восьми человек. Ни аналитикам, ни агентам ЦРУ из «Алек-стейшн»[12], проводившим операцию по спасению похищенных, не могло прийти в голову, что один преступник способен удерживать трех пленников. Обычно похищения людей совершались иначе.

Когда австралийские военные выбрались из вертолетов, они ожидали увидеть небольшую группу талибов или караван перевозчиков наркотиков, то есть по крайней мере с полдюжины враждебно настроенных людей. Боязнь пострадать от перекрестного огня сильно замедляла их действия. Однако вскоре они нарвались на первое импровизированное взрывное устройство, оставленное Сарацином.

Когда двое рядовых, следуя обычной процедуре, подошли к двери стоящего на окраине деревни дома и распахнули ее, сработали две прикрепленные изнутри фугасные бомбы. Взрывом повредило провод, замаскированный под протянутую через коридор старую бельевую веревку, в результате разорвалась еще одна мина. Оба солдата погибли на месте.

Офицер, который был неподалеку, лейтенант Пит Китинг, не стал консультироваться со своим командиром – капитаном, находившимся в нескольких сотнях ярдов: от него можно было ждать опасных и непродуманных решений. Китинг приказал всем отходить. С самого начала вокруг деревни необходимо было выставить оцепление, однако капитан не посчитал нужным это сделать.

– Уж не собираются ли эти проклятые тюрбанники пробираться в горы? – спросил капитан. – Если они еще здесь, дадим им шанс сдаться. Крикните им кто-нибудь: «Эй, парни, выходите, настал банный день, мы привезли вам стиральную машину!» – пошутил командир, в очередной раз продемонстрировав своим подчиненным, что не блещет умом и не отличается политкорректностью.

Китинг вновь попытался убедить капитана, что надо окружить деревню, но опять получил отказ. Тогда лейтенант послал четырех человек разыскать тела двух рядовых – надежды, что те живы, у него не было. Остальных людей он отправил прочесать деревню, дабы обеспечить безопасность дальнейших действий.

А тем временем на расстоянии всего трех сотен ярдов от них Сарацин быстро удалялся прочь. Он петлял из стороны в сторону, но рассчитывал при этом каждый свой шаг, чтобы быстрее достичь крутого склона, откуда начиналась едва заметная тропинка, ведущая в горы, – ну а там его ждала свобода.

Будь Китинг менее решительным, промедли он еще хоть минуту, и Сарацин благополучно миновал бы посланных лейтенантом солдат. Но Китинг был опытным, умелым воякой и действовал быстро. Поэтому, уже почти достигнув спасительной тропинки, Сарацин был вынужден спрятаться за колодцем, чтобы не наткнуться на четырех приближающихся пехотинцев.

Теперь он оказался внутри железного кольца, понимая, что эти молодые солдаты имеют шанс избавить мир от катастрофы, которую он так долго готовил. Припав к земле, саудовец метнулся к низкой каменной стене. Его не заметили, и он вновь оказался на улицах селения, где один неверный шаг, один забытый провод могли стоить ему жизни.

Солдаты медленно передвигались, проверяя каждое здание, находя и обезвреживая самодельные взрывные устройства. Кольцо вокруг Сарацина постепенно сжималось. Он кинулся через загон для коз в кривую узкую улочку, но тут же отскочил назад, едва не столкнувшись с новой группой военных. Обогнув дом старейшины, Сарацин очутился в усеянном булыжником проулке.

Охваченный паникой, он совершил грубую ошибку: проулок впереди оказался заблокирован каменной кладкой. Обратного пути не было: сжимающие круг солдаты подошли так близко, что Сарацин слышал, как они переговариваются по рациям. Тогда он снял с плеча АК-47 – лучше умереть, как воин Аллаха, чем ползать, словно собака, у ног неверных. Сарацин взглянул на небо, словно ожидал указания свыше.

И он получил его – крыши домов! Если удастся залезть наверх, он сможет передвигаться гораздо быстрее: ведь мин-ловушек там нет. Саудовец поставил на карту все: надо было любой ценой взобраться на каменный резервуар для хранения воды до того, как приближающиеся солдаты повернут за угол и увидят его.

Добежав до резервуара, Сарацин запрыгнул на его плоскую поверхность и, оттолкнувшись от нее, вскарабкался на крышу старой мечети. Он лежал, прижавшись к крыше, пытаясь отдышаться. Несколькими мгновениями позже в проулке появились солдаты. Они остановились, прислушиваясь, нет ли среди домов какого-то движения.

Но никакого шума не было: в окрестных горах стояла такая глубокая тишина, что лейтенант Китинг, командовавший своими людьми по рации с окраины деревни, начал сомневаться, есть ли в ней вообще кто-то, кроме них. Возможно, мины-ловушки были поставлены здесь моджахедами много лет назад. Но зачем они сделали это? Никто не мог вновь поселиться в этих домах, кроме бедных афганских семей или странствующих козопасов. Нет, более вероятно, что их отряд наткнулся на какой-то важный объект, а враги затаились и наблюдают за ними. Эта тишина показалась лейтенанту крайне опасной, и он тихо приказал по рации своим подчиненным:

– Не спешить! Соблюдать осторожность!

Прежде чем двигаться дальше, Сарацин заставил себя медленно сосчитать до семи. Он снял свои мягкие кожаные сандалии и, оставшись в толстых шерстяных носках, бесшумно пробежал по глиняным черепицам. Протиснувшись через узкий проход, он оказался за низким парапетом.

Сквозь небольшую прореху в каменной кладке саудовец заметил, что австралийцы в своих очках ночного ви`дения двигались по трем улочкам. Вокруг него сжималась петля, в которой он неизбежно погибнет, если не попытается разорвать ее и бежать. И тут он понял, что судьба дает ему шанс. Сарацин вновь надел сандалии, вдавил в каменную кладку подбородок, расцарапав его до крови, и, крепко прижав автомат к плечу, возблагодарил Аллаха за то, что его оружие снабжено гасителем вспышки и глушителем.

Менее умелый воин, не имевший опыта партизанской войны, просто вел бы огонь на поражение, поставив перед собой задачу убить врагов. Но Сарацин хорошо знал свое дело: для того чтобы перевязать и вынести из-под обстрела тяжелораненого солдата, потребуется несколько человек. Мертвые же не нужны никому.

Он выбрал по одной цели в каждой колонне. Будь у него автомат без глушителя, натовцы услышали бы первый же выстрел и нырнули в укрытие. Не имейся у Сарацина гасителя вспышки, австралийцы засекли бы его позицию и разнесли саудовца автоматным огнем на куски вместе с парапетом.

Сарацин выстрелил. Солдаты из-за треска радиопомех даже не услышали трех тихих хлопков. Одному пуля попала в бедро: если не наложить вовремя жгут, он умрет; другому – в горло, тут уже ничем помочь было нельзя; третьему раздробило предплечье – он корчился от страшной боли. Все трое, крича, рухнули на землю; остальные попрятались.

Хорошие, дисциплинированные солдаты – а это были именно такие воины – не бросают своих раненых. В наступившем хаосе австралийцы пытались одновременно помочь упавшим товарищам и обнаружить врага в темноте и ужасе ночного боя. Те, кто прятался за грудами булыжников, переползли в зияющие проемы дверей.

Из-за парапета Сарацин наблюдал, как цепь солдат изогнулась, а потом разорвалась. Наверняка это продлилось бы недолго, но ему хватило и нескольких мгновений. Сарацин, вскочив, даже не стал пригибаться, скатился с покатой крыши, сжимая в руках рюкзак и автомат, и полетел вниз. Увидев мелькнувшую стену здания, он успел попросить у Аллаха благополучного падения и оказался на земле, сильно разбив бедро. Боль пронзила саудовца, но он вскочил и побежал. У опытного моджахеда не было времени на то, чтобы хныкать или хромать, ветеран самой жестокой войны последних десятилетий не имел права плакать, словно какой-нибудь христианин.

Сарацин ринулся по извилистой тропке, надеясь, что сумеет прорваться сквозь разорванное оцепление и быстро скроется из поля зрения солдат, исчезнув за покосившимся фасадом рухнувшего дома. Если бы они сдвинулись хотя бы на десять футов в любую сторону…

И он вырвался из петли. Миновав полумесяц, который нацарапал прежде на деревянной двери, и моля Аллаха помочь ему не ошибиться, он начал считать. Пробежав двадцать пять шагов вперед, свернул влево и благополучно обогнул зарытую в землю мину. Прямо перед ним, обещая скорое спасение, темнели горы.

Сарацин услышал, как позади него солдат вдруг крикнул своим товарищам: «Ложись!» Саудовец уже ждал оглушительного треска выстрелов, предчувствуя, как откажут ему ноги, когда пули попадут в незащищенную спину и пробьют позвоночник. Но, оказывается, солдат обнаружил натянутую проволоку, подсоединенную к двум гранатам, спрятанным в куче старых бочек для смазочных материалов. Когда его товарищи припали к земле, солдат дернул за провод.

Гранаты взорвались, и в ярком свете вспышки лейтенант Китинг, спешивший к своим подчиненным, чтобы устранить разрыв в оцеплении, увидел Сарацина: тот вырвался из капкана и бежал под защиту рухнувших стен. Китинг опустился на колено, прижал к плечу карабин и выстрелил. Лейтенант проходил подготовку в десантно-диверсионных войсках и хорошо знал свое дело. Он установил пристрелочную дистанцию и сделал три серии выстрелов, быстро двигая карабин слева направо и обратно.

Несколько дюймов в сторону, хотя бы одно удачное попадание – и все было бы по-другому. Однако ночь выдалась беззвездная, и пули взметнули осколки камня и землю вокруг Сарацина, но ни одна не задела его. Китинг помянул недобрым словом очки ночного видения, дающие неизбежное рассогласование между глазом и курком. Сарацин же, разумеется, возблагодарил Аллаха.

Обогнув угол дома, беглец припустил со всех ног мимо разрушенных стен, свернул налево, потом направо и, по-прежнему сжимая рюкзак и автомат, соскользнул с крутого склона и скатился вниз, в спасительную темноту усеянного камнями оврага.

Молодой австралийский офицер видел его при вспышке гранаты лишь какую-то долю секунды. И это был единственный раз, когда Сарацин попался на глаза представителю военных или гражданских властей. Конечно, до тех пор, пока его не встретил я.

Глава 40

Австралийцы не стали преследовать Сарацина, и это оказалось ошибкой. Их задачей было разыскать трех похищенных гражданских лиц, а не ловить одинокого повстанца. Впрочем, той ночью фортуна все-таки не окончательно отвернулась от них: капитан был ранен в бедро, а это значило, что командование принял лейтенант Китинг.

Ему было всего двадцать шесть лет, но это была уже вторая его командировка в Афганистан, и выглядел лейтенант вполне солидно для своего возраста. Китинг вырос в маленьком городке Каннамулла на западе Австралии, в краю, где выращивают пшеницу, в той части страны, которую местные жители называют «Никогда-никогда». Там настолько жарко, что тех, кто предпочитает женщин пиву, считают чуть ли не извращенцами. Некоторые из соседей Китинга держали овец, поэтому лейтенант знал, зачем нужна негашеная известь при вспышке ящура.

Вот почему, когда они попали на кухню и Китинг увидел на полу два брошенных мешка, ему показалось, будто земля уходит у него из-под ног. Негашеная известь была совершенно чуждой субстанцией в этом уголке мира. Зачем кому-то понадобилось тащить ее сюда? Похитителям людей она не нужна. Китинг по-прежнему полагал: самодельные взрывные устройства свидетельствовали о том, что в деревне держали под охраной какое-то высокопоставленное лицо. Лейтенант сильно сомневался, что этот человек еще жив, и приказал солдатам достать фонарики и искать место захоронения.

Сначала солдаты нашли обугленные остатки амбара. Китинг ломал голову над тем, что бы это значило, когда вдруг услышал громкий вопль.

Это был один из молодых пехотинцев. Начисто забыв про устав, он кричал своим товарищам:

– Я нашел! Принесите скорее лопату!

Китинг и несколько его подчиненных осторожно, чтобы не нарваться на взрывные устройства, подбежали к солдату, который находился за домом старейшины. Беглого взгляда на только что вырытую яму оказалось достаточно, чтобы у Китинга пропало всякое желание рисковать.

– Все назад! Отходим в зону посадки вертолетов! Быстро!

Один из сержантов, который, как и все остальные, не понимал, что происходит, обернулся к лейтенанту:

– Не обыскать ли остальные дома, босс? Возможно, где-то затаился неприятель.

Китинг покачал головой. Никто больше не пытался атаковать его отряд, и лейтенант был убежден, что единственный обитатель деревни, хитроумно расставивший взрывные устройства, скрылся в ночи.

– Нет, сержант, что бы это ни было, думаю, мы все уже нашли.

В зоне посадки вертолетов единственный врач отряда пытался пристроить капельницу к руке капитана. Китинг незамедлительно воспользовался безопасным каналом связи, чтобы позвонить на базу. Вертолеты «Медэвак» уже были в пути: их послали, чтобы забрать раненых. Диспетчер, снявший трубку на базе за две сотни миль от них, в снабженном кондиционером бункере, предположил, что офицер звонит, чтобы поторопить их. Сейчас небось начнет скулить, что они там ведут неравный бой и им требуется подкрепление. Вечная песня!

Однако Китинг прервал заунывный рапорт диспетчера о высланных вертолетах, заявив, что нужно срочно отправить в горы подразделение химической защиты, чтобы обезвредить обнаруженные ими опасные вещества. Как водится в армии, поднялась суматоха: по иерархической командной цепочке было отправлено множество запросов, чтобы получить разрешение. Китинг, прекрасно зная, что это могло продолжаться долгие часы, крикнул по телефону незадачливому диспетчеру:

– Вы слышите меня? Возможно, мы подверглись воздействию радиации! Во всяком случае, это что-то серьезное!

Не только диспетчер на базе, но и все люди Китинга, включая тяжело раненного капитана, были ошеломлены. На какое-то мгновение показалось, что наступившая тишина поглотила даже шум ветра. Потом быстро заговорил диспетчер, призывая Китинга не бросать трубку, пока он будет подключать другие линии связи, чтобы быстрее пройти командную цепочку.

Однако лейтенант дал отбой: он знал, что, прервав соединение, вынудит их действовать еще быстрее. В армии, как и в гражданской жизни, иногда необходимо создать кризисную ситуацию, чтобы привлечь к себе внимание. Китинг на самом деле не думал, что этот могильник радиоактивен, но интуиция подсказывала ему, что они наткнулись на что-то ужасное и времени терять нельзя. Лейтенант заранее был готов к тому, что ему надерут задницу из-за того шума, который он поднял. Но что еще оставалось делать?

Офицеры на базе развили бурную деятельность, однако никому из них не пришло в голову: если бы капитана не подстрелили; если бы Китинг вырос не на западе Австралии, а где-нибудь в другом месте; если бы он не знал, как выглядит и для чего применяется негашеная известь, – словом, если бы не совпали все эти обстоятельства, команда специалистов в своих почти космических скафандрах с надувным серебристым куполом и мачтами для «солнечных» прожекторов никогда бы не прибыла вовремя.

Не прошло и часа, как звено вертолетов «Чинук» совершило посадку в заброшенной горной деревушке. Задержись они еще хоть чуть-чуть, и негашеная известь сделала бы свое дело, так что им не удалось бы обнаружить даже уголок седельного одеяла.

Глава 41

К тому времени как вертолеты сели, Сарацин уже спустился с обрывистого склона и пересекал узкое, продуваемое ветром плато. Если западному миру повезло, когда Китинг взял на себя командование в горной деревушке, то и Сарацин тоже получил свою долю удачи: ему представилась возможность ехать верхом.

Из-за поврежденного при падении бедра спускаться с холма было чрезвычайно трудно. Его врачебный опыт подсказывал, что оно не сломано, но какова бы ни была травма, она сильно мешала при ходьбе.

Саудовец понимал, что без костыля или палки, на которую он мог бы опереться, ему скоро придется искать пещеру или яму, чтобы отлежаться там несколько часов и хоть немного передохнуть. Но когда Сарацин пересекал плато, он внезапно увидел лошадь.

То был один из его пони. При свете звезд он казался одиноким и потерянным, отторгнутым от своих собратьев. Узнав голос хозяина и надеясь обрести не только компанию, но и угощение, пони послушно приблизился к нему. Схватив чомбур, которым он хлестал лошадей накануне вечером, Сарацин использовал его как импровизированный повод и вcкарабкался на пони.

Он пустил лошадь легким галопом. Быстро проскакав через плато, Сарацин нашел тропку, которой пользовались летом козопасы, чтобы добраться до горных пастбищ, и предоставил пони самому выбирать дорогу. Выросшее в горах, крепко стоящее на ногах животное быстро вывезло его на осыпающуюся тропу, инстинктивно избегая рыхлого гравия и никогда не впадая в панику, даже если высота под его копытами составляла более тысячи футов.

На рассвете американские вертолеты несколько раз облетели узкое плато, безуспешно ища террориста, но все их кривые и координатные сетки основывались на предположении, что этот человек передвигается пешком. Учитывая, что местность изобиловала ущельями и пещерами, как естественного происхождения, так и рукотворными, процесс поисков оказался очень долгим и трудоемким как для пилотов, так и для наблюдателей.

Зона поисков, которые вели натовцы, все время расширялась, но лошадь вывезла Сарацина намного дальше пределов их досягаемости. Через два дня он наткнулся на племя пастухов-кочевников и днем ехал вместе с ними, а по ночам укладывался спать между их палатками.

Однажды рано утром Сарацин увидел с высокого гребня горы шоссе, которое делило пополам долину внизу, и направился к нему, покинув кочевников.

Через два часа он уже влился в поток стареньких грузовиков, быстроходных пикапов «тойота» и переполненных автобусов, исчезнув в хаосе современного Афганистана.

Глава 42

Люди в белых костюмах РХБЗ (радиационной, химической и биологической защиты) методично работали внутри полупрозрачного серебристого купола. Передвижные генераторы и хитроумные фильтры разгоняли запах сырой земли и негашеной извести, нагнетая очищенный воздух с постоянной температурой в двадцать градусов Цельсия.

Несмотря на медленный ход работ, техникам и их руководителям потребовалось всего несколько часов, чтобы установить: на вершине горы радиоактивных материалов нет.

Это открытие нанесло удар по репутации Китинга и перспективам его карьерного роста. «Паникер» – это было еще самое мягкое слово среди тех, которыми наградили его офицеры, составлявшие иерархическую цепочку. Очень скоро они утратили интерес к процессу эксгумации. Члены команды противохимической защиты сошлись во мнении, что некий наркокурьер захоронил здесь пару лошадей – своих или, что даже более вероятно, принадлежавших конкуренту. Когда дело доходит до междоусобиц, отдельные афганские кланы объединяются в борьбе друг против друга.

Но имелось одно обстоятельство, от которого нельзя было презрительно отмахнуться, – негашеная известь. И оно поддерживало Китинга на протяжении всех этих трудных дней: он упрямо продолжал верить, что в скоплении заброшенных домов кроется нечто зловещее, глубоко порочное. А учитывая уединенное расположение деревни и окружавший ее живописный пейзаж, лейтенант даже придумал для нее название – Отель «Вид сверху».

И вот наконец был обнаружен первый обугленный труп, вернее, то, что не смогли уничтожить огонь и негашеная известь. Специалисты определили, что это останки женщины, и вполне резонно предположили, что глубже в этом захоронении обнаружат еще двух мертвецов – японца и голландца. Что же это был за похититель, если он бросил свою добычу в яму, заполненную негашеной известью, даже не попытавшись назначить сумму выкупа?

Рядом с трупом, в густом месиве химических реагентов, были обнаружены два квадратных дюйма некоей ткани, по всей видимости седельного одеяла. Хотя специалисты-химики не знали этого наверняка, но могли предположить, что в последнюю ночь своей жизни женщина прижимала его к лицу, пытаясь удушить себя, чтобы прекратить невыносимые муки. На одеяле остались следы ее слюны, крови, нити органической ткани и полный спектр генетического материала из волдырей, образовавшихся у нее во рту и в горле.

Итальянка инстинктивно пыталась защитить себя от сильного пламени: одеяло было все еще зажато в ее частично сгоревшей руке, когда Сарацин с помощью лошадей затащил несчастную в яму. Если бы труп пролежал в ней еще час, негашеная известь уничтожила бы его полностью.

И тогда обеспокоенные люди из команды РХБЗ были вынуждены признать, что никакое это не похищение с целью выкупа. Репутация Китинга была мгновенно восстановлена, и перед лейтенантом вновь открылись перспективы карьерного роста. Темпы работ ускорились. Главной задачей было установить, с чем они имеют дело, поэтому маленький квадратик одеяла был запечатан в герметичный контейнер биозащиты. А тот в свою очередь поместили внутрь свинцовой коробки и отправили сначала вертолетом, а потом – реактивным самолетом, специальным ночным рейсом, в Форт-Детрик, штат Мэриленд.

Глава 43

Форт-Детрик, входящий в систему медицинской службы армии США, располагается за чертой города Фредерик и состоит из совокупности зданий и кампусов на строго охраняемой территории площадью в тысячу двести акров.

В одном из самых больших кампусов размещается ведущая американская организация, специализирующаяся на биологическом оружии, – Научно-исследовательский институт инфекционных заболеваний, заведение столь секретное, что многие конспирологи утверждают: там находится лаборатория, где по заказу правительства США был создан вирус иммунодефицита человека.

Если сторонники теории заговора правы, то, возможно, низкое длинное здание неподалеку от так называемой Башни сибирской язвы – именно то место, где НАСА разработало программу высадки на Луну. Но об этом мало кто знает: даже людям со столь высоким допуском к государственным секретам, как у меня, никогда не разрешалось посещать этот объект.

В одну из лабораторий биологической безопасности Форт-Детрика и прибыла воскресным утром запечатанная коробка из Афганистана. Она не была помечена как объект первостепенной важности, поскольку никто в Отеле «Вид сверху» не знал, с чем имеет дело.

По этой причине коробка ждала своей очереди, и открыли ее только в девять часов вечера. Единственным микробиологом, остававшимся к этому времени на работе, был некий Уолтер Дрэкс, недалекий обидчивый человек лет сорока с лишним, который предпочитал трудиться в ночную смену, когда нет необходимости терпеть общество всяких кривляк и кретинов. Уолтер считал, что тайные недоброжелатели, к которым он относил большинство своих коллег и, безусловно, всех начальников, постоянно ставят ему палки в колеса, препятствуя продвижению по службе и увеличению жалованья.

Сейчас он в одиночестве работал в условиях биозащиты четвертого уровня, в лаборатории с отрицательным давлением воздуха, в костюме, похожем на тот, которым пользовался Сарацин, с регулятором воздуха, подаваемого из баллона у него над головой. Дрэкс распечатал коробку в специальном шкафу, вытащил маленький кусочек ткани седельного одеяла и подготовил его для анализа.

Взглянув на экран электронного микроскопа, Дрэкс в первый момент не поверил своим глазам. Сердце его бешено колотилось, он сильно вспотел. Микробиолог трижды проверил результаты, даже заменил микроскоп и, вернувшись на рабочее место, пролистал на всякий случай специальную литературу и заглянул в имевшее гриф «ДСП» руководство для сотрудников института. Сомнений больше не было.

Он видел в микроскопе Variola major. Ученый интуитивно понимал: это высокоактивный штамм, но Дрэкса по-настоящему ужаснуло, когда он заглянул поглубже в спираль ДНК в центре штамма и сообразил, что тот был создан методом генной инженерии. У Дрэкса не оставалось сомнений: это патогенный штамм, который можно использовать в качестве биологического оружия – беспощадного средства массового уничтожения.

Распустив спираль ДНК и сравнив количество символов в учебниках с тем, что он видел в микроскопе, Дрэкс быстро понял: кто-то добавил специфический ген. Этому можно было найти только одно объяснение: вирус создавался с таким расчетом, чтобы вакцина против него была бессильна.

Если это сработало – а Дрэкс не видел причины, которая могла бы помешать, – создатель вируса имел в своем распоряжении самое эффективное средство убийства, которое когда-либо существовало в мире. Куда там до него нацистам, применявшим для истребления узников концлагерей «Циклон-Б»!

Ситуация явно была экстремальной. Инструкция предписывала в таком случае немедленно позвонить домой дежурному начальнику и доложить о своем открытии. Но Дрэкс не хотел этого делать. Черта с два он даст кому-нибудь из этих выскочек шанс занять место в истории института! Он знал, что обнаружение вируса оспы, имеющего силу бактериологического оружия, станет праздником для его руководителей.

Дрэкс напомнил себе, что весь институт до сих пор превозносит парней, отыскавших вирус Эбола у этой дурацкой обезьянки.

И он решил предпринять обходной маневр: поговорить со своей кузиной. Нельзя сказать, что Дрэкс сильно любил двоюродную сестру, но та была замужем за человеком, занимавшим должность помощника по особым вопросам в Совете национальной безопасности. Дрэкс про себя называл этого типа Лизоблюдом, за его умение подлизываться к начальству.

Связавшись с ним по телефону, Дрэкс не стал ничего объяснять, а сказал, что хотел бы поговорить с самым высокопоставленным представителем американской разведки, которому муж его кузины сумеет дозвониться поздно вечером в воскресенье. Лизоблюд рассмеялся и ответил, что так делать не принято: пусть лучше Дрэкс расскажет ему обо всем. А кстати: почему бы ему не обратиться к своим непосредственным начальникам? А они уже будут действовать согласно протоколу…

Но Дрэкса не устраивало такое промедление.

– Извини, – перебил он родственника. – Возможно, тебя беспокоит проблема секретности. Так вот, с нашей лабораторией можно связаться по надежно защищенной линии связи. Пусть кто-нибудь немедленно позвонит мне. Это дело государственной важности.

Дрэкс повесил трубку, не слушая возражений, и стал ждать. Уже много лет у него не было такого приподнятого настроения.

Именно эти слова – «дело государственной важности», – равно как и то обстоятельство, что двоюродный брат жены работал в секретной лаборатории биологической безопасности, убедили Лизоблюда позвонить заместителю директора Национального разведывательного управления, которого он хорошо знал: их сыновья-подростки играли в одной бейсбольной команде.

Заместитель директора набрал номер лаборатории Дрэкса и с нарастающим беспокойством выслушал от него информацию о куске материи, доставленном из Афганистана, и о новой разновидности вируса оспы.

– Учитывая панику, которую вызовет подобное сообщение, я хочу, чтобы об этом знало как можно меньше людей. Поэтому решил обратиться прямо в верхние эшелоны власти, – пояснил Дрэкс.

Чиновник похвалил микробиолога за предусмотрительность, велел держать язык за зубами и не предпринимать никаких действий, пока он ему не позвонит. У заместителя директора, однако, тут же возникла одна серьезная проблема: как узнать, не лжет ли Дрэкс? Ведь одного ученого из Форт-Детрика уже подозревали в выращивании вируса сибирской язвы и рассылке его по почте нескольким американским сенаторам. Этот парень на линии засекреченной связи, конечно, говорил кошмарные вещи, но мог ли чиновник быть уверен, что этот чокнутый действительно работает в Форт-Детрике?

Замдиректора позвонил руководителю института, офицеру высокого ранга, который и сам был уважаемым ученым, и взял с него обещание хранить тайну, а потом изложил суть дела и попросил, а вернее – приказал немедленно отправиться в лабораторию и лично все перепроверить.

Через сорок минут, сидя у электронного микроскопа Дрэкса, руководитель института связался с высокопоставленным чиновником и подтвердил новость, которую тот опасался услышать. Теперь вся правительственная машина, охваченная паникой, заработала с полной нагрузкой. При этом лишь два человека в крупнейшем учреждении, занимающемся биологической безопасностью, которое, казалось, должно было находиться в эпицентре событий, знали, что на самом деле происходит. Итак, обходной маневр Дрэкса удался.

Случившееся стало для нас полной неожиданностью, но теперь правительство, по крайней мере, имело шанс сохранить все в тайне. Если бы Сарацин узнал, что на него идет охота, он либо моментально затаился бы, либо ускорил осуществление своих планов. Секретность имела в данном случае первостепенное значение, и ближайшие несколько часов должны были стать решающими…

Глава 44

Секрет не получил широкого распространения: к полуночи воскресенья только девять человек во всем мире, не считая Сарацина, знали правду. Очень скоро я стал десятым, хотя давным-давно распрощался со своим служебным значком.

Первые двое посвященных, Дрэкс и его начальник, работали в Научно-исследовательском институте инфекционных заболеваний, принадлежавшем военному ведомству. Третьим был заместитель директора Национального разведывательного управления. Убедившись в достоверности услышанного, он тут же позвонил своему непосредственному начальнику, который стал четвертым.

Директор Национального разведывательного управления никоим образом не был бесцветным бюрократом. Он сыграл определенную роль в истории широко раскинувшего свои сети разведывательного сообщества. В самом начале карьеры этот человек анализировал сделанные с самолетов снимки советских военных объектов, а затем участвовал в тайных операциях ЦРУ. Благодаря темной истории точечных ликвидаций, которыми занимался его отдел, а также репутации человека с самым тихим голосом среди всех государственных служащих, когда-либо работавших в Вашингтоне, он получил прозвище Шепчущая Смерть, сопровождавшее его до конца карьеры. Но чаще директора Национального разведывательного управления называли просто Шептуном.

Именно его звонок разбудил президента в его личной спальне на втором этаже Белого дома. Шептун подождал немного, чтобы главнокомандующий стряхнул остатки сна и перешел в свой кабинет. Было одиннадцать часов вечера.

Президент овдовел семь лет назад и с тех пор вел монашескую жизнь, проводя ночи в одиночестве. Не желая беспокоить охрану, он не стал заходить в соседнюю комнату, но помедлил немного, сняв халат с крючка. Поскольку директор Национального разведывательного управления позвонил во внеурочное время, а также по тону Шептуна президент догадался: случилось что-то очень серьезное. Он не хотел, чтобы проклятые газетчики из «Нью-Йорк таймс» сообщили, будто он услышал новость, лежа в постели в пижаме.

Сидя за письменным столом, президент выслушал рассказ Шептуна о том, что в заброшенной афганской деревушке обнаружен вирус оспы, но не обычный, а созданный методом генной инженерии, специально усовершенствованный, чтобы сокрушить вакцинную защиту. Генетический анализ показал, что вирус был синтезирован из отдельных компонентов, доступ к которым в любой стране мира получить несложно. Он прошел клинические испытания в горах Гиндукуша, в результате чего погибли три ни в чем не повинных человека. Единственный подозреваемый – о нем нет никакой информации – бежал и, скорее всего, укрылся в одном из соседних арабских государств, общее население которых составляет четыреста миллионов человек. Короче говоря, мир стоит перед лицом потенциальной катастрофы.

Таким образом, президент, очень довольный, что успел надеть халат, стал пятым человеком, узнавшим этот секрет.

У него, как и у директора Национального разведывательного управления, не было сомнений (ни в тот момент, ни в последующие недели), что цель террористов – США. С тревогой в сердце и растущей яростью в душе президент спросил директора Национальной разведки, как скоро следует ожидать нападения.

– Не знаю, – ответил Шептун. – Все, что я могу сказать: какой-то одиночка или группа террористов синтезировали вирус и убедились, что он работает. Какой смысл им медлить?

– Я понял, – холодно сказал президент. – Но вы директор разведывательной службы, и мне нужно иметь представление, какими временны`ми рамками я ограничен. Хотя бы приблизительно.

– Откуда мне знать? Единственное, что я могу вам ответить – они начнут действовать очень скоро.

Какая удача, что записывающая система Белого дома охватывала и личный кабинет главы государства: единственный случай, когда Шептун повысил голос, стал достоянием истории.

Он сообщил президенту, что вызовет машину и будет в Белом доме через двадцать минут. Закончив разговор, главный разведчик страны с полминуты сидел в раздумье. Шептуна охватил страх, и он подумал, что Форт-Детрик вновь в который уже раз оказался достоин своего прозвища – Форт-Фатум.

Глава 45

Правительственная машина на большой скорости ехала по пустым улицам к Белому дому. Шептун удобно устроился на заднем сиденье, подняв толстое стекло, отделяющее его от водителя, и сделал несколько телефонных звонков. Прежде всего он приказал немедленно арестовать Уолтера Дрэкса. Беглого взгляда на личное дело микробиолога было достаточно, чтобы прийти к выводу: в этом человеке слишком много злости, он непредсказуем, и нет никакой уверенности, что он не станет болтать или хвастаться.

Через несколько минут шестеро в штатском въехали на трех черных внедорожниках в институтский кампус, где их встретили местные охранники и сопроводили в лабораторию Дрэкса. Не слишком тщательно скрывая под пиджаками пистолеты, они велели директору института возвращаться в свой кабинет, сунули под нос Дрэксу какие-то удостоверения – он даже не разглядел, был ли на них символ ФБР, – и объявили, что он арестован по подозрению в шпионаже. Дрэкс в крайнем возбуждении заявил, что не имеет ни малейшего понятия, о чем они говорят: он всю свою жизнь был законопослушным гражданином и настоящим патриотом. Его слова проигнорировали, но сообщили, какие у него имеются права. Тогда Дрэкс потребовал адвоката, и ему ответили, что этот вопрос будет решен, после того как ему предъявят формальное обвинение. Конечно, никто не собирался этого делать. Дрэкса отвезли на аэродром в другом конце Фредерика, откуда правительственный реактивный самолет доставил его на частную взлетно-посадочную полосу в горном массиве Блэк-Хиллс, штат Южная Дакота. Оттуда внедорожник отвез микробиолога на отдаленное ранчо, где его разместили в домике с весьма унылым казенным интерьером.

По иронии судьбы – это было одно из тех странных совпадений, что жизнь порой дарит нам, – Дрэкса поселили в том же доме, куда в свое время, после убийства Синего Всадника, привезли и меня. Но вот только его отдали на попечение уже другим членам разведывательного сообщества: «Дивизия» была давно расформирована. Как и о моем секрете много лет назад, о тайне Дрэкса, да и о нем самом, мир не узнал.

Далее Шептун позвонил трем послам – Италии, Японии и Голландии. Он с глубоким прискорбием сообщил им о гибели граждан этих стран, убитых похитителями в тот момент, когда они поняли, что кольцо окружения вокруг них смыкается.

– Преступники захоронили трупы в спешке, и теперь мы проводим эксгумацию. Понятно, что криминологические тесты и формальная идентификация займут какое-то время.

Директор Национальной разведки объяснил послам, что по оперативным соображениям эту информацию необходимо держать в тайне. И хотя он не сказал об этом прямо, но попытался создать впечатление, что преследование убийц продолжается.

Последним, кому он позвонил, был глава ЦРУ. Без всяких объяснений, как это нередко делается в мире спецслужб, Шептун попросил его проинформировать людей в костюмах РХБЗ, работающих близ Отеля «Вид сверху», что все тесты дали отрицательный результат. Подразделение химзащиты там больше не нужно, пусть они немедленно возвращаются на базу. После их отъезда туда необходимо направить оперативников ЦРУ, чтобы они загерметизировали яму и полностью обезопасили весь объект.

Когда директор Национальной разведки покончил с серией звонков, закупорив основные каналы возможной утечки секретной информации, его машина уже въезжала в ворота Белого дома.

Глава 46

Как это ни удивительно, Джеймс Гросвенор был чрезвычайно умен, привлекателен и скромен, иными словами, совсем не похож на типичного политика. Никто и не предполагал, а меньше всего об этом думал сам Гросвенор, что однажды он станет президентом Соединенных Штатов.

Почти всю свою трудовую жизнь он был бизнесменом, занимаясь главным образом превращением бедствующих производственных компаний в успешные. Можете назвать его старомодным, но Гросвенор свято верил в промышленность США, в мастерство американских рабочих, в то, что трудолюбивые мужчины и женщины заслуживают достойной заработной платы и приличного медицинского обслуживания. Не верил он только в профсоюзы, считая, что, если капитал управляется должным образом, в них просто нет необходимости. Нет нужды говорить, что работники ценили такое отношение и очень уважали Гросвенора: производительность труда на его предприятиях была одной из самых высоких в стране.

Успехи Гросвенора в бизнесе и сопутствующее им богатство позволили ему брать под свой контроль все более крупные компании. В результате он обрел репутацию человека, призванного спасти национальную промышленность. «Феникс восстает из пепла» – так назывался посвященный ему сюжет в программе «Шестьдесят минут». Вскоре после этой телевизионной передачи ему предложили пост министра торговли. Денег у Гросвенора хватало, и он с радостью принял этот новый вызов. Для человека, который сделал себя сам, засилье бюрократии в правительстве стало откровением, но он был не из тех, кто отступает, и добился на этом посту таких успехов, что, когда в результате очередного коррупционного скандала отстранили от должности министра здравоохранения, на этот пост назначили Гросвенора.

Его жена Энн умерла от рака груди, и он привнес в деятельность министерства яростную энергию, которой долгие годы не знали в этом пропахшем плесенью здании на Индепенденс-авеню. Гросвенор неоднократно защищал интересы простых граждан, чем вызвал ярость могущественного медицинского лобби, но это лишь повысило его рейтинг в обществе. Через два года его попросили стать кандидатом в вице-президенты США. Кандидатом в президенты была женщина, первая в истории страны дама, претендовавшая на высший пост в государстве. И Гросвенор понимал, что он, будучи мужчиной, должен, так сказать, уравновесить соотношение сил.

Никто из друзей министра здравоохранения не ожидал, что он согласится, но у них с Энн никогда не было детей, и ему становилось все труднее заполнять вакуум, образовавшийся после ее смерти. Гросвенор искал еще более напряженную работу и готов был принять новые серьезные вызовы. Он был полон энергии и развивал бурную деятельность, однако за этим фасадом скрывался совершенно другой человек: грустный, ранимый и, безусловно, глубоко порядочный.

Проведя два дня в раздумьях, Гросвенор согласился участвовать в президентской кампании, в глубине души не слишком рассчитывая на успех своей кандидатки. Опросы общественного мнения подтвердили обоснованность его сомнений. Хотя страной еще не так давно правил темнокожий президент, но смириться с женщиной в роли Верховного главнокомандующего… Нет, к этому избиратели пока еще не были готовы.

Когда кандидатка за десять недель до выборов выступала на митинге в Айове, у нее случилась аневризма сосудов головного мозга, и она упала прямо на сцене. Следующие четыре дня несчастная женщина отчаянно цеплялась за жизнь, а родные круглосуточно дежурили у ее постели.

Гросвенор прошел через все это, не только оставшись верным своему ритму жизни, но и не отказавшись от большинства обязательств своей партнерши, фактически в одиночку взвалив на себя дальнейшую президентскую кампанию. При любой возможности он рассказывал, как сам пережил болезнь и смерть жены, напоминая аудитории о том, что было в их жизни действительно важным: хорошее здоровье, долголетие, любовь близких. В кои-то веки раз в ходе политической кампании прозвучали искренние нотки.

Гросвенор всегда был блестящим человеком: толковым, остроумным, красивым. Разрыв с соперником, как показывали опросы общественного мнения, сокращался. Но поворотным моментом стал тот вечер, в который родные кандидатки решили отключить ее от системы жизнеобеспечения. Гросвенор находился там же, в больнице, и, когда все было кончено, вышел через боковую дверь, чтобы глотнуть свежего воздуха. Через несколько мгновений за ним последовал муж кандидатки. Они оба думали, что их никто не видит.

Но за ними кто-то наблюдал – возможно, больничный санитар, – сняв всю сцену на камеру мобильника. Нечеткое изображение, полученное со значительного расстояния, тем не менее показало, как разрыдался, потеряв самообладание, муж кандидатки. После некоторой паузы, когда стало ясно, что он не в силах совладать с эмоциями, Гросвенор обнял вдовца и несколько минут держал того в своих объятиях.

Два немолодых человека стоят рядом с больницей, и один из них – кандидат в вице-президенты – поддерживает другого в момент мучительной душевной боли. Это была такая человечная, столь непосредственная сцена, что через считаные минуты после того, как анонимный фотограф выложил запись в Интернете, множество людей захотели увидеть все собственными глазами. Избиратели поняли, что из-за ширмы тщательно созданного имиджа им навстречу вышел человек, который не слишком отличается от каждого из них.

В первый вторник ноября вновь произошло изменение в распределении голосов: совсем незначительное, но этого оказалось достаточно, чтобы с небольшим преимуществом победу одержал Джеймс Гросвенор, наверное самый неожиданный кандидат в современной американской политике.

– Я все равно как Линдон Джонсон, вот только убийства не было[13], – сказал он друзьям накануне инаугурации.

Но на один вопрос, который буквально вколачивал в сознание избирателей его оппонент во время предвыборной кампании, не мог ответить никто: обладает ли Джеймс Бальтазар Гросвенор необходимой твердостью характера, чтобы в случае чего справиться с серьезным кризисом?

И вот все мы – страна, мир и сам человек, к которому был обращен этот вопрос, – оказались перед необходимостью дать на него ответ.

Глава 47

Шептун вошел в Овальный кабинет и обнаружил, что Государственный секретарь США, а также министры обороны и внутренней безопасности уже вызваны и сидят за рабочим столом Линкольна. Глава администрации президента Гросвенора делал пометки в блокноте, используя одновременно маленький mp3-плеер, чтобы записывать сказанное. С какой целью он это делал – для потомства, личного архива или просто потому, что не доверял своей памяти, – никто не знал.

Президент объяснил трем министрам[14], составлявшим костяк правительства, суть произошедшего, и таким образом уже девять человек оказались посвященными в тайну. Гросвенор предупредил собравшихся: если кто-нибудь из них разгласит информацию об угрозе, нависшей над страной, в беседе с женой (детьми, любовницей, слугой – с кем угодно, список они могут продолжить сами), это будет считаться государственной изменой.

Министры мрачно кивнули. Гросвенору оставалось только уповать на их порядочность. Президент хотел огласить составленную впопыхах повестку дня, но министр обороны прервал его, поинтересовавшись:

– Исходя из того, что нам известно, не будет ли правильным начать с чтения Библии или с молитвы?

Гросвенор увидел, что Шептун и Государственный секретарь при этих словах выразительно закатили глаза. Теперь он знал, что в его «кухонном кабинете» есть по меньшей мере два атеиста.

– Хорошая идея, Хэл, – спокойно ответил он министру обороны, – и я уверен, что каждый из нас в эту ночь лично попросит Господа о необходимой духовной помощи. А сейчас давайте сразу перейдем к делу.

Это был удачный, весьма дипломатичный ответ, который, казалось, устроил и министра обороны Хэла Эндерби, и сидящих позади него атеистов.

Президент повернулся к Шептуну:

– Прежде всего, есть ли уверенность, что вирус создан с таким расчетом, чтобы сокрушить вакцинную защиту?

– Да. Мы обнаружили ген, очевидно связанный с иммунной системой, который внесен в его ДНК. Это не может быть случайностью.

– И это действительно работает? Вирус побеждает вакцину? – спросил президент. – Я хочу сказать, что это выходит за рамки известного науке. Ведь такого раньше никогда не было?

– К сожалению, было, сэр, – ответил Шептун и обвел собеседников взглядом, давая им понять: то, что он сейчас скажет, – строго секретно. – В конце восьмидесятых годов в Советском Союзе произвели по меньшей мере десять тонн вирусов оспы для использования в боеголовках индивидуального наведения. По данным нашего высокопоставленного агента, этот вирус создан с таким расчетом, что вакцина на него не действует. У нас есть все основания считать: подобное возможно.

Откровение главного шпиона вызвало всеобщее молчание. Оно было прервано единственной присутствующей здесь женщиной – министром внутренней безопасности.

– Но это еще не значит, что в нашем случае вирус работает. Одно дело – русские, совсем другое – террористы. Мы ведь не можем с уверенностью говорить об этом?

– Думаю, можем, – ответил президент Гросвенор. – Тот человек на Гидукуше захватил трех пленников. Трудно вообразить, что в ходе эксперимента он не сделал прививку хотя бы одному из них, чтобы выяснить, взламывает ли его вирус вакцинную защиту.

– Абсолютно с вами согласен, – кивнул Шептун. – Ясно, что вирус сработал: все три пленника мертвы.

– А это, увы, означает: наша линия обороны разрушена, – констатировал президент. – Триста миллионов доз вакцины теперь, по-видимому, совершенно бесполезны. – (Какое-то время в тускло освещенной комнате стояла тишина.) – Надо было разработать антивирусный препарат, найти способ лечения оспы. Это единственная реальная защита, – заключил Гросвенор негромко, словно размышляя вслух.

– Увы, эта возможность упущена, и времени у нас нет, – сказал госсекретарь, немолодой усталый человек.

Гросвенор кивнул и повернулся к Шептуну:

– Такой вирус, кажется, называют горячим, высокоактивным?

– Да, он чрезвычайно активен, – ответил Шептун. – Это явно было сделано намеренно. Чем горячее штамм, тем быстрее он сгорает. Вирус не вполне живой, но точно не мертвый. Он не может существовать вне организма-хозяина, в данном случае человеческого тела. Чем быстрее он уничтожает своего хозяина, тем быстрее угасает эпидемия. Думаю, что тот, кто создал этот вирус, хочет уничтожить не весь мир, а только нас.

– Звучит утешительно, – иронично заметил президент. – Значит, этот человек исчез. Как мы его найдем? С помощью системы «Эшелон»? – спросил он главу администрации.

Тот сделал несколько звонков, распорядившись в течение пяти минут передать в Овальный кабинет все сведения, подслушанные «Эшелоном». Чтобы материал был пригоден для работы, Шептун предложил ограничить первоначальный объем информации широкой дугой, окружающей горные вершины Гиндукуша, а время – последними двенадцатью днями. Но он знал, что даже в таком случае разнообразных сведений будет в избытке.

В этом регионе, конечно, отсутствовали наземные линии связи, а мачты, обеспечивающие работу мобильных телефонов, имелись только вокруг Кабула и нескольких других крупных городов. Это подразумевало широкое использование спутниковых телефонов. «Эшелон» хорошо принимал их сигналы, легче, чем любые другие. Проблема состояла в том, что все остальные средства связи в Афганистане были на уровне каменного века, поэтому спутниковые телефоны таскали с собой все: наркокурьеры, контрабандисты, торгующие оружием, военные, командиры талибов, сотрудники гуманитарных миссий, журналисты, старейшины деревень, врачи, приехавшие в командировку правительственные чиновники.

Добавьте к этому десять разнообразных местных языков и около сорока диалектов, а также шифры и коды, от простейших до самых изощренных. Понятно, что объем полученного материала будет огромным.

Тем не менее, если бы тот, кого лейтенант Китинг видел мельком на вершине горы, пользовался спутниковым телефоном вблизи деревни, «Эшелон» услышал и записал бы этот разговор. Конечно, президент знал: нет никакой гарантии, что разыскиваемый ими человек вообще имеет подобное средство связи, но в данных обстоятельствах просто не было иного выбора: все лучше, чем совсем ничего.

Президент распорядился, чтобы установленные в Форд-Миде компьютеры «Роудраннер» фирмы IBM с водяным охлаждением и самыми быстродействующими в мире процессорами тут же начали сканировать базы данных.

Если компьютеры ничего не находили с первого захода, круг их поисков расширялся миля за милей. В зону охвата попадали не только страны, но и целые субконтиненты. Искали один-единственный голос среди десятков миллионов.

Глава 48

Тем временем пятеро мужчин и одна женщина сидели вокруг стола Линкольна, пытаясь наметить план действий. И почти сразу же обнаружились серьезные противоречия.

Единственное, на чем все они сошлись, – статус угрозы для государства не изменился: он остается на низком уровне, а чтобы избежать паники и ненужных вопросов, тайна не должна выходить за пределы этого кабинета. В последующие два часа атеисты и святоши стали брать друг друга за горло по любому поводу. Затем, обсуждая какой-то вопрос, они внезапно сплотились против президента, разбились на еще более мелкие группы, после чего сформировали ненадежные союзы с бывшими оппонентами, вернулись к своим естественным союзникам, а потом в нескольких случаях выступили как одинокие стрелки.

– Это даже хуже, чем заседание Лойя-джирга[15], – исчерпав все прочие эпитеты, сказал глава администрации в свой mp3-плеер.

К тому времени как бесплодные споры не на шутку изнурили собравшихся, все объединились против Шептуна. Присутствующие решили про себя, что это самый упрямый человек, которого они встречали. При обсуждении одного из вопросов министр внутренней безопасности впала в крайнюю степень раздражения и воскликнула, обращаясь к Шептуну:

– Да уберите же наконец руку со своей ширинки!

Такое выражение было столь неподобающим для женщины и христианки, что даже она сама была шокирована сказанным. И тогда Шептун, человек по натуре добрый, улыбнулся вместе со всеми.

В результате настроение присутствующих значительно улучшилось. И тут Шептун внезапно высказал по-настоящему плодотворную идею: именно ему пришла в голову мысль о полонии-210.

До этого все присутствующие безуспешно пытались сдвинуть упрямца с мертвой точки: начальник разведки последовательно отвергал любые предложения, отказываясь верить, что в принципе возможно раскинуть сеть по всему миру, если ищешь человека, но не желаешь, чтобы он это даже заподозрил. Вот что, например, Шептун говорил своим коллегам:

– Допустим, мы обратимся к пакистанцам и скажем, что очень нуждаемся в их помощи, но, к сожалению, не можем раскрыть им причину этого. Они не только обидятся, но начнут размышлять, что за этим кроется. Знаю по опыту: когда многие люди о чем-то напряженно думают, кто-нибудь наверняка да догадается.

Чуть позже, когда все посмеялись над необдуманной репликой министра внутренней безопасности, Шептун вновь взял слово:

– Мы говорим об использовании ресурса всего разведывательного сообщества США и его союзников. Больше ста тысяч агентов будут охотиться на одного человека. Конечно, возникнет предположение, что это террорист. И в ответ мы скажем…

Внезапно его голос отстал от полета мысли, которая, казалось, наткнулась на некое невидимое препятствие, а потом вновь вырвалась на открытое пространство.

Президент вопросительно поднял на него глаза:

– Что, простите?

Шептун улыбнулся:

– И в ответ мы скажем следующее: у нас есть заслуживающие доверия разведывательные данные, оперативная информация о том, что похищение иностранных граждан – лишь часть грандиозного заговора. Конечная цель – добыть деньги для приобретения полония – двести десять.

– Ядерный заряд? – спросил госсекретарь.

– Точно, – подтвердил Шептун. – Мы скажем, что якобы этот человек или организация, в которой он состоит, вплотную приблизились к созданию портативного ядерного устройства размером с чемоданчик.

Когда до присутствующих дошел смысл этой идеи, они почувствовали себя на фоне хитроумного Шептуна наивными первоклашками.

– Все непременно станут нам помогать, – воодушевился министр обороны. – Ни одно правительство в мире, даже в тех странах, где у власти стоят экстремисты, не захочет, чтобы неизвестно кто тайком изготавливал бомбу у них на заднем дворе.

– Это даст нам повод открыть крупнейшую в истории охоту на человека, – продолжал Шептун. – Дело столь серьезное, что никто даже не будет задавать лишних вопросов. Конечно, мы сделаем вид, что крайне неохотно раскрываем эту информацию…

– Мы сами организуем утечку, – предложила министр внутренней безопасности. – Пусть это будет печатный орган, пользующийся уважением, – «Таймс» или «Пост».

Шептун улыбнулся: присутствующие уловили суть его идеи.

– Но это вызовет панику, – заметил госсекретарь, надеясь, что его разумная реплика прозвучала достаточно громко и будет зафиксирована записывающей аппаратурой.

– Да, конечно, но все же не такую сильную, как известие о вирусе оспы, – ответил Шептун. Он уже подумал о реакции общественности и рассчитывал, что препятствий из-за этого не возникнет. – Одна бомба, один город. Президент убедит публику, что ситуация под контролем.

Все повернулись к главнокомандующему, желая увидеть его реакцию, и с удивлением обнаружили, что лицо президента еще больше погрустнело.

– Ужасная особенность нашего времени, – сказал он, – состоит в том, что портативная атомная бомба оказывается не столь страшной, как настоящая правда.

Последовала пауза: все призадумались. Действительно, когда все это началось? Как случилось, что мир сошел с ума?

Однако Шептун, который был не просто здравомыслящим практичным человеком, но и самым сильным и волевым из присутствующих, посчитал, что размышления о причинах вражды между людьми сейчас абсолютно неуместны. Он предпочитал действовать.

– Надо послать в аэропорты и на пограничные пункты агентов со сканирующими устройствами. Не важно, как мы их назовем – счетчики Гейгера или иначе, – главное, чтобы они измеряли температуру тела. Так мы выявим один из первых признаков оспенной инфекции. Естественно, мы уделим особое внимание арабам и другим мусульманам, как же иначе? Все люди с повышенной температурой будут направляться для повторной проверки и при необходимости на карантин.

Госсекретарь прервал его:

– Неужели это самый вероятный метод атаки: люди, которые намеренно?…

– Инфицированные самоубийцы, – подхватил его мысль Шептун. – Несколько лет назад мы проводили учебную операцию под названием «Темная зима», и эта гипотеза всегда рассматривалась как наиболее вероятная. Если мы сумеем выявить одного из переносчиков инфекции, можно будет проследить, откуда он появился, держать под контролем его перемещения и таким образом найти организаторов.

Наступила тишина, но Шептун знал, что это молчание, сопутствующее успеху, а не разочарованию. Они потратили несколько часов, но теперь у них появилась вполне осуществимая стратегия. При данных обстоятельствах план был превосходным, и не стоило придираться к тому, что лица собравшихся не выражают в должной степени надежды и уверенности.

Увы, план этот был обречен на неудачу.

Во-первых, сколько ни привлекай агентов для данной операции, о перемещениях Сарацина было известно лишь ничтожной кучке людей, а они вовсе не собирались кому-то помогать. Мохаммед Абдул-хан услышал, что началось какое-то светопреставление: пакистанцы, афганцы и даже, разрази его гром, иранское правительство ищут человека, путешествовавшего по Гиндукушу и, как предполагают, пытавшегося приобрести ядерный заряд. Абдул-хан не был вполне уверен, что все это имеет хоть какое-то отношение к его знакомому врачу, в прошлом – сущему дьяволу с «Блоупайпом». Однако на всякий случай Абдул-хан послал связного, одного из своих внуков, которому вполне мог доверять, с устным посланием к иранским похитителям, услугами которых недавно воспользовался. Они должны были уяснить простую вещь: Абдул-хан заклинает их, во имя всего святого, ничего не рассказывать о захваченных по его просьбе трех иностранцах. Ответное послание было еще более лаконичным: братья клялись жизнью матери, что не разомкнут уст.

Второй проблемой стало то, что люди в Белом доме уверовали в силу больших чисел, уповая на агентов в каждом аэропорту, многочисленные сканеры и повышенную температуру тела. Участники совещания сделали ставку на инфицированных самоубийц, исполняющих роль переносчиков заразы. Однако Сарацину ничего подобного даже в голову не приходило, и это различие концепций оказалось решающим.

Когда забрезжил рассвет и госсекретарь попросил, чтобы им принесли поесть, поступили сведения от системы «Эшелон».

Глава 49

Итак, первый же заброс сети «Эшелона» дал улов: были выявлены два подозрительных телефонных звонка по спутниковому телефону, и оба они как нельзя лучше соответствовали заданным критериям поиска.

Звонки были сделаны с интервалом в три дня и, вне всякого сомнения, попадали в обозначенные временны`е рамки. Хотя имелись значительные атмосферные помехи – вероятно, еще одна буря формировалась на Гиндукуше и неистовый ветер дул в сторону Китая, – аналитики Агентства национальной безопасности, которые по заданию Белого дома руководили этими чрезвычайно важными поисками, были уверены, что телефонный сигнал был зафиксирован в пределах нескольких миль от заброшенной деревни.

Вполне вероятно, что звонивший в этот момент находился непосредственно на территории самой деревни, но для большей степени точности нужно было ждать, пока компьютеры «Роудраннер» фирмы IBM определят точные координаты, отфильтровав помехи.

Ко всему прочему для обоих говоривших по-английски – человека в горах Гиндукуша и его собеседницы, женщины в телефонной будке на юге Турции, – этот язык явно не был родным.

Президент и Шептун, слушая доклад главы администрации, переглянулись. На их лицах было написано то, о чем подумали также и три министра: «Разве мы могли рассчитывать на такую удачу?»

Но вскоре везение закончилось.

Хотя беседа велась по-английски, это помогло мало. При первом разговоре мужчина в основном помалкивал, как будто слушая отчет женщины, которая заранее предусмотрительно записала его на мобильный телефон. То, что она сказала, было отобрано из выпусков новостей Би-би-си, Си-эн-эн, «Майкрософт нэшнл бродкастинг компани» и других телевизионных каналов, вещающих на английском языке. Хотя женщина дважды прерывала свою запись и добавляла какую-то информацию, было невозможно получить представление о ее возрасте, уровне образования или о чем-то еще, что могло быть полезно для ЦРУ.

Содержание этого странного разговора оказалось еще более таинственным. Он наполовину состоял из шифрованных слов, которые явно не сочетались с другими по значению. Аналитики пришли к выводу: она передает информацию о какой-то медицинской проблеме, хотя, возможно, здесь закодировано и что-то другое.

Второй разговор был еще короче, он показался аналитикам обновлением каких-то данных. И вновь женщина предварительно записала его на мобильник. Мужчина поблагодарил ее. Даже на столь большом расстоянии в его голосе слышалось явное облегчение. Он говорил шесть секунд.

Люди в Овальном кабинете были в полном недоумении. То, что несколько минут назад сулило так много надежд, лишь породило новые проблемы.

Глава администрации вновь взглянул на отчет с написанным сверху адресом электронной почты. В нем говорилось, что «Эшелон» проверил всю базу данных за последние шесть лет, чтобы выяснить, какие входящие и исходящие звонки зарегистрированы на этом спутниковом телефоне. Однако никаких других звонков не было – только эти два телефонных разговора, зависшие в киберпространстве, как одиночные атомы, по существу совершенно непонятные.

И все же в путанице кодов и голосов, взятых из новостных программ, удалось найти зацепку – четыре слова, по ошибке сказанные женщиной на арабском. Мужчина резко оборвал ее на том же языке, отругав за то, что она заговорила на нем. Итак, они оба арабы, хотя не исключено, что это была фальшивка, намеренная ошибка, чтобы заставить того, кто станет слушать, прийти к неверному выводу.

Имелась и еще одна зацепка: в Турции шум проходящего транспорта почти заглушал звук музыки, возможно транслируемой какой-то радиостанцией. Все же больше всего это напоминало живую мелодию. Аналитики пришли к выводу, что этот фон возник, когда женщина воспроизводила запись в микрофон. Что это было, специалисты, однако, сказать не смогли. В отчете говорилось, что им надо будет провести более детальное исследование в течение нескольких недель, чтобы попытаться найти ответ.

Обычно такой фоновый шум ничего не значит: в норме «Эшелон» способен установить местонахождение телефонной будки за считаные мгновения. Но турецкая система телефонной связи была далека от нормальной. Человек, разработавший программное обеспечение, действовавшее как вор в региональных телефонных концентраторах этой страны, не включил в свои расчеты множество факторов: некачественно изготовленное оборудование, незаконные подсоединения, недокументированные починки, таинственные изменения монтажной схемы, предпринятые с целью избежать оплаты, принявшую характер эпидемии коррупцию и постоянные технические неисправности. Все, что смог сделать «Эшелон» в этой ситуации, – ограничить область поисков телефонной будки центром маленького городка в радиусе пяти миль. Здесь, как говорилось в отчете, женщина приняла два телефонных звонка; в это время мимо проезжал транспорт и создавала фон какая-то музыка.

– А как насчет распознавания голосов? – невероятно устало спросил президент, фокусируя внимание на самой засекреченной функции «Эшелона».

– Женщина не говорила так долго подряд, чтобы можно было успеть взять образец ее речи, – ответил глава администрации президента, вновь заглядывая в отчет. Он повернулся к трем министрам, хотя и знал, что они не были посвящены в сокровенные тайны «Эшелона». – Системе нужно по крайней мере шесть секунд, чтобы получить возможность сравнить характеристики голоса с двумястами миллионами других голосов – террористов, преступников, партизан, – сопоставить с информацией, полученной из баз данных по всему миру, – живо пояснил он, выказывая явный интерес к этому предмету. Технику глава администрации любил с детства. – Но это только начало. Кардинальная перемена будет достигнута, когда каждый звук будет преобразован в цифровую…

– Достаточно! – прервал его Шептун, взглядом ясно давая понять: еще одно слово – и в соответствии с Законом о национальной безопасности он будет задушен. – А как насчет мужчины? Он говорил шесть секунд подряд?

– Да, удалось взять хороший образец его речи, – ответил глава администрации, до глубины души уязвленный тем, что ему столь грубо заткнули рот. – Но никаких соответствий, ни малейшей близости даже к какой-либо подгруппе голосов – ни на английском, ни на арабском – выявить не удалось. В заключении экспертов говорится: «Голос, не зафиксированный в базе данных какой-либо разведки или правоохранительной системы».

Такой поворот дела сильно огорчил Шептуна. Он не стал говорить президенту и остальным, что самая большая проблема для любой разведывательной службы в мире – это человек, который отсутствует в базах данных. С чего начать поиск того, у кого нет ни истории, ни анкеты, человека, который нигде не зарегистрирован? Понятно, что подобная перспектива не вдохновляла Шептуна.

Другие участники совещания заметили, как помрачнело его лицо. Все молчали, понимая, что удача от них отвернулась.

Президент первым взял себя в руки, продемонстрировав качества истинного лидера. Он сказал, что, несмотря на испытанное ими разочарование и несбывшиеся надежды, одно обстоятельство, во всяком случае, не подлежит сомнению: в Южной Турции есть некая женщина, которая дважды говорила по телефону с разыскиваемым ими человеком и которой наверняка известна его подлинная личность. Она передала террористу чрезвычайно важную, по всей видимости, информацию. Зачем иначе в разгар испытаний синтезированного им вируса – что, несомненно, является выдающимся научным достижением – террористу вдруг понадобилось ей звонить? И не один, а целых два раза. Если человек достаточно умен, чтобы создать смертельный вирус, он, конечно, понимает: его могут подслушать. Так почему он это сделал? В связи с чем вдруг возникла столь срочная необходимость? И самое важное: кто эта женщина?

– Итак, мы отправляемся в Турцию, – заключил президент. – В каком составе?

Конечно, министры обороны, внутренней безопасности и госсекретарь – «Банда трех», как стал называть их про себя Шептун – высказались за отправку Пятой армии и Средиземноморского флота, высадку их на турецком побережье. Ста тысяч агентов не хватило бы, чтобы осуществить задуманное ими. Но президент мигом охладил их пыл.

– Мы узнали о существовании некоей женщины, – сказал он. – И если мы открыто атакуем эту даму, наводним людьми зону ее обитания, она испугается и отправится в Сирию, Саудовскую Аравию, Йемен… вы сами можете продолжить этот перечень – словом, забьется в такую нору, откуда мы ее никогда не выкурим.

Президент помнил об ошибке, сделанной в свое время Джорджем Бушем: преследуя Усаму бен Ладена, он послал множество людей в район Тора-Бора. Изобилие народа в этой зоне, а также внутриведомственные распри, по существу, сорвали проведение операции. Но в конце концов бен Ладена все-таки удалось разыскать благодаря добрым старым методам разведывательной работы.

– А вы что скажете? – обратился он к Шептуну.

– Тут многое зависит от выделенных на операцию средств. А ее эффективность будет обратно пропорциональна количеству задействованных людей, – ответил глава разведывательного ведомства, готовый, если понадобится, вступить в открытый конфликт с «Бандой трех». – Это как раз тот тип работы, которую лучше всего выполняют тайные агенты, причем самые квалифицированные из них. Мы пошлем туда некоего следопыта, и, если удача вновь нам улыбнется, он сумеет выяснить все, что необходимо для дальнейших действий.

Члены «Банды трех» ничего не сказали в ответ, возможно все еще мечтая о массированных бомбардировках и сценах в духе тех, с которых начинается фильм «Спасти рядового Райана».

– И кого же мы пошлем? – спросил президент.

– Пока не знаю, – честно ответил Шептун. Именно за это президент его уважал: глава разведывательного ведомства был одним из немногих людей в Вашингтоне, кто всегда был готов признать, что чего-то не знает. – Я проработаю этот вопрос и доложу вам. Необходим один-единственный человек, но самый лучший.

Все остальные участники совещания были с ним согласны: одного разведчика, следопыта, как выразился Шептун, в чужой стране будет достаточно. Это работа не для того человека, которого нужно учить танцевать, а для того, кто не боится наломать дров.

Шестеро в Овальном кабинете пришли к выводу, что они вряд ли могут что-то еще сделать, пока Шептун не примет решение. Он встал и очень ловко убрал с глаз долой отчет о работе системы «Эшелон», который глава администрации положил на кофейный столик. Шептун не хотел, чтобы этот документ лежал где попало.

Когда хранители Великого Секрета направились к двери, президент решил уточнить еще одну деталь:

– А о каком конкретно месте в Турции идет речь?

Шептун перелистал страницы отчета:

– Это город Бодрум в провинции Мугла.

Глава 50

Шептун не принимал душ, не ел, не отдыхал. Прямо из машины он позвонил в управление, велев, чтобы к его приходу в офисный компьютер загрузили все текущие правительственные файлы по Южной Турции. Он хотел как можно больше узнать об этом регионе, прежде чем решить, какой именно службе послать туда своего агента в качестве следопыта.

По приезде утром из Белого дома он заперся в своем огромном кабинете с опущенными шторами, сгорбившись над монитором компьютера.

Едва покончив с отчетом аналитиков Государственного департамента о политической ситуации в Турции (который оценил как еще десять страниц невыносимой жвачки), Шептун открыл небольшой файл, присланный из американского посольства в Анкаре, столице Турции.

Это был запрос о списке всех гражданок США, обратившихся за получением турецкой визы в течение последних шести месяцев. Просьба исходила от детектива убойного отдела полицейского управления Нью-Йорка. Шептун пока ничего не знал о том, что Бену Брэдли пришла в голову весьма удачная идея: вполне вероятно, что некая дама, имеющая дорогой календарь с живописными руинами времен Римской империи и записавшая на его обороте телефонный номер с кодом Турции, подумывает туда отправиться.

Шептун прочел, что дело касается убийства в гостинице «Истсайд инн» – места, где сам он вряд ли когда-нибудь захотел бы остановиться, судя по снимкам с зернистым изображением, приложенным к полицейскому отчету о преступлении, – и уже собирался закрыть файл.

Но не стал этого делать. С годами Шептун не утратил внимания к незначительным, казалось бы, подробностям. Эта привычка сформировалась еще в то время, когда он в далекой молодости анализировал снятые самолетами-шпионами снимки советских военных объектов. Тогда у него появилось обыкновение внимательно вглядываться в задний план любой фотографии, и вот теперь начальник разведки смотрел на размытое изображение человека, запечатленного на фоне места преступления.

Шептун знал этого парня. Даже на фото он выглядел каким-то совершенно посторонним, наблюдавшим за происходящим как бы со стороны, чем, собственно, и занимался бульшую часть жизни.

Глава разведывательной службы США долго вглядывался в мое изображение на фотографии, о чем-то размышляя, а потом нажал кнопку и вызвал своего помощника по особым вопросам. Честолюбивый на вид мужчина лет тридцати в хорошо сшитом костюме появился в кабинете почти мгновенно.

– Найдите мне одного человека, – велел ему Шептун. – Я не знаю, под каким именем он живет сейчас, но долгое время он называл себя Скоттом Мердоком.

Помощник по особым вопросам посмотрел на фото, которое босс подтолкнул к нему через стол. Лицо на снимке было аккуратно обведено кружком.

– Кто он такой?

– Много лет назад этот человек был известен как Синий Всадник и считался едва ли не лучшим агентом разведки, который когда-либо существовал.

Помощник улыбнулся:

– А я думал, что самый лучший агент – это вы.

– Я и сам так думал, – признался Шептун. – Пока не встретил его.

Глава 51

Толпа начала собираться рано. Потоки людей направлялись в самую большую аудиторию кампуса Нью-Йоркского университета. Откровенно говоря, я не думал, что помещение окажется достаточно большим, чтобы вместить всех. Это был первый день давно запланированного симпозиума, своего рода Давосского форума для тех, кто занимается расследованием преступлений, включая и технических специалистов.

Эти люди приехали из двадцати стран, в их числе была даже делегация из двух человек, представлявшая полицейское управление Боснии. Они не говорили по-английски, но убедили свое начальство в том, что непременно должны здесь присутствовать. По общему мнению, эти двое замечательно проводили время в Нью-Йорке. Когда Брэдли пил свой кофе рано утром, боснийцы позвонили ему и кое-как объяснили, что хотели бы посетить это мероприятие и на следующий год, особенно если оно состоится в Лас-Вегасе.

Брэдли обратился к собравшимся со словами приветствия, кратко остановившись на опыте пережитого 11 сентября 2001 года, включая спасение парня в инвалидном кресле. Бен скромно умолчал о своей роли в этих событиях, но тем не менее получил изрядную долю аплодисментов. Это стало для него сигналом, чтобы представить доселе неизвестного публике коллегу, помогавшего Джуду Гарретту во многих расследованиях. Иными словами, на сцене появился я.

Благодаря Бэттлбо и его манипуляциям с базами данных я вновь стал Питером Кэмпбеллом. Испытывая трудности с собственной идентификацией, я спросил компьютерного гения во время визита к нему в «Старую Японию», возможно ли при дефиците времени сделать мою новую личность достаточно убедительной.

Бэттлбо кивнул:

– У нас есть одно гигантское преимущество: люди верят тому, что видят в базах данных. Они ведь не знают самого главного правила киберпространства: компьютеры не лгут, но на них умеют работать обманщики.

Я рассмеялся:

– Именно поэтому вы так искусны в своем деле? Вы лжец высшей пробы?

– Некоторым образом. Наверное, секрет в том, что я верю в альтернативные реальности и живу в одной из них. Полагаю, что все они – большая ложь. Я ни с кем еще не делился этими соображениями, но знайте: в честном сражении я одолею ваших дружков из ФБР или любого тайного агента. Видите ли, для них альтернативные реальности или киберпространство – это только работа. А я такой большой и некрасивый, что не питаю особых симпатий к реальному миру. – Он указал на стеллажи с жесткими дисками. – Моя жизнь в них.

– Забавно, – заметил я. – Вы отнюдь не показались мне большим и некрасивым. В моем представлении вы – японец. – По лицу собеседника я понял, как это важно для него. – И может быть, вы действительно самый лучший. Точно скажу вам одно: если у меня снова возникнут проблемы по части компьютеров, я обращусь за помощью только к вам.

Бэттлбо рассмеялся и допил свой чай.

– Ну что ж, тогда приступим?

К тому времени, когда я вышел из дома, направляясь на симпозиум, Питер Кэмпбелл успел окончить Чикагский университет. Он изучал медицину в Гарварде, а потом долгие годы помогал Гарретту в его расследованиях. Как и было задумано ранее, Кэмпбелл совершенно случайно обнаружил рукопись замечательной книги Гарретта. Питер имел доступ к педантично пополняемым картотекам шефа, и неудивительно, что издатель попросил именно Кэмпбелла, то есть меня, подготовить рукопись к публикации. В результате я теперь знал все дела, которые вел Гарретт, вдоль и поперек, словно расследовал их сам.

Представ в качестве Питера Кэмпбелла перед собранием своих коллег, я сразу же попытался найти нужный тон разговора. Поведал об отшельническом характере Гарретта, о том, что я был одним из немногих друзей этого человека, который вел двойную жизнь: все знали, что Гарретт служит в ФБР, но бульшую часть своей работы он выполнял для организаций, относящихся, как я стыдливо их обозначил, к «разведывательной сфере».

Я изложил суть нескольких расследований, подробно описанных в книге, и, когда почувствовал интерес аудитории, предложил задавать мне вопросы, чтобы обсудить упомянутые случаи. Поднялся шум. Все это мне даже начинало нравиться: стоя на сцене, испытываешь ни с чем не сравнимое чувство, когда собратья по профессии анализируют твою работу – нападают на тебя или хвалят. Словно читаешь собственный некролог.

В первом ряду сидела женщина в бирюзовой блузке, возглавившая атаку: она критически разбирала свидетельства, анализировала мотивы, задавала нелицеприятные вопросы. Эта дама обладала острым умом и весьма привлекательной внешностью: волосы естественного цвета, высокие скулы и смеющиеся глаза. Она заметила:

– Судя по некоторым деталям, автор книги не слишком-то любил женщин.

«Откуда она это взяла? Мне всегда казалось, что я неравнодушен к прекрасному полу».

– Напротив, – ответил я. – Более того, когда Гарретт осмеливался иметь с ними дело, женщины находили его очаровательным и даже – не побоюсь этих слов – сексуально привлекательным.

Она иронически прищурилась.

– Очаровательным, привлекательным, да еще и сексуальным? Как бы я хотела с ним познакомиться! – воскликнула моя оппонентка под громкие аплодисменты и одобрительные выкрики.

Я улыбнулся ей и в этот миг понял, что кое-чего достиг, пытаясь столько месяцев обрести нормальную жизнь: эта женщина настолько понравилась мне, что захотелось перекинуться с ней парой слов и попросить у нее номер телефона.

Почувствовав, что нужно сменить пластинку, я рассказал им о случае, который Джуд Гарретт, будь он жив, счел бы самым интересным. Короче говоря, я завел речь о дне, когда рухнули башни-близнецы, и об убийстве в гостинице «Истсайд инн».

– Бен Брэдли уже упоминал о человеке в инвалидном кресле, – сказал я. – Правда, он забыл сказать, что сам возглавил группу спасателей, которая вытащила этого парня из здания.

Все были потрясены. В зале наступило молчание, которое сменилось громом аплодисментов. Бен и Марси, сидевшая рядом с ним, изумленно уставились на меня. До этого момента они не знали, что мне известно о героизме Бена, но, думаю, теперь поняли, почему я все-таки согласился выступить на этой конференции.

– Боюсь, что он так и не обрел Иисуса, – сказала Марси мужу с притворным удивлением.

– Однако докопался до истины, еще раз показав, какой он замечательный мастер расследования, – заметил Брэдли, вынужденный с неохотой встать, чтобы приветствовать публику.

Когда овации стихли, я продолжил:

– Тот день был полон удивительными событиями. Бен участвовал лишь в одном из них. Еще раньше одна молодая женщина бежала на работу. Она опаздывала. Приблизившись к башням-близнецам, женщина увидела, как первый самолет врезался в здание, и поняла, что для всего остального мира она уже мертва: погибла там, в офисе, на своем рабочем месте.

И вновь Брэдли был ошеломлен – уже во второй раз за какую-то минуту. Я никогда раньше не делился с ним своей теорией. Бен даже недоуменно воздел руки к небу: мол, к чему он все это клонит?

Я ответил ему и всем собравшимся:

– Дело в том, что эта чудом спасшаяся женщина уже давно задумала убийство. А теперь потенциальная преступница обрела железное алиби: она была для всех мертва. И вот она идет сквозь весь этот хаос и ужас, чтобы найти место, где можно какое-то время пожить инкогнито. Это гостиница «Истсайд инн». Каждый раз, выходя из номера, она маскируется, и во время одной из таких прогулок берет в библиотеке книгу, наиболее полно описывающую, как убить человека, а потом выйти сухим из воды. Мы все знаем такую книгу – ее написал Джуд Гарретт.

По залу прошло легкое движение, участники семинара затаили дыхание. Брэдли встретился со мной глазами, и я понял, что он мысленно мне аплодирует, словно говоря: «Да это чертовски здорово!»

– И вот наша злоумышленница приглашает в гостиницу другую женщину – тоже молодую и, по-видимому, красивую, – продолжал я. – Немного наркотиков, толика секса. Потом она убивает несчастную, точно так, как это описано в книге, и исчезает. Когда приезжают полицейские, они обнаруживают жертву без лица, без отпечатков пальцев, без зубов. Что они имеют в результате? Труп, который невозможно опознать, и убийцу, которую никто не может заподозрить, поскольку она мертва. Почему произошло убийство? Каков был мотив? Кто эти женщины? Что все это значит?

Я сделал паузу и окинул присутствующих взглядом. Они восхищенно качали головой, услышав о таком идеальном убийстве. А я заключил:

– Да уж, как выразился бы Джуд – а он любил называть вещи своими именами, – полиция оказалась в полной заднице.

Все засмеялись, посыпались идеи и замечания. Но я едва ли все это слышал, потому что в зал вошли трое мужчин и молча уселись в заднем ряду.

По той же причине я не уделил должного внимания привлекательной женщине в бирюзовой блузке, которая, подойдя ко мне, высказала блестящую идею. Помня ее слова даже несколько недель спустя, я все же ругал себя за то, что в тот конкретный момент никак на них не отреагировал.

Единственное, что могу сказать в свое оправдание: я слишком хорошо знаком с миром спецслужб, а потому сразу догадался, что делают здесь те парни в заднем ряду.

Они пришли за мной.

Часть третья

Глава 1

Австралийский воронковый паук почти наверняка самый опасный в мире. Он даже хуже бразильского странствующего паука, а тот очень ядовит.

Помню, много лет назад я вел дело об убийстве американского инженера, агента одной из наших тайных организаций, работавших в Румынии. Так там преступники как раз использовали нейротоксин воронкового паука. В ходе расследования биолог продемонстрировал мне черное толстенькое тельце – мужскую особь этого тарантула, самого ядовитого и агрессивного из всех известных науке видов.

Будьте уверены: даже если вы раньше вообще никогда не видели пауков и не можете отличить это насекомое от дырки в земле, в тот момент, когда вы заметите воронкового паука, мигом сообразите, что перед вами нечто убийственное. То же самое справедливо и для некоторых представителей мира спецслужб, среди которых, между прочим, встречаются и женщины. Вы сразу ощущаете, что они не тронуты печатью человечности, свойственной большинству людей. Так стоит ли удивляться, что в свое время я с радостью покинул это сообщество, чтобы дать себе шанс выйти наконец из тени на солнечный свет.

А сейчас три человека, явно принадлежащие к миру спецслужб, пристроились в последнем ряду, ожидая конца дискуссии. Я не сомневался, что они пришли по мою душу. После того как участники конференции по одному покинули зал, чтобы пообедать, в нем остались только я, Брэдли и двое боснийцев, мирно спавших у звукового пульта. И тогда трое мужчин направились к нам.

Брэдли успел их заметить и поинтересовался:

– Вы их знаете?

– Отчасти, – ответил я.

– Кто они?

– Лучше не спрашивать, Бен.

Коп почувствовал исходящую от незнакомцев угрозу, и, конечно, ему это не понравилось, но я положил свою ладонь ему на руку и тихо сказал:

– Вам лучше уйти.

Брэдли колебался: я был его коллегой и в случае какой-то опасности он хотел быть рядом. Но я знал, как таким людям дают задание: кто-то шлет мне послание, и никаких переговоров не предполагается – надо просто делать, что они скажут.

– Уходите, Бен, – повторил я.

Неохотно, оглядываясь через плечо, он направился к двери. «Пауки» остановились передо мной.

– Скотт Мердок? – спросил самый высокий из них, очевидно старший группы.

«Ах вот как, даже Скотт Мердок! – подумал я. – Такой далекий экскурс в прошлое».

А вслух произнес:

– Что ж, это имя – одно из многих других.

– Вы готовы следовать с нами, доктор Мердок?

Я наклонился и взял свой роскошный кожаный портфель – сделал себе этот подарок, когда впервые приехал в Нью-Йорк, ошибочно полагая, что распрощался с прежней жизнью.

Не было смысла спрашивать этих людей, куда мы едем. Я знал, что они все равно не скажут мне правду, а ко лжи я был пока не готов. Мне пришло в голову, что я заслужил еще несколько мгновений солнечного света.

Глава 2

Первым делом они отвезли меня на Ист-Ривер, где на специальной площадке нас ждал вертолет. Долетели на нем до аэропорта в Джерси, где уже стоял наготове реактивный самолет. Он взлетел, едва мы взошли на борт.

За час до заката на фоне темнеющего неба я увидел Монумент Вашингтона[16]. Мы сели на базе ВВС Эндрюс, где нас уже встречали три внедорожника, управляемые парнями в строгих костюмах. Я решил, что это агенты ФБР, но оказался не прав – они представляли гораздо более серьезную организацию.

Водитель первой машины включил мигалку, и мы быстро проехали по забитым транспортом улицам. Повернув на Семнадцатую улицу, добрались до старого здания Исполнительного управления президента США, миновали контрольный пункт системы безопасности и съехали по пандусу на автомобильную парковку.

Здесь «пауки» передали меня четырем парням в костюмах, а те провели через холл по коридору без окон к лифту. Тот двигался только вниз. Мы вошли в подземное помещение, охраняемое вооруженными людьми. Мне даже не пришлось выворачивать карманы, потому что меня просветили насквозь, продемонстрировав на дисплее охранникам не только металлические предметы, но и мои внутренние органы во всех подробностях.

После этого нас пропустили. Мы сели на мототележку и проехали по целой череде широких коридоров. Все это очень дезориентировало, но самым странным было то, что никто не смотрел на меня, как будто им всем приказали не встречаться со мной взглядом.

Мы доехали еще до одного лифта, который поднялся вверх приблизительно этажей на шесть, после чего четверо парней в костюмах передали меня пожилому седеющему человеку, одетому значительно лучше, чем они.

– Следуйте за мной, мистер Джексон, – сказал он.

Меня звали вовсе не Джексон – такой фамилии среди моих многочисленных вымышленных имен не было. И тогда я понял, что я призрак, несуществующая тень без имени. Похоже, все очень серьезно.

Серебряный Лис – так я окрестил про себя провожатого – провел меня через рабочее помещение без окон. За компьютерами сидели люди, но опять-таки никто даже не взглянул в мою сторону. Миновав маленькую кухню, мы вышли в гораздо более просторный офис. Здесь наконец-то оказались окна, но тусклый свет, сочившийся сквозь, по-видимому, пуленепробиваемое стекло, не давал возможности толком разглядеть, где мы находимся.

Мой проводник что-то тихо произнес в микрофон, прикрепленный к лацкану своего пиджака, дождался ответа и открыл дверь. Он жестом пригласил меня, и я вошел внутрь.

Глава 3

Первое, что поражает вас в Овальном кабинете, – он гораздо меньше, чем кажется по телевизору. Президент же, напротив, оказался значительно крупнее, чем я ожидал.

Мужчина шестидесяти двух лет, без пиджака, под глазами большие мешки. Он встал из-за стола, пожал мне руку и указал на кушетку в углу. Взглянув туда, я обнаружил, что мы не одни: в полумраке сидел еще один человек. Мне следовало догадаться сразу: именно он послал за мной «пауков». Думаю, он хотел убедиться, что я понял: этот вызов не подлежит обсуждению.

– Привет, Скотт, – сказал он.

– Привет, Шептун, – ответил я.

В давние времена мы встречались с ним множество раз. Он был старше меня на двадцать лет и карабкался, расталкивая конкурентов локтями, к вершине разведывательной пирамиды, я же тогда был восходящей звездой «Дивизии». После падения башен-близнецов наши дороги разошлись. Ходили слухи, что в тот день, одиннадцатого сентября, Шептун до позднего вечера писал длинный отчет, содержавший ошеломляющий разбор полного провала всего разведывательного сообщества США.

Хотя никто из моих знакомых не читал этот доклад, в нем, судя по всему, крайне нелицеприятно оценивалась деятельность многих разведчиков, включая самого Шептуна. Его критика ФБР и ЦРУ была столь беспощадной, что после того, как Шептун передал свой отчет президенту и четырем лидерам конгресса, не оставалось ни малейшей надежды на то, что его карьера продолжится. Как умный человек, он должен был понимать, что совершает профессиональное самоубийство.

Однако все обернулось иначе. Когда масштаб постигшего страну бедствия стал окончательно ясен, тогдашний президент сделал вывод, что единственным безрассудно честным чиновником в его администрации оказался Шептун, все же остальные попросту прикрывали свои задницы. Не знаю, как это звучит по-латыни, но Шептуну следовало взять своим девизом «Из ярости – победа»: не прошло и года, как его назначили директором Национальной разведки США.

Не скажу, что во время наших профессиональных стычек мы выказали большую симпатию друг к другу, скорее, это можно назвать сдержанным восхищением, как если бы белая акула столкнулась с гребнистым крокодилом.

– У нас тут возникла небольшая проблема, – сказал Шептун, когда мы уселись. – Она связана с оспой.

Так я стал десятым человеком, посвященным в эту тайну.

Президент сидел справа, и я чувствовал, что он наблюдает за мной, пытаясь оценить мою реакцию. Как, впрочем, и Шептун. Но никакой реакции не было, по крайней мере в традиционном смысле. Я, конечно, испытывал отчаяние, но никак не удивление. Единственное, что пришло мне в голову, – воспоминание о человеке, с которым я однажды встречался в Берлине, но упоминать о нем в этой ситуации было бы неуместно, поэтому я только кивнул.

– Продолжайте, – сказал я Шептуну.

– Дело в том, что один араб…

– Мы не знаем наверняка, что он араб, – вмешался президент.

– Да, вы правы, – согласился главный шпион страны. – Не исключено, что это попытка дезинформации. Скажем так: один человек из Афганистана, говорящий по-арабски, синтезировал вирус оспы. В последние несколько дней он проверил его действие на людях, осуществил, так сказать, клинические испытания.

И вновь оба посмотрели на меня, надеясь увидеть реакцию. Я пожал плечами: если уж кто-то взял на себя такой труд, естественно, он захочет узнать его результаты.

– Вирус сработал? – спросил я.

– Конечно, черт возьми! Иначе мы не стали бы здесь собираться! – воскликнул Шептун, раздраженный моей невозмутимостью. Мне показалось, что сейчас он перейдет на крик, но Шептун сдержался. – Кроме того, выяснилось, что вирус был смоделирован с таким расчетом, чтобы преодолеть вакцинную защиту, – добавил он.

Глава государства буквально ел меня глазами, но поскольку я хранил молчание, он покачал головой и выдавил на лице улыбку:

– Одно могу сказать наверняка: испугать вас трудно.

Поблагодарив президента за комплимент, я взглянул ему прямо в глаза. К этому человеку трудно было не испытывать симпатию. Как я уже говорил, он мало напоминал обычного политика.

– Что еще вам удалось узнать? – поинтересовался я.

Шептун вытащил из своей папки и вручил мне отчет «Эшелона». Принявшись за чтение, я увидел, что ни одно слово не было вымарано или вырезано: мне вручили сырой, не подвергнутый цензуре разведывательный материал. И тут я понял, какая паника их охватила. Вспоминая впоследствии этот вечер, я подумал: оба тогда всерьез поверили, что вся страна оказалась у края пропасти.

– Два телефонных звонка, – сказал Шептун, видя, что я отложил бумаги в сторону. – С интервалом в три дня.

– Да, – прервал я свои раздумья. – Первый раз этот парень звонил из Афганистана в телефонную будку на территории Турции, где его вызова ждала какая-то женщина. Она потратила немало времени на шифровку своего сообщения и точно знала, что он выйдет на связь. Откуда ей это было известно?

– Договорились заранее, – ответил Шептун. – Вы же знаете, как этому учат на занятиях. Он должен был позвонить в определенный день в конкретное время…

– С Гиндукуша? Во время испытаний уникального оружия биологического террора? Не думаю, что этот человек пошел бы на такой риск. Скорее, что-то случилось, и женщине понадобилось срочно с ним поговорить. Следовательно, у нее было какое-то средство дать ему знать, что необходимо срочно с ней связаться.

Президент с Шептуном молчали, обдумывая услышанное.

– Допустим, – сказал глава государства, – она сама вышла на связь с ним. Почему «Эшелон» не зафиксировал этого?

– Существует множество возможностей, – пояснил я. – Звонок вне зоны поиска; сообщение, отправленное за несколько дней до того на неизвестный мобильник; записка, переданная из рук в руки. Все, что угодно. Моя гипотеза: банальное с виду сообщение на каком-нибудь неприметном форуме в Интернете.

– В этом есть смысл, – сказал Шептун. – Этот человек мог получить автоматическое текстовое предупреждение, что, мол, кто-то отправил ему новые сведения, что-нибудь в этом роде.

– Да, и едва увидев этот сигнал тревоги, он сразу понял, что нужно ей позвонить. И он сделал это при первой же возможности с другого телефона. Выслушал ее шифрованное сообщение, получив какую-то информацию. Там говорилось также, чтобы он связался с ней через три дня. Вот почему он сделал второй звонок.

– Два телефонных разговора и какое-то предупреждение или сообщение, которое мы не можем идентифицировать, – подытожил президент. – Не так много, но это все, что у нас есть. – Он взглянул на меня. – Начальник разведки считает, что вы самый лучший агент, наиболее подходящая кандидатура, чтобы отправиться в Турцию и разыскать эту женщину.

– В одиночку? – уточнил я.

– Да, – ответил Шептун.

Что ж, это разумно, подумал я. Меня решили использовать в качестве следопыта под глубоким прикрытием, который ощупью найдет путь по темной тропе. В качестве разведчика, которого сбрасывают с парашютом, чтобы он осветил дорогу штурмовым подразделениям. Я прекрасно знал: большинству подобных следопытов не удается обеспечить себе приличную «выслугу лет», как выражаются эксперты.

– А как насчет турецкой разведки? – спросил я.

– Похоже, тут помощи ждать не приходится, – сказал Шептун. – Эти ребята работают исключительно на себя. Любую полученную от меня информацию они через час сливают, а скорее, даже продают половине мира.

Все ясно. Когда Шептун говорил, что хочет отправить на задание кого-то одного, он именно это и имел в виду. Я сидел в тишине, размышляя о Турции и всяких других вещах.

– Что-то не вижу энтузиазма, – заметил наконец президент, обеспокоенно глядя на мое лицо. – Что скажете?

Тут зазвонил телефон, и я подумал: учитывая масштаб обсуждаемых нами вопросов, наверняка стряслось что-нибудь серьезное. Возможно, Северная Корея начала атаку с применением ядерного оружия, чтобы удачно завершить и без того замечательный день.

Президент взял трубку и повернулся к нам спиной, желая создать себе немного личного пространства. Шептун занялся проверкой сообщений на мобильнике. Я выглянул в окно – не каждый день выпадает шанс полюбоваться видом из Овального кабинета, – но из него ничего не было видно.

Я размышлял о несбывшихся мечтах вернуться к нормальной жизни, о привлекательной женщине в бирюзовой блузке, чей номер телефона я никогда не узнаю. Думал о празднике Четвертого июля, о времени, проведенном на морском побережье, обо всем, что так быстро сгорает в огне прожитых лет. Но особенно навязчиво в голову лезли мысли о том, что мир спецслужб никогда не оставляет тебя: он всегда настороже и, затаившись в темноте, готов в любой момент забрать назад своих детей.

И тут мною внезапно овладело дурное предчувствие относительно того, что ждет меня впереди: я увидел нечто столь ясно, словно бы смотрел сквозь стекло. Я плыл на старой яхте с залатанными парусами, ветер быстро гнал ее по чужеземному морю, только звезды над головой служили ориентиром в темноте ночи. И ничего кругом, кроме тишины: громкой, кричащей. И я со стороны видел, что яхта и я сам становятся все меньше. Наблюдая за собственным исчезновением на фоне черной бескрайней воды, я испугался до смерти, до ощущения пустоты в глубине живота.

За все годы, когда я подвергался ужасным опасностям, я в первый раз испытывал такое отчаяние, да и видения никогда прежде меня не посещали. Не нужно быть обладателем докторской степени Гарварда по психологии, чтобы понять: это предчувствие смерти.

Потрясенный до глубины души, я услышал, как президент вешает трубку, и повернулся к нему.

– Дайте нам ответ, – сказал он. – Вы едете в Турцию?

– Когда надо отправляться? – спросил я.

Нет смысла спорить или жаловаться на судьбу. Мрачные у тебя предчувствия или нет, жизнь все равно найдет способ загнать человека в угол. Ты или выдерживаешь испытание, или нет.

– Утром, – ответил Шептун. – Вы будете там глубоко законспирированы. Только мы трое будем знать, кто вы и в чем заключается ваша миссия.

– Нам нужен оперативный псевдоним для работы с вами, – добавил Гросвенор. – Есть какие-нибудь предпочтения?

Яхта и океан, должно быть, застряли в моем сознании, потому что непрошеное слово само сорвалось с губ.

– Пилигрим, – тихо ответил я.

Шептун и президент обменялись взглядами, чтобы убедиться: возражений нет.

– Мне нравится, – сказал Шептун.

– Да, кажется, в самый раз, – кивнул президент. – Пусть будет Пилигрим.

Глава 4

Когда я покинул Белый дом, уже наступил поздний вечер и машин на улицах было мало. Мы с Шептуном ехали по городу, сидя на заднем сиденье правительственного лимузина. Директор разведывательной службы выглядел ужасно: каждый час внеурочной работы брал свою дань, а после двадцати двух часов кризиса его лицо стало серым, как могильный камень.

Хуже того – и ночь не сулила ему покоя.

Поскольку подлинную цель задания знали только мы трое, а расширять круг посвященных было крайне нежелательно, Шептун уже успел предложить себя на роль моего непосредственного руководителя, так сказать резидента. Я буду исполнителем, ему же предстоит курировать мою деятельность. В таких случаях агенту и его резиденту необходимо обговорить миллион мелких подробностей, поэтому я думал, что мы направляемся в его офис, чтобы приступить к этой работе. Планировалось, что я вылечу в Турцию рейсом коммерческих авиалиний через каких-то двенадцать часов.

Президент пожал мне руку и предложил сувениры на выбор: свою фотографию в рамке или набор мячей для гольфа, которыми играли в Белом доме, – в данных обстоятельствах он сохранил чувство юмора. Шептун же остался, чтобы перекинуться с ним парой слов наедине. Серебряный Лис поместил меня на карантин в пустой офис, откуда я был эскортирован в гараж Белого дома директором Национальной разведки, появившимся через пять минут. Чтобы свести до минимума количество людей, видевших меня, мы пошли пешком по лестнице. Уже через дюжину ступенек Шептун начал дышать с присвистом: у него был лишний вес, а физическими упражнениями он себя явно не изнурял.

Я надеялся, что по пути мы обсудим мою легенду, но Шептун, пробормотав распоряжения шоферу, тут же уединился, подняв в машине перегородку. Проверив, нет ли сообщений на мобильном телефоне, директор Национальной разведки вытащил из портфеля работающий на батарейках прибор для измерения артериального давления.

Он надел на предплечье манжету и закачал в нее воздух. Когда Шептун взглянул на показания тонометра, я тоже прочитал их.

– Господи! – сказал я. – Сто шестьдесят пять на девяносто, так и умереть недолго.

– Нет-нет, это не так уж плохо, – отозвался он. – Представляете, каким высоким было бы давление, будь я таким же разговорчивым, как обычные люди.

Умение шутить не было отличительной чертой Шептуна, поэтому я оценил по достоинству его попытку. Отставив аппарат в сторону, он поудобнее устроился на сиденье. Наверное, ему требовалось несколько минут, чтобы отогнать усталость. Но, к моему удивлению, Шептун выглянул в окно, а потом заговорил:

– Знаете, а у меня юбилей: завтра исполняется тридцать лет с тех пор, как я поступил на работу в управление. Тридцать лет – и ни дня покоя. Такая уж у нас профессия, сами знаете. Все время воюешь с какой-нибудь сволочью.

Я видел его лицо, отраженное в зеркале. Шептун выглядел гораздо старше своих лет и, несмотря на браваду, наверняка беспокоился из-за высокого давления, думал о том, как долго выдержит его организм такие нагрузки.

– Три брака, четверо детей, которых я едва знаю, – продолжал он. – И все-таки у меня завидная судьба, если сравнить ее с участью многих других людей. Но только дуракам не приходит в голову мысль: а удалось ли мне изменить что-нибудь в этом мире? Ну, у вас-то, наверное, не возникнет такой проблемы? Если вы справитесь с поставленной перед вами задачей, даже через полвека люди будут говорить о Пилигриме.

Видимо, я не слишком тщеславен: подобные вещи для меня мало что значат. Я только пожал плечами.

Он отвернулся к окну и продолжил:

– Вы действительно так равнодушно к этому относитесь? Совсем наплевать на подобные материи? Но я вам завидую. Эх, будь я на двадцать лет моложе… Было бы здорово приложить свои усилия в настоящем деле, получить хотя бы один шанс…

– Можете взять этот, Дэйв, – мягко сказал я. Его звали Дэйвом, но вряд ли кто-то об этом помнил. – Отдаю его вам бесплатно. Это задание напугало меня до полусмерти.

Мой собеседник едва заметно улыбнулся:

– Тогда вам прекрасно удается это скрывать. Я задержался у президента – узнать, что он о вас думает.

– Я так и понял.

– Вы произвели на него сильное впечатление. Он сказал, что вы самый хладнокровный сукин сын, которого ему доводилось видеть в жизни.

– Тогда ему просто не повезло.

– Я наблюдал за вашим лицом, когда рассказывал об оспе, – продолжал Шептун. – Возможно, приближается апокалипсис: четыре его всадника уже оседлали коней. Они уже в пути, а вы не проявляете ни малейших эмоций – ни паники, ни даже удивления.

– Верно подмечено.

– Просто потрясающе. Да любой бы на вашем месте…

Меня все это начинало раздражать: я злился, что опять оказался втянут в эту жизнь, в которой никоим образом больше не хотел участвовать.

– Я не был удивлен, – резко сказал я, – потому что, в отличие от так называемых вашингтонских экспертов, кое-что слышал.

– Что именно? – живо спросил он.

Я увидел впереди длинный хвост автомобилей, стоящих в пробке.

– Вам не приходилось бывать в Берлине, Дэйв?

– А при чем тут Берлин? Какое он имеет ко всему этому отношение?

Глава 5

Шептун не знал, к чему я клоню, но решил говорить со мной начистоту:

– Да, я бывал там, еще в восьмидесятые годы, незадолго до разрушения Берлинской стены.

Мне, конечно, следовало это помнить: он тогда работал в ЦРУ, являлся начальником резидентуры в самой жаркой точке холодной войны – в те годы Берлин был столицей шпионажа.

– Вы помните Бебельплац, большую площадь перед собором?

– Нет, она находилась по другую сторону границы, в Восточном Берлине. Парни моей профессии не лазили через Стену.

Шептун улыбнулся, и у меня возникло впечатление, что он с удовольствием вспоминает давно прошедшие деньки, когда врагом были Советы и все знали правила игры.

– В самом начале моей карьеры, – продолжал я, – меня направили в берлинский офис «Дивизии». Оттуда я поехал в Москву, где встретился с тогдашним Синим Всадником.

Он пристально посмотрел на меня, осознав, что мы никогда не говорили с ним об этом. И заметил:

– Да, это была нешуточная ситуация – оказаться посреди Москвы. Всегда думал, что это требует большого мужества.

– Спасибо, – тихо сказал я, испытывая к нему благодарность за эти слова. Приятно услышать такое от человека с его послужным списком. – Так вот, пока я жил в Берлине, любил по воскресеньям прогуляться на Бебельплац. Это место притягивало меня не величественной архитектурой, а царящим там духом зла.

– Какого зла? – спросил Шептун.

– Однажды, в мае тридцать третьего года, нацисты привели на эту площадь толпу с зажженными факелами. Эти люди разграбили библиотеку близлежащего университета Фридриха-Вильгельма. Сорок тысяч собравшихся приветствовали сожжение более чем двадцати тысяч книг евреев и других писателей, которых фашисты именовали «антинемецкими». Через много лет на площади была установлена стеклянная панель, чтобы обозначить место, где был разожжен костер. Она служит окном, и, если, наклонившись, заглянуть внутрь, вы увидите внизу комнату, которая заставлена обычными книжными полками до самого потолка. Однако ни одной книги там нет.

– Пустая библиотека? – спросил Шептун.

– Вот именно, – ответил я. – Мир, в котором нам пришлось бы жить, если бы победили фанатики.

– Хороший мемориал, – сказал он, понимающе кивнув. – Лучше какой-нибудь дурацкой статуи.

Я взглянул на дорогу впереди. Пробка начала рассасываться, и я продолжил свой рассказ:

– Посетив пару раз Бебельплац, я убедился, что пустая библиотека не единственное, что заслуживает там внимания. Старый уборщик с водянистыми глазами, подметавший площадь каждое воскресенье, оказался не тем, за кого себя выдавал.

– Как вы узнали? – спросил Шептун с явным профессиональным интересом.

– Его легенда выглядела не вполне убедительной. Он чересчур усердно делал свою работу, а серый рабочий комбинезон был слишком ладно скроен. Однажды я спросил, зачем он подметает площадь. Старик ответил, что ему семьдесят лет, работу найти трудно, а человеку нужно чем-нибудь зарабатывать себе на жизнь. Потом он увидел выражение моего лица и перестал лгать. «Дворник» присел, закатал рукав и показал татуировку – семь выцветших цифр на запястье.

Оказалось, что он еврей. На скамейках грелись на солнце его ровесники в воскресных костюмах. Старик сказал, что, как и большинство немцев, эти люди утратили уверенность в себе, но по существу не изменились: в глубине души звучат прежние песни. Он сказал, что подметает площадь, чтобы они смотрели на него и видели: еврей выжил, его народ все вытерпел, нация жива. Эта площадь была его местью. А в детстве она служила ему площадкой для игр. Он находился здесь и в тот вечер, когда пришли нацисты. Я не поверил ему: что мог делать в таком месте семилетний еврейский ребенок? Тогда он указал на университет и сказал, что его отец работал там библиотекарем, а семья жила здесь же, на служебной квартире.

Через несколько лет после факельного шествия толпа пришла за ним и его родными. «Всегда одно и то же, – сказал старик. – Сначала они сжигают книги, а потом принимаются за людей». Из всей его семьи, состоявшей из родителей и пяти детей, выжил он один. За пять лет он прошел через три лагеря смерти, включая Аушвиц. Просто чудо, что этот еврей остался жив, и я спросил его, какой опыт он из всего этого вынес.

Старик рассмеялся и не сказал ничего оригинального. Смерть ужасна, страдание еще хуже, большинство людей по обе стороны колючей проволоки – идиоты. Подумав немного, он добавил, что все-таки кое-что усвоил: «Когда целая политическая система, бесчисленное количество граждан, миллионы людей, верящих в Бога, говорят, что хотят убить тебя, – к ним следует прислушаться».

Шептун повернулся ко мне:

– Значит, вот что вы имели в виду… Слушали речи исламских фундаменталистов?

– Да, – ответил я. – Я слышал взрывы бомб в наших посольствах, крики людей в толпе, жаждущей крови, их религиозных лидеров, оглашающих смертные приговоры и призывающих к джихаду. Они уже жгут книги, Дэйв, градус ненависти в некоторых частях исламского мира просто зашкаливает. И я к ним прислушиваюсь.

– А мы тут, в Вашингтоне, по вашему мнению, этого не понимаем?

Я не почувствовал раздражения в его голосе. Некогда я считался одним из лучших тайных агентов, и начальнику разведки было действительно важно узнать мое мнение.

– Умом, может быть, и понимаете, но нутром не чувствуете.

Он отвернулся и посмотрел в окно. Накрапывал дождик. Шептун долго молчал – я даже подумал, что у него опять поднялось давление.

– Думаю, вы правы, – сказал он. – Похоже, мы, как и евреи, уверовали в то, что в основе человеческой природы заложено добро, и не были готовы к такому развитию событий. Но теперь-то эти чертовы фанатики сумели привлечь к себе наше внимание.

Миновав несколько электрических шлагбаумов, машина остановилась у будки охраны. Мы приехали не в офис Шептуна, а к нему домой.

Глава 6

Шторы в кабинете Шептуна были задернуты, но через несколько часов я увидел сквозь узкий просвет, что идет дождь и светит кроваво-красная луна. Плохое предзнаменование, подумал я.

В обычных условиях я слишком большой рационалист, чтобы придавать значение подобным вещам, однако меня потрясла привидевшаяся неизвестно почему старая яхта посреди вспененного моря. Словно бы приподнялась какая-то завеса и я увидел дорогу. Впрочем, нет, скорее, тупик, поправил я себя.

Но времени для мрачных размышлений не было: предстояло многое сделать. Мы приехали домой к Шептуну, потому что он знал: в любой секретной операции главная опасность кроется со своей стороны границы. Многие агенты проваливаются из-за сплетен, домыслов и неосторожных замечаний, поэтому мой резидент прибег к обходному маневру: мы ни разу не появились в его офисе, чтобы не давать пищи неизбежным пересудам.

Он унаследовал имение отца, владельца коммерческого банка, впоследствии ставшего сенатором. Это был не просто обширный участок земли, но также и очень красивое место, занесенное в Национальный реестр исторических достопримечательностей США. Мы устроили штаб-квартиру в кабинете особняка, некогда принадлежавшего родственнику Марты Вашингтон, супруги первого президента США.

Благодаря тому что Шептун занимал важный пост в правительстве, линии связи в его имении были защищены не хуже, чем в Белом доме: их постоянно проверяли на наличие «жучков» и прочих электронных вторжений. Подсоединение к Интернету шло через правительственную сеть высокой степени безопасности.

Когда мы оказались в кабинете, Шептун первым делом скинул пиджак, загрузил кофейный автомат и принялся выполнять комплекс дыхательных упражнений. Как он объяснил, чтобы поддерживать нормальное кровяное давление, но я ему не поверил: просто старый служака хотел стряхнуть с себя ржавчину прошлого и размять утратившие упругость мускулы. Словно Дэйвид Джеймс Маккинли, неудавшийся муж, вечно отсутствующий родитель, директор Национальной разведки США, опечаленный тем, что ему не нашлось места в пантеоне, готовился вернуться в Берлин. Он вновь стал нужен на оперативной работе.

Шептун немедленно созвал дюжину подчиненных: референтов, помощников по специальным вопросам, двух телефонисток – и разместил их по всему дому. Директор Национальной разведки ясно дал понять: в его кабинет вход воспрещен, никто не должен был знать о моем присутствии.

Имея в своем распоряжении отдел обработки документации, мы с Шептуном принялись осваивать миллион всяческих деталей. От них будет зависеть жизнь и смерть агента, которому предстоит охотиться на террористов в южной части Турции. Это край бесплодных земель, протяженностью чуть меньше пути из Ирака в Сирию, на который уходит целый день езды. Хотя мы не обсуждали это, но оба знали, чем занимались в действительности: отправляли шпиона на холод[17].

Каждые несколько минут Шептун выходил в отдел обработки документации, чтобы забрать папки и дать очередные задания. Конечно, весь аппарат понимал: происходит нечто важное. Босс время от времени делал тонкие намеки, поэтому, когда была разглашена новость о ядерном заряде, люди, имевшие дело с расследованиями, тут же предположили, что они вовлечены в поиски террориста, пытавшегося этот самый заряд купить. Дэйв Маккинли не доверял никому: неудивительно, что его называли лучшим резидентом своего поколения.

Сидя в обшитом деревянными панелями кабинете, я пришел к выводу, что лучше всего начать с телефонных будок в центре Бодрума. Собственно, в нашем случае это была единственная зацепка. Конечно, турецкая телефонная компания не располагала заслуживающей доверия картой размещения этих будок, поэтому мы с Шептуном решили, что я обойду эти пять квадратных миль пешком.

Он позвонил в Агентство национальной безопасности и приказал немедленно сделать со спутника фото центра города и переслать ему снимок по электронной почте. Ожидая этот снимок, мы прошли в гостиную, где разместились помощники и референты. Шептун велел одному из них связаться с ЦРУ и попросить не позже чем через шесть часов доставить ему домой смартфон, оснащенный цифровой камерой с расширенными возможностями. Эта камера в свою очередь должна быть совместима с глобальной системой навигации и определения положения, установленной в телефоне.

Идея Шептуна заключалась в том, что я сделаю с помощью мобильника высококачественные фотографии каждой телефонной будки в Бодруме, притворившись туристом, снимающим уличные сценки в Старом городе. Фотографии потом автоматически загружаются на карту, и у меня будет представление о точном местонахождении каждой телефонной будки в зоне поиска.

В их число должен попасть и тот объект, который мы ищем. Мы знаем, что женщина входила в телефонную будку по определенным числам, оба раза ранним вечером, и оттуда беседовала с разыскиваемым нами человеком. В трубке был слышен шум транспорта, что исключало из сферы поисков пешеходные зоны. Прорывалась также какая-то музыка. Непонятно, откуда она взялась. Мы ждали, когда Агентство национальной безопасности выделит, усилит и идентифицирует эти звуки.

Разумеется, для успеха расследования сосредоточить все внимание на телефонных будках было явно недостаточно. Но надо же было с чего-то начинать.

Параллельно мы с Шептуном разрабатывали мою легенду и пришли к заключению: чтобы не терять драгоценного времени, я поеду в качестве специального агента ФБР, расследующего убийство в гостинице «Истсайд инн».

Здесь тоже возникли серьезные проблемы: с какой стати ФБР занимается банальным убийством в Нью-Йорке и почему оно подключилось к этому расследованию так поздно? К тому же, чтобы ехать в Турцию, мне нужно было получить разрешение от правительства этой страны. Нас беспокоило также, что связь между убийством и Бодрумом – записанный на обороте календаря телефонный номер – могла показаться местным сыщикам сомнительной.

И тут нам вдруг улыбнулась удача, по крайней мере, мы тогда так подумали. Однако не стоило слишком обольщаться.

Глава 7

Мы отчаянно пытались вдохнуть жизнь в мою ненадежную легенду, когда Шептуну позвонили из его гостиной. Там работали два помощника, имеющие доступ к государственным секретам. Этим людям было разрешено заниматься правительственными документами.

Шептун вышел к ним и возвратился через несколько минут с файлом, только что присланным из Государственного департамента. Он содержал отчет из десяти пунктов – короткий, отрывочный, обескураживающий – о смерти американского гражданина, скончавшегося в Бодруме несколько дней назад.

Умер молодой человек, и как ни печально само по себе было это событие, новость для нас оказалась кстати – такая смерть оправдывала интерес ФБР.

Шептун передал мне распечатку файла, и хотя полное имя жертвы значилось в верхней части страницы, я не обратил на него внимания. Меня заинтересовало другое обстоятельство: среди своих друзей и знакомых этот человек был известен как Додж.

– Почему, интересно, Додж? – спросил я Шептуна. – Какое странное прозвище. Ведь «додж» – марка автомобиля.

– Вот именно, – ответил он. – Парню исполнилось всего двадцать восемь лет, а он уже был миллиардером, наследником автомобильной империи. Этот Додж принадлежал к породе счастливчиков.

– Вплоть до недавнего времени. А потом ему, увы, не повезло, – заметил я, продолжая читать отчет.

Там было сказано, что они с женой жили в особняке, носящем название Французский дом и стоящем на вершине утеса. Этот Додж не то поскользнулся, не то сам спрыгнул, не то был сброшен на прибрежные скалы с высоты в сто футов. В бурное море вышли лодки, и через два часа ныряльщики извлекли тело несчастного.

– Не думаю, что его будут хоронить в открытом гробу, – сказал мой босс, когда я, проглядев вложенные фотографии, отложил папку в сторону.

Не было никаких оснований предполагать, что клочок бумаги, найденный в сливной трубе гостиницы «Истсайд инн», имеет какое-то отношение к изувеченному трупу миллиардера. Тем не менее я, по-видимому увлеченный теорией заговора, был склонен искать подобные связи даже там, где их не было и в помине.

– Ваше мнение? – спросил я, повернувшись к Шептуну. – Это простая случайность? Или Додж и убийство женщины на Манхэттене – звенья одной цепи?

Шептун к тому времени, когда мы занялись моей легендой, успел ознакомиться с материалами дела «Истсайд инн», поэтому мог вполне квалифицированно судить о нем.

– Последнее вряд ли, но это не столь важно. Главное сейчас другое: полчаса назад мы усиленно драили латунь, пытаясь выдать ее за золото. Теперь у нас есть миллиардер-американец, умерший при сомнительных обстоятельствах. Да еще и с хорошими связями…

– Откуда вам это известно?

– Назовите мне семью с такими деньгами, где было бы иначе.

– В отчете сказано, что у него не имелось родных, кроме жены, – возразил я, играя роль адвоката дьявола.

– Ну и что? Все равно существуют тетушки-дядюшки, крестные родители, юристы и прочие. Я подключу для проверки отдел обработки документации. Думаю, у человека, имеющего миллиард долларов, всегда кто-нибудь да отыщется.

Конечно, Шептун был прав: я вырос в семье Билла и Грейс и мне это было известно лучше, чем кому-либо.

– Ладно, допустим, семейный адвокат узнает о смерти Доджа. Что дальше?

– Я скажу, чтобы ему позвонили из Государственного департамента и сообщили, что они занимаются этим делом, но требуется человек, наделенный соответствующими полномочиями, чтобы запросить помощь правительства. Думаю, адвокат не станет возражать…

– Да, скорее всего.

– Чиновник из Госдепа предложит позвонить в Белый дом и сделать формальный запрос, – продолжал Шептун. – Глава администрации президента возьмет трубку и скажет, что все понимает: адвокат просит о тщательном расследовании обстоятельств смерти его клиента. Чужая страна, там могло случиться все, что угодно. Какой следующий шаг предпримет Белый дом?

– Отдаст распоряжение, чтобы ФБР послало спецагента – проследить за выполнением этого запроса.

– Так и будет. А лучше всего, чтобы Гросвенор лично попросил президента Турции организовать расследование. Вполне допускаю, что он сделает это: залогом тому послужит миллиард долларов и имя знаменитой на весь мир семьи автомобильных промышленников.

В этот момент мы оба уже знали: этим агентом ФБР стану я.

– Какое имя вы хотели бы взять?

– Броуди Уилсон, – ответил я.

– Кто это? – спросил Шептун.

Он знал, как надо готовить агентов, и хотел убедиться, что, если в ближайшее время мне вдруг зададут этот вопрос в весьма жесткой форме, я не должен растеряться.

– Один человек, который давно умер. Занимался парусным спортом вместе с моим приемным отцом. Билл говорил, что лучше его никто не умел ставить спинакер – треугольный парус.

Внезапно, сам не знаю почему, я ощутил, как меня захлестнула волна грусти. Впрочем, Шептун слишком вошел в роль резидента, чтобы заметить это.

– Хорошо. Значит, вы родились на Лонг-Айленде, ходили под парусами каждый уик-энд, дата рождения совпадает с вашей, ближайшая родственница – овдовевшая мать. Так?

Я кивнул, запоминая эту информацию. Вскоре, буквально через несколько часов, ЦРУ изготовит для меня паспорт с загнутыми уголками страниц и множеством штампов. Шептун уже снимал трубку телефона, чтобы отдать распоряжения людям, сидящим в гостиной, столовой и на кухне: те незамедлительно займутся этим вопросом и множеством других мелочей, которые превратят фальшивое имя в реальную личность.

Когда я окажусь в Турции, думал я, мне будет нужен какой-нибудь канал связи с Шептуном. Я не смогу звонить ему напрямую: агент ФБР представляет интерес для турецкой версии «Эшелона», они почти наверняка станут прослушивать каждый телефонный разговор. Но если я буду искать связь между смертью Доджа и убийством в «Истсайд инн», у меня появится веский повод звонить нью-йоркскому детективу, который ведет это дело.

Мне пришло в голову, что Бен Брэдли станет нашим почтовым ящиком: будет принимать шифрованные сообщения и пересылать их нам. Как только Шептун кончил говорить по телефону, я объяснил ему это. Он засомневался:

– Как, вы сказали, зовут этого парня?

– Бен Брэдли, – ответил я.

– Ему можно доверять?

Шептун давно перешел крайнюю грань усталости, но даже его лицо оживилось, когда я рассказал ему о башнях-близнецах и о том, что` Брэдли сделал для того парня в инвалидном кресле.

– Он настоящий патриот, – сказал я.

– Шестьдесят семь этажей? – переспросил Шептун. – Этот парень не столько патриот, сколько атлет.

Он поднял трубку и распорядился найти и доставить в свой офис Бена Брэдли.

Глава 8

Брэдли спал, когда зазвонил телефон. Он дважды не брал трубку, давая сработать автоответчику, но, когда раздался резкий звук домофона, ему все-таки пришлось ответить. Незнакомый голос у входной двери попросил его немедленно взять трубку.

Марси спала. Бен подошел к телефону и услышал, что внизу его ждет машина. Его вызывали в штаб-квартиру ФБР, которая находилась в центре города. Брэдли попытался выяснить, что случилось, но человек на том конце провода не ответил.

Было два часа ночи. После того как Бен натянул джинсы и толстовку, его посадили в машину и доставили на одиннадцатый этаж того самого неприметного здания, которое я посетил несколькими месяцами раньше. Ночной дежурный привел его в пустую комнату со звуконепроницаемыми стенами и оставил в одиночестве, закрыв за ним дверь. Кроме стула и защищенной телефонной линии, здесь ничего не было. Раздался гудок телефона. Брэдли взял трубку и услышал мой голос.

Я сказал ему, что долго говорить не могу, поэтому он должен слушать внимательно.

– Меня зовут Броуди Уилсон. Я спецагент ФБР. Вы меня поняли?

Надо отдать Бену должное: тратить лишних слов мне не пришлось.

Я объяснил ему, что через несколько часов направляюсь в Бодрум, и вкратце рассказал о смерти Доджа. Бен сразу же стал спрашивать, есть ли тут связь с убийством женщины в «Истсайд инн», но я резко оборвал его: это расследование сейчас не было нашей главной заботой. Я сказал, что дам знать о себе, приехав в Турцию. Его задача будет состоять в том, чтобы, внимательно меня выслушав, передавать сказанное мною, позвонив на телефонный номер из десяти цифр, который я ему сообщу.

– Ни при каких обстоятельствах не пытайтесь записать мои слова на магнитофон. Полагайтесь только на память и свои пометки, – сказал я даже более резко, чем требовалось. Меня беспокоило, что турецкая версия «Эшелона» прознает, что Бен использует записывающее устройство, и выставит целый лес красных флажков. – Возможно, вас попросят отправить сообщение обратно мне. Порядок действий тот же. Вот номер из десяти цифр.

Я почти закончил диктовать, когда он перебил меня:

– Номер неправильный.

– Нет, все верно, – ответил я раздраженно, поскольку устал как собака.

– Он не может быть правильным, Скотт, то есть Броуди. Такого кода зоны не существует.

– Все правильно, – устало повторил я.

– Нет же, говорю вам… – Коп пытался спорить, но я прервал его:

– Это код зоны, Бен. Просто его никто не знает.

– О! – воскликнул он, а я продиктовал цифры до конца, решив не говорить Брэдли, что теперь у него есть защищенный номер мобильника директора Национальной разведки США, известный еще только пяти лицам, одним из которых был президент.

Сам того не зная, Бен присоединился к сонму избранных.

Глава 9

Шептун тоже все время был на телефоне. Когда я закончил разговор с Беном, он успел уладить множество мелких вопросов – от билета на самолет и кредитных карточек до содержимого карманов Броуди Уилсона.

Самым главным средством превращения этого абстрактного имени в правдоподобную личность должен был стать проработавший уже четыре года ноутбук с большим объемом всевозможных материалов. В нем появятся электронная почта с сотнями старых сообщений как делового, так и личного характера, а также различные документы и файлы, содержащие информацию о предыдущих делах.

– Вам придется вкратце ознакомиться со всей этой чушью во время полета, – сказал Шептун. – Особое внимание уделите файлу с вашими семейными фотографиями. Вы разведены, но имеете двоих или троих детей – точно не помню. Можете выдумывать все, что угодно, о предыдущих расследованиях, но не о своей семье. Я сказал, что вы хороший отец.

– Есть какие-то зашифрованные материалы?

– Информация снабжена паролем и простеньким кодом, но эту защиту достаточно легко взломать. Серьезная шифровка вызвала бы много ненужных вопросов. Вам загружают в ноутбук iTunes, у вас будет также mp3-плеер. Но предупреждаю вас: у этих парней просто ужасные музыкальные вкусы.

– Ну что ж, придется стать фанатом рэпа, – пошутил я. Услышав хруст гравия под колесами машин, я понял, что сотрудники Шептуна разъезжаются по домам, сделав свою работу. – Когда все будет готово?

– К шести утра. Вашу одежду, паспорт и ноутбук завезут на пост охраны, а оттуда принесут на кухню.

Мы уже решили, что я воспользуюсь гостевой спальней Шептуна. Это означало: я имею возможность поспать пару часов до отъезда. Оставалось только возблагодарить Всевышнего за то, что Он дарует мне столько адреналина.

– Такси подъедет в семь, – продолжал мой шеф. – Я организовал для вас одну встречу, еще до того, как вы сядете на самолет. Подробности узнаете, когда получите свои вещи.

Лицо Шептуна побледнело от усталости: он наверняка будет спать, когда меня разбудят. Поэтому лучше попрощаться сейчас.

Шептун взял наши блокноты и флешки, бросил их в камин и поднес спичку. Сомневаюсь, что в учебнике, в главе, посвященной уничтожению секретных материалов, содержатся подобного рода рекомендации, но огонь, по крайней мере, придавал помещению домашний уют. Наши мысли о будущем были теперь уже не столь мрачными.

– Жаль, не смогу быть там, чтобы поддержать вас, – сказал он искренне. – Особенно если вас вдруг припрут к стенке.

– Я справлюсь один, – заверил я.

– Тут вы правы: придется действовать самостоятельно.

Наши глаза встретились. Я ожидал, что Шептун протянет мне руку и пожелает удачи, но он не стал этого делать.

– Вы не похожи ни на меня, ни вообще на кого-либо из агентов, которых я знаю. Ваша сила – в вашем сердце.

Я был в некотором замешательстве. Моя сила – в сердце? Никто не говорил мне этого прежде, но, похоже, так оно и было.

– Вы порой слишком переживаете, – продолжал мой собеседник. – Иногда это сильно все усложняет.

Шептун отвернулся и помешал угли в камине. Не очень приятно такое услышать, но он имел право на эти слова, поскольку был моим резидентом.

– Если по какой-то причине все пойдет к черту и вы поймете, что за вас вот-вот примутся всерьез, не ждите слишком долго – нажмите кнопку выброса.

– Вы считаете, что тогда нужно покончить с собой?

Вместо ответа Шептун поинтересовался:

– Бывали в Афганистане?

– Не приходилось.

– Счастливчик. Я дважды был в Кабуле, провел там в общей сложности несколько лет. Британцы побывали в этой стране за сотню лет до нас, но с тех пор мало что изменилось. Они пели такую песню:

Если раненным брошен в афганском краю,

Где афганки, найдя тебя, плоть искромсают твою,

Доползи до винтовки и в голову выстрели,

Чтоб пред Богом достойно предстать, как солдат[18].

Он слегка пожал плечами, чтобы не расчувствоваться слишком сильно, и заключил:

– Так что, как поют английские солдаты, «в голову выстрели». Нет смысла растягивать страдание, Скотт.

И тогда я понял: наверное, он залез в архив и прочитал мое досье.

Глава 10

Те несколько беспокойных часов, что я провел на постели в гостевой комнате Шептуна, трудно было назвать сном. Я поднялся сразу, как только забрезжил рассвет. Поскольку я слышал, как еще раньше отворилась задняя дверь дома, для меня не стало сюрпризом то, что предметы из моей новой жизни поджидали хозяина на кухонной скамье.

Я открыл потертый чемодан фирмы «Самсонайт», который, по легенде, брал с собой как в отпуск, так и в командировки, сложил туда все вещи и вернулся в спальню.

Приняв душ, я посмотрел, какую одежду мне прислали. С удовольствием отметил, что почти везде были ярлыки нью-йоркских универмагов. Кто-то хорошо знал свое дело. Я выбрал то, что было бы уместно надеть агенту ФБР, путешествующему по экзотическим местам. Иными словами – такую одежду, в которой пришел бы в Турции в офис, за исключением галстука. В кожаном бумажнике я обнаружил кредитные карточки, сунул их в карман пиджака и открыл паспорт.

Прошлой ночью мы с Шептуном сделали мой снимок на фоне белой стены, и он послал его по электронной почте в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли. Сейчас, глядя на свое изображение, вклеенное в потертый паспорт, я должен был признать, что техники неплохо поработали с новейшей версией фотошопа. Волосы уложены несколько иначе, и чуть меньше морщин вокруг глаз. Это был я, только на пять лет моложе.

Я в последний раз проверил свои пожитки, упаковал в чемодан одежду и туалетные принадлежности, а потом взглянул на приготовленную для меня ручную кладь. Там были проездные документы, паспорт, ноутбук, книга с закладкой, как бы частично прочитанная, для самолета. Я взглянул на обложку и улыбнулся.

Наверное, кто-то изрядно поломал голову над тем, каким образом захотел бы развлечься агент ФБР во время долгого перелета, и решил, что идеальным вариантом будет серьезный труд по теории расследований, а именно написанная мною книга. Должен сказать, я обрадовался, даже не из тщеславия, а потому, что теперь не придется заглядывать в выбранный для меня роман. Конечно, это маловероятно, но вдруг какой-нибудь пограничник вздумает поинтересоваться моим мнением о прочитанном.

На книгу я положил беретту калибра девять миллиметров в кобуре, стандартный для ФБР вариант, и коробку патронов для нее. Оружие нужно было предъявить службе безопасности аэропорта в первую очередь, вместе с лежащим в бумажнике документом, дающим мне право на его ношение «при любых обстоятельствах».

Я тихонько закрыл дверь и вышел из дома в чужой одежде при скудном свете едва начавшегося утра. Когда я проходил мимо охранника в будке, он едва взглянул на меня и тут же отвернулся. По другую сторону электронных ворот меня уже ждало такси. Я забросил чемодан и ручную кладь на заднее сиденье и сел рядом с водителем.

Шептун распорядился, чтобы меня отвезли на устроенную им встречу, но я решил изменить порядок действий. Велел шоферу ехать на железнодорожный вокзал Юнион-стейшн, к офису, где можно взять напрокат автомобиль. Я хотел испытать на деле паспорт, водительское удостоверение, кредитные карточки – все, что нашел в бумажнике Броуди Уилсона. Лучше узнать о том, что кто-то напортачил при изготовлении документов, не в стамбульском аэропорту, а здесь, в округе Колумбия.

Все прошло благополучно, и через несколько минут я ввел в навигатор автомобиля адрес дома, где мне предстояла встреча, и влился в утренний поток.

Через сорок минут я въехал в ворота коневодческой фермы и остановился перед красивым домом в конце длинной аллеи. Почти тут же вышел хозяин и поздоровался со мной. Ему было за восемьдесят, и чувствовал он себя на этих холмистых просторах, как видно, одиноко: жена вот уже десять лет как умерла, и он был очень рад поговорить со мной пару часов о своей былой работе.

Лауреат Нобелевской премии, когда-то один из ведущих вирусологов мира, этот человек входил в группу ученых, которая давным-давно пыталась искоренить на земле оспу. Ему сказали, что я работающий на ФБР эксперт, который анализирует возможные угрозы, исходящие от биологического оружия. На самом деле Шептун хотел, чтобы я получил как можно больше знаний: не исключено, что какая-то мельчайшая подробность, незначительный фрагмент информации могут сыграть решающую роль. Уж не знаю, была ли то особо плодотворная идея моего резидента или же признак охватившего его отчаяния – понимайте как хотите.

Старик извлек из своей библиотеки переплетенные комплекты научных журналов и выцветшие блокноты со своими собственными заметками. Просматривая эти материалы, я спросил микробиолога, удалось ли кому-нибудь приблизиться к открытию средства для лечения оспы.

Он рассмеялся сухим скрежещущим смехом, характерным для стариков, жить которым осталось совсем мало.

– После того как вирус был искоренен, наука потеряла интерес к оспе, все средства и усилия ученых были направлены на СПИД – именно в этой сфере можно обрести мировую славу. Тем же, кто занимался оспой, не присуждали награды, потому что считалось: в этих исследованиях нет насущной необходимости. Поэтому и способа лечения найдено не было.

– Выходит, достаточно полудюжины инфицированных самоубийц, чтобы вызвать полномасштабную катастрофу?

Старик посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Я что-то не так сказал?

– Люди как переносчики инфекции? Вы об этом говорите? А как, интересно, инфицированные самоубийцы попадут к нам: в экипажах с каменными колесами?

– Что вы имеете в виду? – изумился я.

– Четыре тысячи лет назад хетты отправляли своих соплеменников, зараженных чумой, во вражеские города. Насколько я знаю, с тех пор люди не использовались в качестве переносчиков инфекции в биологической войне.

Возможно, он и удостоился когда-то Нобелевской премии по биологии, но в истории, как мне показалось, не был особенно силен.

– Но ведь все правительственные исследования основаны на подобной гипотезе – заброске людей в какую-то страну…

Его голый череп затрясся от негодования.

– Видно, там сидят чертовски невежественные типы! Даже британские солдаты, которых трудно считать научными гениями, додумались использовать зараженные предметы для истребления коренных американцев.

– Вы говорите про одеяла?

– Конечно, их доставляли прямиком из оспенной палаты. Это было почти три сотни лет назад, а с тех пор многое изменилось. Читаете новости? Каждую неделю непременно всплывает какая-нибудь история: о ядовитом китайском корме для животных, о найденной на складе радиоактивной зубной пасте или об импортном детском питании, загрязненном меламином. И это лишь отдельные случаи халатности. Представляете, как легко проделать такое намеренно?

Ученый посмотрел на меня, желая убедиться, что я внимательно слушаю. У меня возникло ощущение, что он бьет в этот барабан долгие годы, но никто так и не начал маршировать.

– Продолжайте, – попросил я.

Его голос стал тише, но не из-за усталости или преклонного возраста, а потому, что он смирился с неизбежным:

– Знаете, у нас все приобретается на стороне. Неужели мы разучились производить товары сами? При такой зависимости от импорта нельзя по-настоящему обеспечить безопасность. Кто в наше время станет использовать переносчиков инфекции? Повторяю, вы можете забыть о них. Я не паникер, а ученый и рассуждаю логически. Найдите какой-нибудь обычный предмет, и вы легко можете заслать вместе с ним болезнетворный микроорганизм из-за границы. Это будет новая, современная версия одеяла. Именно так и поступит умный враг. – Он провел рукой по лысине. – Я старый и уставший от жизни человек, но уверяю вас: если это когда-нибудь случится, то именно так, как я вам объяснил. Был такой писатель, Роберт Льюис Стивенсон… Так вот, он сказал однажды: «Рано или поздно мы все окажемся на банкете, где будем вкушать плоды своих действий». И он был прав. Поэтому я говорю вам: «Поставьте себе стул и возьмите вилку – настало время обеда».

Глава 11

Когда я приехал на коневодческую ферму, я верил в рок-н-ролл, идеалы западной демократии и равенство людей. Но больше всего я уповал на сеть, которая будет раскинута по всему миру, чтобы поймать беглеца-араба, и на температурный контроль на всех пограничных пунктах, который не позволит ему выдернуть чеку из гранаты.

К моменту своего отъезда я не утратил разве что веру в рок-н-ролл. Старик с полупрозрачной кожей и манерой раздражаться по всякому незначительному поводу убедил меня, что «современного умного врага» не поймаешь, устроив облаву на подозрительных субъектов. И никаких инфицированных самоубийц тоже не будет.

Когда я выехал с обсаженной деревьями подъездной аллеи и направился в сторону аэропорта, мне пришло в голову, что мы разыскиваем террориста нового типа. Я знал, что времена фундаменталистов и фанатиков остались в прошлом. Следом за ними пришло новое поколение. И возможно, первый его представитель – этот человек, вооруженный вирусом оспы, высокообразованный, владеющий новейшими технологиями. И если, образно выражаясь, преступников старой формации с начиненными взрывчаткой поясами и превращенными в смертоносный снаряд самолетами можно было уподобить телефону с дисковым набором номера, то этот парень скорее напоминал широкополосный канал связи. Но ведь он же одиночка, возразят мне. Да, но, если он сумел провернуть такое без посторонней помощи, тогда это еще более удивительное достижение.

Никому не хочется думать, что он встретит равного себе противника, особенно агенту спецслужбы, отобранному и натренированному с таким расчетом, чтобы он был лучшим на поле битвы. Но именно этот страх поселился во мне, когда я прибыл в аэропорт. Должен сказать, что за те недели, пока мы с Сарацином суживали круги, приближаясь друг к другу, я так и не смог избавиться от своих опасений. Мой враг действовал безупречно в любой сфере, какую бы ни выбрал.

Итак, пребывая в весьма унылом расположении духа, я вернул взятую в аренду машину, миновал контроль и сел на борт самолета, направлявшегося в аэропорт Ла Гуардия в Нью-Йорке. Оттуда я взял такси до аэропорта Кеннеди, где сел на самолет до Стамбула, вылетающий через каких-то двадцать минут. Теперь я вновь стал действующим шпионом, перемещающимся так, как положено настоящему федеральному агенту с Манхэттена.

В последующие шесть часов я с головой ушел в изучение электронной почты, фотографий и отчетов о делах, составлявших костяк жизни Броуди Уилсона. И только оснастив этот скелет плотью: присвоив имена своим детям, назначив им даты рождения, которые я ни в коем случае не должен забыть, даже если подвергнусь жесткому допросу, прослушав отвратительную музыку, скачанную на мой mp3-плеер, – я позволил себе закрыть ноутбук и откинуться на спинку кресла.

Спать я не собирался. Мои мысли сейчас полностью занимала информация, содержавшаяся в моем досье.

Глава 12

Мне приходилось видеть людей настолько перепуганных, что они непроизвольно испражнялись. Я наблюдал приговоренного к смерти, у которого внезапно появилась эрекция. Но человека, охваченного ужасом до такой степени, что у него возникли обе эти реакции одновременно, видеть мне доводилось только однажды.

То был заключенный тайной тюрьмы ЦРУ Кхун-Юам, скрытой в не признающих закона джунглях на границе Таиланда и Бирмы. Как уже упоминалось, в молодости мне довелось отправиться туда: один из охранников умер при подозрительных обстоятельствах, а, учитывая темные дела, которые творились в стенах тюрьмы, и важность содержавшихся там заключенных, каждый случай необычной смерти надо было тщательно расследовать. Именно это и поручили мне, тогда еще совсем зеленому, неопытному юнцу.

Умерший охранник, американец с латышскими корнями по прозвищу Косолапый Джо, был весьма неприятным типом, из тех, что не только сбивают с ног заключенного, если тот не поприветствовал его, а вдобавок ломают ему руку. Труп охранника нашли плавающим в водовороте бурной реки, и хотя кто-то приложил немало усилий, чтобы создалось впечатление, будто парень сам случайно свалился с ветхого канатного мостика, я совсем не был в этом уверен.

Выбрав следователя ЦРУ из тюремного штата с таким расчетом, чтобы он был примерно таких же габаритов, как Косолапый Джо, но не сказав, зачем он нужен, я попросил его сопроводить меня до моста. Дюжина его коллег и еще больше охранников пошли вместе с нами, ожидая услышать мою версию происшедшего. Я захватил с собой длинный эластичный трос. Боясь потерять репутацию в глазах своих коллег, парень из ЦРУ почти не возражал, когда я, привязав трос к его лодыжке, прикрепил другой конец к толстому деревянному бревну и велел прыгать.

Пять раз он или сам летел вниз, или кто-то его толкал. Вскоре я сделал два вывода: во-первых, при данных условиях покойный не мог оставить обнаруженное мною на валуне кровавое пятно; во-вторых, следователю не очень-то понравилось прыгать в реку привязанным к эластичному тросу.

Брызги крови на камне могли появиться лишь в том случае, если бы охранника метнули с моста, как копье, а с учетом его веса для этого потребовалось бы как минимум два человека. Сузить круг подозреваемых большого труда не составило: мостом пользовались только тюремные стражники, которые направлялись за дешевой выпивкой в расположенный у близлежащей границы лагерь контрабандистов, да наркокурьеры, страшившиеся встречи с военными патрулями на шоссе. Последняя версия казалась мне более правдоподобной.

Несколько дней я провел под выступом скалы рядом с мостом вместе с шестью солдатами из войск специального назначения, прикомандированных к ЦРУ. Только на четвертый день, когда уже смеркалось, мы услышали, что кто-то идет. Это был крепкий парень, внешне очень напоминавший вьетнамца. Он был босиком и гол по пояс, вдоль ребер его тянулся большой ножевой шрам. На плече парня висели старая автоматическая винтовка М16 и плохонький рюкзак с изображением Микки-Мауса. Внутри, несомненно, были завернутые в тряпки брикеты опиума, которые начинали свое долгое путешествие в Европу и Америку.

Вьетнамец насвистывал сквозь зубы песенку Элтона Джона, когда на него прыгнул боец спецназа. «Крокодиловый рок» умер в глотке парня, винтовка упала, времени, чтобы вытащить нож с длинным лезвием, у него не было. Наркокурьер уставился на меня. На его лице застыло странное выражение: смесь вызова и ненависти. Послушав пару минут бойкий рассказ о том, что он редко пользуется этой тропинкой, а неделю назад был на севере Таиланда, в Чиангмае, я понял: этот тип лжет.

Я решил поместить вьетнамца в тюрьму – шлакобетонное здание, где, как я надеялся, несколько дней, проведенных в удушающей жаре одиночной камеры, сделают его более разговорчивым. Сотрудники ЦРУ любили Косолапого Джо: того не приходилось упрашивать дважды, когда надо было бить заключенных. Церэушники не хотели тратить время на допросы арестованного или просить молодого парня из «Дивизии», то есть меня, передать им это расследование.

Они решили прибегнуть к тому, что учебники стыдливо называют «техникой интенсивного допроса», и для этого наполнили водой большую бетонную ванну в тюремной больнице. Когда вода уже почти переливалась через край, охранники втащили наркокурьера – его глаза были завязаны, руки и ноги скованы.

Мне надо было сразу же сказать церэушникам, что это дело веду я и пусть они убираются восвояси. Конечно, можно убедить себя, что обычные жизненные правила перестают действовать, когда ты работаешь во имя интересов национальной безопасности, но происходящее не имело к этому ни малейшего отношения. Оглядываясь теперь назад, я думаю, что, видимо, пребывал в благоговейном страхе или просто хотел оставаться частью команды: подействовала психология малой группы, как это называют специалисты. Как бы то ни было, я, к своему стыду, не сказал ничего.

Раздетый до изношенного нижнего белья, с завязанными глазами, наркокурьер не имел никакого представления, где он и что происходит, и был близок к панике. Его привязали лицом вверх к длинной доске, а затем приподняли ее над полом.

Четверо церэушников, по-видимому лучше всего владевших техникой такого допроса, подтащили вьетнамца к ванне и опрокинули его туда спиной вниз, так что даже голова, кроме лица, оказалась под водой. Узник пытался сопротивляться, но без всякого успеха, и по его дыханию было понятно, что ему не хватает воздуха. Наверное, несчастный понимал: в любой момент он может запросто захлебнуться, если его опустят в воду на пару дюймов глубже.

Подошли еще двое следователей и заняли места по обе стороны бьющегося в ванне тела. Один из них сильно шлепнул пленника по лицу полотенцем, так что оно закрыло ему рот и нос, а другой стал лить сверху воду из большого ведра.

Жидкость, пропитав ткань, хлынула прямо в дыхательное горло курьера. Парень был в полной уверенности, что его погружают в воду и сейчас утопят. Сработал неконтролируемый рвотный рефлекс: его организм сопротивлялся проникновению воды в легкие.

А вода продолжала литься. Курьера охватил ужас от ощущения, что он тонет, рвота перешла в серию спазмов. А церэушники все продолжали пытку, пока у их жертвы не появилась эрекция, ясно видная сквозь трусы, а потом он испражнился в воду.

Его мучителей это развеселило, а я не отрывал от вьетнамца глаз, чувствуя себя униженным и опозоренным, ощущая каждый спазм несчастного, словно это я сам, беспомощный, был привязан к доске. Говорят, что сострадание – самая чистая форма любви, которая ничего не ждет, ничего не требует взамен. Не знаю, можно ли было назвать чувство, которое я испытывал в тот день к тайскому наркокурьеру, состраданием, но скажу точно: подобного ужаса мне больше никогда видеть не приходилось. Единственное, о чем я был способен думать, – этот парень крепче многих. Мой пересохший рот, учащенное сердцебиение и мокрое от пота тело – все это говорило о том, что сам я бы не выдержал такой длительной пытки. Меня тошнило.

Агенты наконец прекратили экзекуцию. Они убрали полотенце с лица своей жертвы, оставив на глазах повязку, и спросили, собирается ли он и дальше молчать. Но наркокурьер, казалось, утратил способность произносить слова, жадно ловил ртом воздух, а руки его судорожно дергались в попытке высвободиться из пут. Старший в группе агентов ЦРУ распорядился вернуть полотенце на место и продолжить пытку.

И тут я вдруг услышал собственный голос.

– Сейчас же прекратите, иначе вам грозят серьезные неприятности, – сказал я, стараясь казаться холодным и безжалостным.

Они смерили меня взглядом с головы до ног. Выбора не было: или настоять на своем, или дать себя унизить, подорвать свой авторитет и забыть о дальнейшем карьерном росте.

– Я могу устроить вам расследование чрезвычайного происшествия. Придется давать объяснения, какой вред нанес этот парень национальной безопасности. Хотите стать первым, Крамер?

Через несколько бесконечно долгих мгновений Крамер, старший группы, приказал убрать полотенце и снять с лица пленника повязку. Наркокурьер поднял на меня глаза. Меня тронула благодарность во взгляде этого крутого парня с ножевыми шрамами, способного стойко переносить ужасные мучения.

– Вы готовы объяснить нам, как было дело? – спросил я.

Курьер кивнул, но руки его продолжали трястись, – похоже, он был сломлен физически. Много лет спустя, когда агенты ЦРУ погружали в воду привязанного к доске Халида Шейха Мохаммеда, главу военного совета «Аль-Каиды», он установил новый мировой рекорд, вытерпев эту пытку две с половиной минуты. Курьер продержался двадцать девять секунд – то был средний результат.

Когда парня отвязали от доски и сбросили на пол, он рассказал, что был на мосту вместе с двумя братьями. Высоко в горах у них есть своего рода опиумная лаборатория, в которой производят наркотики. Именно его братья решили превратить Косолапого Джо в человека-копье. Наркокурьер поклялся, что сам и пальцем не тронул охранника, и я интуитивно почувствовал: он говорит правду.

Наш пленник объяснил, что тюремный стражник придумал способ немного подзаработать – вымогал деньги у наркокурьеров, когда они пересекали речное ущелье. Косолапый Джо превратил обветшалый канатный мост в первую в Таиланде платную дорогу. Сначала он довольствовался тем, что разворачивал пакет с сырьем и снимал с бруска стружку, так сказать отрывал у билета корешок. Потом он менял у контрабандистов эти обрезки на выпивку, которую продавал в тюрьме. Конечно, со временем Косолапого Джо обуяла жадность, и обрезки превратились в массивные куски, такие большие, что братья в конце концов пришли к выводу: платная дорога на севере Таиланда противоречит их экономическим интересам.

Мы нашли ответ, который искали, и, хотя никакого рапорта о чрезвычайном происшествии составлять не пришлось, надо было представить начальству свою версию этого дела. Уверен: агенты ЦРУ написали в своем рапорте, что применяли силу в разумных пределах. Я же, понятное дело, утверждал обратное. На этом, наверное, все бы и закончилось: кого в разведывательном сообществе мог заинтересовать какой-то тайский наркокурьер? Но в рапорте агентов ЦРУ был один момент, который я не имел оснований отрицать.

Крамер, по-видимому, рассказал, что увидел страх на моем лице: я, мол, испытывал такое сочувствие к допрашиваемому, что все тело у меня напряглось и я насквозь промок от пота. Возможно, он даже поставил под сомнение мое мужество и пригодность к службе на переднем крае. Вероятно, этот тип по-своему выразил мысль, что моя сила – в сердце.

Именно этот рапорт, наверное, и прочитал Шептун, когда запросил мое досье из архивов. У меня было много лет, чтобы обдумать свою слабость, и должен признать: то, что резидент сказал мне на прощание, скорее всего, было правдой. Мне не было смысла растягивать страдание. В случае чего лучше быстро со всем покончить.

Я выглянул в окно и увидел широкий изгиб Босфора и купола величественных стамбульских мечетей. Колеса ударились о бетон аэродрома, и самолет покатился по взлетно-посадочной полосе. Я был в Турции.

Глава 13

Старые пассажирские реактивные самолеты с ревом садились на поле другого аэропорта – Исламабада.

Сарацин проехал по Трансафганскому шоссе до Кабула и очутился во внешнем круге ада: столица Афганистана была переполнена американскими военными и их союзниками по коалиции. Все были одержимы страхом перед начиненными взрывчаткой террористами-смертниками.

Проведя день в молитвах и тревожном сне, Сарацин проторенным путем добрался до пакистанской границы, пересек ее с потоком других путников и через Пешавар направился в Исламабад.

Рейс на Бейрут задерживался, как и все рейсы из Пакистана, но это не слишком волновало Сарацина. Он был в безопасности. Если бы американцы или австралийцы – кто бы ни были эти военные, едва не схватившие его в разрушенной деревушке, – установили каким-то образом его личность, Сарацина задержали бы на границе в тот самый момент, когда увидели его паспорт.

Ситуация же, напротив, казалась вполне нормальной: невнимательный взгляд на его билет и удостоверение личности, обязательные поверхностные вопросы. Клерк на пограничном КПП даже рассчитывал получить от него взятку, пообещав проверить, что чемодан пассажира действительно улетел в Бейрут, а не в Москву. Сарацин сунул ему деньги и направился к выходу на летное поле. Вооруженные до зубов люди в униформе были повсюду, но подлинная безопасность отсутствовала. Все как обычно: полно оружия, но мало мозгов.

Сарацин сел в самолет, благополучно приземлился в Бейруте и наконец очутился в своей унылой квартирке в Эль-Мине. Несколько месяцев назад он уволился из местной больницы, но перед отъездом зашел в содержащуюся в полном беспорядке кладовую, где прихватил два белых костюма биозащиты с регуляторами воздуха, коробки, в каждой по десять тысяч маленьких стеклянных флаконов, которые он специально заказал для собственных надобностей, и книжечку фирменных ярлыков больницы, которые использовались при официальной рассылке лекарств.

Все эти вещи он хранил в гараже. Надев костюм биозащиты и баллон с кислородом, саудовец приступил к выработке максимально возможного количества супервируса. То ли благодаря впечатляющим результатам, полученным им на Гиндукуше, а может быть, просто сказывался опыт, но процесс пошел гораздо быстрее, чем он ожидал.

День за днем работая с большими фармацевтическими резервуарами, из которых Сарацин соорудил подобие самодельного биореактора, он перенес смертоносный вирус в стеклянные флаконы, герметически запечатал их резиновые пробки специальной машиной, приобретенной для этой цели, и разместил в подержанных промышленных холодильниках, купленных в Бейруте.

Полностью закончив производственный цикл, Сарацин позволил себе день отдыха. Он отправился в Бейрут, где отстоял два часа в очереди, чтобы купить новейшую модель мобильного телефона, которая фигурировала в одном голливудском фильме, после чего стала предметом вожделения всех подростков. Расплатившись наличными, Сарацин прошел несколько миль, чтобы получить заранее оплаченную сим-карту. Осталось только облечь покупку в подарочную упаковку.

После пятничной молитвы Сарацин передал подарок другому члену их религиозной общины – юноше, с которым он подружился вскоре после прибытия в город. Мальчик во многом напоминал Сарацину его самого в этом возрасте: рос без отца, был глубоко религиозен и полон яростных грез о неизбежном торжестве ислама.

Парнишка был так беден, что когда развернул оберточную бумагу и увидел подарок, его глаза расширились от удивления: он не мог поверить, что телефон принадлежит ему. Сарацин объяснил, что покидает Эль-Мину в поисках работы и новой жизни в одной из быстро растущих мусульманских общин Европы. Мобильник Сарацин дарит ему на память, а взамен просит мальчика оказать ему одну небольшую услугу.

– Когда я найду себе жилье, то позвоню на этот новый телефон. Распоряжусь, чтобы тебе прислали ключ от гаража. Его надо будет открыть, когда приедет курьер из Бейрута, чтобы забрать несколько коробок. Ты меня понял?

Мальчик кивнул и в точности повторил все инструкции. Мужчины, даже юные, в мусульманском мире относятся к своим дружеским обязательствам гораздо серьезнее, чем их сверстники на Западе. Сарацин не сомневался, что подросток в точности выполнит его просьбу. Со слезами на глазах и без малейшего подозрения, что его вовлекли в заговор, юноша крепко обнял на прощание Сарацина – человека, которого хотел бы иметь своим отцом.

Сарацин ушел, даже не оглянувшись. Он разговаривал с бейрутским курьером дважды в неделю: тот приезжал на своем грузовике-рефрижераторе в больницу Эль-Мины, чтобы доставить или забрать кровь и лекарства. Сарацин сказал, что у него в гараже остались коробки с медикаментами, которые надо будет переслать ему. Он попросил курьера быть готовым к его звонку.

Когда почти все было устроено, Сарацин вернулся в свою квартиру и пошел в гараж. Костюмы биозащиты, аппаратуру для генетического секвенирования и прочее оборудование, которое здесь хранилось, он разбил и сжег, превратив в неузнаваемую массу, а потом вывез на местную мусорную свалку в багажнике автомобиля.

Сарацин разложил по ящикам запечатанные флаконы с вирусом, прикрепил к ним рассылочные ярлыки своей больницы и в соответствующей графе пометил: «Утратившая действие вакцина». С точным адресом отправки этих флаконов придется подождать: Сарацин его еще и сам не знал, но вполне мог рассчитывать, что парнишка, которому он подарил мобильник, заполнит эту графу, когда придет время.

Сарацин поместил коробки в холодильник, запер гараж и поднялся наверх, в свою квартиру. Обливаясь путом, он упаковал фотографии, памятные подарки и маленькие сувениры, напоминавшие ему о жене и сыне, в деревянный ящик, который собирался поместить в специально арендованную в Бейруте ячейку в камере хранения. Он почти закончил, когда на грузовичке-пикапе приехали три человека из местной благотворительной организации, чтобы забрать его односпальную кровать, стол и домашнюю утварь. После того как все это было погружено в пикап, он остался один в пустой квартире.

Сарацин в последний раз оглядел две свои комнаты. Он прожил здесь годы, которые оказались весьма продуктивными, но все это время страдал от одиночества. Иногда он так сильно тосковал по жене и сыну, что ощущал почти физическую боль, но, оглядываясь назад, думал, что, возможно, все вышло не так уж и плохо. Нет, определенно: что ни делается, все к лучшему. Такова воля Аллаха.

Дата тихого убийства Америки уже была назначена, но ее знал только Сарацин. Этот день останется в истории надолго, его будут помнить, даже когда он умрет. То было 12 октября, День Колумба, когда европейцы открыли Америку. Именно после этого и начались все беды мира.

Сарацин с удовлетворением подумал: очень символично, что следующие поколения мусульман будут отмечать эту дату как начало заката дальнего врага.

Он много работал, но если хотел успеть к назначенному сроку, медлить было нельзя. Сарацин вышел за дверь, повернул ключ в замке и отправился в Германию.

Глава 14

Я без всяких трудностей прошел турецкий иммиграционный контроль, а когда отправился получать чемодан, он уже вращался на «карусели» для выдачи багажа. Забирая свой «Самсонайт», я заметил, что никаких других чемоданов с моего рейса еще не прибыло. И понял, что мой «Самсонайт» выгрузили первым и отправили в находящийся в аэропорту офис Турецкой разведывательной службы, чтобы осмотреть его и сфотографировать.

Я не обиделся, поскольку был офицером другого государства и моя персона представляла для них интерес, но, бога ради, неужели нельзя было сделать все более профессионально, отправив мой чемодан на «карусель» вместе с багажом остальных пассажиров? Я оглядел зал таможенного досмотра, но не обнаружил никого, кто мог бы следить за мной. Возможно, наблюдатели сидели выше этажом и смотрели в камеры.

Пройдя таможенный досмотр, я очутился среди зазывал, предлагавших такси, и нашел маршрутку, доставившую меня в аэропорт, обслуживающий местные рейсы. По сравнению с международным он был пустынен, лишь мужчины с большими латунными электрическими самоварами, пристегнутыми к спине, продавали яблочный чай в стаканчиках. На прилавках была разложена засахаренная выпечка, орехи продавались прямо с угольных жаровен. Температура здесь, наверное, приближалась к сорока градусам, а на то, чтобы выбраться в город сквозь скопление транспорта, даже у пожарных ушла бы неделя.

Я занял очередь у стойки регистрации на рейс компании «Турецкие авиалинии» и, медленно продвигаясь вперед, наконец оказался перед сильно накрашенной молодой дамой, увешанной тяжелыми ювелирными изделиями, с платком на голове согласно исламским обычаям. Забрав чемодан, она обменяла мой билет на посадочный талон и указала, куда мне следует пройти.

Мне удалось миновать длинную очередь, выстроившуюся перед посадкой для проверки, объяснив контролеру на английском с вкраплением нескольких известных мне турецких слов, что у меня имеется пистолет. Я был тут же препровожден в помещение без окон, где пятеро отчаянно дымивших мужчин в костюмах изучили мой паспорт, личный жетон и другие документы, включая копию письма из Белого дома на имя президента Турции, где ему выражалась благодарность за помощь ФБР «в этом прискорбном деле».

Письмо произвело на сотрудников аэропорта столь сильное впечатление, что они тут же вызвали мототележку, подкатившую меня прямо к выходу на рейс до аэропорта Милас близ Бодрума. Я оказался там первым пассажиром. До отправки оставался еще целый час, и я решил открыть ноутбук и заняться изучением своих прошлых дел. Но не тут-то было.

Едва присев, я бросил взгляд на экран телевизора, подвешенного к потолку. Турецкий новостной канал показывал кадры кинохроники: явно какие-то горы в Афганистане. Я подумал, что это очередная история о бесконечной войне, идущей в тех краях, и уже собирался отвернуться, когда показали схему самодельной бомбы, размещенной внутри чемодана.

Я знал, что Шептун устроил утечку информации о том, что Сарацин якобы пытается купить полоний-210, и, судя по всему, шеф подгадал, чтобы она совпала с моим прибытием в Турцию. Неудивительно, что агенты турецкой службы разведки, ответственные за рейсы, прибывающие из других стран, так поверхностно осматривали мой чемодан: их отвлекла новость о самом значительном за последние годы террористическом заговоре. Я улыбнулся, восхищаясь про себя работой шефа: хорошего резидента характеризует умение отвлечь внимание от своего подопечного.

Подойдя к женщине, сидевшей за стойкой, я попросил пульт дистанционного управления для телевизора. В течение следующего часа, пока накопитель заполнялся пассажирами моего рейса, я, нажимая на кнопки пульта, просмотрел новости по Би-би-си, Си-эн-эн, «Майкрософт нэшнл бродкастинг компани», «Аль-Джазире», «Скай ньюс», «Блумбергу» и еще нескольким англоязычным каналам, чтобы узнать подробности истории про ядерный заряд. Как обычно, без конца повторялось одно и то же небольшое количество информации, иногда добавлялся какой-то незначительный фрагмент, который всячески пережевывали ведущие и эксперты. Было принято решение послать более двух тысяч агентов разведки в Афганистан и Пакистан. США запросили помощь у правительств Саудовской Аравии, Ирана и Йемена. Белый дом объявил, что президент выступит с обращением к своим гражданам.

Мне хотелось услышать, что скажет Гросвенор, но, когда журналисты вскочили со своих мест, а камера показала президента, направлявшегося к микрофону, по радио объявили, что посадка на мой рейс заканчивается.

Возвратив пульт, я прошел на самолет по крытому переходу, нашел свое место и через пятьдесят минут увидел бирюзовое Эгейское море, возможно самое красивое водное пространство в мире. Сделав широкий круг, наш самолет совершил посадку в аэропорту Милас, расположенном в двадцати пяти милях от Бодрума. Пройдя неизбежный ритуал получения своего «Самсонайта» и не обнаружив на этот раз признаков внимания турецкой разведки, я прошел к окошку аренды автомобилей.

Эта процедура длилась целую вечность. Похоже, компьютеры еще не добрались до границ Турции. Документы тут оформляли от руки, причем в нескольких экземплярах. Наконец подкатил четырехдверный «фиат», и, после того как с помощью двух клерков удалось задать английский язык для навигатора, я выехал из аэропорта в сторону Бодрума. Из-за плотного потока машин я продвигался медленно и, когда достиг вершины подъема, увидел впереди вереницу кричаще-ярких трейлеров и грузовых платформ. Ну и ну: цирк, причем в буквальном смысле этого слова.

То была не какая-то бродячая труппа с дешевой интермедией, а Турецкий государственный цирк, включавший в свою программу, если верить афише на одном из трейлеров, «сто акробатов, восемьдесят канатоходцев и четырех заклинателей змей». К счастью, на выезде из Миласа они разбили лагерь, чтобы установить купол цирка; пробка рассосалась, и я надавил на газ.

Проехав пять миль, я опустил стекло, позволив жаркому ветерку ворваться в салон автомобиля. Ощущая запах сосен, я предчувствовал новую смертельно опасную миссию. Да, я вышел в отставку и теперь испытывал страх. Да, я был одинок, и жизнь моя превратилась в детально разработанную ложь. Но какая-то часть моего существа наполнилась хмельным азартом.

Глава 15

Мелькали мили на столбах придорожной полосы. Я проезжал мимо оливковых рощ и маленьких деревень с белыми домиками, выстроенными в духе кубизма, заброшенных ветряных мельниц на дальних холмах, где крестьяне когда-то мололи муку, но нигде не видел того, что искал.

Я высматривал место, где мог бы остановиться так, чтобы не вызвать подозрений. Вновь прибывшему агенту ФБР нужно было погреться на солнышке и проверить сообщения на мобильнике. Вскоре я проехал через большую деревню, мало изменившуюся за многие века, с мечетью и богатым фермерским рынком. Свернув за поворот, я увидел справа кафе. Отсюда открывалась панорама моря. Я достиг побережья.

Заехав на парковку, я остановился подальше от открытых террас и, не обращая внимания на окрестные красоты, вышел из машины и достал мобильник. Глядя на его экран, якобы для просмотра сообщений, я беспокойно прохаживался вокруг «фиата». Все это было притворством чистой воды, спектаклем, разыгранным для людей в машинах, ехавших следом. Зная, что никаких сообщений не будет, я включил одну из программ, которую технические специалисты из Лэнгли установили на моем телефоне. В задней части машины раздался зуммерный сигнал, который сделался громче, когда я приблизился. Очевидно, где-то в нише правого заднего колеса мои коллеги из турецкой спецслужбы установили датчик слежения с доступом через багажник. Для меня не стало сюрпризом, что они хотели знать о моем местонахождении, но я испытал тихую радость от того, как это было сделано. Любой опытный агент скажет вам, что гораздо легче избавиться от автомобиля, чем от хвоста.

Удовлетворенный тем, что путешествую в одиночку, я отключил телефон, отсоединил аккумулятор и сунул обе части устройства в карман. И лишь тогда осмотрел окрестности. Неудивительно, что кафе было переполнено: неровные холмы спускались к водам Эгейского моря, весь Бодрум раскинулся передо мной. День клонился к закату, солнечный свет лился на пристань для яхт. На фоне двух бухт, охватывающих город, виднелись стены расположенного между ними великолепного замка пятнадцатого века, построенного еще крестоносцами. Я вспомнил его название: замок Святого Петра.

В последний раз я видел этот город больше десяти лет назад. За это время он вырос и изменился. Поток воспоминаний вернул меня в прошлое: я вновь стал молоденьким агентом, наблюдающим, как пляшут на воде огни дорогих отелей, слушающим музыку, которая доносится из бесчисленных ночных клубов. Как могла миссия, столь много обещавшая поначалу, закончиться таким провалом?

Пытаясь отогнать прочь воспоминания, я подошел к одному из нескольких биноклей, установленных на треногах, чтобы туристы могли за несколько лир полюбоваться пейзажем. Бросив в прорезь монетку, я увидел в мельчайших подробностях дорогие виллы, цепляющиеся за утесы, роскошные яхты, слишком большие для пристаней в Средиземном или Эгейском море. Они стояли на якоре недалеко от берега. Я перевел бинокль вверх и обнаружил одинокий особняк, возвышавшийся на мысе среди садов.

Он был построен больше пятидесяти лет назад и имел легкое сходство с римской виллой – высокие колоннады, лоджии, увитые виноградными лозами, каскады террас. Ставни были закрыты, дневной свет угасал, и дом казался погруженным во мрак. Несмотря на свою внушительность, особняк мне не понравился: даже на таком отдалении он выглядел зловеще. Я мало что знал о нем, но был уверен: передо мной Французский дом. С дальнего конца этой широкой лужайки сорвался в воду и утонул Додж.

Я сел в машину и направился вниз, в Бодрум, навстречу своему прошлому.

Глава 16

Гостиницу, в которой я остановился, нельзя было назвать фешенебельной, хотя для того, чтобы войти в нее, конечно, существовали двери, а не просто проломы в стене.

В заведениях такого сорта, располагающихся вдоль береговой линии, имеются круглосуточно работающие бары, танцевальные площадки под открытым небом и украинские модели, раздевающиеся до нижнего белья на частных пляжах.

Мой отель находился на глухой улице с авторемонтной мастерской в одном ее конце и магазинчиком, где торговали подержанной мебелью, в другом. Выстроенный из цементных блоков, покрашенных в голубой цвет, он имел весьма потрепанный вид, – думаю, это еще самое мягкое слово, которое можно было к нему применить. Подняв шторы, чтобы полюбоваться видом из окна, я вынужден был признать, что созданный Шептуном отдел обработки документации поработал замечательно: это было именно такое место, где и должен был остановиться агент ФБР, путешествующий на выделенный его страной десятицентовик.

Едва ступив на крыльцо, я уже догадывался, чту найду внутри: выцветшие шторы, шаткий буфет и пару чахлых пальм в горшках. Человек за конторкой портье, как и сама гостиница, знавал, по-видимому, лучшие времена. С годами, однако, черты его лица стерлись, на нем осталось лишь выражение какой-то неопределенности. Позже я узнал, что некогда этот мужчина был одним из самых известных в Турции боксеров-любителей среднего веса. Если так выглядел победитель, что уж тогда говорить о проигравших. Когда я вошел, он широко улыбнулся, так дружелюбно, что я с первого взгляда почувствовал к нему расположение. Пожав мою руку, турок назвался владельцем и управляющим гостиницей, вручил бланк регистрации, на котором мне следовало написать свое имя, паспортные данные и домашний адрес, а потом снял ксерокопии с трех моих кредитных карточек.

– Это необходимо, чтобы быть на безопасной стороне, – радостно сообщил он. Его английский был весьма своеобразным. – Очень жаль, ужасная досада, что вас не было здесь субботним вечером, мистер Броуди Дэйвид Уилсон, – продолжал турок, как видно решив, что при обращении ко всем англоговорящим следует называть их полное имя, указанное в паспорте. – Фейерверки присутствовали такие, что вряд ли вы могли где-то такое увидеть.

– Фейерверки? – переспросил я.

– Зафер-байрам, – пояснил он.

Я не имел ни малейшего понятия, о чем идет речь. Может быть, эти слова – какая-то форма благословения? И лишь повторил:

– Зафер-байрам?

– День Победы. Все люди мира знают эту дату, когда тридцатого августа тысяча девятьсот двадцать второго года нация великой Турции откручивала головы врагам, главным образом греческим людям.

– А, тогда ясно, почему были фейерверки.

Туркам и грекам, наверное, суждено долго помнить это событие.

– Я поднялся на крышу для любования. Огромная фосфорная бомба взорвалась на юге мыса. Греческие люди, наверное, подумали, что мы снова атакуем их. – И управляющий громко засмеялся, решив, что это отличная шутка.

– На юге мыса? Где стоит Французский дом?

Тень промелькнула на его лице.

– Да.

– Кажется, кто-то умер там в субботу вечером?

– Несчастье первого ранга, человек очень юных лет. Ужасно, – сказал турок, горестно качая головой. Думаю, он так любил жизнь, что его бы расстроила смерть любого человека. Разумеется, если тот не был греком. – Вы приехали к нам, чтобы расследовать это, мистер Броуди Дэйвид Уилсон?

– Да, – кивнул я. – А кто вам сказал?

– Полиция, – ответил он, словно это было в порядке вещей. – Они были здесь утром, двое. Одна женщина, она оставляла вам сообщение. – И с этими словами он вручил мне конверт и вызвал коридорного.

Глава 17

Моя комната во многом оказалась именно такой, как я и ожидал, вплоть до выцветших штор и стопки журналов с пятнами кофе на обложках.

Как только мы вошли, появился коридорный, албанец лет тридцати. Он тут же начал усиленно открывать и закрывать дверцы платяного шкафа, как видно разделяя устоявшееся убеждение, что чем больше проявишь активности, тем больше получишь на чай. Я не обратил на него никакого внимания: мои мысли были заняты ядерным зарядом. Интересно, что сказал президент, чтобы успокоить нацию?

Найдя пульт дистанционного управления, я включил стоявший в углу телевизор. Канал «Аль-Джазира» как раз передавал эту информацию, но в собственной интерпретации: они объясняли своей преимущественно арабской аудитории, что развитие событий за последние двенадцать часов вызовет в аэропортах и на вокзалах всего мира повышенное внимание к пассажирам, обладающим определенными расовыми признаками. И хотя причина этого была неизвестна, информация оказалась совершенно достоверной.

Я стал переключать каналы, нашел две местные новостные программы, ток-шоу для домохозяек, несколько довольно странных мыльных опер, столь ярких и искрящихся, что могли заболеть глаза, и вновь попал на «Аль-Джазиру». Тут что-то было не так: куда же подевались Би-би-си, Си-эн-эн и другие каналы? Я принялся лихорадочно нажимать на кнопки. С оружием я умел обращаться прекрасно, чего не скажешь о пультах дистанционного управления.

Коридорному я объяснил, отчасти жестами, а в какой-то мере – на смеси английского с турецким, что хотел бы посмотреть кабельные новостные каналы на своем родном языке. Даже во избежание недоразумения выписал их названия на бумагу.

– Нет, здесь нет, – повторял коридорный, указывая на телевизор, где был включен канал «Аль-Джазира», давая понять, что это единственная возможность услышать новости на английском. Он был столь категоричен, что я принял это как должное: другие каналы на моем родном языке в Бодруме попросту недоступны.

После ухода коридорного я опустился в кресло. Ситуация была серьезной по одной простой причине: сообщения, передаваемые женщиной из Бодрума находившемуся на Гиндукуше мужчине, были целиком составлены из фрагментов новостей англоязычных каналов.

Из анализа ЦРУ мы знали, что качество звука новостных программ было слишком высоким, чтобы получить их с компьютера. Они записывались вблизи телевизионных динамиков. Я представил себе, как женщина тщательно фиксирует передачу, а потом редактирует материал.

Но если такие каналы нельзя принять в этой части Турции, выходит, она записала новости где-то в другом месте, а потом доставила материал в Бодрум, чтобы отсюда, из телефонной будки, отправить свое сообщение. Для этого она, возможно, проехала сотни миль – прибыла из Ирака, Ливана, да откуда угодно.

Я задумчиво провел рукой по волосам. За те десять минут, что я нахожусь в Бодруме, потенциальные биографические данные этой женщины стали значительно более расплывчатыми. Я устал как собака и решил пока не ломать голову над этой проблемой. Лучше согласно первоначальному плану принять душ, взять мобильник и, пользуясь запечатленной в моей памяти картой центра Бодрума, найти и сфотографировать телефонные будки. Но план этот осуществить не удалось.

Проснувшись в том же кресле в три часа ночи, я подумал, что человек, гуляющий в это время по улицам, да к тому же делающий снимки, привлечет к себе внимание, которого я всячески старался избежать.

Выбора у меня не было, и я решил хотя бы одну ночь хорошенько выспаться. Уже собираясь лечь в постель, я увидел конверт с письмом от бодрумских копов. Оно содержало весьма прискорбные новости.

Там весьма лаконично и, к счастью, на хорошем английском языке говорилось, что они пытались связаться со мной, еще когда я был в США, чтобы избавить от необходимости совершать эту поездку. Многочисленные свидетельства о смерти Доджа давали ясную картину: это был трагический инцидент, несчастный случай. Таким образом, за отсутствием состава преступления расследование дела прекращено.

Глава 18

А без расследования, разумеется, никакой надобности в пребывании в Бодруме агента Броуди Уилсона не было.

Отправляясь к девяти часам утра в управление полиции, я твердил себе, что не следует спешить – у меня здесь еще остались дела.

Женщина-полицейский назначила мне это время для встречи во вчерашнем письме.

«Вы без проблем вылетите завтра из Бодрума, – писала она. – Визит ко мне не займет у Вас больше двадцати минут».

Войдя внутрь, я увидел юного копа в тщательно выглаженной униформе и ботинках, блестевших, как у моряка из почетного караула. Ему было не больше шестнадцати. Он провел меня вверх по лестнице в задней части здания. Там было множество кабинетов, занимаемых детективами. В конце коридора мы вошли в комнату с двумя столами и видом на двор соседнего дома. Побелка на этом доме осыпа`лась, штукатурка отваливалась, а крыша была усеяна битой черепицей, но все это казалось не столь важным: уж больно хорош был росший во дворе красный жасмин.

За одним из столов сидела молодая женщина с темными взъерошенными волосами, очевидно секретарь. Она прижимала к уху телефон, не переставая стучать по клавиатуре компьютера, столь древнего, что на нем, возможно, еще играли в «Понг»[19].

Секретарша была из тех женщин, в которых экстравагантно все: жесты, груди, выпирающие из-под тесной блузки, макияж, задница под юбкой в обтяжку. Пока я ждал, когда она освободится, у меня возникло подозрение, что и характер у нее столь же сумасбродный. Во многих отношениях секретарша олицетворяла противоречия современной Турции: молодая представительница прекрасного пола, существующая в традиционно восточной культуре; беззастенчиво женственная в обществе, где доминируют мужчины; нерелигиозная и похожая на женщину Запада в стране, обращенной к Востоку и принадлежащей к исламскому миру.

И конечно же, в государстве, куда я приехал, имелось еще одно противоречие, самое серьезное для глубоко консервативной нации, – наркотики. Турция невольно участвовала в чрезвычайно прибыльном бизнесе, став важнейшим звеном в мировом маршруте наркоторговли, современном Великом шелковом пути, по которому перевозили опиум, полуочищенный героин и гашиш высшего сорта: из Пакистана и Афганистана в Западную Европу, через границу – в Ливан или через горы Кавказа – в Россию. Наркотики сделались современным ходовым товаром, транспортируемым через Турцию подобно тому, как нефть перекачивается по трубопроводам из одной страны в другую.

Я узнал обо всем этом в ту пору, когда готовил на острове Санторини убийство греческого наркоторговца Кристоса Николаидиса. Занимаясь им, я получил информацию от Управления по борьбе с наркотиками: там говорилось, что семейство Николаидис и шесть других главных картелей завязаны на Турции, особенно южной ее части. Несмотря на героические усилия отдельных честных турецких офицеров, здесь процветает коррупция, а доходы от торговли наркотиками становятся все более впечатляющими.

Поскольку женщина-секретарь явно не собиралась завершать телефонный разговор, я пододвинул стул, сел и погрузился в раздумья о Патросе Николаидисе и его мордоворотах-албанцах. Вернувшись к проблемам национальной безопасности США, я перестал думать об этом человеке, но теперь должен был признать, что по иронии судьбы в этот кризисный момент мы вновь с ним пересеклись: я оказался в том уголке мира, который он так хорошо знал. Я терялся в догадках, где он сейчас, надеясь, что в Салониках – ухаживает за лавандой и оплакивает старшего сына.

Я, конечно, был не прав: мне следовало обдумать этот вопрос гораздо более тщательно. Женщина наконец повесила трубку и одарила меня улыбкой, столь же экстравагантной, как и она сама. Секретарша расправила блузку, чтобы я наверняка заметил ее самые главные достоинства, и высказала предположение, что видит перед собой мистера Броуди Уилсона.

В ответ на мой кивок она сообщила, что ее босс задерживается на пятнадцать минут.

– Она прогуливается со своим маленьким пижоном в парке каждое утро. Не успела купить машину, как та тут же сдохла. Авто у нее итальянское, полное дерьмо.

Из этой болтовни я сделал вывод, что дружок ее босса, наверное, тоже итальянец. У меня также создалось впечатление, что английский язык секретарши позаимствован главным образом из современных американских песен, голливудских блокбастеров и общения в Интернете.

– С маленьким пижоном? – переспросил я.

– Это ее сын.

– А муж у нее, наверное, тоже коп? – Не то чтобы меня все это так уж сильно интересовало. Но надо же было поддержать разговор, хотелось немного потрепаться.

– Нет, она разведена.

– А сколько лет сыну?

– Маленькому пижону шесть.

Моей собеседнице явно нравилось это выражение, благодаря ему женщине казалось, что по части употребления модных словечек она не уступает заезжему американцу.

– Одинокой матери трудно воспитывать мальчика такого возраста.

Секретарша пожала плечами: наверное, даже не задумывалась об этом. Уж не пытается ли она завязать со мной знакомство? Это могло бы закончиться катастрофой.

– У вас есть дети, мистер Уилсон?

– Маленьких пижонов точно нет, – ответил я не задумываясь, ненароком выдавая правду о себе, прямо противоречащую моей легенде. Я тут же понял свою ошибку и хотел было взять свои слова обратно, но отбросил эту глупую идею. Мне удалось сохранить хладнокровие. – Во всяком случае, со мной дети не живут, – продолжил я с улыбкой. – Я разведен, поэтому знаю, как нелегко приходится с ними матери. Бывшая жена держит меня в курсе.

Секретарша рассмеялась, не заметив никаких нестыковок. Я подумал, что вышел сухим из воды, но ладони вспотели от волнения. Пришлось мысленно дать себе шлепок по голове, чтобы проснуться.

– Это ваш босс? – спросил я, пытаясь сменить тему разговора, и кивнул в сторону соседнего рабочего места, где стояла фотография.

На ней была запечатлена улыбающаяся женщина в платке и рабочем комбинезоне. Взобравшись на лестницу, она белила стену маленького бодрумского домика. По-видимому, фото было сделано где-то в районе старого порта, на большом здании висела вывеска на английском и турецком: «Гул и сыновья. Пристань для яхт и корабельные плотники».

– Да, – ответила секретарша, подойдя ко мне. – Снято пару лет назад, как раз после ее приезда.

Я более внимательно посмотрел на фотографию: красивая женщина за тридцать, тоже весьма экзотической внешности, с высокими скулами и большими миндалевидными глазами.

– Очень привлекательная, – сказал я.

– Спасибо, – раздался ледяной голос сзади. – Говорят, я унаследовала красоту от матери.

Я оглянулся и увидел женщину-копа. Положив на стол сумочку и мобильник, она повернулась к секретарше:

– Сядь за свой стол, Хайрюнниса. – Повторять дважды ей не пришлось.

На женщине-полицейском был платок, заправленный в жакет с высоким воротом. Под жакетом, доходившим ей до колен, она носила блузку с длинным рукавом и широкие брюки, чуть-чуть открывающие каблуки. Вся одежда была высокого качества и очень стильная, но ни кусочка тела, кроме рук и лица, не было открыто. Эта женщина представляла собой другую грань Турции – консервативную, исламскую, подозрительно относящуюся к Западу и его ценностям.

– Меня зовут Лейла Кумали.

Руку дама не подала. Не надо было быть детективом, чтобы понять: я ей не понравился. Возможно, потому, что вторгался в зону ее служебной ответственности, а может быть, она просто питала неприязнь к американцам. Скорее всего, и то и другое, решил я. Так, наверное, заведено в Турции: поставить собеседника на место с самого начала. Пара ударов – и ты вне игры.

– Очень жаль, что вам пришлось ехать издалека на такое короткое время, – сказала она, садясь. – Как я уже упоминала в письме, причиной смерти молодого человека стал несчастный случай. Это совершенно ясно.

– Когда вы собираетесь завершить расследование? – спросил я.

– Сегодня. Папка с документами будет отправлена моему начальству уже утром. Если не возникнет никаких возражений, дело перешлют в Анкару главе департамента, который закроет его и опечатает папку.

– Боюсь, что с этим придется подождать. Мне необходимо ознакомиться с ходом расследования до того, как будет принято какое-либо решение.

Обычно я не столь резок, но допустить, чтобы дело прошло мимо меня, я не мог. Мне надо было выиграть время.

По брошенному на меня взгляду я понял, что женщина-коп не на шутку рассердилась, хотя и постаралась скрыть это. Она не отвела глаз, желая вынудить меня сделать какой-нибудь примирительный жест, но мне доводилось выдерживать и более суровые взгляды.

– Не думаю, что есть какая-то нужда в подобной задержке, – сказала она наконец. – Я уже упоминала, что могу изложить вам суть этого дела за каких-то двадцать минут, может быть даже быстрее. Здесь все абсолютно ясно.

Открыв шкаф, Лейла Кумали извлекла стопку папок и, найдя фотографию лужайки позади Французского дома, швырнула ее на стол.

– Вот сюда он упал, – пояснила она, показывая, как летел молодой человек с отвесной скалы.

Вдоль осыпающегося обрыва шло деревянное ограждение, которое опоясывало всю относящуюся к поместью территорию мыса и заканчивалось у красивого бельведера в самой верхней точке.

– В четырех метрах к северу от бельведера он или вскарабкался на ограду, или перелез через нее, – продолжала женщина. – Мы знаем точное место, потому что человек из моей команды криминалистов нашел зацепившуюся за древесину нитку из хлопчатобумажных брюк, принадлежавших погибшему.

Английский язык Кумали был очень хорош, но она слишком сильно выделила «команду криминалистов», все еще кипя от негодования и давая мне понять, что здесь не какое-нибудь захолустье: они тщательно проводят расследование, используя все современные методы. Я открыл рот, чтобы задать вопрос, но она меня опередила:

– Вы хотели ознакомиться с делом, так дайте мне закончить. Молодой человек умер в двадцать один тридцать шесть. Мы знаем это, потому что в кармане Доджа был мобильник, и его часы остановились, когда американец разбился о скалы. Это случилось через шесть минут после того, как большая фосфорная звезда взорвалась над мысом. То был сигнал к началу фейерверка. Вряд ли вам это известно, но в субботу вечером праздновали…

– Зафер-байрам, – сказал я.

Она была удивлена:

– Браво! Возможно, вы менее невежественны, чем большинство ваших соотечественников.

Я не стал возражать. Зачем? Мне предстояло столкнуться с куда более сложными проблемами, чем ее неприязнь.

– Когда взорвалась фосфорная звезда и началось вечернее празднество, погибший, мистер Додж, сидел у себя дома в библиотеке, пил спиртное и принимал наркотики. Об этом говорится в токсикологическом отчете. Он взял бинокль – мы нашли его рядом с ограждением – и пошел на лужайку, чтобы полюбоваться фейерверком.

Этот бинокль включил в моем сознании сигнал тревоги, чутье подсказывало: здесь что-то нечисто. Но времени на размышления у меня не было. Я хотел сконцентрироваться на словах Лейлы Кумали, а она говорила очень быстро:

– Чтобы лучше видеть фейерверк, он или взобрался на ограждение, или перелез через него. Из-за воздействия наркотиков и алкоголя, а также повторяющихся вспышек света молодой человек потерял ориентировку, утратил опору на осыпающемся краю обрыва и сорвался вниз. Вы слушаете меня, агент Уилсон?

Я кивнул.

– Мы воссоздали всю эту сцену с манекеном его роста и веса. Примерно через секунду после падения мистер Додж пролетел сквозь кусты, свисающие с утеса. Мы обнаружили сломанные ветки и несколько клочков волос в листве. Возможно, вы сочтете это важным: траектория его движения полностью согласуется с тем, как падал бы человек, соскользнувший с утеса. Вот отчет об этих экспериментах. – Кумали положила на стол тонкую стопку графиков. – Мы думаем, что Додж пытался уцепиться за эти ветки – у него были царапины на одной руке, – но продолжал падать, пока не ударился о скалы, пролетев сто четыре фута. Это высота десятиэтажного здания. Помимо других многочисленных травм, он сломал позвоночник в двух местах и умер мгновенно.

Я кивнул: именно так была сформулирована в файле Государственного департамента причина смерти Доджа. Оставалось только признать: эта Лейла Кумали отлично поработала вместе со своей командой криминалистов. Да поможет нам Бог, подумал я. Пришлось перейти в наступление: у меня не было другого выхода. И я запустил пробный шар.

– В поместье были охранники, – сказал я. – Множество людей находилось в лодках. Некоторые из них, по-видимому, совсем близко к мысу. Кто-нибудь слышал, как он кричал?

– Нет. Его крик в любом случае был бы заглушен взрывами фейерверков. Вы хотели спросить именно об этом?

– Не совсем, – ответил я с раздражением. – Я хочу точно знать, кто еще находился в поместье в тот вечер.

– Это смешно! – огрызнулась Кумали. В ее голосе послышался сарказм: – Мы тоже интересовались этим вопросом. Кроме охранников, там никого не было.

– Откуда такая уверенность? Имение огромное.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд.

– Суммарная площадь – шесть целых девять десятых акра, – объявила Кумали, открывая другую папку и доставая оттуда новую порцию фотографий. Там же лежала пачка ксерокопий. – Люди, арендующие поместье, чрезвычайно богаты, поэтому по всему периметру установлено сто восемь камер слежения. Эта система была смонтирована одной из ведущих в мире корпораций, специализирующихся на обеспечении безопасности, кстати американской – вам, наверное, приятно будет об этом узнать. По территории невозможно и шагу ступить, чтобы тебя не заметили и не сделали видеозапись.

И Кумали разложила фотографии дюжины разнообразных камер: установленных на стойках, расположенных по бокам здания, спрятанных в листве. Некоторые были закреплены, другие вращались, при этом абсолютно все камеры оказались оснащены системами инфракрасного излучения и ночного видения. Глядя на них, я понимал, как специалист, что это оборудование стоит целое состояние.

Женщина продемонстрировала несколько ксерокопий:

– Это спецификации системы. Можете убедиться: нет ни дюйма территории, не охваченного камерами.

Потом последовала серия отчетов, утверждавших, что камеры работали без сбоев. На них я даже не взглянул: был уверен, что так оно и есть. Положение ухудшалось с каждой секундой. Возможно, мне удастся задержать отправку дела в Анкару на несколько дней, но не больше.

– А как насчет утеса? – спросил я. – Не мог ли кто-нибудь еще забраться туда?

Она вздохнула:

– Есть маленький пляж, примыкающий к нему, его называют Немецким пляжем. Там имеются аппарель для спуска катеров, бассейн с морской водой и сарай для лодок. Эта территория является частью имения, своего рода караульным помещением. Там находилось два человека, четыре камеры держали под наблюдением ступеньки, ведущие к имению, и весь торец утеса. Вы хотите знать, насколько хороши камеры контроля движения? Наше внимание привлекло небольшое расплывшееся пятно, зафиксированное одной из них. До меня не сразу дошло, что на экране летящее вниз тело жертвы. Одна пятидесятая доля секунды, но камере этого было достаточно.

Я взглянул на кусты красного жасмина во дворе, пытаясь выиграть немного времени и собраться с мыслями для новой атаки.

– Итак, вы утверждаете, что Додж был один, но это не соответствует действительности, – сказал я. – Там были охранники. Что могло помешать одному из них подойти сзади и столкнуть его в пропасть?

Женщина-детектив едва взглянула на свои записи, готовая дать мне отпор, даже если бы ее глаза были завязаны.

– В тот вечер там дежурили восемнадцать человек.

Кумали выложила на стол их фотографии: перед моими глазами предстала шеренга головорезов.

– Не все из них вполне добропорядочные люди – таков уж этот бизнес, но это не столь важно. Перед ними не ставилась задача обходить территорию. Охранники должны оставаться на своих постах, следить за экранами телевизоров и покидать свое место группами по шесть человек во главе с руководителем только при каком-то нарушении. Все посты находились под наблюдением камер. Видеозапись показывает, что никто из этих людей не уходил с постов в течение часа до гибели Доджа и часа после. Возможно, я вас разочарую, но группа охраны вне подозрений.

– Вы вовсе меня не разочаровываете, – солгал я. – Просто мне хочется докопаться до истины. Да, возможно, охранники чисты, если, конечно, на дисках и магнитофонных лентах ничего не подправлено.

Я хватался за любую соломинку, пытаясь не потерять при этом лицо.

– Существуют диски, – парировала Кумали, не поддаваясь на мои уловки. – Все они проверены, к тому же имеют встроенный код: если вы станете редактировать материал, это немедленно будет зафиксировано. Я уже говорила, что аналогичную систему используют в Белом доме.

Мне нечего было возразить ей: вся прелесть мер безопасности во Французском доме состояла в том, что жившие там богачи обладали полной свободой. Они не находились под постоянным присмотром, что было очень важно для богатых любителей наркотиков, но никто не мог войти на территорию поместья, не будучи замеченным и остановленным. Его обитатели вряд ли могли рассчитывать на бо`льшую безопасность, чем они имели.

– Кто-нибудь мог желать смерти Доджа? – поинтересовался я, стараясь не показать, что это всего лишь еще один карточный ход, еще одна брошенная кость в игре.

– Если только жена. Погибший не имел ни братьев, ни сестер, родители его умерли. Она была единственной наследницей. Ее зовут Камерон.

Кумали бросила на стол фотографию.

Камерон была сфотографирована общим планом, она смотрела прямо в камеру. Все у нее было на месте: высокая, элегантная женщина лет двадцати пяти. Ощущалась холодная надменность, характерная для настоящих красавиц, например моделей. В отчете Госдепа было сказано, что она познакомилась с Доджем в фирменном магазине «Прада» на Пятой авеню, где работала продавцом-консультантом. Это выглядело логично: где еще красотка без роду без племени могла встретить молодого миллиардера? В прачечной самообслуживания?

– Как долго они были женаты? – спросил я, не отрывая взора от лица Камерон. Трудно было ею не залюбоваться.

– Восемь месяцев.

Я озадаченно взглянул на Кумали:

– Восемь месяцев супружества, а потом миллиардное наследство – я расцениваю это как серьезный мотив для преступления.

Женщина-коп покачала головой:

– С восьми часов вечера Камерон находилась в вертолете мужа с четырьмя другими любителями вечеринок. Они посетили целый ряд клубов на берегу моря. Мы просмотрели материал, отснятый камерами видеонаблюдения: зафиксирована каждая минута их пребывания там.

Это я легко мог себе представить: обычно гуляки приезжают на танцы в клубы на «порше», «БМВ», иногда на «феррари». А потом появляется она – в легком вертолете «белл джет рейнджер». Нелегко утереть нос миллиардерше.

– Ладно, будем считать, что у жены есть алиби, – задумчиво произнес я. – Но что ей стоило нанять убийцу?

– Кого, интересно? У супругов здесь было мало знакомых: несколько богатых парочек, которые приплывали к ним из Монако и Сен-Тропе, да немногие иностранцы, которые тут отдыхают. Просто знакомые. Мы допрашивали их всех, но не нашли никого, кто мог бы сделать такое.

– А что, если это был профессиональный наемный убийца?

Кумали рассмеялась, но вовсе не потому, что сочла это забавным.

– Где же найдешь первоклассного киллера? Скорее нарвешься на какого-нибудь неумелого подонка, который возьмет задаток и тут же скроется. Опять-таки американец был в поместье один, и тут уж ничего не поделаешь.

– И все же миллиард долларов, – сказал я даже не ей, а как бы размышляя вслух, – это чертовски большие деньги.

– Да что вы за люди такие, янки? – спросила она, не скрывая презрения. – Убийство – первое, что приходит вам в голову. Если жене нужны были деньги, хватило бы нескольких миллионов. Она бы просто развелась с ним.

Я устал безуспешно накачивать воздух в окончательно сдувшееся расследование и понимал, что мой план не сработал. Но больше всего меня раздражала эта женщина и ее отношение ко мне и Америке. Хотелось раскритиковать ее действия, найти в них серьезные просчеты. Пусть ответит за наркоторговлю, за новый Шелковый путь, за геноцид курдов и прочие грехи своих соотечественников. Но я сдержался и не дал волю чувствам. Именно так и следовало вести себя ради успеха нашего дела.

– Скажите, а они заключали брачный контракт? – устало спросил я.

– Не узнавала, – ответила Кумали без всякого интереса. – Да и какая разница? Как я уже говорила, на территории имения никого больше не было. Единственный человек, у которого мог иметься мотив для убийства, находился в двадцати милях, действия мистера Доджа понятны и недвусмысленны, свидетельства криминалистов неоспоримы. Это был несчастный случай.

Она стала убирать со стола фотографии и отчеты, чтобы поместить их обратно в шкаф с документами.

– Таково мое мнение об этом деле, мистер Уилсон. Думаю, даже ФБР согласится, что турецкая полиция проделала кропотливую и высокопрофессиональную работу.

– Мне нужны эти папки, необработанные данные и все остальное, детектив Кумали, – заявил я, указывая на груду материалов.

Признаться, я ожидал в ответ взрыва и не обманулся в своих предчувствиях.

– Что?! – воскликнула она.

Я поймал взгляд Хайрюннисы, с интересом следившей за нашей стычкой, и сказал спокойно:

– Я уже говорил вам, что должен подготовить собственный отчет по этому делу.

– Нет! – отрезала Кумали и для убедительности повторила это по-турецки.

– Я проделал долгий путь. Мой визит был организован в высших эшелонах правительства. Вы хотите, чтобы я позвонил и сказал им, что со мной не хотят сотрудничать?

Женщина-коп даже не шевельнулась, как, впрочем, и секретарша, которой, вероятно, не приходилось раньше слышать подобных угроз в адрес ее босса. Словно бы в их офис ворвался американский гангстер с базукой. Я протянул руку, чтобы взять папки, но Кумали покачала головой:

– Это оригиналы. К тому же в основном на турецком.

– Уверен, что большинство этих документов переведены для вдовы, – возразил я, но Кумали явно не собиралась отдавать их мне. – Пожалуйста, детектив, – воззвал я, – давайте не будем ссориться.

Она пристально посмотрела на меня и, кажется, сдалась.

– На какое время они вам нужны?

– Дня на три, может, на четыре, – ответил я. Конечно, этого было мало, но на большее я вряд ли мог рассчитывать.

Женщина-коп взглянула на секретаршу, все еще кипя от гнева, и тут мне, вообще-то, следовало бы понять, что у нее созрел определенный план. Она резко заговорила по-турецки, но одно слово я понял, оно звучало почти по-английски: «фотокопи».

– Спасибо, – вежливо поблагодарил я.

– Здесь, в Бодруме, для вас нет ничего интересного, агент Уилсон, – заявила она после короткой паузы. – Абсолютно ничего.

Сказав это, Кумали повернулась ко мне спиной и занялась своими делами. Когда Хайрюнниса принесла мне ксерокопии документов, я положил их в рюкзак и вышел. Женщина-коп даже не подняла глаз.

Глава 19

Случилось так, что в поисках благовидного предлога для моего визита в Турцию мы с Шептуном выбрали именно смерть Доджа. То, что вначале виделось большой удачей, оказалось ужасной ошибкой.

Его гибель, совершенно очевидно, произошла в результате несчастного случая. Расследовать тут было нечего, и поэтому Броуди Уилсон мог спокойно сесть на самолет и отправиться домой. Детектив Лейла Кумали верно оценила ситуацию.

Мне удалось выторговать для себя несколько дней, но этого было явно недостаточно. Выходя из полицейского участка, я вновь задумался о том, сколь опасны догадки, которые не подвергаются сомнению. Нам с Шептуном следовало бы глубже проработать вопрос о том, что конкретно я собираюсь расследовать. Честно говоря, мы устали и впали в отчаяние, когда принимали решение. В большинстве случаев смерть двадцативосьмилетнего человека на омываемых морем скалах дает хоть какую-то пищу для следствия. Но эти оправдания нам не помогли: мы подняли флаг на мачте и, как всякие пираты, заплатили за это, когда корабль пошел ко дну.

Вопрос заключался в следующем: что же мне теперь делать? Ответ был прост: не имею ни малейшего представления. Я знаю два способа борьбы со стрессом: обычно я или хожу пешком, или с головой погружаюсь в работу. Бодрум предоставил мне обе эти возможности, и я напомнил себе, что моя первоочередная миссия – установить местонахождение телефонных будок в Старом городе.

Вытащив из рюкзака свой мобильник со специально модифицированной фотокамерой, я поставил на место аккумулятор и в конце улицы повернул направо. Я передвигался, руководствуясь внутренней картой, которая хранилась в моей памяти, и после пяти минут быстрой ходьбы, ощущая, что беспокойство снизилось до разумного уровня, добрался до границы зоны поиска.

Мысленно разделив ее на секторы, полный решимости не упустить ни одной потенциальной цели, я перешел на медленный шаг. Это было нелегко. Бульшую часть года Бодрум – сонный городишко, в котором живет около пятидесяти тысяч человек, но летом его население увеличивается до полумиллиона. Несмотря на конец сезона, улицы были переполнены отпускниками и всевозможными тусовщиками, а также огромным количеством людей, которые на отдыхающих наживаются.

Я прошел мимо бесчисленных магазинов, торгующих турецкими кожаными сандалиями и раритетными персидскими коврами (скорее всего, китайского производства). Каждую сотню ярдов попадались бары, специализирующиеся на том, что в Испании называется острой закуской, а здесь, на Востоке, известно как мезе. Эти бары были полны людей и днем и ночью.

Всякий раз, видя телефонную будку, я фотографировал ее, зная, что программное обеспечение телефона загружает снимок на карту, фиксируя точное местонахождение. В одной из лавок я купил кебаб, завернутый в лаваш, и сел на скамейку под палисандром, чтобы съесть его. Через несколько минут я обратил внимание на витрину соседнего магазина. Там была выставлена замечательная коллекция саксофонов и классических электрогитар. Поднявшись на порог, я заглянул в тускло освещенное помещение.

То было одно из тех редких мест, в которых я так люблю бывать. Часть комнаты хозяин отвел под записи музыки: полки были забиты виниловыми пластинками, ящики – компакт-дисками, и, если бы мне сказали, что где-то в задней комнате есть коробки с магнитофонными кассетами, я бы охотно поверил. В другой части помещения располагались музыкальные инструменты: электрогитары от Гибсона и «Фендер стратокастер», способные вызвать грустную улыбку любителя рок-н-ролла, а также множество турецких народных инструментов – я никогда не слышал, как они звучат, и даже не знал их названий.

Человеку в выцветших джинсах, с отсутствующим видом курившему за прилавком, было за сорок, и он походил на музыканта. Продавец показал жестом, чтобы я зашел внутрь. В другое время, в иной жизни, я задержался бы здесь на долгие часы, но сейчас лишь развел руками, выражая немое извинение, и продолжил выполнять свое задание.

В последующие часы я сделал столько снимков телефонных будок у магазинчиков для туристов и на рынках, что их хватило бы до конца моей жизни. Чтобы сфотографировать будку в десяти ярдах от бензозаправочной станции компании «Бритиш петролеум», мне пришлось ждать целую вечность, когда появится возможность пересечь главную магистраль города. Я обнаружил по крайней мере шесть телефонных будок, которые выглядели так, словно их привезли из другой страны и нелегально подсоединили к линии электропередачи. Неудивительно, что они не были зарегистрированы компанией «Тюрк телеком».

На исходе дня я оказался на маленькой площади, успев к тому времени стереть ноги и измучиться от жажды. Присев за столик в кафе на открытом воздухе, я уже собирался заказать пиво «Эфес», но, к счастью, в должной мере сохранил контроль над собой, понимая, что в состоянии гнева и отчаяния вряд ли ограничусь одной порцией. Заказав вместо пива чашечку кофе, я приступил к делу, которого весь день избегал: достал из рюкзака папку с документами, касающимися смерти Доджа – несчастья, на котором мы с Шептуном так сильно погорели.

Не прошло и двадцати минут, как я сообразил: что-то здесь явно не так. Разгадка таилась не в допросах, криминалистической экспертизе или анализе материала, отснятого камерами наблюдения, а в отчете токсикологов.

Как и многие другие файлы, он был переведен на английский для Камерон. Детектив Кумали сказала правду: в организме погибшего были обнаружены наркотические вещества, но я сомневался, что она хорошо понимала, насколько высок их уровень. Он был достаточно велик, чтобы нарушить трезвость рассудка и способность сохранять равновесие. Об этом говорилось на последней странице отчета медицинского эксперта.

Достаточно велик? Сущий вздор! Молодой миллиардер был буквально накачан стимулирующими препаратами. Мое знание медицины и собственный печальный опыт подсказывали, что такая передозировка наркотических веществ не могла возникнуть в его кровотоке за считаные часы. У Доджа случился эпический кутеж: он длился, по моим расчетам, три или четыре дня.

В отличие от Кумали и ее команды криминалистов, я ясно представлял, какое воздействие произвела на организм Доджа дьявольская смесь наркотиков. Конечно, там был метамфетамин – кто без него обходится в наши дни? Кроме того, его верный закадычный друг гаммагидроксибутират, или «легкий трах», чтобы смягчить перепады настроения, и хорошая добавка экстази – для успокоения души. Сон – извечный враг того, кто пустился в разгул, вот почему в теле Доджа были обнаружены следы кокаина, который помогал ему бодрствовать. Я был уверен: человек, который пережил четырехдневную наркотическую атаку, принимая коктейль из этих веществ, едва ли заинтересовался бы фейерверком. Это всего лишь детская забава по сравнению с тем шоу со световыми эффектами, которое происходило в его голове и гениталиях.

Потом я вспомнил тревожное ощущение, возникшее у меня в связи с биноклем. Мелькнула мысль: зачем нужен бинокль, чтобы наблюдать фейерверк, взрывающийся у тебя над головой? И зачем идти на дальнюю границу участка, стоять на краю утеса? Разве лужайка или террасы не дают хорошего обзора? Даже заядлые наркоманы не лишены начисто инстинкта самосохранения. Нет, что-то иное побудило парня, пребывавшего в состоянии тяжелой наркотической интоксикации, схватить бинокль и направиться к обрыву.

Я не располагал ответами на многие вопросы, но был уверен: ситуация вовсе не столь безрадостна, как мне представлялось в офисе детектива Кумали, когда я плавал в волнах ее презрения и запаха красного жасмина.

Снова захотелось выпить бутылочку «Эфеса». «Лучше воздержаться, – подумал я. – Надежда даже опаснее отчаяния».

Что мне по-настоящему было сейчас нужно, так это машина.

Глава 20

Французский дом достаточно легко найти, если вы, двигаясь в сторону Бодрума, достигнете южной оконечности мыса, выедете на длинную дорогу, петляющую под кипарисами, и будете ехать, пока она не кончится.

Когда я добрался до места, уже почти стемнело. Дорогу перекрывали большие ворота из кованого железа, завешенные от любопытных глаз черным брезентом. Они были закрыты, а фонари на каменных столбах не горели. В маленькой роще стояла почти незаметная полицейская машина, и, когда я остановился, толстый коп высунулся из окна и начал что-то кричать по-турецки, отгоняя меня.

Я выключил мотор и вышел из машины. Коп с рычанием распахнул дверцу, и его рука потянулась к дубинке. Должен сообщить, что турецкие полицейские не привыкли повторять свои приказания дважды, но я опередил его, вытащив значок агента ФБР и показав ему, пока он еще не успел приблизиться.

Секунду полицейский с раздраженным видом смотрел на него, а потом вернулся в свою машину. Я слышал, как он спорил с кем-то по радио, потом, приняв указания, подтянул штаны и не торопясь приблизился к маленькой калитке для пешеходов, открываемой электронной клавишной панелью. Устройство, вделанное в бетон, было версией с двенадцатью цифрами, изготовленной на заказ в защищенном исполнении. Было невозможно снять его лицевую панель, чтобы изменить компоновку схем. Две камеры, установленные на высокой стене, – одна неподвижная, другая с широким охватом и регулируемым движением – держали нас под наблюдением. Со второй попытки коп, глядя на клочок бумаги, сумел набрать правильный код. Калитка раскрылась, и он отступил назад. Проходя мимо него, я почувствовал запах перегара.

Ворота, щелкнув, затворились у меня за спиной. Огороженную территорию окружало засаженное травой пространство шириной в сотню футов. Я догадался, что это электронный ров, контролируемый камерами и, возможно, оснащенный датчиками движения. Никто посторонний, если бы даже ему удалось взобраться на стену, не имел ни малейшего шанса незаметно преодолеть ее и добраться до аллеи на дальнем конце лужайки. Дом был выстроен несколько десятилетий назад, когда Бодрум был малоизвестной рыбацкой деревушкой, но даже тогда кто-то пошел на беспрецедентные меры, чтобы обеспечить свою безопасность. Я терялся в догадках, зачем ему это понадобилось.

Громко хрустя гравием на подъездной аллее, я вступил под свод ветвей, образующих своего рода туннель. Чем дальше я шел, тем мрачнее и тише становилось вокруг. Сам не знаю почему, я расстегнул пиджак, так что легко можно было выхватить беретту, заткнутую сзади за пояс брюк. Это место и темнота действовали на меня угнетающе.

Аллея обогнула бездействующий фонтан, впереди я увидел дом, вид которого ничуть меня не успокоил: он был огромным и мрачным. Еще когда я смотрел на особняк издалека, через бинокль, он казался мне зловещим, а вблизи и вовсе подавлял. Большинство домов, даже старых, выстроенных в живописных местах, спроектированы так, чтобы вписаться в окружающий ландшафт, они имеют большие окна и застекленные веранды. У Французского дома были широкие карнизы, дубовая входная дверь и окна, расположенные в углублении фасада из белого камня. Впечатление создавалось такое, словно хозяин особняка искал уединения. Это ощущение еще больше усиливалось из-за того, что все жалюзи на фасаде были закрыты.

Я обогнул угол дома, стараясь держаться подальше от стен, где сгущалась темнота, прошел мимо вертолетной площадки и каменного здания для охранников рядом с гаражами. Там никого не было. Заметив тропинку, я вышел через калитку в высокой ограде на расположенную террасами лужайку. Вид был замечательный: ожерелье далеких островов, освещенный прожекторами замок крестоносцев, опоясывающие бухты огни Бодрума. Но меня ничто не радовало. Можете назвать это паранойей, но я не мог избавиться от ощущения, что кто-то наблюдает за мной из особняка.

Я повернулся в его сторону. Дом был погружен во мрак и тишину, от него веяло каким-то сонным безразличием. Жалюзи были подняты только на нижнем этаже. Сняв пиджак, я положил его на скамейку из тикового дерева и прошел по широкой лужайке к бельведеру из кованого железа. На полпути я услышал резко прозвучавший в тишине звук и быстро повернулся в сторону дома. Как видно, поднялся ветер: на террасе третьего этажа качались жалюзи – не знаю, были ли они закреплены, когда я впервые увидел особняк вблизи.

Достигнув бельведера, я сделал четыре шага к северу и перелез через ограду. Именно в этом месте стоял Додж, когда он сорвался вниз, и я внезапно почувствовал головокружение. Обрыв был таким крутым, а вздымающееся далеко внизу море настолько дезориентировало, что мне почудилось, будто оно притягивает меня к себе. Земля у меня под ногами осыпблась, и я понимал, что ограждение сзади слишком далеко, чтобы я мог за него ухватиться. Внезапно за спиной послышался какой-то звук, но кричать было уже поздно. Я резко обернулся, рванулся всем телом к ограждению и сумел ухватиться за него. Вокруг никого не было.

Я перевел дыхание и выбрался на твердую почву. Будучи трезвым как стеклышко, я и то чуть не упал с обрыва, оказавшись по ту сторону ограды. Зачем, черт возьми, Додж полез туда?

Очутившись за ограждением, я вновь залюбовался пейзажем. Я попытался представить себе, как все это выглядело: воздух наполнен взрывами и разноцветными огнями, над водой плывут доносящиеся с лодок и танцплощадок звуки музыки, серебристая дорожка лунного света протянулась чуть ли не до самой Греции. А внизу по лужайке бредет, слегка спотыкаясь, человек после четырехдневного наркотического загула, возможно пытаясь вернуть себя на путь трезвости, успокоить бушующий тестостерон, унять разыгравшуюся паранойю. И я вновь задался вопросом: зачем он направлялся к бельведеру?

Возникла догадка: он что-то высматривал в водах залива. Чем ближе Додж подходил к обрыву, тем больше у него было шансов увидеть это. Вот почему он прихватил с собой бинокль, именно поэтому забрался на ограждение или перелез через него. Но что же такое он пытался разглядеть?

Распечатка звонков его мобильника, переданная мне детективом Кумали, свидетельствовала: никто ему не звонил по крайней мере в течение часа до инцидента и часа после него. Камеры видеонаблюдения также показывали, что в этот период времени никто не выходил из домика охранников, чтобы поговорить с хозяином.

И все же кто-то вынудил его схватить бинокль, на время забыть про своего милого дружка – метамфетамин, выйти из библиотеки, пересечь террасу и направиться через лужайку, чтобы разглядеть нечто в темных водах залива.

Допустим, какой-то человек в буквальном смысле слова заставил его спуститься через сад к бельведеру. Самое логичное объяснение: незнакомец знал, как обойти систему наблюдения или как проникнуть в имение через «электронный ров». Наверняка это был знакомый, которому Додж доверял, иначе он поднял бы тревогу. Злоумышленник мог столкнуть молодого миллиардера с края обрыва, а потом уйти тем же путем, что и пришел.

И тут меня осенило: если это и впрямь было убийство, то прежде я только однажды сталкивался с таким безупречным его исполнением. Я вспомнил преступление, которое произошло на другом конце света, в гостинице «Истсайд инн». Сомнения, что существует какая-то связь между этими двумя случаями, быстро таяли.

Я повернул назад, прошел по лужайке, подобрал свой пиджак и поднялся на террасу. Настало время войти в темный, нависший надо мной дом.

Глава 21

Я безуспешно пытался повернуть ручки двух застекленных створчатых дверей. Третья оказалась незапертой. Одно из двух: либо охранники небрежно выполняли свои обязанности, либо в доме кто-то был.

Включив маленький электрический фонарь, пристегнутый к связке ключей, я вошел внутрь и прикрыл за собой дверь. В узком луче света я увидел красивую комнату, служившую приемной. Тот, кто ее декорировал, явно обладал вкусом. Во всяком случае, Грейс чувствовала бы себя здесь как дома. Бульшую часть мебели составлял британский антиквариат – сдержанный, элегантный и неправдоподобно дорогой. Красивый светлый паркет был покрыт огромными шелковыми коврами, на стенах цвета слоновой кости висело полдюжины картин, принадлежащих кисти самых знаменитых импрессионистов.

Тонкий луч света упал на высокие двери, ведущие в библиотеку. Во многих отношениях она была даже красивее приемной: эта комната была меньше и имела более удачные пропорции, а ряды книг создавали уютную атмосферу. Я не удивился, что Додж любил здесь сидеть.

Рядом с глубоким кожаным креслом стоял приставной стол, и хотя наркотики были убраны, сопутствующие им предметы оставались на месте: серебряная фольга, стеклянная трубка, полдюжины бутылок минеральной воды «Эвиан», сигареты и переполненная окурками пепельница. За двустворчатым окном, доходящим до пола, открывалась панорама моря и неба. Если бы Доджу захотелось полюбоваться фейерверком, не пришлось бы даже вставать из кресла. Зрелище здесь смотрелось бы еще эффектнее из-за двух огромных, оправленных в позолоченные рамы зеркал, висевших по обе стороны камина у него за спиной.

Эти зеркала показались мне неуместными для библиотеки, Грейс их точно бы не одобрила; что ж, богатые имеют право на причуды.

Я перешагнул через оградительную ленту, натянутую полицейскими в этой части комнаты, – она уже была не нужна, поскольку турки сообщили мне, что дело закрыто, – и, облокотившись о спинку кресла, еще раз полюбовался пейзажем. Попытался понять, что заставило Доджа покинуть этот уютный уголок.

Я погрузился в глубины своего сознания и сосредоточился, отключив все посторонние мысли, как в тот момент, когда стоял в номере «Истсайд инн» и вдруг понял, что там жила женщина. Ответ был близко… совсем рядом… только бы удалось найти разгадку… И тут в библиотеку кто-то вошел.

Я не услышал, как открылась потайная дверь за моей спиной. В старых библиотеках корешки книг часто маскируют такие двери, чтобы они полностью сливались с настоящими полками. Тот, кто вошел, должно быть, носил обувь на резиновой подошве: я не слышал звука шагов по шелковому ковру. Но ведь при ходьбе шелестит одежда. Возможно, это был и не звук вовсе, а легкое колебание воздуха, во всяком случае, такое движение почти невозможно скрыть, и я почувствовал что-то неладное.

Сердце бешено заколотилось. Я завел руку назад, одним плавным движением вытащил беретту, снял пистолет с предохранителя и, быстро обернувшись, низко пригнулся, чтобы шансы оказаться мишенью были поменьше, расставил ноги, поднял оружие, сделав его непосредственным продолжением своей руки, обвил пальцем спусковой крючок – все точно так, как меня учили много лет назад. Тогда я был еще молод и не знал, каково это – убить человека и видеть потом во сне маленьких девочек, его дочерей.

Кто-нибудь другой, менее склонный к рефлексии, наверное, выстрелил бы. Я же заколебался, посмотрел туда, куда был направлен ствол, и увидел босоногую женщину, одетую в черное. Это было вполне уместно для новоиспеченной вдовы. Передо мной стояла Камерон.

– Кто вы такой, черт побери? – спросила она, стараясь казаться спокойной в этом полумраке. Но оружие напугало ее: рука заметно дрожала.

Я убрал пистолет в кобуру.

– Меня зовут Броуди Уилсон. Я…

– Агент ФБР? Кумали, местная женщина-коп, говорила, что они пришлют кого-то.

– Абсолютно верно.

– Люди из ФБР всегда входят в чужие дома без приглашения?

– Извините, – сказал я. – Мне показалось, что особняк пуст. Нужно было увидеть все своими глазами.

Ее рука перестала дрожать, но испуг еще не прошел, и женщина вытащила сигарету, однако не зажгла ее. Это была электронная сигарета – прибамбас, которым пользуются те, кто пытается бросить курить. Она свисала, зажатая в изящных пальчиках вдовы.

– Разве ФБР расследует несчастные случаи? Кто направил вас в Бодрум?

– Я полагаю, кто-то из адвокатов вашего мужа.

– Это меняет дело. И кто же это был: Фэрфакс, Резник, Портер?

У меня создавалось впечатление: многим в окружении ее мужа не нравилось, что простая продавщица, пусть даже из компании «Прада», сорвала столь крупный куш.

– Я не знаю.

Камерон невесело улыбнулась:

– Если бы даже вы это и знали, то все равно не стали бы мне говорить?

– Да, – честно признался я.

Камерон затянулась электронной сигаретой. У любого другого это выглядело бы смешно.

– Дом показался мне безлюдным. Простите за пистолет, но вы застали меня врасплох.

Женщина не потрудилась мне ответить. Создавалось впечатление, что она меня оценивает.

– Как вы попали на территорию имения? – спросил я, стараясь не демонстрировать слишком явно свой интерес.

– Что вы имеете в виду?

– Я прошел через главные ворота, там не было припарковано никаких машин. Дежурный коп не сказал, что вы дома.

– Наше судно стоит на якоре в бухте. После трагедии я живу по большей части там. Меня довезли на шлюпке до берега, и я поднялась по ступенькам. – Тут, наверное, она увидела тень сомнения у меня на лице, пожала плечами и заявила: – Шлюпка в эллинге. Матрос еще там: можете поговорить с ним, если хотите.

– Ну что вы, в этом нет никакой необходимости. В своем доме вы вправе делать все, что пожелаете. Ведь это вы были на террасе?

Она ответила не сразу:

– Не думала, что за мной кто-то наблюдает.

– Я стоял внизу, на лужайке. Подумал, может быть, это тень промелькнула.

– Ставни дребезжали на ветру, – сказала Камерон.

Я быстро обернулся: мне послышалось, что где-то вдалеке захлопнулась дверь.

– В доме есть еще кто-нибудь?

– Нет. Почему вы спросили?

– Мне показалось, я слышал…

Я прислушался, но не смог ничего уловить. Все было тихо.

– Это старый дом, – объяснила хозяйка. – Если ветер с юга, он задувает в подвал.

Она принялась включать лампы: то ли для того, чтобы отвлечь мое внимание, то ли ей действительно надоела темнота.

В мягком свете я хорошо ее разглядел. Джек Леммон однажды сравнил Мэрилин Монро с молнией в бутылке. Как будто про Камерон было сказано. Гибкая и тонкая, но при этом спортивная, с такой безупречной кожей, что казалось, та отражает свет, Камерон наклоняла голову и так пристально смотрела на собеседника, что у него возникало ощущение, будто он единственный человек в комнате, а может быть, и на всем белом свете.

К тому же вдова Доджа была умна: я знал это точно, потому что читал стенограмму допроса, которому ее подвергли копы в ночь так называемого несчастного случая. Сказали, что ей не позволят вызвать адвоката. Камерон с трудом понимала ломаный английский язык переводчика, но была вежлива и всячески старалась помочь следователям на протяжении тех нескольких часов, пока ее допрашивали. В Турции, если не сумеешь сдержать эмоции, навлечешь на себя многие беды, и не важно, прав ты или нет. Да, эта женщина умна и обладает выдержкой – помни об этом, сказал я себе.

При свете ламп Камерон заметно повеселела и открыла бутылку воды.

– Турецкая полиция сообщила мне, что вы единственная наследница, – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало по возможности нейтрально.

Камерон глотнула воды и вполне резонно поинтересовалась:

– Это формальный допрос, мистер Уилсон?

– Нет, но, если захотите, мы можем сделать его таковым.

Она пожала плечами:

– Здесь нет никакого секрета. Я действительно наследница.

– Подписывали ли вы брачный контракт? – (Камерон молчала, чувствовалось, что ей не хочется отвечать на этот вопрос.) – Если не желаете говорить, наш нью-йоркский офис затребует все необходимые документы. Из того, что вы сказали раньше, я понял, что адвокаты будут рады помочь нам.

– Да, такой договор был заключен.

– Каковы условия в случае развода?

Она сделала еще один глоток.

– В течение первых пяти лет мне бы выплачивалось сорок тысяч долларов в год. В дальнейшем эта сумма росла бы понемногу, пока мне не исполнится пятьдесят. Затем, если пользоваться терминологией адвоката, в связи с истечением срока давности брачный контракт переставал действовать.

– Пять лет по сорок тысяч в год, – сказал я. – Примерно столько же вы зарабатывали в компании «Прада».

– Там я имела неплохие деньги.

– А сколько вы получили теперь, став вдовой?

– Все довольно сложно… Налог на наследство… Не думаю, что смогу назвать точную цифру…

– Сколько? – повторил я.

– Приблизительно один миллиард двести тысяч, – произнесла вдова, отворачиваясь.

Цифра была такой ошеломляющей, что я не сразу смог ее осознать, и она на мгновение словно зависла в воздухе. Затем женщина повернулась ко мне лицом. К моему удивлению, она вся дрожала от переполнявших ее эмоций, глаза пылали гневом.

– Знаете, почему я закрывала ставни на террасе? Сказать, зачем я туда пришла? Там была наша супружеская спальня. Я каждый вечер плыву на шлюпке до берега, поднимаюсь по ступенькам и иду через лужайку в эту комнату. Когда я лежу на постели, то ощущаю его запах, и мне кажется, что стоит повернуться на другой бок и он окажется рядом. Люди могут говорить о деньгах что угодно, но эта пара простыней в арендованном доме – все, что у меня от него осталось. Я любила мужа, мистер Уилсон.

Глаза Камерон увлажнились. Она едва сдерживала слезы, преисполненная в этот момент достоинства и мужества. Трудно было ей не посочувствовать. Если это с ее стороны всего лишь притворство, она могла смело выдвигать свою кандидатуру на пост губернатора штата или даже президента.

– А теперь я хочу, чтобы вы ушли. Если у вас возникнут еще вопросы, обращайтесь в турецкую полицию. Они проводили расследование и имеют полный текст моих показаний. Добавить мне нечего.

Направляясь через террасу к парадному въезду, я прокручивал в памяти наш разговор, склоняясь к тому, чтобы поверить ей. Увы, в таких случаях никогда не знаешь наверняка. Сворачивая за угол, я оглянулся. Вдова стояла на террасе, босая, мучительно красивая, и глядела в сторону бельведера и того места, где погиб ее муж. На мгновение мне показалось, что Камерон сейчас обернется и проводит меня взглядом, но она этого не сделала.

Я вышел на длинную подъездную аллею, и ночь поглотила меня. Зловещий дом погрузился во тьму. Придя сюда полный сомнений, я уходил убежденный, что кто-то вынудил Доджа отвлечься от наркотиков, взять бинокль и отправиться на последнюю в своей жизни прогулку.

Моя теория была хороша, но в ней чего-то не хватало, если я собирался оставаться в игре. Лейла Кумали разработала собственную версию событий, которая казалась еще более убедительной из-за ее высокой профессиональной репутации. Женщина-детектив не могла позволить себе ошибиться, и, конечно же, она примет меры, чтобы отделаться от непрошеного американского визитера.

А мне были нужны доказательства.

Глава 22

Не будь огней светофоров, эта мысль никогда не пришла бы мне в голову.

С южной оконечности мыса я добрался до окраины города в то время, когда рестораны превращаются в бары, женщины подумывают, что настало время сбросить туфли на высоком каблуке, а обычно трезвые пары заказывают еще по одной рюмке ракии.

Моя машина стояла на оживленном перекрестке: на одном углу – ночной клуб, на другом – строительная площадка. Зеленый свет на светофоре сменился желтым. Я уже собирался рвануть с места, но вокруг было так много мопедов, подчиняющихся только собственным правилам, и пешеходов, что я решил не рисковать.

Дожидаясь зеленого сигнала, я взглянул на строительную площадку и среди граффити c лозунгами различных политических партий увидел изорванную афишу, рекламирующую празднование Зафер-байрама в течение целой ночи. То было стилизованное графическое изображение бухты, Французского дома на вершине мыса и взрыва огромной «фосфорной бомбы» над всем этим. А ведь в состав этой бомбы входят частицы магния, вдруг всплыли в моей памяти сведения, почерпнутые на уроках химии в Колфилдской академии. Того самого вещества, которое с незапамятных времен использовали фотографы для вспышки.

И тут мне пришла в голову идея настолько необычная, что я постарался предельно четко ее сформулировать. Когда это удалось, она показалась мне еще более фантастической.

Я знал, что в момент яркой вспышки Додж находился в библиотеке. Об этом говорила Кумали, да и никаких иных свидетельств не было. Это означало, что, когда бомба взорвалась по ту сторону высоких стеклянных дверей, он, скорее всего, сидел в кожаном кресле, а позади него висело два больших зеркала. Я подумал: а что, если магний и зеркала, казалось бы совершенно не связанные друг с другом, дадут доказательство, в котором я так отчаянно нуждался?

Эта идея настолько захватила меня, что потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать: водители отчаянно сигналят мне, потому что на светофоре зажегся зеленый свет. Я нажал на газ и, порывшись одной рукой в пачке бумаг, переданных мне Кумали, обнаружил адресованную медицинскому эксперту записку с номером ее мобильного телефона. Я вытащил свою трубку и уже стал было набирать этот номер, когда вдруг понял, что женщине, имеющей ребенка шести лет, вряд ли понравится, что ее разбудили среди ночи. Да и чем она мне поможет в такое время?

Вместо этого я решил поехать в отель, залезть в Интернет, найти сайт галереи Уффици во Флоренции и отправить на все обнаруженные там адреса электронной почты просьбу о срочной помощи с указанием своего телефонного номера.

Уффици, детище дома Медичи, – один из величайших в Европе музеев изобразительного искусства, собрание одной из лучших в мире коллекций живописи эпохи Возрождения. Когда я был еще подростком, Билл и Грейс, наверное с полдюжины раз, водили меня по коридорам этой галереи. Один такой визит мне особенно запомнился: Билл организовал для нас экскурсию в «мастерскую», как скромно именовал ее директор музея, – реставрационный цех, равного которому не было по обе стороны Атлантики. Именно такая мастерская была мне нужна сейчас, и я надеялся, что когда сотрудники музея придут рано утром на службу, кто-нибудь из них передаст мое послание в нужные руки и со мною свяжутся.

Подъехав к отелю, я припарковал машину и направился к конторке портье за ключом от номера. Управляющий вручил мне еще один конверт.

– Надеюсь, что новые новости не слишком сильно расстроят мистера Броуди Дэйвида Уилсона, – сказал он.

Конверт не был запечатан, и я подумал: турок, наверное, прочитал это послание и знал, что оно сильно меня огорчит.

Так и оказалось. Письмо было от Лейлы Кумали. Она сообщала, что обсудила с руководством мою просьбу не закрывать пока дело о смерти Доджа.

«Изучив материалы проведенного расследования и все сопутствующие документы, – писала детектив Кумали, – мои начальники решили, что какая-либо задержка в данном случае была бы неоправданной».

По ее словам, шеф полиции и старшие офицеры пришли к выводу, что здесь все совершенно ясно: чистой воды «смерть в результате несчастного случая». Сегодня утром материалы дела будут отправлены в Анкару. Тело покойного будет передано его вдове для захоронения, а друзьям и знакомым вернут паспорта, что позволит им немедленно покинуть город.

«Полицейское управление Бодрума благодарит Вас за проявленный интерес и готово предложить ФБР любую посильную помощь. Вы можете оставить себе копии врученных Вам материалов».

Вот так. Теперь я понял, почему женщина-детектив сдалась, как мне показалось, чересчур легко. Но я пойду ко дну, если копы осуществят свое решение: ФБР больше нечего делать в Бодруме, вновь открыть дело невозможно. Хорошенькая будет ситуация: труп погребен и все возможные свидетели рассеяны по свету. Моим первым побуждением было немедленно позвонить Кумали, но я сумел сдержаться. Сделать это можно и утром, главное сейчас – Уффици.

Управляющий внимательно наблюдал за мной. Я сказал ему, что жизнь преисполнена печали, но с этой проблемой Броуди Дэйвид Уилсон сталкивается не впервые. Господи, я так устал, что даже говорить начал витиевато, совсем как турок. Я отправился к себе в номер и стал бомбить Уффици письмами по электронной почте. А потом у меня осталось единственное желание – заползти в постель.

Однако надо было сделать еще один звонок. Вставив в телефон аккумулятор, я позвонил Бену Брэдли, чтобы сообщить: местные копы уверены, что Додж погиб в результате несчастного случая и закрывают дело.

– Господи Исусе, – только и сказал Брэдли.

– Но они не правы. Я пытаюсь добиться, чтобы дело не было закрыто, но вам надо сообщить об этом другим заинтересованным сторонам.

– Что я могу сделать? – спросил Бен.

– Оценить мои усилия. А я постараюсь как-нибудь решить эту проблему.

Я закончил разговор, но оставил аккумулятор в телефоне, ожидая быстрого ответа. Устал я очень сильно, но не успел даже добраться до постели, как раздался звонок.

– Забыл спросить, – сказал Брэдли. – Когда вы рассчитываете узнать, сработала ли ваша идея?

Брэдли, понятное дело, лишь передал вопрос Шептуна. В голосе Бена мне послышалась паническая нотка.

– Завтра в это же время, – ответил я. – Возможно, мне придется утром лететь в Италию.

Глава 23

Я проснулся в семь и немедленно позвонил Кумали с мобильного, но у нее тут же включился автоответчик. Я оставил сообщение, чтобы она срочно мне перезвонила, и продолжал набирать ее номер снова и снова, но даже через двадцать минут не смог связаться с ней.

Спустившись к конторке портье, я еще раз получил возможность насладиться своеобразием английского языка управляющего, когда узнавал у него адрес фирмы «Гул и сыновья. Пристань для яхт и корабельные плотники». Я ввел полученную информацию в навигатор «фиата» и уже через семь минут был в старом порту, перед домом, который Кумали белила на фотографии.

По виду это был типичный дом рыбака, двухэтажный, с керамическими цветочными горшками в окнах. Странно, но его облик вызывал чувство радости и уюта, которых в женщине-копе не было и в помине. Пройдя по дорожке, я позвонил в дверной колокольчик. Ответа не последовало.

Я пересек крошечную лужайку и направился по узкому проезду, идущему вдоль высокой стены здания, где размещалась фирма «Гул». Заглянул в гараж. Там стояла итальянская машина, «полное дерьмо», по выражению секретарши. Она была черного цвета, с поднятым складным верхом. Никаких следов жизни не наблюдалось и здесь. Подойдя к задней части дома, я прислушался: ни звука, ни малейшего движения, если не считать полосатой кошки, которая сидела в кухне на подоконнике и лапкой чесала ухо.

Вернувшись в машину и взглянув на часы, я отъехал, высматривая какой-нибудь садик за углом. Наверняка Кумали где-то рядом. Через десять минут я увидел маленький клочок травы и нескольких детишек на качелях. Рядом слонялись их матери, среди которых я, к своему величайшему облегчению, увидел Лейлу Кумали.

Припарковавшись, я вылез из машины. Женщина стояла спиной ко мне, раскачивая сына. Я был уже в нескольких ярдах от нее, когда одна из матерей окликнула ее по-турецки, указав на меня.

Кумали оглянулась. В первый момент в ее взгляде было столько ярости от моего неожиданного вторжения, что такая реакция показалась мне неоправданной. Но было и что-то еще, какая-то скрытность в ее манере держаться, в том, как поспешно сняла она сына с качелей. В это мгновение я почувствовал, что невольно прикоснулся к чужой тайне.

Женщина пристально смотрела на меня, а мальчик выглядывал из-за ее юбки. Я улыбнулся ему и сказал:

– Это, наверное, ваш сын?

К счастью, выражение моего лица не изменилось, когда ребенок, как видно почувствовав себя более уверенно, вышел из-за спины матери и я увидел, что он страдает синдромом Дауна.

Он улыбался, его лицо было по-детски невинным и не менее красивым, чем у многих детей, которых я знал. Малыш сказал мне что-то по-турецки, наверное «Доброе утро!», и, вместо того чтобы общаться с ребенком на языке, которого он не понимал, я почему-то отвесил сыну Лейлы поклон. Похоже, мальчику показалось, что это самое забавное, с чем он сталкивался в своей жизни, и малыш поклонился мне в ответ. Матери и все остальные дети, с интересом наблюдавшие за этой сценой, дружно рассмеялись, и вдохновленный этим сын Кумали еще несколько раз поклонился сумасшедшему американцу.

Единственным человеком, кто не нашел во всем этом ничего смешного, была его мать.

– Как вы меня разыскали? В моей записке ясно говорится, что я не желаю обсуждать…

– Я здесь не для того, чтобы спорить, – прервал я женщину-копа. – Мне бы хотелось, чтобы вы посетили Французский дом вместе со мной.

Это предложение несколько обуздало ее гнев.

– Зачем?

– Похоже, Додж был убит, и, возможно, нам удастся доказать это.

– Убит? И как же, по-вашему, злодей проник на территорию поместья?

– Не знаю. Первый шаг – установить, что в доме действительно был кто-то еще. Думаю, нам удастся сделать это.

Она подумала мгновение и покачала головой:

– Нет. Все доказательства явно свидетельствуют…

– Забудьте вы про доказательства. Доказательства – это всего лишь некий перечень фактов, которыми вы располагаете. А как быть с тем, что вам не удалось обнаружить? Как вы это назовете? Несущественным?

Сказанное было цитатой из моей книги, и я отругал себя за то, что вновь выхожу за рамки легенды. Но тут же вспомнил, что эта книга была выбрана для моего чтения в самолете, и снял с себя этот грех. Однако женщину убедить пока не удалось.

– Нам необходимо взяться за это прямо сейчас – прежде чем дело будет закрыто.

– Нет, мои начальники уже покончили с ним.

Я изо всех сил старался сохранить самообладание.

– Если окажется, что я прав, а полиция успеет избавиться от трупа и вернуть паспорта всем причастным к этому делу, вашему начальству предъявят большие претензии. Причем на самом высоком правительственном уровне.

Кумали колебалась. Другие матери попрощались с ней и с ее продолжавшим отвешивать поклоны сыном. Пора было вести детей в школу.

– Сейчас я никак не могу ехать, – сказала Лейла. – Надо оставить ребенка у няни. На это потребуется время, моя машина сломана…

– Я вас подвезу, – сказал я, показав на «фиат».

Видимо, мое предложение ей не понравилось, но и возразить было нечего, поэтому она кивнула в знак согласия. Малыш, наоборот, решил, что это здорово, и взял меня за руку. Я повел их к машине.

Кумали открыла заднюю дверцу, впустила сына и устроилась рядом с ним. Не очень похвально для женщины-мусульманки садиться в машину к человеку, которого она едва знает. Ехать рядом с водителем было бы для нее и вовсе немыслимо.

Пока она давала мне указания относительно дороги, я бросил через плечо:

– Вам следует позвонить в офис и сказать, что, поскольку возникли новые обстоятельства, необходимо задержать отправку дела в Анкару.

Кумали ничего не ответила. Я заглянул в зеркало заднего вида и увидел, что она взирает на меня с ледяным выражением лица. Оно не изменилось с тех пор, как женщина услышала мое предложение, но тут уж я ничего не мог поделать. Через мгновение она все-таки вытащила мобильник и стала что-то говорить по-турецки.

Закончив разговор, женщина сказала, что оставила сообщение шефу и попросила нескольких своих коллег подъехать на южную оконечность мыса для встречи с нами. Вызывает подкрепление, решил я, но никак это не прокомментировал. Мальчик начал что-то оживленно лопотать по-турецки. Взглянув в зеркало, я увидел, что Кумали внимательно его слушает. Было очевидно: женщине хотелось, чтобы мальчик понял, как важно для нее все, что он говорит. Чем больше я наблюдал за ними, тем лучше понимал, какое безграничное терпение проявляла мать в общении с ним.

– Мой сын хочет сообщить вам, что в четверг мы идем в цирк, – переводила она. – Представление начнется с большого парада, потом ожидаются акробаты, львы, клоуны…

– И заклинатели змей, – добавил я. – Я видел их, когда ехал сюда. Скажите ему, что это будет выглядеть грандиозно.

Кумали перевела. Ребенок рассмеялся и начал о чем-то спорить с матерью. Она объяснила:

– Сын спросил, не хотите ли вы пойти с нами, но я сказала, что у вас важная встреча в этот день и вы будете заняты.

Я поймал ее взгляд в зеркале.

– Да черт с ней, с этой встречей! Я с удовольствием составлю вам компанию.

Лейла заговорила с ним по-турецки, затем велела повернуть налево и остановиться через двадцать ярдов. Мы подъехали к скромному домику с садовыми гномами вдоль главной дорожки, детской горкой и маленьким квадратиком травы. Напротив находился склад концерна «Кока-Кола». Моторы двух больших грузовиков ревели так громко, что я не смог как следует попрощаться с мальчуганом. Мать вывела его из машины, и они прошли через ворота к дому.

Дверь открыла женщина лет тридцати, темноволосая и очень полная. Она поцеловала мальчика в голову. Пока мать разговаривала с няней, я размышлял о странном поведении детектива Кумали в парке. Само собой напрашивалось объяснение, что причиной этому был синдром Дауна, которым страдал мальчик, и что мать инстинктивно пыталась оградить его от общения с посторонними. Но дело, наверное, было не только в этом: ведь Кумали и ее сын вполне комфортно ощущали себя на детской площадке. Нет, я чувствовал: здесь было что-то совсем другое. Но в чем разгадка, не имел ни малейшего представления. Мать с ребенком гуляют в парке. И что же в этом такого?

Когда Кумали возвращалась к машине, ее сын, стоя в дверном проеме, поднял руку, прощаясь со мной. Хотя я и сидел за рулем, но сумел все же достаточно ловко поклониться. Лицо ребенка просияло. Он отвесил мне два поклона в ответ.

Кумали села на заднее сиденье, а я еще мгновение наблюдал за ее сыном. Это был замечательный малыш, но, как ни горько в этом признаться, я был не в силах чем-то ему помочь.

Включив сцепление, я направился в сторону Французского дома.

Глава 24

Коллеги Кумали уже приехали, высокие ворота были раскрыты. Проехав по длинной подъездной аллее, мы обнаружили трех человек в штатском, которые ждали нас у своих машин. Они курили, разговаривали по мобильным телефонам.

Двое из них выглядели как обычные сыщики. У третьего на лице было написано, что он продажный малый. Лет сорока пяти, высокий и грузный, – этакий вульгарный тип с пальцами толщиной с сосиску, в превосходном дорогом костюме. Кумали представила его, но будь я проклят, если разобрал его имя. Чтобы не ошибиться, я решил называть его просто «офицером».

Когда копы позвонили в дверной колокольчик, в моем кармане завибрировал мобильник, уже в четвертый раз после того, как я нашел Кумали в парке. Я вновь решил не отвечать на звонок. Хоть я и надеялся, что это был кто-то из галереи Уффици, сейчас мне не хотелось вдаваться в объяснения. Мне нужно было много времени, чтобы познакомить присутствующих со своей идеей. Думаю, ничего более странного им в жизни слышать не приходилось.

На звонок никто не ответил, и Кумали открыла дверь своим ключом доступа. Внутри, как обычно, было темно, и я провел их через столовую в библиотеку, хотя и не бывал в этой части здания. Единственным, что изменилось с предыдущего вечера, были опущенные шторы. Очевидно, после того как я ушел, Камерон оставалась какое-то время в этой комнате, хранившей память о ее покойном муже. А может быть, звук закрываемой двери мне вовсе не почудился и тот, кто находился в доме, кроме вдовы, зашел в библиотеку и провел здесь остаток вечера.

Я поднял шторы, впустив в комнату свет, и повернулся к четырем турецким копам:

– Детектив Кумали уже поставлена в известность: я не верю, что Додж был один в ночь убийства. Думаю, в библиотеке находился гость, человек, которого он знал.

– И как же он, по-вашему, оказался на территории поместья? – весьма агрессивно поинтересовался коп, которого я окрестил Офицером. Что ж, весьма типичное поведение.

Не желая тратить время на бессмысленные препирательства, я сам перешел в наступление:

– Вообразите на минутку, что посетитель сумел обмануть систему наблюдения, ну, скажем, знал место, которое не охватывают камеры, или нашел способ перебраться через стену. Да что угодно, это не так важно.

– Ладно, не тяните кота за хвост, излагайте побыстрее, – сказал один из сыщиков.

Я его проигнорировал.

– Свет выключен, шторы раздвинуты – об этом говорится в протоколе осмотра места происшествия. – Я указал на кожаное кресло. – Они здесь вдвоем: гость стоит, Додж сидит рядом. У него наркотический загул, и он не собирается никуда идти. Но у посетителя есть план: выманить Доджа к бельведеру и сбросить его с утеса.

– И что же такое гость сказал ему, чтобы добиться этого?

– Не знаю, – ответил я.

– Да что вы вообще знаете?

– Можно с уверенностью утверждать, что, когда эти двое беседовали, начался фейерверк. Над мысом взорвалась белая звезда. Все говорят, что она была огромной.

– Да, ее можно было увидеть даже из Стамбула, – заметил один из сыщиков.

Я вежливо улыбнулся: до Стамбула отсюда пять сотен миль. И продолжил:

– Но об одном убийца не подумал. О природе фейерверков.

Копы переглянулись: о чем разглагольствует этот идиот из ФБР? Фейерверки, они и есть фейерверки.

Мне удалось наконец завладеть вниманием аудитории.

– Для того чтобы их было видно в Стамбуле, они должны содержать измельченный магний. Это обычный компонент больших фейерверков: благодаря данному веществу удается достичь такой яркости, что на мгновение ночь превращается в день. Именно поэтому фотографы былых времен использовали магниевые лампы-вспышки.

– Послушайте, фейерверки, магний – к чему вы клоните? – раздраженно спросила Кумали, явно выражая общее мнение.

– Это значит, что мы имеем вспышку и объект для съемки – Доджа и его гостя, – пояснил я. – Осталось только найти пленку. – Я показал на два больших зеркала рядом с камином. – Зеркало представляет собой стекло, задняя часть которого покрыта азотнокислым серебром. Именно его когда-то использовали при съемке фильмов, это просто другое название кинопленки.

Все молчали, пытаясь осознать сказанное.

– У нас есть все необходимое, – продолжал я. – Вспышка. Объект для съемки. Пленка. Полагаю, мы имеем фотографию человека, который находился в этой комнате. Она должна быть запечатлена на обратной стороне зеркал.

Копы продолжали молчать, с недоверием взирая на меня. Я не мог обвинить их в тупости, понимая: то, что я сказал, звучит достаточно дико.

Первой пришла в себя Кумали.

– Позвольте уточнить: вы полагаете, что сможете «проявить» зеркала? – спросила она.

– Да.

– Где же? В ближайшем павильоне «Фото за час»?

Я улыбнулся, но, прежде чем успел ответить, в разговор вмешался Офицер.

– Это смешно: фотографии на обратной стороне зеркал, – презрительно фыркнул он. – Мы зря тратим время.

И подал знак остальным, что пора уходить. Возможно, ему надо было разыскивать каких-то преступников. Тут уж я не сумел сдержаться и набросился на него. Всегда терпеть не мог продажных чиновников.

– Почему вы думаете, что это смешно? Потому что раньше никто никогда такого не делал? Да будет вам известно: ФБР располагает лучшей криминалистической лабораторией в мире! Вы меня слышите? Самой лучшей! Мы привыкли быть первопроходцами! Откуда вам знать, что смешно, а что нет?

Искра гнева, вспыхнувшая в его маленьких глазках, равно как и поджатые губы, красноречиво свидетельствовали: я приобрел врага до конца жизни. Впрочем, меня это не заботило. Но тут снова зазвонил мобильник. Взглянув на экран, я увидел, что номер был итальянский.

– Это из галереи Уффици во Флоренции, – сказал я копам. – Буду просить их помочь воссоздать изображение.

Один из сыщиков – очевидно, это был старший группы – покачал головой:

– Нет, здесь ни итальяшки, ни кто-либо другой не помогут. Зеркала останутся на месте. Вы пытаетесь, как это у вас говорят, ухватиться за соломинку.

– Ладно. Я не буду делать формальный запрос от имени ФБР, чтобы эти зеркала были отправлены на криминологическую экспертизу. Если вы отказываетесь от нее, я хотел бы получить от вас письменное обоснование этого, чтобы направить копии документа в Белый дом и высокопоставленным чиновникам в Анкаре.

Последовало молчание. Вновь зазвонил телефон, но я даже не стал доставать его. Некоторое время мы все стояли, не произнося ни слова. Потом старший группы пожал плечами.

– Забирайте эти чертовы зеркала, если хотите, – сердито сказал он. – Если вам не жалко тратить на них время.

– Спасибо, – ответил я. – С кем я должен связаться, чтобы мне разрешили их взять?

Офицер рассмеялся:

– Понятия не имею. Обратитесь в лабораторию ФБР. Они все знают и наверняка вам помогут.

И оба сыщика растянули рты в ухмылках. Кумали явно смущало поведение коллег, но, когда старший группы подал знак выходить на террасу, она молча повиновалась.

Они закурили. Пересекая лужайку, копы наслаждались видом и наверняка отпускали язвительные замечания в мой адрес. Тем временем я позвонил в галерею Уффици. Кто-то предупредил директора мастерской о моем запросе. Именно ему, ведущему в мире эксперту по реставрации произведений искусства, я объяснил, что мне нужно.

Отсмеявшись, директор мастерской заставил меня повторить свою просьбу еще раз. Задав дюжину вопросов, он наконец согласился, скорее всего, потому, что его заинтересовала поставленная перед ним сложная задача. Однако эксперт дал мне понять: надежды, что этот план сработает, практически нет.

– Полагаю, дело срочное? – спросил он.

– Конечно, – ответил я. – У вас все? Тогда я пришлю вам зеркала по возможности быстро.

Как только связь с ним прервалась, я позвонил еще в одно место, в другую часть света, где мне также обещали помочь.

Глава 25

Управляющий моим отелем приехал во Французский дом с двумя потрепанными грузовичками и восемью грузчиками, по виду типичными бездельниками. Однако вскоре я убедился в том, как обманчива внешность: оказалось, это прекрасные люди, самые трудолюбивые из всех, кого я только встречал.

Будучи друзьями управляющего, они явились ему на помощь по первому зову. Встретив грузчиков у дома, я сказал, что заплачэ, но они дружно отказались от денег.

– Эти мужчины говорят, что деньги сегодня не дадут им горячей любви, – попытался переводить управляющий. Чем дольше он говорил, тем больше мне казалось, что я слушаю онлайновую переводческую программу. – Им вполне достаточно хватит и большого имения, которое они имеют шанс посмотреть и увидеть.

Оказалось, что ни один из грузчиков не бывал за высокими воротами (как, впрочем, и почти все остальные жители Бодрума), поэтому они с готовностью откликнулись на просьбу управляющего. Когда я вел всю компанию вокруг дома к задней террасе, мы повстречали Кумали с коллегами. Копы покидали поместье. Возникло некоторое замешательство, когда две эти группы людей столкнулись, но управляющий, а за ним и его рабочие отступили в сторону, давая дорогу полицейским.

С того места, где я стоял, мне хорошо было видно лицо управляющего. Выражение презрения на нем, когда мимо проходил Офицер, было почти осязаемым. Управляющий заметил, что я смотрю на него, и улыбнулся. Когда полицейские оказались вне пределов слышимости, он подошел ко мне и сказал:

– Знаете, как мы зовем этого человека? Губка Боб.

Все рабочие дружно закивали.

– Губка Боб? – удивился я. – В честь персонажа знаменитого мультсериала?

Управляющий кивнул, мимически изобразив всасывание.

– А, – сообразил я, – вот в каком смысле губка. – И потер большой палец об указательный – международное обозначение взятки.

Мужчины рассмеялись, а один из них плюнул на землю. В этот момент мы поняли друг друга без лишних слов.

Когда мы повернули за угол дома, я дал им минуту полюбоваться открывшимся видом, а потом провел через застекленную створчатую дверь в библиотеку. Двое мужчин были плотниками. Пока они обсуждали, как лучше сколотить тару для упаковки зеркал, остальные вернулись к грузовикам за лестницами и инструментами.

Я же прошел на лужайку и стал названивать в «Федекс», чтобы они как можно быстрее организовали транспортировку зеркал самолетом из Бодрума во Флоренцию. Я ждал ответного звонка из отдела по работе с клиентами, когда управляющий поспешно приблизился ко мне. Он выглядел явно расстроенным и хотел, чтобы я немедленно прошел с ним в дом. В первую минуту я даже подумал, что они уронили одно из зеркал, но сообразил, что тогда я услышал бы звук бьющегося стекла, и отбросил это предположение.

Забыв на время о «Федексе», я прошел за управляющим на террасу и дальше в библиотеку. В дверях я остановился. Мужчины, сбившись в кучку, молча смотрели на меня. Они сняли оба зеркала, и теперь я воззрился на отделанные камнем стены, где они раньше висели.

Помнится, впервые увидев зеркала, я подумал, что они неуместны в библиотеке, но отнес это на счет чьей-то эксцентричности. Однако дело было совсем в другом: зеркала использовались, чтобы закрыть две большие свастики, вырезанные в камне. Они были прекрасно выполнены и увенчаны имперскими орлами Третьего рейха. Я не отрывал от них взгляда. Ребенком я видел изображение свастики в кабинете коменданта лагеря Натцвайлер-Штрутхоф, и теперь на какое-то ужасное мгновение перед моим взором вновь предстала женщина с ребенком на руках и еще двумя, цепляющимися за ее юбку.

Я подошел к этим отвратительным символам, на которые со стыдом взирали управляющий и его друзья. Во время Второй мировой войны Турция сохраняла нейтралитет, но, разумеется, все они знали, что означают эти изображения, и, похоже, были глубоко оскорблены тем, что обнаружили их в своем городе.

Протянув руку, я непроизвольно коснулся пальцами выбитых стамеской отметин. На руке остался густой слой пыли: зеркала были повешены много лет назад.

Я повернулся к туркам:

– Почему этот дом называется Французским?

Глава 26

Как выяснилось, особняк был построен, когда закончилась война, и первоначально имел совсем другое название – La Salle d’Attente, Зал ожидания. Ожидания чего? Я терялся в догадках.

Мы сидели с управляющим и его командой на ступеньках, ведущих с террасы вниз, на лужайку. Перед нами расстилалось Эгейское море, теплый ветерок шуршал в листьях пальм. Мужчины, захватившие с собой обед, настояли, чтобы я разделил с ними трапезу, состоявшую из оливок, сыра и поджаренного хлеба. Я с удовольствием поел, но пить отказался. Только когда я показал им свой фэбээровский значок и объяснил, что мне это строго-настрого запрещено, удалось избежать вина и ракии, которые сопровождали каждый проглоченный кусок. Я был благодарен туркам за то, что они сняли зеркала еще до обеда.

Надо сказать, что разговор у нас за трапезой получился довольно странный, и причиной тому было вовсе не спиртное. У каждого из мужчин, включая управляющего, имелась собственная версия истории этого дома. Никто из них не был настолько стар, чтобы помнить, как его возводили, поэтому они полагались на байки, передаваемые из уст в уста их бабушками и дедушками.

Единственное, на чем сошлись все: дом был выстроен какой-то немецкой женщиной, насколько я понял, в 1946 году, через год после окончания Второй мировой войны. Германия, потерявшая семь миллионов жизней, лежала в руинах. Легенда гласила, что родные этой немки перевели свои средства в Швейцарию еще до начала войны, поэтому она не лишилась своего состояния. Возможно, это соответствовало действительности: некоторые граждане Германии так и поступили – вы можете спросить об этом служащих банка «Ришлу».

Все рассказчики были единодушны и в том, что женщина прилетела на самолете, севшем на старую, поросшую травой взлетно-посадочную полосу в аэропорту Милас. Ближе к обеду ее привезли в автомобиле на место будущего строительства. Проинспектировав его, она через пару часов улетела обратно.

В те времена дороги практически отсутствовали, поэтому инженеров и рабочих привозили на баржах. Тем же путем доставлялись строительные материалы. Сухопарые мужчины, все сплошь немцы, построили себе скромное жилье для ночлега, соорудили полевую кухню. По каким-то одним им известным причинам они старались не иметь никаких дел с сельскими жителями.

Через два года дом был готов. Рабочие снесли свои бараки, посадили деревья и уехали. Все, что осталось от их пребывания, – название маленькой бухты у основания утеса, в которую можно было попасть только водным путем. Именно там они причаливали свои баржи и купались каждый вечер.

– Этот песчаный участок, – сообщил управляющий, – жители Бодрума называли…

– Немецким пляжем, – подсказал я.

Рассказчики поведали мне, что, несмотря на все затраченные усилия и расходы, никто не жил на этой вилле, по крайней мере постоянно. Сначала там по вечерам изредка загорался свет, а через неделю дом вновь погружался во тьму. По общему мнению, сюда приезжали проводить отпуск, но густая растительность и стена, огораживающая приватную территорию, не давали возможности хотя бы мельком увидеть людей, для которых Зал ожидания был временным пристанищем.

«Какое странное название – Зал ожидания», – подумал я.

И поинтересовался:

– А почему у этого особняка сменилось название?

Управляющий рассмеялся и ответил, не сочтя нужным консультироваться со своими друзьями:

– По вполне очевидной причине. La Salle d’Attente – чересчур сложное название, чтобы рыбаки могли свободно его выговорить. Они знали, из какого языка оно пришло, поэтому называли особняк Французским домом. С годами это название прижилось и вошло в обиход. – И он продолжил свое повествование.

Я узнал, что постепенно растительность вокруг дома становилась все гуще, а сама вилла, казалось, погрузилась в долгую спячку. На протяжении многих лет ее никто не посещал.

Однако с развитием туризма на побережье многое изменилось, сначала этот процесс шел медленно, потом начал набирать обороты. В гавани появились пристани для яхт, на мысе были выстроены красивые виллы. И вот, приблизительно лет восемь назад, появился незнакомый человек и отпер дом. Через несколько недель прибыли заморские специалисты и начали модернизацию особняка, установив, в частности, современную систему безопасности. Двадцать первый век пришел наконец во Французский дом.

За несколько месяцев до начала нынешнего летнего сезона местному риелтору позвонили и сказали, что пора возмещать расходы на содержание особняка: в сезон отпусков его можно будет сдать за двести тысяч долларов США в неделю.

Все местные жители смеялись и пожимали плечами, когда узнали об этой невероятной сумме.

– А кто она, эта женщина, выстроившая дом? – прервал я наступившее молчание. Из головы у меня не выходили изображения свастики.

Увы, никто не знал ее имени, это так и осталось тайной. Ни один человек вообще ничего не мог сообщить о первой владелице особняка.

Управляющий, взглянув на часы, сказал, что пора заканчивать погрузку зеркал, иначе их не успеют доставить в аэропорт. Рабочие закупорили бутылки, встали и направились к террасе.

Я пошел в сад. Остановившись на полпути, оглянулся на дом. Конечно, он выглядел зловеще, мое первое впечатление, когда я увидел его с подъездной аллеи, оказалось верным. Этот особняк явно был выстроен для уединения. Но почему его назвали Залом ожидания? И что за люди приезжали и жили в нем короткое время? Кем они были?

Не знаю, почему я подумал об этом. Может быть, такие мысли были навеяны волнением моря или грузовым кораблем, показавшимся на горизонте. Так или иначе, я научился доверять своей интуиции. Корабль. Именно его появления все они ждали.

Управляющий помахал рукой с террасы, чтобы привлечь мое внимание.

– Погрузка зеркал в машину закончена, – сообщил он. – Нам нужна теперь только ваша персона.

Улыбнувшись, я присоединился к конвою, направлявшемуся в аэропорт Милас.

Глава 27

Я прилетел во Флоренцию в конце дня. На небе не было ни облачка. Великий город эпохи Возрождения раскинулся передо мной во всей своей завораживающей красоте. Я находился в кабине самолета компании «Федекс», который прибыл из Стамбула в аэропорт Милас, изменив свой курс специально для того, чтобы забрать два больших деревянных ящика, в знак особой любезности по отношению к ФБР.

Пилоты – пара ковбоев: один из Англии, второй из Австралии – пригласили меня занять свободное место в своей кабине. Если бы я знал, что они на протяжении всего полета будут спорить о крикете, я бы отклонил их приглашение.

На стоянку самолетов подъехал грузовик из галереи Уффици, и ящики с зеркалами перешли от двух ковбоев к трем музейным кладовщикам. Груз за считаные минуты был перемещен подъемным краном из недр самолета в машину.

Как, наверное, и каждый город на земле, Флоренция сама по себе является произведением искусства, но мне не доставило большой радости видеть ее снова. Последний раз я бродил по улицам Флоренции вместе с Биллом, и меня вновь охватило запоздалое раскаяние из-за того, как несправедливо я относился тогда к своему приемному отцу.

Грузовик въехал в город, когда уже смеркалось. Двигаясь по узким улочкам, мало изменившимся за последние пять веков, он в конце концов остановился у огромных дубовых дверей, которые я смутно помнил. Мастерские, занимавшие отдельный участок территории музея, представляли собой ряд старых подвалов и складов с каменными стенами толщиной шесть футов: некогда они служили хранилищами запасов зерна и вин семейства Медичи.

Видеокамеры держали под наблюдением каждый дюйм улицы. Дубовые двери наконец открылись, и грузовик въехал в просторную зону обеспечения безопасности. Я вылез из кабины и рассматривал высокотехнологичные пульты управления, группы вооруженных охранников, стойки с мониторами, системы охранного видеонаблюдения и массивные стальные двери, преграждавшие вход в другую часть здания. Это место мало напоминало то, которое я посетил много лет назад. Однако удивляться не приходилось: в начале девяностых террористы взорвали в галерее Уффици бомбу и администрация музея не могла больше рисковать.

Подошли два охранника и сняли ручным сканером отпечатки пальцев у кладовщиков и шофера. Хотя эти люди знали друг друга долгие годы, охранникам пришлось ждать, пока центральная база данных не подтвердит личность проверяемых, чтобы можно было открыть стальные двери. Когда грузовик с зеркалами исчез внутри, появился мужчина в костюме, который распорядился, чтобы меня сфотографировали на пропуск, выдаваемый службой безопасности. Мужчина сказал, что директор со своими сотрудниками ждут меня.

Приколов пропуск к моему пиджаку, охранник стянул ремешком вокруг моей лодыжки волочащийся по полу медный провод, чтобы через него заземлялось все статическое электричество с моей одежды и обуви. Эта мера предосторожности предотвращала риск искрения. Больше всего, если не считать ограбления и террористических актов, в мастерской опасались даже самой малой вспышки, способной воспламенить летучие химикалии, используемые для реставрации.

Галерея Уффици специализировалась на восстановлении больших полотен и фресок, и, хотя со времени моего предыдущего визита многое изменилось, директор сказал мне по телефону, что у них сохранились огромные фотографические пластины и ванны для химикалий. Именно это очень скоро определит дальнейшие перспективы моей миссии.

Мужчина в костюме провел меня к лифту, мы спустились на шесть этажей вниз, и я оказался в помещении, напоминавшем конференц-зал: четыре стены из матового стекла, длинный стол, по одну сторону которого перед компьютерными мониторами, подсоединенными ко множеству жестких дисков, сидели два технических специалиста.

Три женщины и полдюжины мужчин встали со своих мест, приветствуя меня. Один из них, назвавшись директором мастерской, протянул мне руку. Он показался мне на удивление молодым, но его длинные волосы были совершенно седыми. По-видимому, сказывался постоянный стресс из-за риска повредить бесценные произведения искусства. Он сообщил, что через несколько часов после нашего первого разговора люди, собравшиеся здесь, разработали стратегию снятия изображения с зеркал. Такая попытка может быть сделана, но надежды на успех очень мало.

– Впрочем, – добавил он с улыбкой, – иногда даже реставраторы произведений искусства способны творить чудеса. Вы готовы?

Я кивнул, и он щелкнул выключателем. Четыре стены – как я полагал, сделанные из матового стекла – оказались совершенно прозрачными. На самом деле это было так называемое жидкокристаллическое, или умное, стекло, в котором электрический ток перегруппировал молекулы, сделав его прозрачным.

Мы стояли внутри подвешенного в воздухе стеклянного куба, глядя вниз на удивительное помещение: большое, как футбольное поле, почти шестидесяти футов в высоту, снабженное белым сводчатым куполом и очень древнее. Внутри его находились казавшиеся маленькими в этом обширном пространстве гидравлические лифты для монументальных статуй, портальные краны для подъема и спуска картин, написанных масляными красками, ванны для обезжиривания и очистки, достаточно вместительные даже для обелиска, паровая баня для удаления с мрамора и камня векового налета глубоко въевшейся грязи. Бесшумно двигались работающие от аккумулятора вильчатые погрузчики, небольшие мобильные краны, сновали туда-сюда десятки смотрителей и реставраторов в белых медицинских халатах. Да, эта мастерская производила сильное впечатление – лично я видел нечто подобное лишь в НАСА.

Почти прямо подо мной очищали от загрязнения картину Тициана, а рядом группа реставраторов трудилась над бронзовыми дверями работы Бернини, которые я когда-то видел в Ватикане. Но особенно меня заинтересовали несколько панелей, соединенные между собой без швов и прикрепленные к одной из стен. Изготовленные из огромных фотографических пластинок, которые используются при реставрации, эти панели были помещены сюда то ли чтобы пробуждать вдохновение, то ли в качестве напоминания о великой миссии реставрационной мастерской.

На этих панелях имелось изображение «Тайной вечери» Леонардо да Винчи: в натуральную величину и столь живое, словно фреска была создана вчера. На мгновение мне вдруг показалось, будто я каким-то чудом перенесся на пять столетий назад и оказался в Санта-Марии делле Грацие, главной церкви доминиканского монастыря в Милане, и одним из первых в мире увидел шедевр великого Леонардо.

Директор мастерской, надев беспроводные наушники, кивнул на две позолоченные рамы, стоящие у стены. Зеркала были извлечены из них и сейчас свисали с крюка мостового крана. Мы наблюдали, как он опустил их в резервуар с синей жидкостью – растворителем, который, как надеялись, отделит от стекла фотопленку, не повредив ее. Если не удастся этого сделать или если азотнокислое серебро разрушится, мы все можем расходиться по домам.

Почти мгновенно большой шатер опустился на резервуар, затемнив его.

– Если получится отделить нитрат серебра, его надо будет обработать, как негатив пленки. Он не должен подвергаться воздействию света, – пояснил директор.

Меня мучили сомнения. Есть ли надежда на успех? Да, в Уффици была отреставрирована мраморная пьета Микеланджело «Оплакивание Христа», после того как некий безумный австралиец повредил ее молотком. Но даже эти люди не верили, что можно добыть изображение из старых зеркал.

Директор прижал головной телефон к уху, мгновение слушал, а затем повернулся к остальным:

– Сработало! Им удалось отделить пленку неповрежденной.

Реставраторы радостно заулыбались и начали аплодировать, а директор сказал мне:

– Они обернут пленку листом замороженного желатина, чтобы ее закрепить, а потом перенесут в темную комнату для обработки.

Через пару минут люди в белых халатах выкатили из-под шатра большую тележку и втолкнули ее в грузовой лифт со стеклянными стенами. Я видел, как два зеркала, обернутые фольгой, поехали вверх.

Лифт остановился у кубической формы помещения, нависающего над сводчатым пространством, которое, как я догадался, и было темной комнатой.

– Это, возможно, займет какое-то время, – пояснил директор мастерской, – но после того, как «проявят» пленку, техники смогут сказать, запечатлелось ли на ней какое-нибудь изображение.

Глава 28

Я сидел в столовой для персонала галереи Уффици с командой реставраторов, попивая кофе эспрессо, когда зазвонил мобильник директора.

Выслушав то, что ему говорили, директор повернулся ко мне и сказал громко, чтобы все могли слышать:

– На пленке что-то есть.

Мы пробежали по белым тихим коридорам, миновали группу ошеломленных богатых дарителей, которым устроили особую экскурсию по музею, заскочили в лифт и поднялись в конференц-зал.

Через его стеклянные стены мы увидели техников, сгрудившихся вокруг большого компьютерного монитора. Один из них сидел за клавиатурой, подключая поочередно жесткие диски.

Директор мастерской все время давал мне необходимые пояснения:

– То, что техники обнаружили на пленке из азотнокислого серебра, необходимо оцифровать и поместить на диск. Именно этим они сейчас занимаются.

Мы вбежали внутрь. Изображение двух человек, стоящих в комнате, – единственное, что мне было нужно. Если удастся установить личность визитера, будет вообще замечательно.

На экране я ничего не увидел. Впрочем, не совсем так: были какие-то тени, пятна, как если бы мы смотрели на пруд в безлунную ночь. По-видимому, директор заметил разочарование на моем лице.

– Не впадайте в панику, еще не все готово, – сказал он. – Наши специалисты используют программное обеспечение, чтобы сделать изображение более четким, пытаются добавить отсутствующие микроскопические точки, взяв их из соседних фрагментов. Тот же самый метод мы применяем, имея дело с поврежденными фресками.

Но меня действительно охватила паника; думаю, это случилось бы и с директором, если бы он знал, как много поставлено на карту. Молодой человек, сидевший за клавиатурой, посылал команды одну за другой. Лицо компьютерщика, белое как стена, выражало крайнюю степень напряжения, почти религиозную сосредоточенность. Было ясно, что он не сдался, и это действовало успокаивающе.

Медленно, сначала почти незаметно, но по мере того, как ускорялось вращение жестких дисков, все отчетливее проступали из темного океана какие-то очертания. По предупреждающим желтым сигналам, которые мигали на контроллерах, я понял, что система работает почти на пределе своих возможностей, но техники явно не собирались отступать. Я видел часть комнаты так, как если бы смотрел со стороны пруда с темной водой: фрагменты люстры, очертания окон, боковую сторону камина. Это определенно была библиотека Французского дома, La Salle d’Attente, – да как его ни назови, это, в конце концов, не важно. Я с трудом верил своим глазам.

– Кажется, есть изображение человека, – объявил бледный техник, не переставая щелкать клавишами.

Он показал на участок, который я про себя именовал «вода в пруду»: более темный, чем остальные, но с какими-то смутными очертаниями. Техник выделил его электронной сеткой, добавив максимум света и пикселей, и вот на экране появилось кожаное кресло. Оно было отчетливо видно!

Мои ладони вспотели, несмотря на бесперебойно работающие кондиционеры. Я уже мог различить неясные очертания головы, сгиб руки, кусочек шеи сидящего в кресле человека. Почти наверняка это был Додж. Техники не прекращали своих усилий, сигналы тревоги неистовствовали; темная вода, окружающая кресло, приобрела более четкие формы.

Додж был в комнате один.

Тем не менее директор и вся его команда повернулись ко мне, не скрывая ликования. Послышались радостные возгласы. План, который они продумали и осуществили, оказался успешным: им удалось получить изображение из неслыханной, невероятной среды. Без сомнения, это было выдающимся достижением. Но, увы, мне они ничем не помогли, и это тоже было совершенно ясно.

– Что-то не так? – удивился директор, увидев, какое выражение появилось на моем лице.

– Я знал, что в кресле сидел человек. Но мне были нужны двое. А как насчет второго зеркала? Мы смогли бы взглянуть на комнату под другим углом.

Все посмотрели на монитор: бледный парень и его коллега успели вывести на экран второе изображение. Даже полный профан в компьютерной графике без труда мог понять: оно было гораздо более размытым, океан черноты глубже, освещенность слабая. Как будто мы смотрели из-под воды.

Техники задвигались быстрее. Темное пятно исчезло, парень, сидевший за клавиатурой, вновь извлек из небытия отдельные фрагменты библиотеки. Появились части кресла и стола, но их очертания были гораздо менее отчетливыми, чем раньше. Предупредительные огни мигали желтым, на нескольких контроллерах зажегся красный свет. Мои надежды почти угасли.

Техники тоже впали в уныние, глядя на то, как усилилось мигание лампочек предупредительных сигналов. Никакого реального улучшения качества изображения добиться не удавалось.

Итак, запас везения исчерпан, подумал я, ощущая на себе взгляды директора и его сотрудников, которые знали, что я разочарован, и терялись в догадках, как я перенесу этот удар судьбы.

Все огни стали красными: я понял, что техники достигли пределов своих возможностей и прекратили попытки как-то улучшить картинку. Библиотека осталась на экране в наполовину сформированном виде, как безмолвное напоминание о неудаче. Бледный техник наклонился к монитору и, указав на один из темных участков, сказал что-то по-итальянски. Директор и реставраторы внимательно разглядывали это место, но, похоже, никто ничего не увидел.

Техник, не слишком уверенный в своей правоте, выделил этот участок сеткой. Игнорируя красные огни, он дал изображение крупным планом и, манипулируя с пикселями, сделал еще одну попытку извлечь из него истину.

Ничего.

Подошел его коллега и задал какую-то команду. Участок, выделенный сеткой, преобразился: черное стало белым, словно перед нами возник негатив. Внезапно мы все увидели нечто: вертикальное очертание, словно вошедшее в кадр извне. Оба компьютерщика работали быстро, на пределе оперативных возможностей программного обеспечения и жестких дисков. То и дело на экране появлялись предупреждения, но техники тут же отменяли их. Красные огни больше не вспыхивали.

Парни продолжали свои попытки, но им не удавалось добиться никакого существенного улучшения. Возникшие контуры дразнили нас, но и только. Тогда они вернули изображение из негатива в прежний вид, убрав сетку и крупный план.

И фигура все-таки появилась! Нечеткое, призрачное очертание превратилось в человека, стоящего у камина. Невозможно было даже различить, мужчина это или женщина, что, впрочем, не столь уж и важно. Главное другое: в комнате определенно находились двое.

Директор и его команда мгновение смотрели на экран, а потом заметно повеселели. Оба техника вскочили со своих мест и принялись обниматься с коллегами.

Я улыбнулся и зааплодировал. Эти люди не знали и никогда не узнают, что благодаря их усилиям следопыт вернулся в дело и снова вышел на тропу.

Глава 29

Я распахнул дубовые двери в ночь, такую ясную и бодрящую, что старая булыжная мостовая и фасады времен эпохи Возрождения показались мне живыми, как пейзаж в какой-то странной видеоигре. О том, что я нахожусь в реальном мире, напоминали лишь толпы людей на улицах. Такси нигде не было видно.

Мне нужно было сделать два телефонных звонка. Ожидая, когда ответят на первый из них, я миновал внешние камеры наблюдения у реставрационной мастерской и вышел на широкую улицу.

Лейла Кумали взяла трубку, и я без лишних предисловий сказал ей, что располагаю фотографией, на которой запечатлен неизвестный, находившийся в библиотеке вместе с Доджем за шесть минут до того, как его убили. Кумали ответила мне ошеломленным молчанием.

Я рассказал ей, что директор реставрационной мастерской галереи Уффици готовит полный отчет, который пошлет ей вместе с копией фотографии.

– Я сообщу об этом своим коллегам, – наконец произнесла женщина-коп, явно разочарованная своим поражением. Губка Боб и его дружки, наверное, не слишком-то обрадуются этой новости. – Похоже, у нас нет иного выбора, кроме как сегодня же начать расследование убийства.

– Очень хорошо, – сказал я.

– Как вы догадались, что Додж был не один? – спросила она, не сумев скрыть нотку былого пренебрежения.

– Из-за наркотиков и бинокля. Его не берут с собой, когда идут любоваться фейерверками.

– Зачем же ему понадобился бинокль?

– Попробуйте воспроизвести ситуацию шаг за шагом. Очевидно, некто знал, как незаметно проникнуть на территорию поместья, – начал объяснять я, все еще высматривая такси. – Он вошел в дом и обнаружил Доджа в библиотеке. Это был его друг или знакомый: если бы хозяин не знал этого человека, он поднял бы тревогу. Я почти уверен, что гость наплел ему небылиц о каком-то бедствии. Во всяком случае, он рассказал Доджу нечто, сильно его взволновавшее. Что-то ужасное, вырвавшее беднягу из головокружительного наркотического опьянения, но одновременно сломавшее его бешеную волю к жизни.

– Что же убийца мог такого сказать? – нетерпеливо поинтересовалась Кумали.

– Перечитав показания знакомых потерпевшего, вы убедитесь, что многие из них утверждают, будто он безумно любил жену.

– Да, это так, – подтвердила Кумали.

– В тот вечер Камерон порхала по барам на своем «джет рейнджере». Думаю, визитер сообщил Доджу, что вертолет только что разбился в бухте.

Кумали молчала. Слышно было лишь, как она глубоко вздохнула.

– Додж безоговорочно поверил гостю, – продолжал я. – В имении есть посадочная площадка для вертолетов, и он ждал, что жена вот-вот вернется домой. Частично протрезвев от ужасной новости, Додж схватил бинокль, чтобы осмотреть бухту. Они выбежали на лужайку вместе с гостем. Додж смотрел не на фейерверки, а на воду внизу. Чем ближе к мысу, тем больше у него было шансов что-нибудь увидеть. Именно поэтому он выбрал место в четырех ярдах от бельведера. Листва там отсутствовала, и вид на залив был гораздо лучше. Единственным деревом было то, которое он задел, падая вниз.

Но что он мог там разглядеть? Ничего не увидев внизу, Додж или встал на ограждение, или перелез через него. Он поднес бинокль к глазам, и в этот момент его толкнули в спину. Все прошло как по маслу: когда вы проводили эксперименты с манекеном, он в точности имитировал падение человека.

Я замолчал: не было никакого смысла подробно рассказывать, как Додж летел с утеса и разбился о скалы. Здесь не могло быть никаких сомнений.

Кумали ничего не сказала, и в конце концов мне пришлось спросить:

– Вы меня слушаете?

– Да, – ответила она. – Я начну работать прямо сейчас. Составлю расширенный список всех, с кем потерпевший вступал в контакт. Как вы сами сказали, гостем был человек, которого он знал.

– Не принимайте в расчет Камерон и всех других, кто был в вертолете: они не могли оказаться в доме. Додж, как видно, полагал, что они борются за свою жизнь после падения вертолета в море. Убийцу надо искать среди его друзей.

Было еще одно обстоятельство, о котором я не упомянул. Некая деталь, которая меня по-настоящему разозлила. Можете назвать это своего рода подписью убийцы: я был уверен, что нитка из хлопчатобумажных брюк Доджа была оставлена на ограждении намеренно – чтобы копы сделали нужный злоумышленнику вывод.

Случай, когда преступник действовал именно таким образом, был описан в моей книге.

Глава 30

Когда мне наконец удалось поймать такси, я узнал плохие новости.

Закончив телефонный разговор с Кумали, я увидел свободную машину и ринулся в поток транспорта, чтобы поймать ее. Трудно поверить, что пешеход способен уцелеть среди этой орды итальянских водителей, но мне каким-то чудом удалось выбраться. Я попросил таксиста отвезти меня в аэропорт.

Нужно было как можно скорее возвращаться в Бодрум. Пристегнув потуже ремень безопасности – лучше бы это была полноценная сбруя, настолько беспечно вел машину шофер, – я позвонил Бену Брэдли.

Когда в трубке раздался голос Бена, я объяснил ему, что нахожусь во Флоренции.

– Мы продолжаем расследование, – заявил я, испытывая душевный подъем. – Доджа убили, сообщите об этом.

– Я два часа безуспешно пытался дозвониться до вас, – сказал Брэдли.

– Извините. В моем телефоне не было аккумулятора.

Он мог звонить только по одной причине – чтобы передать послание от Шептуна. Я знал, что ничего хорошего тот не сообщил.

Брэдли завел разговор об убийстве в «Истсайд инн», но я знал, что это только для камуфляжа. Потом он упомянул, что наши коллеги провели серию тестов, включая компьютерное моделирование, о чем мне следовало знать.

Бен не понимал смысла того, что говорил: на самом деле он передавал сообщение. Задавать ему вопросы было бесполезно. Единственное, что мне оставалось, – слушать с упавшим сердцем.

Он сказал, что у парней приближается важная дата – 30 сентября.

– Вы ведь знаете, какими бывают эти компьютерные психи, – продолжал он, словно читая текст заранее написанного сценария. – Их трудно загнать в определенные рамки. Говорят, что им надо дать еще две недели – на случай, если вдруг возникнут какие-то непредвиденные проблемы. Поэтому они называют вторую неделю октября.

На этом разговор завершился. Я еще долго сидел, погрузившись в раздумья. Из сообщения Бена я узнал, что Шептун приказал своей команде смоделировать, возможно на базе какой-то учебной военной игры, определенную ситуацию. Надо было выяснить, сколько времени потребуется гражданскому лицу, чтобы произвести большое количество вируса оспы, используя общедоступное оборудование. Имея такие исходные предпосылки, они высчитали, что это можно сделать к концу сентября, а потом для верности добавили еще пару недель.

Теперь у нас имелась приблизительная дата: время, события, надежды – все сходилось в одной точке. Допустим, это будет 12 октября, сказал я себе, День Колумба. Годовщина смерти моей родной матери.

Глава 31

Когда таможенники открыли потертую сумку Сарацина, они обнаружили там аккуратно сложенные слаксы, две белые рубашки к вечернему костюму, стетоскоп с термометром, экземпляр Корана и английский журнал – но отнюдь не «Экономист» или «Бритиш медикал джорнал». Издание это носило выразительное название «Большие сиськи», и почти на каждой странице красовалась голая девица с огромной грудью.

Двое таможенников ничего не сказали друг другу, но обменялись выразительными взглядами: вот, мол, типичный мусульманин – внешне благочестивый, а внутри такой же кобель, как и все мужики.

Будь эти двое хоть немного более наблюдательными, они бы заметили, что Коран закрыт на молнию в отдельном кармашке ручной клади, чтобы изолировать священную книгу от той мерзости, рядом с которой его приходится перевозить. Сарацин купил этот журнал в аэропорту Бейрута – на случай, если немецкие иммиграционные власти подвергнут его допросу. Меньше всего он хотел при этом выглядеть как правоверный мусульманин: мир теперь стал таким, что при пересечении границы безопаснее было выглядеть лицемером, чем набожным человеком.

В данном случае, правда, в подобном журнале не было никакой необходимости. Сарацин прибыл в аэропорт Франкфурта-на-Майне, самый большой и оживленный в Европе, как и планировал, в разгар утренней суеты. Он знал из опыта, что при длинных очередях, когда работники иммиграционной службы устают от чрезмерной нагрузки, они проверяют въезжающих в страну гораздо менее внимательно.

Проведя час в очереди, Сарацин предстал перед молодым служащим в темно-коричневой униформе. Тот взглянул на фотографию в ливанском паспорте, а потом на человека, с улыбкой смотрящего на него: прекрасный костюм, коротко подстриженная бородка, красивое лицо. Врач, если верить заполненной им карточке прибывшего.

– Цель вашего визита? – спросил молодой человек сначала по-немецки, а когда увидел непонимающий взгляд доктора, то и по-английски.

– Медицинская конференция, – ответил Сарацин.

Помимо банковской деятельности, еще один важный бизнес во Франкфурте – организация масштабных съездов, конференций и торговых ярмарок. Все они проходят в специально построенном для этой цели выставочном центре под названием «Мессе Франкфурт». Саудовец выложил на стойку билеты и пропуск, купленные через Интернет. Служащий едва взглянул на них, но Сарацин давно понял, что именно мелкие детали, такие как журнал с красотками здесь или грязь под ногтями в Дамаске, где он выдавал себя за бродягу, превращают легенду в действительность.

Служащий взглянул на обратный билет, поместил паспорт под сканер и проверил его данные на мониторе компьютера. Конечно, все было чисто: документ был подлинный, а указанная в нем фамилия не фигурировала ни в каких черных списках.

– Как долго вы будете находиться в Германии?

– Две недели, может быть, немного дольше. Пока деньги не кончатся, – улыбнулся Сарацин.

Служащий хмыкнул и поставил в паспорт штамп, разрешающий пребывание в стране в течение трех месяцев. Даже члену организации «Аль-Каида», если тот предъявит безупречный паспорт, дадут визу на три месяца. Германия заинтересована в том, чтобы посетители выставочного центра «Мессе Франкфурт» задерживались подольше: потраченные ими деньги приносят казне доходы.

Конечно же, наш герой собирался провести здесь больше двух недель, но, если бы даже сотрудник иммиграционной службы ограничился этим сроком, Сарацин бы не слишком расстроился. Ему было прекрасно известно то, что знает любой нелегальный иммигрант в мире: порядок выдворения иностранцев в Европе еще более мягкий, чем пограничный контроль. Старайся избегать неприятностей, энергично берись за дело – и тогда ты сможешь оставаться в европейской стране столько, сколько тебе надо. Долговременная перспектива тоже радужная: каждые несколько лет нелегальным иммигрантам объявляют амнистию. Есть ли смысл вообще уезжать?

Сарацин взял свою сумку с багажной «карусели», стерпел пренебрежительные, ехидные взгляды таможенников и окунулся в хаос огромного аэропорта. Протиснувшись через входные двери на тротуар, он выбросил журнал с красотками и всеми обещанными ими соблазнами в урну, нашел стоянку рейсового автобуса и отправился в город, где и исчез в альтернативной вселенной исламской Европы.

Это очень странный мир. Я столкнулся с ним, когда жил на Европейском континенте. Разыскивая ключи к разгадке дел, изучая связи подозреваемых, я бродил по мрачным промышленным городам, посещал на их окраинах кварталы жилой застройки, так называемые спальные районы. Тому, кто сам не бывал в подобных местах, трудно поверить в происшедшие там изменения. Знаете, какое имя сейчас чаще всего дают в Бельгии новорожденным мальчикам? Мохаммед. Три миллиона турок-мусульман живут в одной только Германии. Почти десять процентов населения современной Франции – приверженцы ислама.

Как сказал один швейцарский писатель, «нам нужна была рабочая сила, а приехали живые люди». Никто не думал о том, что иммигранты привезут с собой мечети, Коран и огромные пласты своей культуры.

Из-за вовлеченности в эти процессы исламских благотворительных фондов и стремительного роста мусульманского населения во всех городах Европы вскоре появились существующие за счет денежных пожертвований аскетические общежития, где живут одни мужчины. Здесь благочестивые мусульмане могут переночевать и съесть разрешенные им халяльные продукты. Именно во франкфуртскую разновидность такой «конспиративной квартиры» и направился Сарацин в первый свой день пребывания в Европе. Его изумила та легкость, с которой он пересек границу.

На следующий день, скромно одетый в джинсы и обшарпанные рабочие башмаки, Сарацин поехал на главный железнодорожный вокзал Франкфурта, где приобрел в автомате билет, чтобы поместить свой багаж в запирающийся шкафчик для длительного хранения. Он начал отпускать бороду, чтобы ничем не отличаться от массы рабочих-мусульман. Затем Сарацин сел на поезд до Карлсруэ – города, расположенного неподалеку от национального заповедника Шварцвальд. Во время Второй мировой войны значительная часть этого города была разрушена в результате бомбардировок. Но в последующие десятилетия Карлсруэ был отстроен заново и стал крупным промышленным центром. Среди его заводов был и тот, которому предстояло сыграть важную роль в планах Сарацина.

Еще живя в Эль-Мине, он провел долгие часы в Интернете, чтобы найти мечеть с нужными ему географическими координатами. Теперь, сойдя с поезда, пришедшего из Франкфурта, он точно знал, куда идти. Отыскав Вильгельмштрассе и пройдя до середины улицы, он увидел на углу дом, где когда-то был магазин, по иронии судьбы принадлежавший еврейской семье, погибшей во время холокоста. Небольшой минарет красовался теперь на здании. Единственное, что отличало его от двенадцати сотен других исламских молельных центров в Германии, – оно находилось в пределах видимости от выбранного Сарацином завода, европейского филиала крупной американской корпорации.

Была пятница, и Сарацин попал в мечеть как раз к вечерней молитве. Когда она закончилась, имам, как того требовал обычай, подошел к незнакомцу и приветствовал его от имени религиозной общины. Сарацина пригласили выпить чаю с ее членами, и новичок неохотно, как показалось собравшимся, рассказал, что он беженец, жертва последней войны в Ливане.

Вполне правдоподобно выдавая себя за перемещенное лицо, которое хочет заново начать жизнь в Европе, он сказал, что отдал почти все, что имел, контрабандистам, чтобы те довезли его на лодке до Испании, а оттуда через свободную от границ Европу – на грузовике до Германии. Сарацин поднял глаза на своих единоверцев, и голос его дрогнул: он просто не в состоянии вдаваться в подробности этого ужасного путешествия.

Безусловно, такой штрих показался его слушателям, в основном рабочим-гастарбайтерам, убедительным. Они понимающе закивали. Если не брать в расчет подробности, все эти люди оказались в Германии схожим образом.

Самозваный нелегальный иммигрант сказал, что остановился у двоюродного брата неподалеку от Франкфурта, но, отчаявшись найти там работу и имея в кармане лишь несколько евро, приехал в Карлсруэ. Насадив наживку на крючок, он объявил, что трудился в Бейруте на судоверфи, входящей в большую корпорацию. И вопросил:

– Иншалла, может быть, такую же работу удастся найти на большом заводе в конце этой дороги?

Почти все члены религиозной общины работали на «Чирон кемикалз». Как и предполагал Сарацин, они заглотили наживку, пообещав навести справки у своих товарищей. Новоявленный нелегальный иммигрант поблагодарил их, приведя туманную, но подходящую к случаю цитату из Корана, которая подтвердила, что их первое впечатление о нем оказалось верным: несомненно, это достойный и набожный человек.

Заметно смущаясь, саудовец тихим голосом сообщил присутствующим, что у него нет денег ни на еду, ни на обратный билет до Франкфурта. Не мог бы кто-нибудь порекомендовать ему «безопасное жилье», пока он не найдет работу? Конечно же, мусульманская община, приняв в свои ряды нового члена, взяла на себя заботу о его пропитании и ночлеге. В конце концов, один из пяти столпов ислама, его основных принципов, состоит в помощи бедным.

Вот так – это произошло как-то само собой – Сарацин стал предметом заботы своих единоверцев. Чтобы добиться этого, ему не потребовалось и часа. Эти люди относились к таким вещам серьезно, и уже через три дня их расспросы и ходатайства возымели результат: турецкий бригадир службы отгрузки готовой продукции компании «Чирон» сообщил, что для беженца есть вакансия кладовщика в ночной смене.

В тот вечер новые друзья Сарацина были так рады за него, что после молитвы взяли его с собой поужинать в кафе, где рассказали, какие у него будут чудесные условия работы: медицинская страховка, столовая для сотрудников с низкими ценами, красивая молельная комната. Единственное, о чем они ему не сообщили: предприятие было основано американцами.

Старик – нобелевский лауреат из Виргинии – был прав, когда спросил, производит ли еще величайшая в истории промышленная нация товары и машины. В течение нескольких десятилетий миллионы рабочих мест со значительной частью производственной базы США были вывезены за пределы страны, что сильно ослабило ее безопасность. В «Чирон кемикалз» эта проблема встала особенно остро: компания была одним из самых известных в мире производителей и экспортеров медикаментов. Не многие люди понимали, что самая сердцевина Америки безопасна ровно настолько, насколько защищен завод в городе, о котором едва ли кто-то слышал.

Будь мир устроен лучше, Сарацину, сидевшему в кафе за столиком из прессованных опилок и слушавшему причудливую турецко-немецкую музыку, нужно было бы преодолеть еще одно, последнее препятствие. И сейчас он, кстати, и впрямь думал, что это единственное, что способно помешать осуществлению его плана. Конечно, он еще в Эль-Мине задавал себе вопрос: проверяет ли американская Администрация по контролю за продуктами и лекарствами партии медикаментов на случай их возможного заражения?

Ответ он нашел в Интернете, прочитав стенограмму слушаний в конгрессе, касающихся деятельности администрации президента. Речь шла только об одной стране, пятьсот заводов которой производили лекарства и их ингредиенты для ввоза в США.

– Сколько таких предприятий инспектировала администрация в прошлом году? – спросил некий конгрессмен.

– Тринадцать, – последовал ответ.

Сарацин перечитал стенограмму еще раз, чтобы убедиться: он все понял правильно. Проверяли только тринадцать заводов из пятисот. А страной этой, между прочим, был Китай, имевший самую худшую в мире репутацию безопасности своей продукции. Тогда же Сарацин узнал, что «Чирон», филиал американской корпорации в промышленно развитой капиталистической стране первого мира, вообще не инспектировался.

После праздничного обеда, в десять часов вечера, Сарацин прошел по пустынной Вильгельмштрассе к проходной «Чирона», назвал себя и получил служебный пропуск вместе с направлением на транзитный склад. Там он повстречал турецкого бригадира, который провел Сарацина вдоль бесконечных штабелей упакованных медикаментов, ожидающих отправки во многие города США, и объяснил новому кладовщику, в чем заключаются его обязанности. Нигде не было охраны, ни один контейнер не был заперт и опечатан. Почему-то никому и в голову не приходит, что это надо делать. Даже в пассажирских реактивных самолетах никто не озабочен тем, чтобы запирать двери кабин пилотов.

Когда бригадир ушел домой и Сарацин остался один на складе, напоминающем пещеру, он вытащил свой молельный коврик, развернул его в сторону Мекки и прочитал молитву. Ребенок, ввергнутый в нищету и отчаяние в Саудовской Аравии; подросток, отправившийся на войну против Советов в Афганистан; набожный мусульманин, окончивший с отличием медицинский факультет; злодей, скормивший незнакомого человека диким псам в Дамаске; фанатик, заразивший оспой троих иностранцев и наблюдавший потом, как они умирают в страшных мучениях, – этот человек воздавал хвалу Аллаху.

Напоследок Сарацин поблагодарил Всевышнего за то, что в его жизни есть та женщина из Турции, которая так много для него сделала.

Глава 32

Я прилетел обратно в аэропорт Милас на рассвете. Багажа у меня не было. С заново полученной визой в паспорте и фэбээровским значком я прошел турецкий иммиграционный контроль без всяких задержек. Выйдя из здания аэропорта, я нашел свою машину на парковке и по трассе 330 направился в сторону Бодрума.

В течение пятнадцати минут все было замечательно, а потом, несмотря на ранний час, я попал в длинную дорожную пробку из трейлеров, туристических автобусов и бесчисленных легковых автомобилей, водители которых раздраженно жали на гудки. При первой же возможности я свернул в сторону моря, на юго-запад, рассчитывая, что рано или поздно либо попаду в Бодрум, либо, сделав крюк, вновь выеду на шоссе.

Однако мой расчет не оправдался: я оказался в пустынной местности со следами оползней, беспорядочными грудами камней, глубокими расселинами и зазубренными разломами скал. Это был край, грозящий путнику опасностями. Низкорослые деревья цеплялись за растрескавшуюся почву, словно понимая, что пустили корни на линии разлома. Турция находится в сейсмически опасной зоне: значительные участки южного побережья расположены на подвижных, неустойчивых пластах земли.

Выехав на перекресток, я свернул налево, прибавил скорость и понял, что уже бывал раньше в этом необжитом уголке земли. Даже зная психологию, я не мог точно определить, было ли это случайностью, или моими решениями управляло подсознание, но я в любом случае не сомневался, что, проехав еще немного, увижу океан, а еще чуть дальше обнаружу, выражаясь метафорически, следы кораблекрушения.

Как и ожидалось, я вскоре достиг моря, бушующей неразберихи течений, разбивающихся о скалы, и поехал верхом утеса. Впереди я увидел невысокую отвесную скалу, где давным-давно, в бытность мою совсем еще молодым агентом, парковал свой автомобиль.

Я остановился у заброшенного киоска, вылез из машины и подошел к краю утеса. Безопасность здесь, если о ней вообще шла речь, обеспечивалась лишь поломанным защитным ограждением. К нему были прикреплены знаки с надписями на четырех языках: «Осторожно! Смертельная опасность!»

Это место теперь никто не посещал, но когда-то давно оно было весьма популярно среди туристов и археологов. Однако землетрясения и оползни случались все чаще, киоск стал никому не нужен, а туристы нашли множество других руин, столь же привлекательных, но гораздо менее опасных. А жаль: место было очень живописное.

Остановившись у ограждения, я взглянул вниз, на обломки древних строений. Каменные ступеньки спускались прямо к вздымающимся волнам. Мраморные колонны, части портиков и остатки построенной римлянами дороги прилепились к краю утеса. Руины, заросшие бурыми водорослями, были усеяны прибившимися к берегу обломками дерева, а приносимые ветром мелкие брызги покрыли все это соленой, призрачно поблескивающей коркой.

Дальше в море под слоем воды были отчетливо видны очертания большой веранды: на скальном обнажении стоял известный под названием «Дверь в никуда» классический портик, через который струился солнечный свет. Беспокойное море накатывало на широкую мраморную платформу и отступало назад. Возможно, это был пол какого-то величественного общественного здания.

Когда-то, в античные времена, задолго до рождения Христа, здесь был крупный город, торговый порт, но грандиозное землетрясение оторвало берег и приподняло утес. Нахлынувшее море потопило едва ли не всех выживших после первого толчка.

Я шел вдоль ограды, пока не обогнул отвесную скалу, глядя, как в двух сотнях футов внизу плещется, накатываясь на камни, грязная вода. Ветер дул здесь гораздо сильнее, растительность была чахлой, а земля под ногами еще более зыбкой. Мне пришлось ухватиться за стальной предупреждающий знак, чтобы сохранить равновесие. Я посмотрел вниз: среди волн виднелась старая деревянная пристань, заметно ушедшая под воду с тех пор, как я видел ее в последний раз.

Пристань эта была построена несколько десятилетий назад группой предприимчивых рыбаков, которые поняли, что перевозить на лодках туристов и археологов, желающих ознакомиться с руинами, гораздо выгоднее, чем таскать из моря сети с рыбой и верши с омарами. Главным центром притяжения тогда был не разрушенный город, не «Дверь в никуда», а длинный туннель, который вел к прекрасному римскому амфитеатру, уступавшему, как считалось, только Колизею. Он прославился в античном мире выдающимися по своей жестокости боями гладиаторов и был известен как «Театр смерти».

Я никогда его не видел: там за последние тридцать лет побывали только несколько отважных археологов. Туннель, единственный ведущий туда путь, был перегорожен решетками и заперт после гигантского оползня, открывшего огромные трещины на его потолке. Не были приняты во внимание даже возражения туроператоров: никто не хотел оказаться внутри, когда вся эта конструкция обрушится.

Но совсем не «Театр смерти» или другие античные достопримечательности привели меня на край утеса, а старая пристань, вызвавшая в моей памяти поток мучительных воспоминаний.

Глава 33

На этой пристани много лет назад крупными силами высадилась наша «Дивизия». Восемь ее оперативников, небрежно одетых, некоторые с рюкзаками за спиной, после заката солнца сошли здесь на берег с небольшого морского судна.

Они выглядели как группа молодых людей, собравшихся немного поразвлечься. Будучи младшим членом команды, я имел другое задание: приехать отдельно от остальных, взять на себя заботу о специально купленном автофургоне и, доехав на нем до невысокой отвесной скалы, припарковать машину как можно ближе к заброшенному киоску. В случае если что-то пойдет не так, как задумано, мне предписывалось эвакуировать тех, кто будет в этом нуждаться, на другое судно, ждущее у пристани для яхт в Бодруме. При самом неблагоприятном развитии событий я должен был отвезти раненого к врачу, которого заранее предупредили, что такое может случиться.

Я был неопытен и помню, что в ту ночь с трудом преодолевал страх: мы приехали в эту отдаленную часть Турции, чтобы убить человека.

Его звали Финли, Роберт Финли, – псевдоним, конечно. Подлинное имя у него было русское. Вот что мы о нем знали: мужчина под пятьдесят, страдающий избыточным весом. Он обладал незаурядным аппетитом ко всему, включая и предательство. ЦРУ удалось завербовать его еще в ту пору, когда он был молодым дипломатом российского посольства в Каире. Ему ежемесячно выплачивали авансом солидный гонорар и особенно не беспокоили. Финли был «кротом», ему разрешали наслаждаться жизнью и распутничать. ЦРУ ограничивалось лишь тем, что следило, как он поднимается по служебной лестнице. Это был способный человек, неудивительно, что через много лет он стал работающим под дипломатическим прикрытием начальником резидентуры КГБ в Тегеране.

И тут вдруг в ЦРУ решили, что пришла пора возвращать капиталовложения. Они подходили к этому вопросу разумно, получая от Финли только разведывательные данные высшего качества. Слишком долго «Дивизия» расточала на него свою благосклонность, осыпала золотым дождем, чтобы подвергать такого ценного агента опасности, проявляя чрезмерную жадность.

Финли быстро стал для «Дивизии» настоящей находкой. С ним поддерживали связь, когда он занимал с полдесятка дипломатических постов, а вернувшись в Москву, вращался в узком кругу российских разведчиков.

Однако та двойная жизнь, что вел Финли, оставляет после себя едва приметные улики, которые рано или поздно привлекают внимание контрразведки. Финли понимал эту опасность. Однажды летним днем, находясь на подмосковной даче, он обдумал всю свою карьеру и пришел к неизбежному выводу: скоро эти вроде бы незначительные отдельные детали составят критическую массу. И это будет означать для него высшую меру.

Финли сказал, что якобы отправляется навестить свою семью, отдыхающую под Санкт-Петербургом, на берегу Финского залива. Далее события разворачивались так. Одним чудесным воскресным утром он сел в небольшую шлюпку и, отплыв подальше, прикрепил к поясу водонепроницаемую упаковку с одеждой, соскользнул за борт и вплавь добрался до финского берега. Расстояние было не очень велико, но, учитывая габариты Финли, это следует признать серьезным достижением.

Он пришел в посольство США, представился шокированному дежурному офицеру и попал прямо в теплые объятия церэушников, которые, допросив русского, взяли его под свое крыло. Изучив банковские счета, Финли понял, что гонорары и бонусы за поставляемую им важную разведывательную информацию принесли ему солидный доход. Бывшему агенту сменили имя и поселили его в Скоттсдейле, штат Аризона. Какое-то время его держали под наблюдением, а затем, убедившись, что он вполне адаптировался к новой жизни, о нем постарались забыть.

Но тут случилась неожиданность: власть в России попала в руки преступников, замаскировавшихся под политиков. Возникали целые состояния, когда богатства страны распродавались за бесценок людям, имеющим нужные связи. Многие из них раньше были оперативниками КГБ. Финли наблюдал за всем этим из своего жилища в Скоттсдейле – скромного домика с тремя спальнями, никаких излишеств. Наш друг был сильно разочарован тем, что остался вдалеке от происходящих на родине событий: уж очень он любил деньги.

Финли достаточно долго был сотрудником спецслужб и успел надежно спрятать небольшой сейф с несколькими запасными удостоверениями личности. К тому же он понимал, насколько ценными являются те сведения, что он по-прежнему хранил в памяти.

В одно прекрасное утро Финли отправился в город Чула-Виста, это на юге округа Сан-Диего, и прошел через турникеты на границе с Мексикой. Фальшивый паспорт, который был при нем, свидетельствовал, что он канадец, постоянно проживающий в США. Далее Финли под вымышленным именем вылетел в Европу, установил связь со своими бывшими коллегами в Москве и встретился с ними в аэропорту Цюриха, назначив свидание в кафе.

Финли, если он не предпочел на этот раз какое-то иное имя, выступил, так сказать, в роли щедрого гурмана, угостив русских всем, что знал о своих недавних лучших друзьях из Маклина, штат Виргиния. Эта закуска так всем понравилась, что гости заказали комплексный обед, – в результате еще один шпион «пришел с холода».

Поскольку Финли был не дурак, он попридержал лучшую часть своих материалов, выдавая их весьма экономно, все время маневрируя, чтобы выявить тех, у кого были самые лучшие связи: будь то оформление лицензии на добычу газа или покупка промышленного комплекса по самой низкой цене. Отыскав таких людей, он стал раскрывать им наиболее важные секреты.

Когда в ЦРУ наконец поняли, что один из бывших агентов их предал, и обратились за помощью к «Дивизии», Финли уже успел приобрести особняк в Барвихе, престижном московском пригороде, и хотя не был столь богат, как некоторые из его соседей, но денег на покупку роскошного пентхауса в Монако у него хватило.

Благодаря искусному пластическому хирургу Финли обрел новую внешность, а имя он менял раз пять, не меньше, но «крысоловы» из «Дивизии» все же его выследили. Мы бы убили предателя в Москве или Монако – это можно сделать где угодно. Однако успешность любой операции по ликвидации определяется не только появлением очередного некролога, но и удачным бегством ее исполнителей. Приехать в Россию, а затем покинуть ее – это составляет определенную проблему. Что же касается княжества Монако, то его территория меньше квадратной мили, зато на ней установлено более четырех тысяч камер видеонаблюдения – это, образно выражаясь, самая отслеживаемая почтовая марка на земле.

Впрочем, пентхаус Финли обеспечил нам одно преимущество. Его венецианские окна и застекленные створчатые двери, выходящие на террасу, дали нам возможность использовать специальный микрофон, чтобы подслушивать, о чем говорится внутри. Система не была совершенной: многое из разговоров она пропускала, но удалось уловить упоминание о каком-то судне. Мы знали, что у Финли ничего такого не было, поэтому оперативная разведка пристани, где швартовались роскошные морские суда, установила, что русский со своей небольшой компанией отправился в путешествие, чтобы провести едва ли не самую странную, какую только можно себе представить, вечеринку.

Она каждый год проходила в Бодруме в течение шести часов, в определенный день, когда прилив сменялся отливом.

Глава 34

Вскоре после того, как восемь наших агентов сошли на берег, туда в большом количестве начали прибывать и участники вечеринки. Это было мероприятие, на которое нельзя опаздывать.

Многие из них парковались вблизи отвесной скалы, а затем с помощью специально приспособленных для этого лестниц и канатов спускались к руинам. Девицы вешали себе на шею сумочки и мобильники, юбки их бесстыдно задирались. Бедняжкам приходилось буквально из кожи вон лезть, чтобы не выпустить из рук канат и при этом сохранить достоинство. Конечно же, внизу успел расположиться с прожектором какой-то парень, который выбирал самое неординарное нижнее белье, дабы развлечь уже прибывших. Судя по периодическим взрывам безудержного веселья, немалая часть женщин явилась на сборище вообще без трусиков.

Каждые несколько минут какой-нибудь юноша, чтобы не карабкаться медленно по отвесной стене, хватался за канат и оказывался почти в свободном падении. Я заметил, что большинство альпинистов-любителей без конца стреляют друг у друга сигареты. Многие из них пребывают под кайфом и не слишком озабочены личной безопасностью: обдирают руки и ноги, сильно бьются о камни, хлопают друг друга в знак приветствия открытыми ладонями, прежде чем прикурить очередной косяк. Вот так! И совершенно напрасно некоторые считают, что наркотики не вызывают умственного расстройства.

Идея бодрумской вечеринки, как и получаемые от нее высокие доходы, принадлежала одному немецкому туристу, простому человеку с рюкзаком. Однажды он сошел здесь на берег и, услышав про руины, отправился туда ночью на мотороллере, чтобы сфотографировать луну через «Дверь в никуда». В богатом прошлом немца был эпизод, когда он два года, пока не бросил учебу, изучал океанологию в США. И поэтому он сообразил: пару раз в году руины представляют собой гораздо менее красочное зрелище, поскольку бульшая их часть оказывается затопленной в пик прилива.

Но это также означало, что в нижней точке прилива откроется бульшая часть древнего города. И прежде всего из-под воды появится широкая мраморная площадка. Глядя на нее, немец подумал, какое это будет чудесное место для танцев.

Два месяца спустя, досконально изучив графики приливов и отливов, используя специальный дыхательный аппарат для плавания под водой, чтобы проверить свои расчеты, немец и его друзья поставили у отвесной скалы передвижную электростанцию, протянули с утеса кабели для светового шоу и пришвартовали на некотором расстоянии от берега баржи с громкоговорителями. Они прорезали отверстия в ограждении, чтобы клиенты могли спуститься вниз, прикрепили лестницы и канаты к бетонным треногам, приставив к каждой по громиле для сбора платы за вход.

Люди охотно раскошеливались. Где еще на этой земле можно принять участие в вечеринке посреди океана, при свете звезд, в окружении античных руин, да еще и потанцевать на месте, ставшем могилой для двадцати тысяч человек? Любители повеселиться утверждали, что танцевального шоу лучше этого в их жизни еще не было.

Ежегодная бодрумская вечеринка в ту ночь, когда я увидел ее, выдалась особенно многолюдной и, прямо скажем, экстраординарной. Десять барж с громкоговорителями были пришвартованы в месте, защищенном от волн, внутри образованной скалами арки. На самой высокой из скал стоял на сколоченных подмостках диджей, широко известный как Химик Али. Устроители вечеринок с помощью генераторов дыма пустили сверху совершенно невероятный туман, струившийся над водой. Казалось, что «Дверь в никуда» плавает в облаке. И только после этого включили лазерные и стробоскопические источники света.

Посреди всей этой суматохи парни, отвечавшие за безопасность мероприятия, втащили стальной крытый переход и установили его между основанием утеса и появившейся из моря мраморной платформой с четырьмя разрушенными опорами. Музыка нарастала, став такой громкой, что казалось, ее можно коснуться рукой. Первый из участников вечеринки в сопровождении целой дюжины рослых девиц из модельного бизнеса прошел по переходу и шагнул на территорию, на которую вот уже две тысячи лет не ступала нога человека. Если, конечно, не считать прошлогодней бодрумской вечеринки.

Слыша эту зажигательную музыку, видя льющиеся потоки электрического и лазерного света, вращающиеся по кругу силуэты на танцевальной площадке, клубы бледного дыма над руинами и висящую над водой «Дверь в никуда», неосязаемую и таинственную, было легко поверить, что если мертвым суждено восстать из могил, то это, возможно, случится именно в такую ночь.

И действительно, по переходу прошествовал живой мертвец, только сам он этого еще не знал. Финли прибыл на большом круизном судне, осторожно проплывшем сквозь туман и пришвартовавшемся за баржами.

Корабль покачивался на волнах среди огромных яхт, а стрелки` из «Дивизии», наблюдатели и телохранители несли службу на своих постах. Сойдя на сушу, они отослали судно дожидаться их в темноте на некотором расстоянии от берега, настроили головные телефоны с наушниками-вкладышами и петличные микрофоны, после чего стали наблюдать, как увеличивается в размере и все более оживляется толпа. Довольные, что не привлекли внимания, они разделились и заняли заранее оговоренные позиции, растворившись в массе людей.

Старшим в нашей группе был тридцатичетырехлетний негр, один из самых веселых и смышленых людей, которых мне доводилось встречать. Как и все назначенные в агентурную группу, он взял себе другое имя, назвавшись Маккинли Уотерсом, в честь Мадди Уотерса, великого блюзмена из штата Миссисипи. Мы хорошо знали музыкальные таланты Мака, и все, кто видел, как он играет на слайд-гитаре и поет «Midnight Special»[20], удивлялись, что он вообще делает в разведке.

Мак должен был стрелять первым из небольшой впадины рядом с краем утеса. Его винтовка была уже собрана и спрятана в темноте неподалеку. Он пил большими глотками содержимое бутылки с этикеткой «Джек Дэниелс» (однако внутри вместо виски был холодный чай) и взирал на мир, как пьяный городской пижон, который ждет, когда разойдется толпа, чтобы он мог спуститься вниз.

В отдалении от Мака, на вершине утеса, в тени низкорослых деревьев, расположился стрелок-дублер, пройдоха по фамилии Гринбург, из тех парней, что не делают секрета из своего намерения хорошенько разбогатеть до женитьбы. Он околачивался здесь еще с двумя агентами, и все вместе они выглядели как группа приятелей, которые никак не могут решить: не пора ли спуститься вниз с утеса и присоединиться к общему веселью. На самом деле эти два парня были наблюдателями, задачей которых, помимо поисков Финли, было предупредить стрелков, если где-то вне поля их зрения вдруг появится опасность.

Я находился у края отвесной скалы рядом с арендованным автофургоном. По чистой случайности с этого места был самый лучший обзор, и я мог видеть каждого члена нашей команды на своей позиции. Я заметил охватившее всех волнение, когда точно в срок появился Финли: через несколько минут он должен был пройти через «Дверь в никуда».

Его телохранители, все в прошлом сотрудники КГБ, вышли на прогулочную палубу в задней части судна с биноклями в руках. Они внимательно осмотрели боковую часть утеса, небольшой пляж и танцплощадку.

И только когда они дали условный сигнал, из недр судна появилось несколько молодых женщин в сногсшибательных нарядах от Шанель и Гуччи. Они ждали на палубе, когда подойдет быстроходный катер, чтобы доставить их прямо на танцплощадку.

Я видел, как Мак поставил на землю бутылку из-под «Джека Дэниелса» и протянул руку во тьму. Он ждал, когда выйдет Финли, чтобы расцеловаться на прощание со своими четырьмя компаньонами. Оба наблюдателя, заметив приближающееся облако дыма, отошли от Гринбурга, чтобы им было лучше видно. Человек из нашей команды, ответственный за безопасность, прошел через автостоянку и направился в сторону ограждения, готовясь в случае необходимости прикрыть остальных со спины. Я слышал через наушники, как переговариваются со старшим группы трое агентов, толкущихся у воды: третий снайпер, второй телохранитель и еще один парень, которого взяли для страховки – на случай, если дело дойдет до перестрелки с головорезами Финли. Старший группы находился на судне, которое доставило сюда нашу команду, и постоянно получал свежую информацию от всех, кроме меня. Мы ощущали себя так, словно находились на космодроме, готовые к запуску корабля.

Однако никто из нас не знал, что с катера, ходовые огни которого были выключены, за всем происходящим на берегу внимательно наблюдала другая группа мужчин. Этот катер, скрытый клубами дыма и маячившими громадами морских круизных лайнеров, был практически невидим. При этом сами наблюдатели имели великолепный обзор: все они были в армейских очках ночного ви`дения, которыми их снабдил охранявший Финли специалист по безопасности. Этот тип был человеком опытным и вовсе не рассчитывал, что поездка на вечеринку окажется легкой увеселительной прогулкой. Чтобы усилить меры защиты, он привлек команду крутых парней, которые приехали в Бодрум самостоятельно. Они хоть и работали по вольному найму, но считались одними из лучших в своем бизнесе. Их предварительно проинструктировали по телефону, подготовили целый контейнер оборудования, но заставили ждать два дня, прежде чем взяли на борт катера, стоявшего на некотором расстоянии от берега.

Несмотря на темноту, фрилансеры видели, как Финли вышел из снабженной пуленепробиваемыми стеклами кают-компании и приблизился к молодым женщинам. Со стороны утеса мы тоже его заметили. Мак позволил мишени сделать два шага, чтобы находящиеся рядом головорезы не успели втащить Финли внутрь, если потребуется второй выстрел. Негр держал руку на спусковом крючке, когда ближайший к нему наблюдатель крикнул, о чем-то его предупреждая.

Еще одно облако дыма грозило вот-вот закрыть цель. Гринбург, увидев это, опустился на одно колено, приготовившись, если потребуется, открыть огонь. Но Мак, взглянув на облако, счел, что времени ему хватит, быстро прицелился и нажал на спусковой крючок. Из-за грохочущей музыки никто даже не услышал выстрела. Пуля попала в Финли, но, поскольку была выпущена поспешно, не пробила предателю лоб, раздробив мозг, как было задумано, а поразила его ниже.

Финли рухнул на палубу; кровь, струей ударившая из горла, забрызгала чье-то платье от Гуччи у него за спиной. Он был еще жив, корчился от боли, но обзор у Мака был закрыт дымом, и он не мог сделать второй выстрел. Один из наблюдателей кричал в микрофон, призывая Гринбурга открыть огонь.

Охранники на борту круизного лайнера были в полном смятении, но люди с катера услышали в наушниках крик падающего Финли и стали пристально разглядывать скалы с помощью очков ночного видения. Один из них заметил Гринбурга, стоявшего на одном колене с поднятым для стрельбы оружием, и крикнул что-то по-хорватски…

Снайпер, который был рядом, быстро поймал в прицел своей винтовки Гринбурга и выстрелил. У того палец уже лежал на спусковом крючке, когда пуля попала ему в грудь и он упал, конвульсивно дергая ногами. Я стоял ближе всех и, зная, что Гринбург еще жив, бросился к нему.

Это было нарушением всех правил: главное – выполнить миссию, безопасность членов группы всегда стоит на втором месте. Мне следовало ждать команды старшего. Но Гринбург лежал в простреливаемой зоне, и я знал, что, если не оттащить его в укрытие, он неизбежно получит вторую пулю и тут же умрет.

Никто не понял, откуда ведут огонь наши противники, но Мак мгновенно осознал опасность: если кто-то способен взять на прицел Гринбурга со стороны моря, значит эти люди могут попасть и в меня. Думая, что все еще скрыт клубами дыма, Мак низко пригнулся и ринулся ко мне, чтобы перехватить на полпути и прижать к земле. Он любил меня, мы оба были поклонниками блюза. Наверное, это сыграло свою роль, как, впрочем, и его природное мужество.

Но Мак не успел добежать: бриз прорвал отверстие в дымовой завесе. Люди с катера оказались настоящими профессионалами: две пули поразили Мака чуть выше почек. Эти выстрелы предназначались мне, но милосердие Божье меня не покинуло.

Мой друг выронил винтовку и с криком повалился на землю. Я ринулся к нему, закрыл своим телом и откатился в сторону, не выпуская Мака из объятий. Винтовочные выстрелы вздымали рыхлую землю вокруг нас, пока мы не свалились в небольшое углубление.

Участники вечеринки подняли крик: их охватила паника. Они наконец поняли, что два человека тяжело ранены, но никто не мог взять в толк, что происходит и откуда ведется огонь.

Старший группы без труда засек цель: прогуливаясь по палубе нашего небольшого судна, он разглядел сквозь дым и тьму, откуда вырывалось пламя винтовок. Когда в то утро команда «Дивизии» отправлялась выполнять задание, старшему пришла в голову удачная идея – развесить на борту мигающие красно-синие лампочки. Забросив часть гирлянды на крышу кабины, он велел капитану включить полный ход.

Наемники увидели быстро приближающееся судно с зажженными огнями и тут же пришли к весьма логичному, но неправильному выводу. На четырех языках они кричали рулевому, чтобы тот устремился в скопление прогулочных лодок и затерялся среди них. Иностранные фрилансеры знали: если их обнаружат, шансов уйти нет. Меньше всего им хотелось устраивать перестрелку с турецкой полицией.

Катер наемников скользнул между двумя судами, втиснувшись так близко, что поцарапал их корпуса. Услышав крики, старший группы решил, что неопознанное судно ушло, и приказал капитану сменить курс и направиться к круизному лайнеру Финли.

Посреди всей этой суматохи свет от проблесковых огней позволил капитану настолько приблизиться к корме лайнера, что он увидел Финли, лежавшего в луже крови. Пара женщин и обезумевший от страха член команды кричали старшему группы, приняв его за копа, чтобы он скорее вызвал машину «скорой помощи» или вертолет «медевак». Однако тот, глядя на конвульсивные подергивания Финли и большое пулевое отверстие у него на шее, понял, что дело сделано: раненый вскоре умрет от потери крови. Повернувшись к капитану, старший группы приказал ему убираться поскорее. И только когда судно с мнимым копом отплыло, глава службы безопасности Финли понял, что только что видел человека, который и устроил всю эту бойню. Впрочем, его это уже не слишком заботило: работодатель только что был убит, и теперь все его мысли сосредоточились на том, как бы пересечь турецкую границу, пока местные копы не поместили его в комнату для допросов.

Рев судовых двигателей разносился над водой. Старший группы слушал отчеты всех, кто был на берегу, довольный, что миссия выполнена. Он велел своим подчиненным быстро переместиться от основания утеса к причалу, где он в течение трех минут возьмет их на борт. Мне он приказал перейти к резервному плану действий.

Услышав все это, двое наблюдателей схватили под мышки Гринбурга и потащили к автофургону. Он был уже мертв: пуля, попавшая в грудь, разорвалась в ребрах, а ее осколки так сильно повредили сердце и легкие, что у бедняги не было ни единого шанса.

В небольшом углублении, куда мы свалились с Маком, я сделал все, что мог, чтобы остановить кровотечение. Он был плотным парнем, но мне удалось кое-как взвалить его на плечи и поместить в автофургон на пассажирское сиденье. Я откинул его назад и обмотал своим пиджаком талию Мака, пытаясь уменьшить потерю крови. Он был в сознании и, увидев ярлык на подкладке пиджака, спросил:

– «Барниз»? Это что, магазинчик для блюзменов?

Мы посмеялись над этой шуткой, хотя оба знали, что Мак вряд ли выживет, если ему срочно не окажут медицинскую помощь. Сев за руль, я проехал через автостоянку, распугивая гуляк и то и дело замедляя ход. За моей спиной наблюдатель разговаривал по мобильнику со старшим группы по достаточно защищенной, как мы надеялись, телефонной линии.

Когда я повернул на жесткую щебеночно-асфальтовую дорогу, наблюдатель закончил разговор и сказал, что я должен, как и планировалось, подвезти их с напарником к пристани для яхт в Бодруме. Им надо было убираться прочь, чтобы не попасть в каталажку. Турки – самолюбивая нация, и им не нравится, когда у них под носом убивают людей. Наблюдатели возьмут труп Гринбурга на судно, мне же предстоит отвезти Мака к врачу, который заранее предупрежден. Есть надежда, что он остановит кровотечение и нам удастся выиграть время до прибытия вертолета «стелс» Средиземноморского флота США. Вертолет со специалистами-медиками уже поднялся в воздух по тревоге. Он возьмет нас на борт и доставит на авианосец, где есть операционная и целая команда хирургов.

Итак, у Мака был шанс, и я увеличил скорость. То была безумная езда: не думаю, что в автофургоне, имевшем форму кирпича, кто-нибудь мог бы проделать этот путь быстрее. Когда мы добрались до пристани, она по счастливой случайности оказалась почти пустой. В ночь с субботы на воскресенье все суда везли туристов смотреть руины или становились на якорь вблизи многочисленных прибрежных ресторанов Бодрума.

Я подал автофургон назад вдоль пристани, помог наблюдателям поднять тело Гринбурга на борт судна и вернулся за руль. Впереди нас ждала плохая дорога, но целое море неприятностей осталось позади.

Глава 35

Мы с Маком пели «Midnight Special» и все старые миссисипские блюзы, когда неслись на юг в сгущающейся ночи по дорогам, которыми я ездил раньше лишь однажды. Я с ужасом думал, что, не дай бог, случайно пропущу поворот или выберу не ту развилку. Это могло стоить Маку жизни, которую я как умел старался спасти на вершине утеса.

Мы пели, чтобы защититься от угрожающей Маку потери сознания, которая могла случиться в любой момент. Пели, чтобы показать нос смерти, нашему невидимому пассажиру, и сказать ей: мы живы и любим жизнь, в этой машине сидят люди, которых не так-то просто забрать с собой, – их не одолеть без боя.

Пошел дождь. Мы ехали на юг, быстро продвигаясь вглубь страны. Лишь разбросанные в беспорядке огни маленьких ферм освещали границу между морем и сушей. Наконец я увидел поворот, который так долго высматривал, свернул, раскидывая в стороны гравий, и начал долгий спуск к уединенной рыбацкой деревушке. Когда мы достигли оконечности мыса, дождь усилился. У края воды сбились в кучу огни деревни. Я выехал на узкую улицу, которая показалась мне знакомой.

Мак впал в состояние полузабытья. Мой пиджак пропитался его кровью. Я вел машину одной рукой, другой тормоша друга, чтобы он не потерял сознание и продолжал бороться за жизнь.

От души надеясь, что навигатор не подвел меня, я повернул за угол и увидел общественный фонтан, окруженный увядшими цветами, со старым ведром, привязанным веревкой. Я знал, что цель близка. Остановив машину в темноте, я ощупью нашел электрический фонарик, прикрепленный к цепочке для ключей, и осветил ворота. Не хватало еще тащить на плечах полумертвого человека, долго стучать, а потом убедиться, что ошибся дверью.

Луч фонарика выхватил латунную дощечку на воротах. Написанная по-английски, не отшлифованная и выцветшая, она сообщала имя доктора, выпускника Сиднейского университета, перечисляла его медицинские и хирургические регалии. Впрочем, врачебная практика, которой занимался доктор, вряд ли могла служить хорошей рекламой этого замечательного учебного заведения.

Открыв дверцу машины, я взвалил Мака на плечи, распахнул ногой ворота и направился к парадному входу обветшалого коттеджа. Он уже был открыт: врач услышал, что перед домом остановилась машина, и вышел на порог. Его лицо напоминало неубранную постель, худые ноги торчали из мешковатых шортов, футболка была столь выцветшей, что стриптиз-бар, который рекламировала надпись на ней, по-видимому, закрылся много лет назад. Хозяину дома было на вид слегка за сорок, и, учитывая его пристрастие к спиртному, трудно было надеяться, что этому человеку удастся дожить до пятидесяти. Мне было неизвестно его подлинное имя: благодаря дощечке на воротах все окрестные турки знали его просто как доктора Сиднея, и, похоже, это его вполне устраивало.

Я уже встречался с ним неделей ранее, когда старший группы поручил мне проверить этот маршрут. Врачу сказали, что я гид, сопровождающий группу путешествующих в этих краях американцев, которым, хоть это и маловероятно, могут срочно потребоваться его услуги. Не думаю, что он поверил хотя бы одному слову, но, по общим отзывам, доктор не слишком любил турецкие власти, а наш солидный аванс наличными убедил его, что не стоит задавать лишних вопросов.

– Здравствуйте, мистер Джейкобс, – сказал он; этим именем я пользовался в Турции. Он взглянул на Мака, висевшего на моем плече, на пропитанный кровью пиджак, обмотанный вокруг его талии. – Похоже, вы проделали долгий путь.

Я знал по опыту, что австралийцев испугать нелегко, и был очень благодарен ему за проявленное хладнокровие.

Вдвоем мы оттащили Мака на кухню, и, хотя дыхание доктора отдавало перегаром, по тому, как он распрямил спину и разрезал одежду Мака в месте ранения, я понял, что когда-то он был умелым хирургом.

Я использовал обрывки знаний, оставшихся у меня от университетского курса медицины, чтобы ассистировать ему: принес настольные лампы из спальни и кабинета доктора, вскипятил воду, протер кухонную скамью, которую предстояло использовать в качестве операционного стола. Мы отчаянно пытались поддержать жизнь в израненном теле Мака, пока не прилетит вертолет со специалистами-врачами и медикаментами.

Рука доктора не дрогнула ни разу, за все это мучительно тянувшееся время он не выказал никаких признаков нерешительности. Врач ругался и импровизировал, извлекая из-под спуда алкоголя и впустую потраченных лет былые знания и навыки.

Но, увы, все его усилия оказались тщетны. Мак угасал: как мы ни пытались вернуть его к жизни, он слабел буквально на глазах. Когда до прибытия вертолета оставалось каких-то восемнадцать минут, блюзмен издал глубокий вздох. Он поднял руку, словно хотел коснуться наших лиц в знак немой благодарности, и его душа отлетела. Все наши попытки реанимировать его оказались тщетными. Нам оставалось лишь смириться и прекратить их.

Доктор Сидней понурил голову. С того места, где я стоял, было трудно определить, от чего сотрясается тело врача: от усталости или от охвативших его вполне естественных человеческих эмоций. Когда он поднял на меня глаза, я увидел в них боль и отчаяние.

– Я, вообще-то, детский хирург и больше привык оперировать изувеченных ребятишек, – тихо сказал он, словно оправдываясь за свое пьянство, обветшалый дом, жизнь в изгнании и накопившуюся в душе безмерную боль.

Представляю, каково это – потерять ребенка на операционном столе.

– Он был вашим другом? – спросил доктор.

Я кивнул. С достоинством, больше не удивлявшим меня, он извинился и, сказав, что ему нужно кое-что сделать в другой половине дома, вышел. Я натянул простыню на лицо Мака и произнес несколько слов, пытаясь вложить в них все добрые чувства, которые к нему испытывал. Это нельзя было назвать молитвой, но я уважал Мака и надеялся, что его душа где-то рядом, поэтому помянул его как настоящего друга, проявившего мужество в минуту опасности. И выразил запоздалое раскаяние за то, что нарушил правила там, на вершине утеса.

Врач вернулся, чтобы прибраться в комнате, а я зашел в гостиную. До прибытия вертолета оставалось четырнадцать минут. Мне прислали сообщение на мобильник, что за городом обнаружена мусорная свалка, где можно было незаметно посадить его. Я позвонил и сказал, пытаясь сдержать дрожь в голосе, что помощь медиков уже не понадобится: эвакуировать предстоит не больного, а труп.

От автофургона я избавился, отдав его доктору Сиднею, – то была незначительная компенсация за его попытку спасти Мака. Теперь оставалось только избежать проблем с турецкими копами. Чтобы выяснить, чем они заняты, я повернулся к телевизору, тихо работающему в углу гостиной.

Передавали турецкую программу новостей, но об убитых во время праздника или о том, что меня разыскивает полиция, ничего не говорилось. С помощью пульта я пробежался по местным каналам: мыльные оперы, голливудские фильмы, дублированные на турецкий язык, еще две новостные программы – ничего, что могло бы вызвать тревогу.

Та же картина наблюдалась и на других каналах: Би-би-си, Си-эн-эн, «Блумберг», «Майкрософт нэшнл бродкастинг компани»…

Глава 36

На мгновение у меня перехватило дыхание. Я все еще стоял среди руин на отвесной скале и вспоминал прошлое, но, когда подумал о том, как смотрел телевизор в старом коттедже доктора, внезапно ощутил нехватку воздуха в легких.

Если доктор Сидней мог смотреть англоязычные новостные каналы в этой глуши, то почему они недоступны в Бодруме?

Я побежал к «фиату».

Было еще рано, машин на шоссе мало, и до Бодрума я добрался почти так же быстро, как в ту ночь, когда ехал в обратном направлении с Маком. Я припарковался на боковой дорожке вблизи отеля, взбежал по ступенькам и увидел управляющего, который выходил из столовой.

– А-а-а, это вы, – сказал он, улыбнувшись. – Было ли путешествие зеркал с большими стеклами успешным?

– Извините, – сказал я. – Очень спешу. Мне нужно узнать насчет телевизионных антенн.

Он поглядел на меня в замешательстве: зачем, черт возьми, мне это понадобилось?

– Коридорный сказал, что в Бодруме нельзя принимать англоязычные новостные каналы. Это правда?

– Это очень большая правда. Компания ловких мошенников под названием «Диги-Тюрк», показывающая нам много всякой чепухи, не предоставляет такой услуги.

– Но должен же быть какой-нибудь способ: мне доводилось смотреть в этих краях Би-би-си, «Майкрософт нэшнл бродкастинг компани» и несколько других каналов.

Он немного подумал, обернулся к телефону и набрал номер. Что-то спросил по-турецки, выслушал ответ и сказал мне, прикрыв трубку рукой: его жена говорит, что некоторые якобы покупают цифровые телевизионные приставки, чтобы иметь доступ к европейскому спутнику, транслирующему новостные каналы, о которых я спрашивал.

– Как называется эта услуга? Спутник? Может быть, она знает?

Управляющий спросил жену, повернулся ко мне и ответил:

– «Скай».

Я узнал об этой британской спутниковой вещательной станции, когда жил в Лондоне. Она предоставляла платные услуги. Раз люди покупали цифровые телевизионные приставки, эта организация, возможно, имела список своих абонентов.

Я быстро прошел к себе и позвонил в британский офис «Скай». Пришлось набрать восемь или девять добавочных номеров, пока меня наконец не соединили с весьма любезным парнем с таким густым северным акцентом, что его можно было подавать в качестве приправы к йоркширскому пудингу.

Этот человек как раз занимался абонентами в Европе. Он сообщил, что все интересующие меня каналы передаются спутником премиум-класса «Астра».

– Он имеет большую зону охвата, включающую Западную Европу и Грецию. Несколько лет назад программное обеспечение спутника было модернизировано, сигнал усилился и неожиданно стал приниматься в Турции на трехфутовую тарелку. Конечно, необходимы декодер и карта доступа, но теперь этой услугой может пользоваться гораздо больше людей.

– Как много у вас абонентов, мистер Хауэлл?

– В Турции? Конечно, есть экспатрианты. Они забирают с собой декодеры и карты, когда уезжают. Существуют пабы и клубы с английской тематикой, туристы ходят в них смотреть футбол. Есть и местные телезрители, которые хотят иметь много программ. В общей сложности около десяти тысяч абонентов.

– Вы можете разбить их по регионам?

– Конечно.

– Как много подписчиков «Скай» в окрестностях Бодрума, скажем в провинции Мугла? – спросил я, отчаянно стараясь не позволить своим надеждам опережать события.

– Чуть-чуть подождите, – попросил Хауэлл, и я услышал, как он стучит по клавиатуре компьютера. – Вы сказали, что расследуете убийство?

Он говорил с кем-то по телефону, пытаясь выяснить запрошенные мною данные.

– Да, убит молодой американец. Он любил смотреть спорт по телевизору, – солгал я. – Просто пытаюсь связать между собой отдельные детали.

– Я получил нужную цифру. Около тысячи ста абонентов.

Мои надежды окрепли. Эти данные означали, что люди в Бодруме могли принимать нужные мне телевизионные станции. Я выглянул в окно и представил женщину, которую разыскивал. Вот она сидит скрестив ноги в белом кубистском домике с декодером «Скай» на крыше, смотрит телевизор, выискивает фразы из речи политиков в новостных программах, а затем часами редактирует и шифрует их. Тысяча сто декодеров – это значительно сокращает зону поиска. Однако работа предстоит немалая.

– Если не принимать в расчет экспатриантов и бары, сколько примерно абонентов останется?

– Индивидуальных подписчиков? Шесть или семь сотен.

Я был близок к цели: шестьсот или семьсот домов и квартир – это большая работа, нужно будет износить не одну пару обуви, чтобы разыскать каждого абонента, но это означало, что круг подозреваемых теперь значительно сузился. И где-то внутри его была женщина, которую я искал.

– Это хорошая цифра? – спросил Хауэлл.

– Очень, – ответил я, не сумев убрать усмешку из своего голоса. – Вы можете представить мне список абонентов?

– Конечно, только надо получить разрешение. Не обижайтесь, но мы должны быть уверены, что это действительно запрос ФБР.

– Я пришлю вам официальное письмо через пару часов. После этого сколько вам потребуется времени?

– Несколько минут. Надо просто загрузить и распечатать файл.

Дела обстояли гораздо лучше, чем я ожидал. Очень скоро у меня будет список из шести сотен адресов, в том числе и той женщины, которую я ищу. Мы на правильном пути.

– Спасибо. Вы и не представляете, насколько это для меня важно.

– Нет проблем. Вам повезло, что нужны только легализованные абоненты.

И тут я понял, что рано начал праздновать успех.

– Что вы имеете в виду?

– В наши дни многие научились подключаться незаконно.

Я почувствовал тошноту.

– Это ведь не часы «Ролекс» и не сумочки от Луи Вуитона. Используют пиратскую аппаратуру, в основном китайскую. Китайцы подделывают и декодеры, и наши карты доступа. Продают их в маленьких магазинах электроники и интернет-кафе. Это большой бизнес. Достаточно купить декодер и карту, и можно пользоваться этой услугой. Вы меня слышите?

– Как вы думаете, сколько примерно пиратских декодеров действует в провинции Мугла?

– В регионе такого размера? Тысяч десять, а может быть, и больше. Нет никакой возможности выявить пиратов: они работают в глубоком подполье. Есть надежда, что в следующем году удастся разработать специальную технологию, чтобы отследить…

Я перестал его слушать. Не исключено, что через год мы все будем мертвы. Десять тысяч декодеров без списка абонентов делают задачу невыполнимой. Я поблагодарил Хауэлла за помощь и повесил трубку.

Так и стоял не двигаясь в наступившей тишине. Черный пес отчаяния кусал меня за пятки. Мои надежды вознеслись до небес и тут же разбились вдребезги. Это был тяжелый удар. В первый раз с тех пор, как я был втянут в эту войну, мне на несколько мгновений показалось, что я нашел решение проблемы. Теперь, когда все обратилось в прах, я был беспощаден к себе.

Возник вопрос: чем я в действительности располагаю? Составил список телефонных будок – это раз, благодаря счастливому случаю и прекрасной работе команды итальянских экспертов я до сих пор остаюсь в игре – это два. А что еще? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: этого слишком мало.

К тому же я не на шутку разозлился на весь мир: на проклятых китайцев с их пиратской продукцией; на Брэдли, Шептуна и всю их братию – за то, что они бросили меня здесь в одиночестве; на арабов, которые полагают: чем больше убитых, тем крупнее победа. Но особенно я был зол на женщину из Бодрума и мужчину на Гиндукуше, которые оставили меня в дураках.

Подойдя к окну, я попытался хоть немного успокоиться. Разговор по телефону с сотрудником компании «Скай» все же принес пользу: я узнал, что разыскиваемая женщина почти наверняка живет в этом регионе, – хоть какой-то прогресс. Я взглянул на крыши домов: она где-то поблизости. Все, что мне нужно, – найти ее.

Я пытался прикинуть в уме, в какой из телефонных будок она стояла, ожидая, когда раздастся гудок, но у меня не было абсолютно никаких зацепок. Я мог вытащить только пустой билет. Да, я слышал, как мимо проезжал транспорт и где-то поблизости негромко играла музыка – радиостанция, или что там было, не знаю.

Достигнув этой точки в своих рассуждениях, я подумал: где же обновленный вариант фонограммы? Собирается ли Агентство национальной безопасности выделить, усилить и идентифицировать звуковой фон? Чем вообще занимается там, на родине, Шептун со своими парнями?

Я был в подходящем настроении, чтобы дать выход своему разочарованию. То, что в Нью-Йорке был поздний вечер, меня не заботило. И я набрал номер.

Глава 37

Брэдли ответил на звонок, сказав, что еще не ложился спать, но по его голосу я понял, что он страшно измотан. То же в полной мере относилось и ко мне. Бен для прикрытия завел разговор о смерти Доджа, но я его оборвал:

– Помните, мы говорили о музыке? Ну, о той, которая звучала на фоне шума движущегося транспорта?

Брэдли, конечно, не понял, о чем идет речь, но сказал:

– Да, помню.

– Как там обстоят дела? – спросил я. – Кое-кто, насколько мне известно, должен был провести исследование и попытаться идентифицировать ее.

– Не знаю. Ничего такого я не слышал.

– Займитесь этим вопросом, ладно? Сделайте несколько звонков.

– Конечно, – ответил Брэдли, обиженный моим тоном и сразу же впавший, подобно мне, в раздражение. – Когда вам нужна эта информация?

– Прямо сейчас, – ответил я. – Предпочел бы получить ее несколько часов назад.

Голодный как черт, дожевывая уже третью засохшую конфету из мини-бара, я сидел в кресле, глядя в окно и думая об этой проклятой женщине, когда зазвонил телефон. Это был Брэдли, он сказал, что музыка не дала ничего интересного.

– Эксперты отфильтровали звук нью-йоркского транспорта, – сказал он. Упоминание Нью-Йорка в этом контексте было совершенно бессмысленно. – А потом усилили музыку. Она, конечно, турецкая. Сказали, что якобы играет кавал.

– Что? – переспросил я.

– Кавал. Типа флейты: семь отверстий вверху и одно внизу. Народный музыкальный инструмент. Известно, что им пользуются турецкие пастухи, чтобы вести за собой стадо.

– Отлично. Значит, мы ищем пастуха, который гонит овец по проспекту в час пик.

– Не совсем так, – заметил Брэдли. – На этом инструменте часто играют, особенно он популярен у групп, исполняющих народную музыку.

– Кавал, говорите? А это была живая музыка? Или ее передавали по радио? Может, она звучала с компакт-диска?

– На этот вопрос ответ не получен: убрав фоновый шум и усилив музыку, эксперты утратили то, что называют знаками при ключе.

– Господи боже! А проще выражаться они не в состоянии?

Я посмотрел на крыши домов и еще раз спросил себя: где же стояла эта женщина? Да что же это за место такое, где одновременно слышен шум транспорта и звучит турецкий народный музыкальный инструмент кавал?

– Есть и еще одна проблема, – продолжал Брэдли. – Они не могут определить мелодию. Фрагмент не очень большой, но, похоже, никто не слышал его раньше.

– Странно, – сказал я. – Неужели не нашлось хоть одного эксперта, кто в этом разбирается. Вы говорите, что это народная мелодия?

– Похоже на то.

Мы молчали несколько мгновений. Когда стало ясно, что обсуждать больше нечего, я сменил тему:

– Извините меня, Бен.

– За что?

– Я вел себя как болван.

– Не страшно, если учесть, что раньше вы всегда корчили из себя умника, – заявил он, по обыкновению, невозмутимо. – Так или иначе, я передам нашим друзьям, что вы испытываете страшный стресс и можете в любой момент слететь с катушек.

– Спасибо, это, несомненно, пойдет на пользу моей карьере.

– Всегда рад помочь.

Он не рассмеялся, это ведь был Бен Брэдли, но по его голосу я понял, что он на меня не сердится. И был благодарен ему за это.

– Еще одна просьба, – сказал я.

– Да, слушаю.

– Передайте, чтобы они нашли способ переслать мне эту запись. Одну только музыку, без звука транспорта.

Не знаю почему, но мне хотелось ее послушать.

Глава 38

Через двадцать минут я, приняв душ, вышел из ванной и обнаружил новое письмо, присланное на мой ноутбук по электронной почте. В сообщении от корпорации «Эппл» говорилось, что с моей кредитной карточки за загрузку музыки будет снято двадцать семь долларов.

Я не покупал никакой музыки. У меня возникло подозрение, что какой-то сопляк из ЦРУ счел нужным добавить новые дурацкие записи к коллекции Броуди Уилсона, и без того обширной. Я вошел в iTunes, обнаружил, что там появились новые файлы с музыкой, но быстро понял: бульшая их часть – всего лишь уплотнение данных в памяти. Значение имел всего один из них, как я сразу понял, присланный Шептуном.

В ночь перед моим вылетом в Турцию, когда мы работали в его кабинете, я увидел на полке диск «Exile on Main Street» группы «Роллинг стоунз», с автографом исполнителя. Несмотря на усталость, развернулась оживленная дискуссия, действительно ли это лучший альбом группы. Кто бы мог подумать, что директор Национальной разведки США – втайне еще и эксперт по творчеству «Роллинг стоунз»? Знакомясь со вновь присланными файлами, я убедился, что Брэдли вовсе не шутил, когда обещал передать нашему другу, что я крайне переутомлен. Шептун прислал мне запись песни «Роллинг стоунз» под названием «19th Nervous Breakdown».

Я сдвинул курсор на этот файл, щелкнул по нему и слушал в течение тридцати секунд, пока не произошла метаморфоза: в середину песни была вставлена запись кавала, очищенная от шума транспорта и странного сообщения разыскиваемой нами женщины. Проиграл ее дважды – она длилась чуть больше двух минут – и загрузил на свой mp3-плеер. Я вновь собирался на поиски телефонной будки и надеялся, что звучание кавала придаст мне новые силы.

Однако никакого вдохновения я не испытал – только голова разболелась.

Когда я сфотографировал четвертую будку, в голову пришла мысль поспрашивать соседских женщин: а вдруг кто-то из них припомнит девушку, ждавшую здесь телефонного звонка. В ответ я не получил ничего, кроме смущенных взглядов и настороженного качания головой. Я знал, что впереди меня ждет очень долгий день. Как там говорят турки: выкапывать колодец иголкой?

И все же, если вы хотите утолить жажду, иногда именно это и надо сделать. Я шел по узкой улице, слушая звуки кавала через наушники и гадая, почему никто из экспертов не сумел идентифицировать эту мелодию. И тут в голову мне пришла одна мысль, и я остановился. Я двигался по карте в своем мобильнике, высматривая очередную телефонную будку, а это означало, что следует повернуть направо. Вместо этого я пошел налево, к центру города.

Впереди я увидел огромные пурпурные листья палисандра, а мгновением позже – владельца магазина аудиозаписей, который опускал жалюзи, закрывавшие окна от палящего солнца. При виде меня он улыбнулся.

– Я так и подумал, что вы, скорее всего, придете снова, – заметил он, показывая на классическую гитару в витрине. – Вы похожи на человека, которого может заинтересовать «Стратокастер».

– С удовольствием купил бы эту замечательную электрогитару, но не сегодня. Сейчас мне нужна ваша помощь.

– К вашим услугам, – сказал он.

Я помог ему закрыть оставшиеся жалюзи, а потом он провел меня в темную пещеру музыкального магазинчика. Там оказалось даже лучше, чем я думал. В глубине помещения стоял шкаф, заполненный отремонтированными проигрывателями и радиоприемниками – просто рай для тех, кто по-прежнему полагался на иголки и электронные лампы. Выбор современных гитар здесь был лучше, чем в большинстве магазинов Нью-Йорка, а количество виниловых пластинок столь велико, что Шептун зарыдал бы, увидев это богатство.

Указав на коллекцию турецких народных инструментов, я объяснил хозяину, что у меня есть запись музыкального произведения, исполненная на кавале, и я хотел бы, чтобы он распознал ее.

– Многие пытались это сделать, но никому не удалось.

– Жаль, что моего отца уже нет на свете, – вздохнул мой собеседник. – Он был настоящим экспертом по традиционной музыке, но я попробую выполнить вашу просьбу.

Найдя нужную мелодию в mp3-плеере, я наблюдал, как турок ее слушал.

Проиграв фрагмент четыре или пять раз, он поместил mp3-плеер на базовый блок и прослушал его через аудиосистему магазина. Забредшие сюда трое туристов тоже заинтересовались этой мелодией.

– Не слишком зажигательная музыка, – сказал один из них, новозеландец.

Он был прав. Это звучало несколько навязчиво, как вой ветра.

Владелец магазина прогнал запись еще раз. В его отсутствующем прежде взгляде появилась сосредоточенность. Он покачал головой, чему я ничуть не удивился: шансов на успех было мало. Стал благодарить его, но турок прервал меня.

– Это не кавал, – сказал он.

– А что?

– Именно поэтому вы не смогли распознать мелодию: она была написана не для кавала. Почти любой сделал бы эту ошибку, но я совершенно уверен, что это гораздо более древний инструмент. Вот послушайте…

Он проиграл фрагмент снова.

– Кавал имеет семь отверстий вверху и одно внизу. А у инструмента, играющего здесь, наверху только шесть отверстий, седьмое отсутствует. Это трудно заметить: нужно очень внимательно слушать.

Я прослушал мелодию еще раз, очень внимательно, но, честно сказать, так и не уловил разницы.

– Вы уверены? – спросил я.

– Да, – последовал ответ.

– Что же это тогда, если не кавал?

– Ничего не могу вам сказать по поводу этой мелодии, но думаю, что мы слушали цигиртму – фактически забытый инструмент, со звучанием которого меня однажды познакомил покойный отец – большой любитель древностей.

– А почему этот инструмент забыт? Отмерла культура игры на нем?

– Не совсем. Вымерли птицы. Для изготовления кавала необходима слива, а цигиртму делают из кости крыла горного орла. Долгие годы эти птицы подвергались опасности, поэтому и инструмент исчез. А потом и музыку для него перестали писать. Вот почему вы не смогли разыскать эту мелодию.

Турок снял mp3-плеер с базового блока и вручил мне.

– Знаете отель «Дюкасс»? – спросил он. – Может быть, там вам помогут.

Глава 39

Отель «Дюкасс», о котором говорил владелец магазинчика, был таким модным местом, что люди чуть ли не сверлили дырки в стене, чтобы попасть внутрь. Он располагался у самого моря, имел собственный пляж, коттеджи на берегу, которые можно было снять на лето за кругленькую сумму, а также дюжину плоскодонок, которые перевозили официантов с едой и напитками на пришвартованные круизные суда. Это была, так сказать, специализация отеля.

Эксклюзивная его часть, «Небесный бар», находилась на крыше. Я отправился туда прямо из музыкального магазина, проник внутрь через входные двери в стиле ар-деко, пересек несколько акров пола из кубинского красного дерева, обогнул мебель, экстравагантно оформленную Филиппом Старком, и наконец обнаружил лифт, специально предназначенный для посетителей «Небесного бара». Я увидел лифтера, одетого в созданное модельером некое подобие черной пижамы. Критически осмотрев мой дешевый костюмчик в стиле ФБР, он, наверное, собирался сказать, что номера в отеле бронируют заранее. Однако я, если нужно, умею поставить человека на место свирепым взглядом, который тут же привел в положение «боеготовность № 1». После этого лифтер, по-видимому, решил, что не стоит рисковать жизнью, пытаясь выставить меня за дверь.

Мы взмыли наверх, и я словно бы оказался в зоопарке. В самом центре «Небесного бара» размещался ослепительно-белый панорамный бассейн со стеклянным дном, прекрасным видом на замок крестоносцев по другую сторону бухты и весьма удобным обзором Французского дома.

Из окон, расположенных на небольшом возвышении роскошных коттеджей, в которых, как я понял, проживали видные представители восточноевропейской клептократии с семьями, открывался прекрасный вид на бассейн со всем богатством естественной плоти и силикона: тут можно было увидеть едва прикрытых купальниками женщин всех возрастов, с распухшими, как будто от укусов пчел, губами и силиконовым бюстом, и молодых накачанных мужчин в плавках столь узких, что их иногда называют гамаками для бананов.

Напротив коттеджей располагались бар и маленькая сцена, рассчитанная на оркестр из пяти инструментов. Я хотел встретиться с одним из бас-гитаристов, но, чтобы добраться до него, надо было обойти несколько препятствий. И первым из них оказался метрдотель, приближавшийся ко мне с очаровательной улыбкой и широко разведенными в стороны руками. Всем своим видом он выражал немое извинение. В отличие от своих клиентов, метрдотель выглядел первоклассно (француз, по всей вероятности): в туфлях ручной работы от Берлути, легком костюме от Бриони и очках в золотой оправе.

– Извините, сэр, – сказал он. – Сегодня у нас свободных мест нет.

Я бросил взгляд на пару дюжин пустых столиков – час был еще ранний, – на множество свободных мест у стойки бара и улыбнулся столь же любезно:

– Да, я вижу это.

Метрдотель приобнял меня за плечи и повел к лифту, где уже ждал ниндзя, чтобы увезти меня вниз, на улицу, где и было мое место. Я полез в карман пиджака, и метрдотель, наверное, подумал, что я хочу извлечь пачку банкнот из бумажника и дать ему взятку.

– Пожалуйста, сэр, не надо ставить нас обоих в неловкое положение, – произнес он с неподдельной печалью в голосе.

– Я вовсе не собираюсь этого делать, – ответил я, доставая свой позолоченный значок.

Мгновение он взирал на него, а потом разом отбросил свои дурацкие пастушеские ухватки, на ходу соображая, как вести себя со мной дальше.

– Собираетесь кого-то арестовать, мистер Уилсон?

– Не исключено.

Склонившись ко мне еще ближе, словно заядлый сплетник, метрдотель тихо спросил:

– Могу я поинтересоваться, кого именно?

Я в свою очередь придвинулся к нему и тоже понизил голос:

– Увы, мне не позволено сообщать такие сведения.

– Да, понимаю. Но вы, по крайней мере, можете сказать, какие будут выдвинуты обвинения?

– Разумеется. – Я сделал широкий жест в сторону бассейна. – В плохом вкусе.

Он расхохотался и потряс мою руку.

– Сейчас мы расчистим для вас пространство. Помощник официанта мигом освободит столик.

Метрдотель кинул выразительный взгляд на лифтера, отпуская его, поднял руку, привлекая внимание стоявшего в отдалении бармена, и повел меня в сторону бассейна, набитого человеческой плотью.

– Будьте моим гостем, мистер Уилсон. Антон, бармен, нальет вам чего-нибудь выпить.

Поблагодарив его, я прошел вдоль бассейна и уселся на высокий стул рядом с баром. Заказал чашку кофе и обратил взор в сторону оркестра. Меня интересовал бас-гитарист по имени Ахмут Памук, аккуратно одетый человек пятидесяти с лишним лет. По-видимому, этот музыкант много лет назад решил просто играть в свое удовольствие, не обращая внимания на публику. Возможно, это было самым мудрым решением, если работаешь в таком месте, как «Небесный бар». Он хорошо знал свое дело и был из числа тех людей, что отдали музыке лучшие годы жизни и будут играть до самого конца, пока их не зароют в землю.

Владелец магазина аудиозаписей предупредил меня, что Ахмут Памук – очень неприятный человек, и, глядя, как он занимается своим любимым делом на сцене, я понял, в чем здесь причина. Для истинного музыканта, полного высоких устремлений, невыносимо бренчать бесконечные вариации «Mamma mia» и «Yellow Submarine».

Когда бармен принес мне кофе, Памук играл композицию из хитов «Титаника», и я ждал, когда он закончит. Владелец магазина рассказал, что этот человек долгие годы коллекционировал народную музыку. Дело это начал еще отец Ахмута, которого беспокоило, что, если он не станет ее собирать и записывать, все это богатство будет навеки утрачено. Сын подхватил эстафетную палочку. По-видимому, Памук кое-как сводил концы с концами, играя в «Небесном баре», где рвал струны своей бас-гитары, а все свободное время разыскивал забытые мелодии. Он сам играл на древних инструментах, записывая их звучание, словно утраченный язык, и отправлял компакт-диски в Турецкий национальный архив. Если верить владельцу магазина, Ахмут Памук был единственным из всех жителей Бодрума, кто мог идентифицировать мелодию цигиртмы.

Композиция закончилась, оркестр покинул сцену, не удостоившись аплодисментов. Я подошел к Памуку и сказал, что мне нужно распознать один музыкальный фрагмент и я надеюсь на его помощь. И хотел дать ему послушать mp3-плеер, но не тут-то было: владелец магазина не соврал насчет скверного характера этого музыканта.

– Я отыграл утреннюю программу, – заявил бас-гитарист. – Битый час торчал на этой сцене. Вы ведь слышали оглушительные аплодисменты? А теперь я хочу поесть, выпить кофе и отдохнуть. – И он отвернулся, собираясь уйти.

– Мистер Памук, я не музыковед и не иностранный ученый. – Я показал ему свой значок.

Не зная, как на это реагировать, турок, видимо, решил, что разумнее будет сделать вид, что он готов к сотрудничеству.

– Хорошо, я дам вам номер телефона. Позвоните завтра, и мы договоримся, когда встретиться.

– Завтра меня не устроит. Я должен получить ваш ответ сегодня, – настаивал я.

Он недовольно взглянул на меня, но, поскольку никогда раньше не сталкивался с «боеготовностью № 1», сдался.

– С четырех часов я буду работать в доме номер сто семьдесят шесть по… – Он прохрипел название улицы, которое я никогда не смог бы произнести, а уж тем более ее разыскать. И он прекрасно знал это, чертов засранец.

– Напишите, пожалуйста, адрес, – сказал я и повернулся к бармену, чтобы взять у него ручку.

Памук неохотно уступил. Уходя, я сунул листок бумаги в карман.

Если не брать в расчет необходимость жать на прощание мясистую ладонь Ахмута Памука, разговор c ним в целом оказался весьма приятным и результативным. Впрочем, я не слишком надеялся на успех: учитывая личность музыканта, был почти уверен, что эта встреча станет пустой тратой времени.

Глава 40

Покинув «Небесный бар», я прогулялся по гавани, нашел скамейку в тени, вставил аккумулятор в мобильник и позвонил Кумали в полицейский участок. Последний раз я разговаривал с ней, еще находясь во Флоренции, и теперь хотел выяснить, есть ли прогресс во вновь открытом деле – расследовании убийства Доджа.

Однако ничего узнать я не сумел. Трубку взяла Хайрюнниса, которая сказала, что Кумали уехала в самом начале двенадцатого и на работу сегодня уже не вернется.

– Куда она отправилась? – поинтересовался я.

– По личным делам, – ответила секретарша.

Я уже собирался было расспросить ее подробнее и тут вспомнил, что сегодня четверг и я приглашен сыном Кумали посмотреть большой парад и клоунов. Она поведет мальчика в цирк.

Сказав, что перезвоню завтра утром, я провел еще один час, без всякой пользы опрашивая людей, работающих вблизи телефонных будок, пока не сообразил, что приближается время обеда: большинство офисов и магазинов закрываются и поставленная мною задача становится невыполнимой.

Волей-неволей мне тоже пришлось сделать перерыв, и я решил переключить внимание на Французский дом. Моя уверенность в себе была сильно поколеблена ошибкой, совершенной нами с Шептуном: мы поставили под удар всю нашу миссию, предположив, что смерть Доджа стоит расследовать. Подобные промахи редко остаются безнаказанными в мире спецслужб, и на обратном пути из Флоренции я решил: такое не должно больше повториться. Будь что будет, но впредь я постараюсь идти на один шаг впереди копов. Как говорится, знание – сила.

Главный вопрос: как убийце удалось попасть на территорию имения и незаметно ее покинуть? В одном из переданных мне Кумали документов, касающихся смерти Доджа, упоминалось некое агентство недвижимости, через которое особняк был сдан внаем. Я решил, что начать следует именно с него.

«Престиж риэлти» – я не раз видел это бросающееся в глаза название во время своих пеших прогулок. Взглянув на часы, я прикинул, что если поспешу, то вполне могу успеть к ним в офис до обеда.

Я оказался там как раз в тот момент, когда какой-то мужчина закрывал входную дверь. Он услышал, что я окликнул его по-английски, обернулся и изобразил на лице улыбку, которую агенты по недвижимости всегда держат наготове для клиентов, готовых вот-вот сорваться с крючка. Когда он увидел меня, улыбка мигом исчезла.

Я внимательно посмотрел на риелтора: слегка за сорок, копна густых, зачесанных назад волос, рубашка с открытым воротом, а на шее – целая связка золотых цепочек, такая тяжелая, что ее вполне можно было использовать в качестве якоря для круизного лайнера. Мне он понравился с первого взгляда: как ни странно, в нем не ощущалось хитрости. Если вас ограбит человек, который так выглядит, вам остается винить только себя.

Я представился сотрудником ФБР и сказал, что хотел бы поговорить с ним о Французском доме. Пожав плечами, риелтор ответил, что местный коп уже посетил их агентство неделю назад и сделал ксерокопию договора аренды. Он всего лишь оформлял документы, и добавить к этому ему нечего.

Мужчина явно спешил, и я извинился, что отнимаю у него время. Как правило, я стараюсь быть вежливым – это всегда помогает в работе. Я сказал, что турецкий полицейский заходил к ним, когда смерть американца считалась наступившей в результате несчастного случая, а теперь открылись новые обстоятельства.

– Что вы имеете в виду? – удивленно спросил он.

Разумеется, новость о том, как за одну ночь изменился статус этого дела, еще не успела распространиться. Я хорошо понимал: то, что я скажу сейчас риелтору, к вечеру станет известно всему Бодруму.

Взглянув на стеклянную входную дверь, я увидел его имя, выписанное золотистыми буквами.

– Мы расследуем убийство, мистер Кайя. Молодого американца столкнули с утеса.

Это одновременно изумило и расстроило его.

– Он был хорошим человеком, – сказал риелтор. – Выгодно отличался от большинства напыщенных болванов, которые арендуют здесь особняки. Охотно разговаривал, проявлял искренний интерес, обещал покатать меня на лодке. Черт возьми, неужели его убили?

– Теперь вы понимаете, почему мне нужно с вами поговорить?

– Я как раз собирался обедать.

– Отлично. Составлю вам компанию.

Риелтор рассмеялся:

– Надеюсь, вы понимаете, что я не собирался вас приглашать?

– Конечно, – улыбнулся я в ответ. – И куда же мы с вами отправимся перекусить?

Глава 41

Местом нашей трапезы стал берег моря, где установили барбекю: жареное мясо подавалось на отдраенной до блеска палубе яхты, нависшей над пляжным песком. Антураж создавали белые паруса, защищающие посетителей от солнца, дизайнерская мебель и – что было неудивительно, учитывая личность моего нового знакомого, – кучка загорающих топлес девушек-туристок.

Как только мы сели, я спросил риелтора, известно ли ему что-либо о нацистском прошлом Французского дома, и он посмотрел на меня как на ненормального:

– Вы, наверное, шутите?

Приглядевшись внимательнее, он убедился, что я говорю вполне серьезно.

– Кто владелец дома? – был мой следующий вопрос.

– Точно не знаю, – ответил риелтор. – Почти семь лет назад я получил письмо от одного юриста из Лихтенштейна. Он писал, что представляет благотворительный фонд, который владеет этим поместьем. Оно должно давать доход. Так решили попечители.

– Вы спрашивали его, кто стоит за этой доверительной собственностью? Кто на самом деле владелец имения?

– Спрашивал, конечно. Даже поручил выяснить это своему адвокату. Тот проследил цепочку фиктивных компаний и оказался в тупике.

Я ничего не сказал, зная, что большинство фирм, управляющих доверительной собственностью в Лихтенштейне, создавались с таким расчетом, чтобы оставаться непрозрачными. Именно по этой причине крошечное княжество в шестьдесят квадратных миль, втиснутое между Швейцарией и Австрией, – первое прибежище для европейцев, главным образом немцев, желающих скрыть свои доходы от налоговых органов.

– Итак, юрист, работающий на попечителей, сказал, что поручает вам сдавать имение внаем? Полагаю, это случилось уже после его модернизации?

– Да, и это были хорошие деньги за не слишком обременительный труд. Я взимал арендную плату, удерживал расходы на обслуживание имения и свои комиссионные, после чего отправлял полученный остаток на счет банка в Лихтенштейне. Вот и все.

– У кого, кроме вас, был ключ от имения?

– Ни у кого. Мы обходимся без ключей, вполне достаточно кодов. Там четверо ворот, которые управляются электронной клавиатурой, подключенной к компьютеру. Взломать систему невозможно.

– Хорошо. И какова процедура? Приезжает новый постоялец, что дальше?

– Я встречаюсь с управляющим имением. Их непременно нанимают все арендаторы в качестве своих личных помощников. Я ввожу на клавиатуре свой код из шести цифр и хэш-адрес. На экране появляется вопрос, хочу ли я изменить код. Я отвечаю: да. Тогда надо ввести код еще раз, подождать двадцать секунд, и потом мне предлагают набрать новый код. Сделав это, я прохожу через ворота. Управляющий имением или жилец вводит собственные шесть цифр – какие, я не знаю. То же самое проделывают с остальными тремя воротами.

– Значит, постояльцы сами решают, кого снабдить кодом? – спросил я.

– Точно. Они привозят с собой персонал, проверенный службой безопасности. Незнакомым людям никто, разумеется, не сообщает такой информации.

– А как насчет садовников или парня, который чистит бассейн, – да мало ли обслуги?

– Все зависит от жильца, но я никогда не слышал, чтобы код сказали кому-нибудь из местных. Им приходится звонить по переговорному устройству, которым пользуются торговцы. Начальник службы безопасности проверяет их и лично открывает ворота.

– А когда заканчивается срок аренды, все происходит в обратном порядке: они вводят код, а вы заменяете его своим.

– Угадали.

Я замолчал, обдумывая услышанное.

– А зимой, когда жильцов нет?

– Тогда нет необходимости в таком уровне безопасности.

– Значит, вы сообщаете садовникам и человеку, который ухаживает за бассейном, свой код?

– Не совсем так. Существует сторож, который присматривает за имуществом в определенный период года. Именно он впускает работников и поддерживает порядок в имении. Занимает две комнаты на чердаке над эллингом, но с приходом лета он обязан выехать. Богатые люди не любят подпускать незнакомцев к своей собственности.

– Но сторож живет там восемь месяцев в году?

– Да, подолгу.

– И знает дом лучше, чем кто-то еще?

– Думаю, что да.

– Как его зовут?

– Джанфранко Лука.

– Где его можно найти?

– Летом у него есть работа здесь на пляже: он руководит небольшой группой массажистов, обслуживающих туристов.

Официант ходил кругами поблизости, и я подозвал его, желая получить счет. Кайя предложил подбросить меня назад в Старый город, но я ответил, что в такой погожий денек предпочитаю пешую прогулку. Риелтор встал, мы пожали друг другу руки, и он вручил мне свою визитную карточку, по виду напоминавшую слиток золота. Сказал, что я могу позвонить, если вдруг потребуется дополнительная информация.

Кайя ушел, а я остался ждать сдачу. И тут, бросив взгляд на карточку, я разгадал еще одну важную тайну, давно мучившую меня. В нижнем правом углу я прочел номер телефона агентства недвижимости: 902-52-34 – те самые семь цифр, которые кто-то записал на обрывке бумаги в гостинице «Истсайд инн», а потом смыл в унитаз. Я понял: тот, кто там жил, наводил справки об аренде дорогого особняка, наподобие Французского дома, в этой части Турции.

Глава 42

В город я не пошел. Пройдя через ресторанную парковку на пляж, я отыскал там киоск, в котором выдавали напрокат шезлонги и зонтики от солнца.

Я снял туфли и пиджак, закатал слаксы и прогулялся немного вдоль прибрежной полосы, так чтобы вода омывала мои ноги.

На дальнем конце пляжа, у основания невысокой отвесной скалы, я отыскал убежище Джанфранко, скрытое среди валунов. Продвигаясь в их тени, я совершенно случайно подошел к нему сзади.

Парусиновые ширмы с рекламой бизнеса в какой-то мере обеспечивали приватность его хозяину, но установлены они были неаккуратно, и сквозь зазор я мог его видеть.

Джанфранко, молодой человек лет двадцати пяти, с кожей оливкового цвета и копной курчавых волос, похоже, не брился уже пару дней. Внешне довольно привлекательный, он не был, однако, столь красив, как ему, наверное, казалось: слишком глубоко посаженные глаза и несколько гипертрофированная мускулатура.

И все же Джанфранко, по-видимому, пользовался успехом у немок среднего возраста, искавших здесь, под жарким турецким солнцем, отпускных развлечений, преимущественно плотских. Одна такая дама как раз лежала лицом вниз на массажном столе. Лифчик ее был расстегнут, нижнюю часть туловища прикрывало полотенце.

Джанфранко, на котором были лишь белые облегающие трусы, втирал в спину женщины одно из своих «двадцати масел, приготовленных по старинному рецепту», если верить той чуши, что была написана на ширме. Его пальцы как бы ненароком оглаживали сбоку груди клиентки. Возражений с ее стороны это не вызывало. Массажист, ополоснув ноги в прибрежной воде, вновь склонился над женщиной. Запустив руки под полотенце, он взялся за ее ягодицы, приблизив свои белые плавки почти к самому лицу клиентки.

Сказать, как далеко зашли его руки, было трудно, впрочем это и не важно: понятно, что вскоре они достигнут своей цели. Вы помните те идиллические времена, когда разведенные женщины среднего возраста, отправляясь в отпуск, не позволяли себе особых авантюр – разве что крепко напиться да купить парочку безвкусных сувениров? Неудивительно, что магазинчики для туристов в Старом городе теперь оказались на грани разорения.

Джанфранко так прилежно массировал под полотенцем зад женщины, что даже удостоился комплимента. Она восхитилась его сильными руками. Похоже, английский был единственным языком, на котором эти двое могли общаться.

– Они у меня всю жизнь такие, – сказал молодой человек. – Подростком я работал в автосервисе, специализировался на смазке и шлифовке.

– Бьюсь об заклад, что так оно и было, – хрипло рассмеялась женщина. – А внутренними частями ты не занимался?

– О да! – воскликнул Джанфранко. – Это также входило в круг моих обязанностей. – Он придвинулся к немке еще ближе. -

Я, впрочем, делаю это и сейчас. За небольшую дополнительную плату.

– А сколько ты берешь за полный объем работ?

Джанфранко находился достаточно близко, чтобы шепнуть запрашиваемую сумму ей на ушко. По-видимому, женщина сочла, что цена подходящая.

– Ты принимаешь оплату кредитной карточкой?

– Конечно, – улыбнулся массажист. Его руки явно проникли вглубь ее купальника. – У меня тут сервис полного цикла.

– Рада слышать это, – сказала дама, касаясь мускулистого бедра Джанфранко и двигая руку в направлении его плавок.

Я следил за этой сценой с таким ощущением, словно наблюдал неизбежную железнодорожную катастрофу: было трудно отвести взгляд. Однако, опасаясь, что женщина вот-вот сдернет с массажиста плавки, я решительно шагнул за ширмы.

– Полагаю, вы Джанфранко? – радостно воскликнул я, всем своим видом давая понять, что не заметил ничего необычного.

Немка инстинктивно отдернула руку, проверила, закрывает ли полотенце ее ягодицы. Мое непрошеное вторжение не на шутку разозлило парня. Показав на огораживающие его место работы ширмы, он высказался в том роде, что я заслужил хорошую трепку.

Я был готов ждать, пока Джанфранко немного остынет, но, по-видимому, чем больше он думал о так и не нашедшей применения кредитной карточке, тем сильнее впадал в неистовство. Дело кончилось тем, что массажист замахнулся, намереваясь меня толкнуть.

Мне удалось – так быстро, что он, наверное, даже не понял, что происходит, – на лету схватить массажиста за предплечье. Я сильно сжал его большим и указательным пальцем. Изучая систему рукопашного боя под названием крав-мага`, я узнал, что есть такой нерв, который частично парализует руку, если надавить на него.

Джанфранко ощутил, что его пальцы ослабли, и не только пальцы – парень внезапно понял, что вся рука ему больше не повинуется. Он взглянул на меня, я в ответ улыбнулся и весело пояснил:

– Работаю в ФБР.

Немка уже успела слезть со стола, застегнуть бюстгальтер и собрать те немногие вещи, что были с ней.

– Что вам нужно? – поинтересовался Джанфранко.

Я взял со стола шорты массажиста, бросил ему и ждал, пока он не натянет их одной рукой.

– Мне поручено расследовать убийство во Французском доме.

– А мне-то что до этого? Я работаю там только зимой.

Я взял на заметку, как невозмутимо и равнодушно он это сказал, после чего плавно и без малейшей задержки перешел к следующему вопросу. «Спокойно, – сказал я себе, – никакого давления».

– Знаю. Небольшой текущий ремонт, впустить чистильщика бассейна, помочь садовникам и так далее.

– Да.

Джанфранко сгибал пальцы, чувствуя, что они вновь начали двигаться.

– Сколько вам платят за это? – поинтересовался я.

– Нисколько. Я имею бесплатное жилье и питание, и только. Приходится зарабатывать летом на пляже, чтобы хватило на всю оставшуюся часть года. – Он посмотрел вслед уходящей немке. – Кстати, большое вам спасибо. Я потерял на ней не меньше сотни монет.

Я проигнорировал этот упрек.

– Живете над эллингом? Как вы попадаете оттуда в дом?

– Там есть ступеньки, ведущие на вершину утеса.

– Они упираются в ворота с электронным запором. Вы знаете код мистера Кайи?

– Да, если он не забывает сообщить его мне.

– А как вы попадаете туда, если не пользуетесь ступеньками?

– Я вас не понимаю.

– Прекрасно понимаете. Есть другой способ попасть в имение.

– Вы хотите сказать, залезть на утес с помощью канатов и крюков?

– Оставьте ваш юмор при себе. Меня интересует, как можно попасть туда, обойдя ворота и видеокамеры?

– Не знаю, о чем вы говорите.

Я неотрывно смотрел на Джанфранко. Он явно чувствовал себя неловко, однако ничего не добавил к сказанному.

Я пожал плечами и не стал на него давить, хотя знал, что парень лжет. В нем было столько дерьма, что стоит поставить ему клизму, и потом три дня не отмоешься.

Моя уверенность объяснялась просто. В начале разговора я сказал, что расследую убийство. Все в Бодруме думали, что Додж погиб в результате несчастного случая, даже Кайя, риелтор, с трудом поверил новой версии. Джанфранко же не выразил по этому поводу ни малейшего удивления.

Я не понимал, какую роль этот тип сыграл в трагедии, случившейся во Французском доме. Интуиция подсказывала, что, возможно, весьма незначительную, но массажист знал, как можно, минуя камеры слежения, попасть наверх, в имение.

– Благодарю вас, мистер Лука, – сказал я. – Уверен, что мы с вами еще встретимся и поговорим.

Он не выказал большой радости по этому поводу. Возможно, я бы передумал и остался, чтобы продолжить разговор с ним прямо сейчас, но на часах было уже 15.20 – время идти к Памуку.

Глава 43

Я вернулся к своему шезлонгу, надел туфли и быстро пошел назад в город. Пользуясь картой, запечатленной в моей голове, я оставил за спиной несколько узких улочек, миновал рыночную площадь. Впереди я увидел дорогу, которую искал, и движущийся по ней поток транспорта.

Дойдя до перекрестка, я осмотрелся, чтобы установить местонахождение дома номер 176, и понял, что уже бывал здесь раньше.

Внезапно мир сдвинулся со своей оси.

В этот момент – прозрачную как кристалл точку времени – чаша весов безнадежного до той поры расследования качнулась в мою сторону: я понял, что нашел телефонную будку, которую искал.

Она стояла на этой оживленной улице как раз напротив меня, в десяти ярдах от автозаправочной станции компании «Бритиш петролеум». Я сразу вспомнил, как фотографировал эту будку в самый первый день. Вокруг шумел транспорт, именно этот гул мы слышали в качестве фона на записи «Эшелона». Под номером 176 как раз и значилась автозаправочная станция, и сейчас рядом сидел на стуле человек, дожидаясь очередной машины, – Ахмут Памук. На столике перед ним был разложен набор средств для обработки кожи и древесины, которыми он пользовался при ремонте турецких народных музыкальных инструментов.

«Наверняка он не только ремонтирует инструменты, – подумал я, – но при случае вполне может и сыграть на той же цигиртме».

Я не двигался с места и, как это часто бывало за время моей профессиональной деятельности, отключился от сумятицы мира, полностью сосредоточившись на своих мыслях. Я представил себе ту женщину: если она пришла пешком, то двигалась вблизи от бензозаправочных колонок, если же добиралась на машине, то оставила ее рядом со станцией – другого места для парковки поблизости не было.

Вот она подошла к будке, дождалась, когда зазвонит телефон, и, сняв трубку, вытащила мобильник с заранее записанным посланием. Магазинов и домов, откуда за ней могли наблюдать, я поблизости не увидел. Возможно, именно этим и объяснялся ее выбор. Мобильник женщины находился как раз на таком расстоянии от микрофона трубки, чтобы «Эшелон» смог уловить шум транспорта или слабое звучание музыки.

Ахмут Памук, по-видимому, сидел за своим столиком, играя на странном духовом инструменте, возможно записывая ноты народной песни, чтобы затем отправить ее в архив.

Я молчал, бездействовал, не испытывал никаких особых ощущений. Еще раз проверил всю цепочку умозаключений, чтобы убедиться: жажда новой информации не исказила мою логику. Удовлетворившись наконец результатом, я решил не давать волю эмоциям. Обратив взор к автозаправочной станции, я принялся изучать каждый квадратный дюйм офиса и крыши. Я пытался понять, где тут могут быть видеокамеры, и только когда нашел такое место, несколько расслабился. Душа моя воспарила.

Несмотря на крайнюю скудость информации, работая лишь с несколькими случайно записанными звуками, я обнаружил телефонную будку, а благодаря только что увиденному получил шанс установить личность незнакомки.

Глава 44

Выйдя на середину шоссе, я перебрался через ржавое ограждение, разделявшее полосы движения, и, уворачиваясь от идущих машин, направился к Памуку. Заметив меня, он даже не потрудился скрыть досаду. Это, по крайней мере, позволило мне обойтись без лишних любезностей. Я без обиняков поинтересовался:

– У вас своя собственная цигиртма или вы ее у кого-то одолжили?

– Что-что?

Я был уверен: мое произношение не настолько плохо. Он просто валяет дурака.

– Цигиртма, – повторил я.

Турок озадаченно пожал плечами:

– Не понимаю, о чем вы говорите, американец, может быть из-за акцента?

Я сумел сдержаться и, взяв в руки шило – длинный заостренный штырь, которым пользовался Памук, чтобы протыкать кожу, – принялся царапать им поверхность стола.

– Эй! Что вы там делаете? – воскликнул музыкант, но я проигнорировал его недовольство.

– Вот название инструмента, – сказал я, закончив царапать стол. – Теперь узнаете его?

– О да, – кивнул он, едва взглянув. – Цигиртма. – Как ни странно, турок произнес это слово почти так же, как я.

– Вы играли на этом инструменте здесь, сидя за столом, около недели назад? Возможно, это была какая-то народная песня для архивов?

Я задавал ему вопросы с единственной целью: убедиться, что нашел ту самую телефонную будку. Мне хорошо было известно, как много расследований проводится в отношении агентов, которые, страстно желая получить ценную информацию, делают неправильные выводы.

– Не знаю, не могу вспомнить, – угрюмо отвечал Памук, но в это было трудно поверить.

Должен признать, что я был крайне возбужден: казалось, что выход из лабиринта где-то совсем рядом. Наверное, поэтому я не сдержался. В руках у меня осталось шило – противная маленькая вещица, – а левая рука Памука еще лежала на столе. Все случилось так быстро, что он, похоже, даже не видел, как я всадил острие в тонкую кожу между большим и указательным пальцем, пришпилив его руку к столу. Бедняга закричал от боли, но ему надо было благодарить меня за точность: всего полдюйма в любую сторону – и он никогда больше уже не смог бы играть на бас-гитаре.

Я тут же схватил музыканта за предплечье, чтобы не дать ему двигаться: большинство попавших в такую ситуацию импульсивно пытаются высвободить руку, разрывая соединительную ткань и нанося себе серьезное повреждение. Важно было зафиксировать руку в неподвижном состоянии: в этом случае все ограничивается колотой раной – она, хоть и болезненна, заживает быстро.

Как ни странно, шило, пронзившее руку, помогло турку сконцентрировать внимание. Памук глядел на меня, прислушиваясь к каждому слову, кусая губу от боли.

– Вы хороший бас-гитарист, – сказал я, – наверное, один из лучших, которых я слышал. И поверьте: я знаю, о чем говорю. Но мир не виноват, что вы не добились успеха. Вам не нравится играть чужую музыку? Уходите, пишите ее сами, устраивайте концерты народной музыки для туристов – сделайте хоть что-нибудь, измените ситуацию. Это был мой совет, а теперь предупреждение: если вы сейчас мне солжете, то не сможете сделать ничего этого – даже сыграть «Mamma mia» в десятитысячный раз. Вам еще повезет, если сумеете тренькать на укулеле[21] при помощи зубов. Вы меня поняли?

Памук кивнул, явно испуганный, очевидно решив, что я какой-то психопат, имеющий санкцию правительства США. Я хотел было сказать ему, что работаю не в ФБР, а в почтовом ведомстве, но решил: пусть все идет своим чередом. Велев турку не шевелиться, я извлек шило, не нанеся ему больше никакого вреда. Памук задохнулся от боли, но это были пустяки по сравнению с тем воплем, который он издал, когда я смочил рану, плеснув на нее из открытой бутылки ракии, стоявшей на столе.

– Алкоголь, – объяснил я, – отличный антисептик.

Взяв кусок белого холста, которым он собирался полировать свой музыкальный инструмент после окончания работы, я перевязал его руку. Сделал это умело, достаточно туго, чтобы ослабить боль и уменьшить кровотечение.

– Вы раньше были врачом? – спросил Памук.

– Нет. Просто научился между делом обрабатывать огнестрельные раны.

Он удивленно воззрился на меня и, видимо, решил, что я не шучу. Именно такого отношения к себе я и добивался.

– Вы играли на цигиртме, да или нет? – спросил я, закончив перевязку.

– Да, – ответил Памук, довольный, что я отпустил его руку. Он сгибал пальцы, чтобы убедиться в их работоспособности.

– Мое произношение в этот раз было хорошим?

– Неплохим, – ответил он. – У меня создалось впечатление, что оно сильно улучшилось благодаря шилу.

Я не смог сдержаться и рассмеялся. Плеснув ему ракии, я стал говорить спокойнее.

– Хочу, чтобы вы прослушали музыкальный фрагмент, – сказал я, извлекая mp3-плеер. – Это вы играете?

Он слушал несколько мгновений.

– Да… да, это я, – подтвердил он удивленно.

Теперь я знал наверняка, что логика у меня взяла верх над эмоциями.

– Как вы записали это? – заинтересовался музыкант, показывая на mp3-плеер.

– Кто-то подъехал, чтобы заправиться, – солгал я. – Человек, сидевший в машине, говорил по телефону и оставил сообщение на автоответчике в Нью-Йорке. Удалось выделить фон: играла музыка. Мы расследуем убийство, больше я вам ничего сказать не могу.

Меньше всего мне хотелось раскрыть, сколь важную роль играет во всем этом телефонная будка, даже намека на ее существование я старался избежать. К счастью, музыканта вполне удовлетворило мое объяснение.

– Мою музыку услышали в Нью-Йорке? – переспросил он с улыбкой. – Артист наконец-то получил международное признание.

Я вновь рассмеялся и продолжил расспросы:

– У вас здесь, как я понимаю, установлены видеокамеры?

– Да, на случай, если кто-нибудь вздумает уехать, не заплатив. Существует также опасность вооруженного ограбления, но такого не случалось уже много лет.

– Послушайте, мистер Памук, это очень важно: какая система используется для видеозаписи? Диск или пленка?

– Старая система: пленка формата VHS.

– Где хранятся записывающее устройство и кассеты?

– Здесь, в офисе.

– Хорошо. Пленки как-то систематизируются, регистрируются?

Он рассмеялся:

– Какая регистрация? Их просто кидают в коробку.

– А потом вновь используют для записи?

– Точно.

Именно этого я и боялся: возможно, одна из камер зафиксировала женщину, приближающуюся к телефонной будке, пешком или на машине, а потом пленку использовали повторно и стерли запись.

– Ладно. А каков порядок? Кто меняет пленку?

– Тот из нас, кто работает в данный момент, – объяснил Памук. – Заступая на смену, мы первым делом убеждаемся в правильности суммы в кассовом аппарате и проверяем записывающее оборудование. Если пленки осталось мало, ее извлекают, бросают в коробку, выбирают новую, перематывают пленку и ставят ее на запись.

– Значит, некоторыми кассетами неделями, а то и месяцами никто не пользуется?

– Конечно, это зависит от того, какая из них попадется под руку. Во всяком случае, те, что на дне коробки, возможно, не были в работе уже целый год.

Я взял паузу, чтобы подумать. Понятно, что здесь все решает случай.

– Что вы делаете, если кто-то уедет, не заплатив?

– Мы перематываем пленку, фиксируем номерной знак автомобиля и вызываем полицейских.

– Вы отдаете им кассету, чтобы они провели расследование?

Он взглянул на меня, словно не веря своим ушам, и рассмеялся:

– Это Турция, мистер Уилсон. Копы устанавливают, кому принадлежит номерной знак, и беседуют с водителем. Очень скоро он оказывается готов раскошелиться на сумму, вдвое превышающую ту, что не заплатил за бензин. Эти деньги отдают на автозаправочную станцию. Ему также приходится платить копам «штраф», который они кладут себе в карман. Никому не нужно судебное преследование. Все довольны, кроме парня, который уехал, не заплатив, но его интересы никого не волнуют.

Такая система имела свои плюсы и для меня: она гарантировала, что ни одна кассета не оказалась в полицейском участке Бодрума и не болталась сейчас где-нибудь в судебных инстанциях.

– Вы просматриваете пленки в офисе на экране телевизора?

– Конечно, – ответил турок.

Памук наблюдал, как я обошел автозаправочную станцию, осмотрел все видеокамеры, прикидывая радиус их обзора. Если они зафиксировали женщину, то с очень близкого расстояния: не важно, на машине она приехала или нет – до телефонной будки ей в любом случае пришлось идти пешком. Но если она держалась очень близко к краю тротуара, то, скорее всего, не попала в поле зрения ни одной камеры. К тому же не ясно, удастся ли найти нужную пленку и не использовали ли ее повторно, стерев ту запись, что я ищу.

– Указано ли на пленках время записи: есть ли внизу дата, час и минуты?

Памук утвердительно кивнул. Это давало мне дополнительное преимущество: благодаря «Эшелону» я знал точное время и даты обоих телефонных звонков.

– Хорошо, – сказал я. – Давайте пройдем в офис. Я хочу взглянуть на пленки.

Глава 45

Час спустя я все еще сидел в одиночестве перед древним черно-белым телевизором с экраном чуть больше моей ладони и удивительно нечетким изображением.

Рядом со мной лежала большая стопка видеокассет, которые я уже просмотрел, и несколько еще не виденных – стремительно тающее хранилище моих надежд, а может быть, и надежд всего западного мира. Но об этом я старался не думать.

В помещении было очень тесно. Я бы очень удивился, узнав, что его убирали хоть раз за последние десять дней. Такое достижение цивилизации, как кондиционеры, пока еще не достигло офиса «Бритиш петролеум» в Бодруме, но, несмотря на жару, возможности заснуть не было: стул, на котором я сидел, был такой шаткий и неудобный, что мне приходилось вставать каждые несколько минут, чтобы дать шанс спине и заднице выжить в таких условиях.

Все это время я делал паузы только для того, чтобы выкинуть очередную кассету в кучу просмотренных пленок. Цифры временнуго кода мельтешили перед моим взором, угрожая мне косоглазием уже к концу дня. Чтобы не запутаться, я выписал даты, часы и минуты двух телефонных звонков и на всякий случай расширил временные рамки еще на пятнадцать минут в обе стороны, чтобы быть уверенным: вдруг женщина пришла раньше или задержалась после разговора.

Постоянно сверяясь со своей записью, я пару раз оказывался очень близко от искомых цифр, чувствуя, как учащается пульс и нарастает усталость. А потом, когда пленка вдруг резко останавливалась, оказывалось, что я смотрю съемку, относящуюся совсем к другой неделе.

В один особенно мучительный момент я находился всего в ста сорока секундах от первого телефонного звонка и уже был уверен, что женщина вот-вот появится в кадре, когда на экране телевизора возникла «пурга» статических помех, а магнитная лента полностью закончилась. Я остался сидеть в полном отчаянии, не веря своим глазам. Турок не обманывал меня, когда говорил, что система работает весьма хаотично.

Мне оставалось просмотреть три последние кассеты, когда в дверях появился Памук.

– Хотите кофе? – спросил он.

Я заколебался, вид у меня, наверное, был скептический.

Он рассмеялся:

– Знаю, о чем вы думаете: «Как мне надоела эта турецкая бурда, такая густая, что непонятно – то ли пить ее, то ли жевать!» Я хочу предложить вам чашку настоящего яванского кофе, такого, какой подают в Америке, – жидкого, как моча, и слабого настолько, что мы, турки, наливаем его в соски для младенцев.

– Звучит заманчиво, – сказал я.

– При одном условии. Я пойду и куплю кофе, ради вас я даже готов вынести унижение от владельца магазина, но если кто-то подъедет, вам придется закачать ему топливо.

– Ладно.

Оставалось еще три кассеты, и я понимал: шанс увидеть на них женщину ничтожно мал. Я и так слишком от многого отказывался, а чашка кофе была как раз тем, в чем я сейчас особенно нуждался, – разумеется, не считая чуда.

К тому времени, когда Памук вручил мне кофе, я просмотрел еще одну пленку и часть следующей. Сняв крышку, я выбросил ее в урну и вновь уставился на экран. Там проскочило уже девять дней. Со все возрастающим вниманием я смотрел на временной индикатор внизу, быстро приближающий меня к дате и времени второго телефонного звонка.

Еще раз взглянув для верности в свои записи, я уже не отрывал глаз от экрана. Памук стоял в дверном проеме у меня за спиной, наслаждаясь похожим на патоку кофе. Я знал, что, если увижу женщину, никак не должен на это реагировать. Турок ведь думал, что я высматриваю кого-то, подъезжающего на машине к автозаправке, и, если окажется, что я солгал, это вызовет массу ненужных вопросов. Кроме того, был риск, пусть и небольшой, что он знает эту женщину. «Сохраняй полное спокойствие, – сказал я себе, – никаких эмоций».

– То, что вы сказали раньше, – это всерьез? – спросил Памук, явно желавший возобновить разговор.

– Насчет чего? – Я неотрывно глядел на экран, боясь пропустить что-нибудь важное.

– Что я один из лучших музыкантов, которых вам доводилось слышать.

– Это правда, – ответил я, наблюдая, как летят секунды, превращаясь в минуты.

«Продолжай! – мысленно подстегивал я счетчик времени. – Ну же, не останавливайся!»

– Вы сами-то на чем-нибудь играете? – поинтересовался Памук.

– В детстве играл, настолько хорошо, чтобы понять: великим музыкантом я никогда не стану. Все бы отдал, чтобы иметь талант, как у вас.

Турок ничего не сказал в ответ. Мне хотелось взглянуть на его лицо, чтобы увидеть реакцию, но я не имел права отвлечься. Если в кадре все-таки появится изображение женщины, это случится очень скоро. Я бросил взгляд на видеомагнитофон: ленты еще оставалось много, но система безопасности «Бритиш петролеум» не давала никаких гарантий. Отсчет времени мог в любой момент скакнуть вперед – на день, неделю, целый месяц. Я вновь перевел глаза на экран, глядя, как мелькают секунды, и ощущая присутствие Памука за спиной.

В моем сознании его фигура стала более значительной. Уж не знаю, чем это можно объяснить, возможно перенапряжением, но у меня вдруг возникло странное чувство, что мы встретились не просто так и я каким-то образом вовлечен в его жизнь. Мне вспомнился буддийский монах, с которым я много лет назад общался в Таиланде. Он сказал тогда, что наши пути пересеклись не случайно и ему есть о чем со мной поговорить. Теперь и я испытывал нечто подобное.

Но при этом концентрация моего внимания не снижалась, а глаза не отрывались от экрана.

– Вы ненавидите свою работу, – сказал я тихо, – вам противна музыка, которую вы играете. Этого достаточно, чтобы разбить сердце любого человека.

На экране не было ни малейшего следа автомобиля или пешехода. Может быть, женщина в этот момент шла или парковала машину так близко к краю тротуара, что оказалась вне обзора видеокамеры, если, конечно, лента не закончилась или не прыгнула внезапно вперед. Я вновь взглянул на временной код. Отсчет приблизился к назначенной минуте телефонного звонка.

Если я сейчас не увижу ее, крошечное окошко закроется навсегда.

Я постарался говорить ровно, безучастно, чтобы ничем не выдать свое волнение:

– Когда-то, много лет назад, я встретил одного человека. Он был буддийским монахом и сказал мне удивительную фразу, которую я не забыл до сих пор: «Если хочешь обрести свободу, расстанься со всем, что тебе дорого».

Памук ничего не ответил, а у меня не было возможности проследить за его реакцией. Я наблюдал, как счетчик времени пережевывает секунды.

«Ну где же она? Где же она, черт возьми?!»

– Это интересно, – наконец отозвался Памук и повторил: – Просто «расстанься со всем, что тебе дорого». Вы хотите сказать, что именно это и следует сделать мне: избавиться от этой работы?

– Я не даю вам никаких советов. Но возможно, наша с вами встреча неслучайна. Если хотите, примите это в качестве дара.

И тут я увидел на экране машину. Она разворачивалась, словно водитель собирался припарковаться. «Фиат», отметил я про себя, темного цвета, более точно определить на черно-белом экране было невозможно. Как я ни старался, но не смог усидеть на месте спокойно: напряг плечи, как будто потягивался.

Проверил временной код: совпало почти точно. Через несколько мгновений в кадре появилась женщина, идущая со стороны стоянки, где она оставила машину. Платок на голове, традиционное длинное платье – явно мусульманка. Голова опущена, взгляд устремлен вниз. Женщина спешила к тому месту, где стояла телефонная будка.

Пройдя мимо автозаправки на значительном расстоянии от края тротуара, она вытащила из сумочки мобильник, остановилась, оглянулась по сторонам, словно хотела убедиться, что никто за ней не наблюдает. И тогда я впервые увидел ее лицо.

Мне показалось, что я разглядывал его несколько минут, но счетчик времени зафиксировал: прошло немногим больше двух секунд. Взглянув на часы, женщина прошла дальше, в сторону телефонной будки, и исчезла из поля зрения.

Застыв на месте, я сосредоточил все внимание на экране. Хотя мысли в голове мешались, я пытался всем своим видом убедить Памука, что не увидел ничего интересного. Через некоторое время – наверное, прошла пара минут, но мне было трудно судить – пленка закончилась. Мне не удалось увидеть, как женщина выходит из телефонной будки.

Я использовал статические помехи как повод обернуться и посмотреть, не заметил ли Памук в моем поведении чего-нибудь предосудительного. Но его на прежнем месте не оказалось.

Слишком поглощенный тем, что происходило на экране, я не услышал, как подъехала машина и Памук вышел, чтобы обслужить клиента. Я долго сидел один в полной тишине, размышляя о женщине, которую только что видел на пленке. Потом наконец встал и пошел к выходу: в любом случае свежий воздух мне сейчас не помешает.

Памук, заправивший бензином еще одну, только что отъехавшую машину, обернулся ко мне:

– Нашли, что искали?

– Нет, – солгал я.

– Из-за этого вы такой бледный?

– Любой, кто провел бы в вашем так называемом офисе несколько часов, выглядел бы не лучше.

Он улыбнулся:

– Хочу поблагодарить вас за то, что вы мне сказали, – насчет свободы.

– Не за что. Простите, что пришлось проткнуть вам ладонь шилом.

– Наверное, я заслужил это: надо же было рано или поздно кому-нибудь вывести меня из спячки. – И Памук рассмеялся.

Мы пожали друг другу руки, и я ушел. Больше мы с ним никогда не встречались, но несколько лет спустя я услышал по Национальному государственному радио США интервью с Памуком. Я узнал, что к тому времени он записал ряд хитов, играя на традиционных инструментах, и стал своего рода турецким Кенни Джи. Его самый продаваемый альбом назывался «Если хочешь быть свободным».

Я в одиночестве шел по дороге, погруженный в раздумья. День клонился к закату. Я не взял кассету с видеозаписью – единственное, что могло мне помочь идентифицировать личность разыскиваемой женщины, потому что в этом не было никакой необходимости. Я узнал ее, когда она остановилась, чтобы оглянуться по сторонам.

Это была Лейла Кумали.

Глава 46

Вскоре после 11 сентября 2001 года, когда ВВС США начали бомбардировку объектов в Афганистане, намереваясь уничтожить руководство «Аль-Каиды», женщина, жившая в отдаленной деревушке, стала легендой в мечетях, где исповедовался фундаментальный исламизм.

Самолет сбросил несколько бомб с лазерным наведением на неприметный дом, но, к сожалению, американское разведывательное сообщество вновь допустило ошибку. Мужчина по имени Айман аз-Завахири в этот момент отсутствовал, в доме были лишь его жена и дети.

Бомбы, упавшие словно бы из ниоткуда посреди морозной ночи, сровняли жилище с землей, больше половины детей погибли. Их тяжело раненная мать выжила. Почти незамедлительно к руинам примчались мужчины из окрестных домов. Проклиная американцев и грозя им отомстить, афганцы стали голыми руками разбирать рухнувшую каменную кладку, чтобы вытащить из-под завала женщину.

Она была в сознании, но не могла двигаться. В голове несчастной засела мысль, что в хаосе бомбежки она не успела надеть паранджу. Женщина слышала, что спасатели копают где-то близко, и, когда они оказались в пределах слышимости, она, впав в неистовство, велела им остановиться. Будучи женой исламского фундаменталиста и правоверной мусульманкой, она не могла позволить, чтобы мужчина, не являющийся близким родственником, видел ее лицо. Она сказала, что скорее умрет, чем допустит такой грех, и это не было пустой угрозой. Несмотря на все уговоры спасателей и мольбы их жен, убедить ее не удалось, и несколько часов спустя, так и оставшись без паранджи, несчастная скончалась от ран.

Я прочел об этой трагедии вскоре после того, как она произошла, и сейчас вновь вспомнил о ней. Прочесывая улицы Бодрума в поисках телефонной будки, я не раз думал о религиозном фанатизме, граничащем с безумием, – называйте это как хотите. Я представлял себе женщину именно такого сорта, когда разыскивал мусульманку, которая передавала самому опасному в мире террористу шифрованное послание. А вместо этого обнаружил Кумали, современную во всех отношениях, работающую женщину, самостоятельно управляющую своим черным «фиатом». У меня все это просто в голове не укладывалось.

Конечно же, тот парень в горах Гиндукуша был первым из нового поколения исламских фанатиков – умный, хорошо образованный, пользующийся передовыми достижениями науки. Угонщики самолетов образца одиннадцатого сентября выглядели рядом с ним примитивными головорезами. И вот наконец Запад столкнулся с противником, который в полной мере оправдывал наши страхи. Лично у меня создалось стойкое убеждение, что этот тип, кем бы он ни был, олицетворяет наше ближайшее будущее, когда мы с ностальгией вспомним старые добрые времена: самоубийц, начиненных взрывчаткой, и воздушных пиратов. Мои мысли вновь вернулись к женщине-копу. Сарацин, вне всяких сомнений, являлся фантиком и несгибаемым последователем ислама. При этом его единственная, по нашим сведениям, сообщница никоим образом не походила на сторонницу фундаментализма. Да, Лейла Кумали скромно одевалась, в соответствии с требованиями своей религии, но даже при самой богатой фантазии ее невозможно было представить на месте жены Аймана аз-Завахири.

Я остановился у прибрежного бара, популярного среди туристов, наводняющих в это время года Бодрум. Три немецкие девицы с рюкзачками охрипшими голосами пригласили меня составить им компанию, но я благоразумно отклонил их предложение. Я огляделся и увидел дальше в тени у дороги то, что искал, – пустую скамейку. Усевшись на нее, я позвонил Брэдли.

Он как раз ел сэндвич за своим рабочим столом. Я вкратце изложил ему последние сведения из истории Французского дома и сообщил телефонный номер агентства недвижимости, через которое был сдан в аренду этот особняк. А потом раскрыл истинную причину своего звонка, сказав, что единственная важная новость состоит в том, что женщина, ответственная за расследование убийства Доджа, оказалась весьма компетентной особой.

– Ее зовут Лейла Кумали. Запомните это имя, Бен: нам еще не раз придется иметь с ней дело. Возраст около тридцати пяти, разведена, но, кроме того, что она прожила здесь несколько лет, я ничего о ней не знаю.

Все это звучало вполне естественно, и я надеялся, что выбрал правильный тон, чтобы сообщить Брэдли: ему необходимо позвонить нашему другу и пусть тот прикажет своим людям разузнать об этой женщине как можно больше. И Брэдли меня не разочаровал:

– Вы сказали, Кумали? Можете повторить эту фамилию по буквам?

Я выполнил его просьбу, но не сделал ни малейшей попытки информировать Шептуна, что именно она и была той женщиной в телефонной будке. Да, я раскрыл тайну ее личности, но пока что знал о Лейле Кумали слишком мало, она не вписывалась ни в одну созданную мною схему. К тому же я опасался, вдруг кто-нибудь в правительстве, возможно даже сам президент, распорядится тайно арестовать Кумали, после чего ее выдадут какой-нибудь стране третьего мира и подвергнут там пыткам, чтобы выяснить местонахождение и личность Сарацина. Лично я не сомневался, что это стало бы полной катастрофой.

С самого начала я полагал, что вовлеченная в заговор женщина знает надежный способ выйти на связь с Сарацином. Я не изменил своего мнения о том, что, скорее всего, это некое безобидное сообщение на каком-нибудь форуме в Интернете, например на сайте знакомств. Или же оно погребено под грудой личных объявлений в мириадах бесчисленных электронных публикаций. Такое сообщение, ничего не говорящее постороннему, будет иметь крайнюю важность для Сарацина.

Эта остроумная система имела еще одно большое преимущество: она позволяла ставить мины-ловушки. Одно крошечное изменение, допустим написания слова, подскажет Сарацину, что его сообщница действует в условиях несвободы и ему надо исчезнуть. Если он будет предупрежден, что мы сидим у него на хвосте, то его вообще вряд ли когда-нибудь удастся поймать.

По этой причине я решил предупредить Шептуна напрямую, что выдача Кумали иностранному государству совершенно недопустима. Мне хотелось также лично сообщить ему подробности связи между действующим турецким копом и фанатичным арабским террористом.

С наступлением темноты я понял, что у меня есть прекрасная возможность изучить жизнь Лейлы Кумали гораздо подробнее.

Глава 47

Тени вокруг меня удлинялись. По-прежнему сидя на скамейке, я набрал еще один номер.

– Добрый день, мистер Броуди Дэйвид Уилсон, – сказал управляющий отелем, услышав мой голос. – Возможно, вам нужны новые приключения с помощью меня и простых людей-плотников?

– Не сегодня, – ответил я. – Я хочу узнать о Государственном цирке в Миласе: когда начинается и заканчивается представление?

– Вы человек многих больших неожиданностей. Хотите посмотреть цирковое представление?

– Нет, подумываю сам там выступить.

Он рассмеялся:

– Вы делаете со мной розыгрыш?

– Да, – признался я. – Коллега предложила сходить туда, и я прикидываю, сколько времени это займет.

– Мне нужно использовать линию Интернета, – сказал управляющий, и я слышал, как он стучит по клавиатуре. – Да, вот оно: все на языке турецких людей. Это очень большая удача, что вы имеете преимущество моих выходов в качестве переводчика.

– Что ж, это замечательные выходы, – заметил я.

– Время следующее: большой парад начинается в шесть вечера, а феерия заключительной части кончается в одиннадцать тридцать.

Поблагодарив его, я отключился. Примерно в восемь тридцать станет совсем темно. Под покровом ночи я смогу проникнуть в дом Кумали около девяти. К тому времени, когда она приедет из Миласа, минует полночь. Итак, у меня есть три часа на то, чтобы выполнить задуманное.

Конечно, здесь было определенное допущение: я исходил из того, что цирковое представление закончится точно по расписанию. Я догадываюсь, о чем вы сейчас подумали: уж кому-кому, а мне давно следовало бы понять, что такие допущения нередко чреваты опасностью.

Я взглянул на часы на перекрестке: было пять вечера. В моем распоряжении оставалось четыре часа: надо поскорее поехать в старый порт, найти там лодку и отправиться на поиски тайной тропы.

Но прежде всего мне следовало найти магазин, где продаются электрические приборы.

Глава 48

Маленькая рыбацкая лодка быстро двигалась параллельно Немецкому пляжу, пока загорелый шкипер не изменил курс, повернув руль и остановив ее у деревянного причала.

Когда я подошел к старику, чинившему лодочную лебедку на пристани для яхт в Бодруме, и заговорил о морской прогулке, которую хотел совершить, он поначалу ответил категорическим отказом:

– Никто не плавает к этому причалу. Французский дом – это… – Не в силах подобрать нужное английское слово, старик жестами показал нож, перерезающий горло.

Я понял, что он хотел сказать: такая прогулка запрещена.

– Уверен, что так и есть, но только не для полиции, – сказал я, показывая ему свой значок.

Мгновение старик смотрел на него, потом взял в руки и изучил более тщательно. Мне даже показалось, что он собирается попробовать его на зуб, чтобы удостовериться в подлинности.

Шкипер вернул значок, скептически взглянув на меня.

– Сколько заплатите? – спросил он.

Я объяснил, что ему придется подождать меня – в общей сложности прогулка займет часа три, – и предложил весьма щедрую плату. Старик улыбнулся, показав обломки зубов:

– Я думал, вы хотели арендовать лодку, а не покупать ее.

Все еще радуясь привалившей ему удаче, он положил лебедку на рыбацкие сети и жестом пригласил меня садиться в лодку.

Когда мы остановились у причала, я вскарабкался на борт лодки, сжимая в руках пластиковый мешок из магазина электроприборов, и выпрыгнул на берег. Над головой возвышался утес, и я понимал, что никто не мог видеть нас: ни из дома, ни с лужаек перед ним. И все же меня радовало, что на берег падает предзакатная тень. Признаться, я не был уверен ни в чем, кроме одного: мне категорически не нравились ни этот особняк, ни Немецкий пляж. И вряд ли понравится то, что я, скорее всего, здесь обнаружу.

La Salle d’Attente – Зал ожидания – имел такое название, как я теперь был убежден, из-за расположения этого дома: визитерам в те давние времена приходилось ждать лодку, чтобы попасть сюда. Если верить полузабытым преданиям, они приезжали в Бодрум, никем не замеченные, проводили какое-то время, уединившись в этом зловещем имении, а потом отбывали столь же таинственным образом.

Я полагал, что тогда в эллинге, по всей видимости, стоял прогулочный катер с каютой, в котором визитеры могли скрываться от посторонних глаз, когда он выходил навстречу проходящему грузовому судну.

Спускаться с утеса по тропинке смысла не имело: она была полностью открыта для обзора. Вот почему я решил, что есть какой-то другой путь из особняка в эллинг.

Я крикнул шкиперу, что поднимусь по тропинке, прошел вдоль причала и, как только оказался вне поля зрения старика, приступил к осмотру эллинга. Он располагался впритык к нависшему утесу. В его тени я быстро обнаружил то, что искал, – дверь, через которую можно было войти внутрь здания. Хотя она была закрыта, старые доски легко уступили напору моего плеча.

Сделав шаг, я попал из зоны тусклого света в сумрак эллинга. Помещение было просторным. Здесь действительно обнаружился старый прогулочный катер в хорошем состоянии. Он стоял на подводных рельсах. Я мог только гадать, чьи задницы некогда восседали на плюшевых сиденьях в глубине этого судна.

В одном конце эллинга располагались две широкие двери, которые раздвигались при помощи электрических лебедок, открывая выход в море. С другой стороны находились раздевалки, два душа, туалет и большая мастерская. По одной из стен круто поднималась вверх лестница.

К ней я и направился, открыв пластиковый мешок и вытащив оттуда прибор, который приобрел в местном магазине.

Глава 49

Я вошел в зимнюю квартирку Джанфранко, состоявшую из двух крошечных комнат. Сейчас мебель была прикрыта пыльными чехлами, все остальные вещи упакованы.

Включив портативный прибор, я наблюдал, как задрожала стрелка вольтметра. Разработанное в Швейцарии устройство стоило дорого, но, в отличие от скверных китайских подделок, было безупречно надежным. Прибор предназначался для строителей и реставраторов: он подсказывал, где искать силовой кабель и осветительную проводку в стенах и потолках, чтобы не попасть в них гвоздем и не убить себя электрическим током.

Если в эллинге существовали потайная дверь или люк, они могли управляться электрически или механически. В последнем случае система сложная: нужны рычаги и шкивы, цепи и противовесы. Для электрического устройства достаточно мотора. Я полагал, что этот вариант гораздо более вероятен.

Приложив прибор к стене, я начал обследовать ее на всем протяжении. Я пытался обнаружить силовой кабель, который выведет меня на скрытый выключатель. Проводки в стене было много, но вся она вела к осветительным устройствам или точкам подключения питания. Покончив со стенами, я перешел к потолку и полу, но и там не нашел того, что искал.

Спустившись по ступенькам, я обнаружил, что начался ветер: дребезжали ведущие в море двери. Приближался шторм, но я не обратил на это внимания и вошел в мастерскую. В этой комнате, примыкавшей к скале, было множество инструментов с силовым приводом, а также полок, заставленных банками с краской, и я подумал, что здесь, скорее всего, и находится потайная дверь. Медлить было нельзя, и я начал поиски с задней стены.

Стрелка вольтметра не переставала скакать: проводка в стене была повсюду, но каждый пучок многожильного кабеля вел к розеткам и выключателям, предусмотренным схемой. Ни потолок, ни цементный пол, даже в тех местах, где были установлены верстаки, не дали никакого результата. Настроение мое сильно ухудшилось.

Возник вопрос: не слишком ли я впечатлился свастиками, найденными за зеркалами, и не ввел ли сам себя в заблуждение? Я прошел в раздевалки. Надежда, блеснувшая было, когда я увидел выключатель под деревянным верстаком, тут же угасла: этот тумблер приводил в действие систему отопления пола.

Из раздевалок я направился в душевую, решив по дороге заглянуть в туалет. Шансы на успех стремительно таяли.

Пол, потолок и три стены туалета едва ли что-то сулили мне, но четвертая стена, на которой висели умывальник и зеркальный шкафчик, вызывала подозрения.

На ней не было выключателей и штепсельных розеток, но подергивание стрелки прибора не вызвало у меня беспокойства: я решил, что внутри шкафчика имеется слабая подсветка. Однако, открыв зеркальную дверцу, я не обнаружил внутри ничего, кроме зубной щетки.

В поисках проводки я вел своим прибором по штукатурке, пока не дошел до правого угла. Мое внимание теперь обратилось к той стене, где были бачок с унитазом. Странная штука: электрический кабель шел вдоль боковой стены и исчезал в углу. Что там, за туалетом? Я постучал в стену: она была цельной, сложенной из каменных блоков или кирпича.

Вернувшись к шкафчику, я поводил своим прибором вокруг него. Сзади, за стеной, определенно заканчивался провод. Шкафчик был по большей части деревянным, очень старым: наверное, его монтировали еще при постройке дома. Однако зеркало было новым. Может быть, этому парню, Джанфранко, занимавшемуся мелким ремонтом, велели поставить новое зеркало и он, сняв шкафчик, обнаружил за ним нечто весьма интересное?

При свете фонарика, висевшего на связке ключей, я осторожно обследовал края шкафчика: если здесь есть выключатель, его будет легко обнаружить. Однако я ничего не нашел и уже собирался отвинтить шкафчик или просто сбить его со стены молотком, принесенным из мастерской, когда вдруг обнаружил спрятанный под нижним краем маленький рычажок. Ну-ка, что за хитроумное устройство?

Я потянул за рычажок, шкафчик выдвинулся из стены, и я подвесил его на петли, закрепленные выше, – настоящий шедевр немецкого инженерного искусства.

В углублении сзади я увидел латунную кнопку с вытравленной на ней свастикой и нажал на нее.

Глава 50

Зажужжал электрический мотор, и вся стена, к которой крепились бачок с унитазом, отъехала в сторону. Сделано все было мастерски: сама стена из каменных блоков, должно быть, весила не меньше тонны, а водопроводные и канализационные трубы могли перемещаться так, что нигде не возникало разрывов.

Внутри открывшейся полости в большой нише размещался электрический мотор, который и управлял всем механизмом. Каменные ступени, широкие и красивые, вели в темноту. Я обнаружил на стене три латунных выключателя, скорее всего для освещения, но не стал ими щелкать. У меня ведь не было ни малейшего представления о том, что я увижу, и, как всякий тайный агент, я твердо знал: чем темнее, тем безопаснее. Хотел было найти кнопку, которая закрыла бы стену за мной, но отверг эту идею. Куда спокойнее оставить ее открытой. Я не желал тратить время на то, чтобы нащупать выключатель, а потом ждать, когда откроется стена, если мне придется бежать сломя голову обратно. Как выяснилось впоследствии, это было ошибкой.

Я тихонько спустился по ступеням и вошел в туннель, достаточно высокий, чтобы перемещаться по нему, выпрямившись во весь рост, прекрасно выстроенный и тщательно осушенный, с выложенным плитками полом и встроенной в крышу системой вентиляции. Воздух здесь был свежим и приятным.

Тонкий луч моего фонарика осветил путь вперед, и, прежде чем его поглотила тьма, я успел заметить, что туннель вырублен в массивной скале. Я был уверен, что где-то впереди, за утесом и гораздо ниже широких лужаек, он соединяется с особняком.

Через несколько шагов слабый лучик света выхватил из темноты бронзу, блеснувшую на стене. Подойдя ближе, я понял, что это вмурованная в камень памятная табличка. За последние годы я уже основательно подзабыл немецкий, но моих познаний хватило на то, чтобы прочитать с упавшим сердцем: «По милости всемогущего Господа, мы, гордые солдаты Рейха, задумали, спроектировали и выстроили этот дом между 1946 и 1949 годами».

И дальше шло перечисление их имен, воинских званий и видов работ, которые они выполняли при строительстве. Я увидел, что большинство из них состояли в «Ваффен СС» – вооруженном отряде нацистской партии, военных формированиях СС, возникших на основе так называемых политических частей и зондеркоманд. Эти люди принадлежали к тем подразделениям СС, которые осуществляли контроль над лагерями смерти. Я стоял здесь, в этом таившем опасность месте, и перед моими глазами вновь возникла фотография несчастной матери, направлявшейся с маленькими детьми в газовую камеру.

Внизу таблички значилось название организации, которая финансировала и осуществляла строительство дома, – «Stille Hilfe», или «Тихая помощь». То, что я заподозрил, увидев свастику на стене библиотеки, подтверждалось.

«Stille Hilfe», или, как она чаще именовалась, ODESSA[22], была организацией, которая помогала беглым нацистам, прежде всего видным членам СС, покинуть Европу. ОDESSA представляла собой одну из лучших когда-либо существовавших тайных сетей. Невозможно было, работая агентом разведки в Берлине, ни разу не услышать о ней. Насколько я помнил, ODESSA снабжала нацистских преступников деньгами, фальшивыми паспортами и транспортом для передвижения по тайным маршрутам, известным как «крысиные тропы». Я был уверен: особняк, именовавшийся Зал ожидания, построили, чтобы он служил важнейшей точкой одного из этих маршрутов, местом посадки на суда, переправлявшие беглых фашистов и их семьи в Египет, Австралию и главным образом в Южную Америку.

Я перевел дыхание и подумал, что, несмотря на безупречную систему вентиляции, воздух здесь был совсем не свежим и приятным, а вонючим и отравленным. И я поспешил вперед, чтобы поскорей миновать это место, избавиться от ужасной памяти о людях, когда-то бежавших от возмездия по этому туннелю.

Луч света от моего фонарика показал, что конец туннеля близок. Я ожидал увидеть пролеты крутой лестницы, поэтому не сразу понял, что недооценил германское инженерное искусство: передо мной был лифт.

Глава 51

Небольшой лифт быстро и бесшумно поднимался вверх по шахте. Я ходил по краю пропасти, не зная, где именно окажусь внутри дома и есть ли там вообще хоть кто-нибудь.

Лифт дернулся и остановился, я услышал звук электромотора. Когда дверцы наконец разошлись, я увидел, как он был устроен: стенка большого платяного шкафа из гипсоцементной плитки, скрывающая лифт, отъехала в сторону. Я ступил в темноту, быстро пробрался между полками с аккуратно выглаженными простынями, открыл тихо скрипнувшую дверь и выглянул наружу.

Оказалось, что я на втором этаже, в той части дома, где никогда раньше не бывал. Отыскав тайный ход в особняк, я мог бы спокойно уйти, но как раз в этот момент услышал голос, приглушенный и неразличимый из-за большого расстояния, и скользнул в длинный коридор.

Потом все затихло, но я продолжал красться вперед, пока не оказался перед великолепной лестницей. Там, где заканчивался коридор, была главная хозяйская спальня, дверь в которую оказалась приоткрыта.

Изнутри вновь послышался голос – это была Камерон. Мне пришло в голову, что она тихо разговаривает сама с собой, проводя время в размышлениях о покойном муже. Я припомнил, как она сказала, что, когда ложится на постель, ощущает его запах, представляя, что он по-прежнему здесь. Внезапно я услышал второй голос.

Судя по всему, говорила женщина, молодая американка, уроженка Среднего Запада. Она рассказывала о каком-то ресторане и вдруг резко остановилась.

– Что это? – спросила она.

– Я ничего не слышала, – ответила Камерон.

– Нет, то был не звук, скорее сквозняк.

Незнакомка была права: в туннеле дул ветер и по шахте лифта воздух проходил через бельевой шкаф.

– Ты оставила дверь в эллинге открытой? – поинтересовалась хозяйка.

– Нет, конечно, – ответила другая женщина.

Значит, они обе прекрасно знали про туннель. А что касается любви к мужу, Камерон разыграла передо мной сцену с мастерством, достойным премии «Оскар».

– Может быть, ветер распахнул одну из дверей внизу, – предположила она. – Надвигается буря.

– Даже не знаю, надо сходить посмотреть.

– Мы вроде как собирались ложиться спать.

– Да, конечно, но это займет не больше минуты.

Я услышал, как открывается выдвижной ящик, затем раздался металлический щелчок. Имея в подобного рода делах весьма обширный и печальный опыт, я сразу узнал характерный звук – это взводили курок пистолета. Повернув назад, я быстро направился в сторону бельевого шкафа.

Коридор был очень длинным, и я сразу понял: как только неизвестная мне женщина выйдет, она сразу увидит меня. Я повернул налево и вошел в гостевую спальню. Тихо закрыл за собой дверь и стал ждать в темноте, надеясь, что женщина спустится по лестнице. Сердце бешено колотилось.

Но незнакомка пошла по коридору. Услышав приближающиеся шаги, я был готов наброситься на нее и разоружить в тот момент, когда откроется дверь. Но женщина прошла мимо, по-видимому в сторону задней лестницы. Я выждал минуту и выскользнул в коридор.

Он был пуст, и я быстро прошел к бельевому шкафу. Потайная стенка закрылась за мной, лифт спустился к туннелю. И только выйдя из него, я прислонился к стене и постарался сконцентрировать внимание, пытаясь точно зафиксировать в памяти звучание голоса незнакомки и тон, которым она говорила.

Кроме того, у меня имелось существенное подспорье: как ни странно, решающим фактором впоследствии оказался даже не голос, а запах гардений.

Глава 52

Я шел вдоль пристани для яхт, сгорбившись под порывами сильного ветра. До моего лица долетали брызги от пенистых гребней набегавших волн. Разыгрался летний шторм, дикий и непредсказуемый, над головой гремел гром, вспышки молний освещали горизонт.

Обратный путь через залив от Французского дома вылился в битву с ветром и приливом. Когда мы достигли берега, шкипер был чуть жив от усталости. Усмехнувшись, он заявил, что, получается, я все-таки заключил выгодную для себя сделку. Я заплатил ему обещанное и нетвердой походкой направился к идущему вдоль берега променаду.

В конце залива я обнаружил скопление гаражей и обветшалых лавочек, где многочисленным туристам сдавали напрокат скутеры и мопеды, – это местечко я заприметил еще несколько дней назад. Я вошел в самое оживленное из этих заведений, чтобы меньше бросаться в глаза, и, выбрав пользующийся в народе популярностью скутер «веспа», предъявил усталому клерку водительские права, сообщил свои паспортные данные и выехал навстречу приближающейся буре.

Я сделал остановку у магазинчика, где торговали мобильниками, и купил парочку выставленных на прилавок небольших электронных устройств.

За углом я притормозил на покрытой ухабами пустынной дороге и измазал грязью свои номерные знаки, так что рассмотреть их стало невозможно. Это было гораздо безопаснее, чем просто их снять: если по дороге меня остановит какой-нибудь коп, я изображу недоумение, только и всего. Скутер я арендовал с единственной целью: обеспечить себе возможность бегства, если вдруг случится что-то непредвиденное.

По этой же причине мне надо было оставить его где-то позади дома Кумали. Добравшись до старого порта, я сделал несколько кругов у большого здания фирмы «Гул и сыновья. Пристань для яхт и корабельные плотники», а потом свернул на узкую дорогу, ведущую к погрузочным площадкам на задворках. Наступил вечер, и все вокруг уже было закрыто. К счастью, никаких других домов поблизости не было. Я приткнул «веспу» между кирпичной стеной, образующей заднюю границу владений Кумали, и стоящими рядом мусорными контейнерами.

Под покровом темноты, когда вокруг начали падать первые капли дождя и завыл ветер, сотрясая кровлю похожего на склад здания фирмы «Гул», я ловко подпрыгнул, ухватился за край стены, подтянулся и перевалился на ту сторону.

В двенадцати футах над землей ветер был сильнее. Мне стоило немалых усилий не обращать внимания на раскаты грома и сохранить устойчивое положение, чтобы дойти до гаража Кумали.

Вскарабкавшись на его крышу и низко пригнувшись, я добрался до края, осторожно ступая по скользкой черепице. Затем я прыжком преодолел небольшой зазор между гаражом и задней частью дома, ухватившись за фигурную железную решетку, защищавшую окно второго этажа. Я уже не так молод и не в той физической форме, как в былые времена, но по-прежнему могу без труда взобраться на крышу высокого здания, держась за скобы старых водосточных труб.

Встав на колени в темноте, я вытащил на ощупь из кровли четыре терракотовые черепицы и спрыгнул на чердак. Он не был отделан и вообще имел нежилой вид. Я с облегчением убедился, что Кумали использовала его как кладовку. Это означало, что где-то есть съемная панель, сняв которую она попадала сюда. Значит, мне не придется ломать потолок, чтобы проникнуть внутрь.

Решив не возвращать черепицы на место, я медленно прошел к дальней стене. Глаза не сразу привыкли к темноте. С трудом разглядев складную лестницу, я сообразил, что вход внутрь где-то рядом. Немного отодвинув съемную панель, я увидел лестничный колодец. Поискал глазами, не мигает ли где-нибудь рядом контрольный датчик, но, ничего не обнаружив, понял: охранная сигнализация отсутствует.

Открыв съемную панель и стараясь не шуметь, я спустил вниз складную лестницу и соскользнул в темный и тихий дом Кумали.

И тут же застыл на месте от ужаса.

Внутри находился кто-то еще. То был всего лишь отдаленный намек на движение, может быть приглушенный звук чьей-то ноги, ступившей на деревянный пол, но я ясно слышал, что он донесся из комнаты в передней части дома, судя по всему из спальни Кумали.

Могла ли она вовсе не уехать в Милас? Где же тогда ее сын? А что, если они отправились в цирк, но при этом кто-то еще оставался в доме, например няня? Ответов на эти вопросы у меня не было, но я мгновенно сориентировался в ситуации: вытащил из-за пояса беретту и тихо пополз к двери.

Она была слегка приоткрыта, но света внутри я не увидел. Если там Кумали, я серьезно влип, но если другой человек – тогда у меня еще остается шанс побороться: вероятность того, что кто-то сумеет описать незнакомца, после того как его захватили врасплох в темноте, когда душа ушла в пятки, крайне мала, если не сказать ничтожна. Только в любом случае мне следует молчать: мой акцент сузит круг подозреваемых до минимума.

Я сильно ударил ногой в дверь, так что она едва не слетела с петель, и ворвался внутрь – как меня учили когда-то. Шум и внезапность этого движения были рассчитаны на то, чтобы обескуражить даже самого закаленного профессионала. Я обвел комнату дулом беретты и увидел светящиеся в темноте зеленые глаза, пристально глядящие прямо на меня.

Их обладательница сидела на кровати и вылизывала себе лапы.

Это была та самая полосатая кошка, которую во время прошлого визита я видел на подоконнике в кухне. Черт побери, как же я забыл, что у Кумали есть домашнее животное?! Теряешь форму, сказал я себе.

Раздосадованный, я спустился по лестнице и оказался в гостиной. Шторы были опущены, в комнате плавали островки теней, но прежде всего мне бросился в глаза телевизор в углу с декодером компании «Скай». Увидев его, я представил, как Кумали сидит здесь на полу, скрестив ноги, и трудится всю ночь, сочиняя свои послания, пока сын мирно спит наверху.

Я испытал возбуждение от близости разгадки и быстро подошел к окнам, желая убедиться, что они плотно закрыты шторами. Потом включил лампу. Если вы вломились в чужой дом, самое худшее, что вы можете сделать, – это включить фонарик. Его свет проникает наружу, и ничто не насторожит соседа или случайного прохожего больше, чем одинокий луч, который обшаривает дом изнутри. Напротив, мягкое свечение лампы кажется вполне нормальным.

В углу комнаты я увидел письменный стол Кумали, на котором царил жуткий беспорядок. Он был завален папками и счетами, лишь вокруг монитора и клавиатуры компьютера оставалось свободное пространство. Я подвигал мышью, и экран ожил. К счастью, как и большинство людей, женщина-коп, уходя, не выключила его, и мне не пришлось взламывать пароль или извлекать жесткий диск. Сунув руку в карман, я достал две флешки, предусмотрительно купленные в магазине сотовых телефонов. Одну из них я подключил к компьютеру, вторая была запасной, взятой на всякий случай. Я знал операционную систему Windows достаточно хорошо: меня не смутило, что клавиатура была настроена на турецкий язык. Я собирался создать полную резервную копию жесткого диска компьютера Кумали.

Когда все ее файлы и переписка по электронной почте были скопированы на флешку, я обыскал письменный стол. Условно разделив стол на четыре секции, я стал методично проверять все его содержимое, не позволяя себе спешить. С помощью мобильника я сфотографировал все, что могло представлять интерес, в душе сознавая, что всего лишь выполняю рутинную процедуру: ничего, что указывало бы на зловещий заговор, я не обнаружил.

Среди груды неоплаченных счетов обнаружилась распечатка всех звонков Кумали с домашнего и сотового телефонов. Мне потребовалось несколько минут, чтобы просмотреть ее. Все указанные номера оказались прямыми. Звонков в Пакистан, Йемен, Афганистан, Саудовскую Аравию и другие горячие зоны исламского фундаментализма зафиксировано не было. Я вообще не увидел кодов зарубежных стран. По-видимому, все звонки были местными, внутри Турции, однако я сфотографировал этот список на всякий пожарный.

И тут лампа на столе погасла.

Я ощутил, как меня пронзил страх, и инстинктивно схватил пистолет. Внимательно прислушался, но все было тихо, даже кошка не подавала признаков жизни. Встав из-за стола, я бесшумно подошел к окну, чтобы узнать, как обстоят дела снаружи. Оттянув уголок шторы, я выглянул на улицу: буря разыгралась не на шутку и все вокруг погрузилось во тьму. Очевидно, что-то произошло на подстанции и электричество отключили.

Разумеется, мне следовало спросить себя: только ли в Бодруме случилась авария? К сожалению, я этого не сделал.

Глава 53

Полагаясь теперь только на свой фонарик, я вернулся к письменному столу, закончил изучать лежавшие на нем бумаги и приступил к содержимому выдвижных ящиков. Однако ящики оказались почти пустыми.

На клочке бумаги – это был наполовину разгаданный кроссворд, вырванный из лондонской газеты, – я обнаружил на полях написанное от руки слово «рыба-клоун». Уж не знаю, к чему оно относилось. Это название было явно накорябано в спешке, неразборчиво, я даже не сумел определить, чей это почерк – Кумали или кого-то еще. Этот обрывок газеты я тоже на всякий случай сфотографировал.

Несколько минут спустя, пролистывая старый дневник, я обнаружил написанный от руки по-английски перечень морских обитателей, в котором вновь встретилось то же самое название. И вновь оно ничего мне не сказало, и я продолжил свою работу. Возможно, Кумали просто пыталась чему-то научить сына.

Поскольку электричество отключили, я уже без особых колебаний пользовался фонариком – сейчас все в Бодруме делают это. В поисках сейфа я обшарил лучом света комнату, осматривая известняковые стены и неровные доски пола. Ничего не обнаружив, я вытащил флешку из компьютера, – к счастью, он закончил копировать файлы еще до аварии на подстанции. Поднявшись по лестнице, я прошел в следующую комнату, где поиск мог дать результаты, – в спальню Кумали.

Собравшись первым делом обыскать комод, я выхватил лучом фонарика высокий шкаф для хранения документов в гардеробной. Попытался было выдвинуть ящик и с удивлением обнаружил, что он заперт.

Открыв бумажник, извлек из него небольшой набор отмычек, и, хотя прошло много лет с тех пор, я как обучался этой технике, мне потребовалось меньше минуты, чтобы открутить болт, – настолько простым оказался запор. Первый ящик был заполнен отчетами о полицейских расследованиях, были там и бумаги, относящиеся к смерти Доджа. А в пустом пространстве за ними я обнаружил пистолет, «Вальтер П-99»: теперь понятно, почему Кумали запирала этот ящик.

В самом этом факте не было ничего примечательного: многие копы хранят дома запасное табельное оружие, но я обнаружил серийный номер, выгравированный на дуле, и внес его в свой мобильник для последующей проверки. Кто знает: может быть, где-то когда-то пистолетом пользовались или же его регистрировали на чье-то имя – а вдруг это даст мне ключ к разгадке?

Следующий ящик был почти пуст: там хранились счета со штампом «оплачено» и подробный, расписанный по пунктам счет из местной больницы. Документ был написан в основном по-турецки, только названия лекарств – по-латыни. Я обучался медицине и знал, в каких случаях они применяются. Посмотрев на первую страницу, я увидел имя пациента, а также дату и понял, что несколько недель назад сына Кумали положили в больницу с менингококковым менингитом.

Это чрезвычайно опасная инфекция, особенно для детей. Она пользуется печальной известностью еще и потому, что ее трудно диагностировать достаточно быстро. Многие врачи, даже в приемных отделениях больниц, нередко принимают менингококковый менингит за грипп, и ошибка эта порой обнаруживается слишком поздно. Кумали повезло: ей попался знающий доктор, к тому же решительный. Он не стал ждать результатов клинических исследований, а незамедлительно прописал мальчику внутривенно большие дозы антибиотиков, которые, безусловно, и спасли ему жизнь.

Я продолжил чтение документа, испытывая радость, что все закончилось сравнительно благополучно. Добравшись до последней страницы, я взглянул на подпись Лейлы Кумали на счете. Уже собирался было положить документ на место и тут вдруг понял, что не знаю точно ее фамилию, потому что никогда раньше не видел, как она пишется.

В Турции существует строгое правило: разведенной женщине возвращают фамилию, которую она носила до замужества. Правда, однажды я где-то читал, что в исключительных случаях суд может дать разрешение этого не делать. Если допустить, что Кумали она стала после свадьбы, тогда ключом к ее прежней жизни может стать девичья фамилия.

Я обыскал всю квартиру, но не нашел ни свидетельства о рождении, ни документа о регистрации или расторжении брака – словом, ничего, откуда я мог бы узнать, как хозяйку дома звали при рождении. Возможно, эти документы хранились в более надежном месте, скажем в сейфе ее офиса в полицейском участке. Но в этом не было никакой уверенности, значит мне следовало как можно быстрее обследовать все ящики.

Шторы позади меня были плотно закрыты, а шум ветра заглушал все прочие звуки, поэтому я не имел ни малейшего представления, что с улицы к дому Лейлы Кумали свернула машина.

Глава 54

Лишь много позже я узнал, что электропитание отключилось не только в Бодруме. В Миласе произошло то же самое. Из-за этого вечернее цирковое представление отменили, перенеся его на следующую неделю, а публика отправилась домой на несколько часов раньше запланированного.

Думаю, что мальчик заснул на обратном пути, поэтому Кумали остановила машину рядом с гаражом, впритык к заднему входу в дом. Вытащив ребенка, она захлопнула дверцу «фиата» и пронесла сына через бетонированную площадку.

Повернув ключ в замке, она открыла дверь одной рукой. Порыв штормового ветра, ворвавшийся через отсутствующие черепицы в крыше, сразу же подсказал ей, что дело неладно. Если у женщины и оставались сомнения, их развеял звук моих шагов: я ходил по доскам пола наверху.

С сыном на руках Кумали вернулась в машину и позвонила по сотовому телефону в службу экстренной помощи. Я уверен, что она сообщила оператору тайный код полиции, который означал, что ее офицер попал в беду. Других объяснений скорости и решительности ответных действий я не нахожу.

Как ни странно, но именно эта поспешность дала мне шанс, сколь бы мал он ни был. В подобных случаях пользуешься тем, что есть, выбирать не приходится.

Первый полицейский автомобиль прикатил очень быстро, без сирены и мигалки. Копы рассчитывали захватить незваного гостя врасплох, но слишком резко остановили машину у края тротуара: раздался скрежет гравия. Хотя и сильно приглушенный воем ветра, этот звук стал для меня первой подсказкой: случилось что-то непредвиденное.

Агент, у которого не было столько миль на счетчике, как у меня, наверное, подошел бы к окну, но я застыл на месте, услышав металлический лязг открывшейся дверцы машины. Ее не захлопнули, что красноречиво свидетельствовало: те, кто на ней приехал, явились за мной и не хотели, чтобы я их слышал.

Я был уверен, что это копы, и тем не менее, зная, что другого шанса у меня не будет, не оставил попыток найти в шкафу хоть какой-нибудь документ с фамилией, под которой Кумали появилась на свет. Я подумал, что приехавшие ждут подкрепления и пока не войдут: у них недостаточно сил, чтобы управиться со мной. Надо оставаться в доме до тех пор, пока я не услышу шум второй машины, а потом рвать отсюда когти.

Прислушиваясь к каждому шороху, различимому сквозь вой ветра, я продолжал поиски. Не прошло и минуты, как приехала еще одна машина, а может быть, и две. Несмотря на ранее принятое решение, я не прекратил своих усилий. И вот в нижнем ящике стола, под кучей старых юридических журналов, я обнаружил большую книгу в кожаном переплете – типичный свадебный альбом.

Это было не совсем то, что я хотел найти, но все же лучше, чем ничего. Надеясь, что турецкие фотографы не уступают в профессионализме своим американским коллегам, я вытащил наудачу какой-то снимок и вернул альбом на прежнее место. Вряд ли отсутствие одной фотографии, сделанной много лет назад, будет замечено.

Сунув снимок за пазуху, я разбросал часть документов по полу и перевернул вверх дном пару ящиков, имитируя любительскую кражу со взломом. Прихватил с собой вальтер, взведя курок, – хоть в этом мне повезло. Использовать свое собственное оружие я не мог: если подозрение падет на меня, баллистические тесты пуль дадут бесспорное доказательство моей вины; вальтер же никак со мной не связан. Я направился к двери спальни, готовый выстрелить в любой момент.

В доме загорелся свет: неисправность электроснабжения удалось устранить.

«Возможно, – подумал я, – не такой уж я везунчик, как мне казалось». Повернув направо, я ринулся к лестнице, ведущей наверх: черепицы, вынутые из крыши, были оставлены на полу как раз на случай поспешного бегства.

Я услышал шаги на крыльце и понял: копы будут здесь очень скоро. Когда я взбирался по ступенькам, в замке повернулся ключ.

На чердак я выбрался как раз в тот момент, когда входная дверь распахнулась. Мужской голос выкрикнул что-то по-турецки. Думаю, он призывал злоумышленника бросить оружие и выйти, подняв руки вверх.

Затащив складную лестницу на чердак, я подбежал к тому месту, где лежали черепицы, и выбрался через отверстие на покатую крышу. Стараясь держаться в тени, я полз вперед, осматривая местность. Увидел Кумали, сидящую в машине с сыном на коленях. Группа копов бежала в направлении гаража и заднего двора, окружая дом со всех сторон.

Выход был только один: бежать по черепицам, а потом преодолеть прыжком восемнадцать футов, отделяющих дом Кумали от крыши прилегавшего к нему склада фирмы «Гул».

«Ну, это не страшно: не такое уж огромное расстояние», – внушал я себе.

Хотя, откровенно говоря, ничего подобного мне не приходилось делать со времен обучения, причем даже тогда я был в этом вопросе скорее двоечником, чем золотым медалистом.

Глава 55

Я лежал в темноте, пытаясь придумать какой-нибудь более удачный план, когда услышал, что внизу распахнулась дверь, а секундой позже раздался оглушительный звук разорвавшейся светошумовой гранаты. Турецкие копы взялись за дело всерьез. Я понял, что они сейчас в спальне Кумали и очень скоро обратят все свое внимание на чердак.

Это послужило мне стимулом к действию. Я поднялся с крыши и, низко пригнувшись, быстро побежал к ее краю. Между двумя биениями сердца я ощутил, что ноги утратили контакт с черепицей, а сам я лечу в воздухе, стремлюсь вперед всем своим существом, вытянув руки, пытаясь дотянуться до сточного желоба склада. Я уже падал вниз и в какой-то ужасный миг решил, что все кончено, когда моя левая рука лишь скользнула по металлу, однако правой я все-таки сумел за него ухватиться. Раскачиваясь, как плохой циркач на трапеции, я вытянул вторую руку, схватился за край сточного желоба, подтянулся и кое-как вскарабкался на крышу…

К сожалению, ночь была недостаточно темной.

Я услышал вопли, резкий щелчок выстрела и понял: кто-то из копов, стоявших рядом с гаражом, увидел меня. Пуля, очевидно, прошла мимо. Я был уверен, что в темноте никто меня не узнает. Трудность заключалась в другом: как покинуть крышу?

Раздались выкрики, похожие на команды, заработали мобильные рации. Не требовалось переводчика, чтобы понять: склад сейчас будет окружен. Мне нужно было найти пожарную лестницу, проникнуть внутрь здания и бежать в сторону погрузочных площадок в задней части склада. Там снаружи меня ждала «веспа».

Гонка предстояла нелегкая, и на старте ее ситуация сложилась не в мою пользу: один из копов вызвал вертолет. Пилот захватил с собой прожектор, и я увидел приближающийся яркий блик света. Пробежав по армированной стали, я взобрался по лесенке на более высокую секцию крыши и направился к паре больших градирен: теперь приходилось рассчитывать лишь на мистера Гула и его сыновей. Я не был разочарован: запертая дверь рядом явно вела к лестничному пролету. Приставив вальтер к замку, я выстрелил, буквально разнеся тот на части.

Распахнув дверь, я то ли в прыжке, то ли бегом преодолел первый лестничный пролет. Света почти не было, но я все же разглядел, что нахожусь в похожем на пещеру мрачном помещении для ремонта судов. Между высокими стенами располагались сухие доки, в которых висело на огромных крюках несколько дюжин роскошных круизных яхт. Снабженные электоромоторами захватные устройства были прикреплены к стальным рельсам, соединенным болтами с балками, что позволяло гидравлически перемещать большие суда с одного рабочего участка на другой, даже не спускаясь вниз. Отличная техника.

Слыша, как скрипят и стонут на ветру висящие лодки, я направился к следующему лестничному пролету. Он был ярко освещен сверху четырьмя большими лампами.

Позволить копам увидеть свое лицо было столь же недопустимо, как и дать себя поймать. Опустившись на одно колено, я прицелился. В отличие от прыжков в длину, в стрельбе я всегда преуспевал. Четыре выстрела с короткими промежутками, сопровождаемые эффектными взрывами газа и звоном бьющегося стекла, – и все источники света были уничтожены.

В наступившей темноте я слышал, как ругаются турки, подъезжают новые машины, поднимаются в ангаре большие двери-жалюзи. Я понимал: скоро полицейских будет столько, что они, выстроившись в цепь, просто загонят меня в угол. Я взбежал на один лестничный пролет, забрался на платформу для размещения оборудования под стальными рельсами и ринулся к блоку управления. Я видел, как внизу рассеиваются по ангару копы, и надеялся, что никто из них не догадается поднять голову и посмотреть вверх. Тогда они непременно заметят мой силуэт на фоне висящих у потолка балок.

Добежав до пульта, я обнаружил поставленные на зарядку шесть идентичных, управляемых вручную устройств. Схватив и включив первое попавшееся, я увидел, как ожили цифровая клавиатура и экран дисплея. Я растянулся на полу, чтобы стать менее заметным, и, толком не понимая, что делаю, ведомый скорее интуицией, направил устройство в темноту и нажал на подсоединенный к нему джойстик.

Захватное устройство, державшее огромную круизную яхту, пришло в движение, толкая ее вперед вдоль висящих над головой рельсов. Четыре стоявших внизу копа, все в униформе, щедро украшенной галунами, подняв голову, обнаружили, что висящая над ними золотисто-белая яхта набирает скорость. Старший из них, краснолицый, явно страдающий избыточным весом – пуговицы еле застегивались на его груди, очевидно, это был шеф полиции Бодрума, – то ли догадавшись, что происходит, то ли увидев мерцание устройства, указал на платформу, выкрикивая приказания своим подчиненным.

Те бросились к приставным лестницам на стенах и стали взбираться по ним. Это были в основном молодые люди. Они оживленно окликали друг друга, и я понял, что копы явно расслабились, полагая, что одиночка не имеет против них ни единого шанса. Полицейские были уверены, что заставят наглеца ответить сполна за посягательство на собственность их коллеги. Я подумал, что не исключено даже «случайное» падение злоумышленника.

Лихорадочно экспериментируя с устройством дистанционного управления, я обнаружил, что каждая из яхт имеет номер из четырех цифр. И понял, что, если наберу его на клавиатуре, смогу использовать джойстик, чтобы перемещать каждую из яхт вперед и назад, влево и вправо. Копы все прибывали, чтобы поучаствовать в охоте, а я, лежа вне пределов их видимости, старался привести в движение как можно больше яхт, надеясь вызвать в ангаре сильную неразбериху в тот момент, когда попытаюсь ускользнуть.

Единственным элементом устройства, назначение которого я так и не понял, была желтая кнопка внизу. На ее счет у меня были определенные подозрения, но я решил не испытывать судьбу. Вместо этого я ускорил движение золотисто-белой яхты, направил ее на рельсовый путь, чтобы она встретилась с сорокафутовым шлюпом, и замер в лежачем положении.

Один из поднимающихся вдоль стены копов понял, чту сейчас произойдет, и крикнул, предупреждая товарищей. Те, кто был внизу, обратились в бегство, чтобы не оказаться под местом столкновения яхты со шлюпом.

И правильно сделали: вскоре во все стороны посыпались обломки – это шлюп сорвался с захватного устройства, пролетел пятьдесят футов до пола и разбился в щепки.

Воспользовавшись неразберихой и ужасом, охватившим полицейских, я вскочил и успел заметить, что прямо на меня едет сорокафутовая черная «сигарета» – двухмоторный катер, мечта любого контрабандиста. Когда она проезжала мимо, я прыгнул, ухватившись за хромированный пиллерс, и буквально втащил себя на борт.

Глава 56

Оказавшись внутри движущегося катера, я облегченно вздохнул: ситуация несколько улучшилась. Но расслабляться не следовало: ведь и положение на правом борту «Титаника» первоначально было лучше, чем на левом. Я по-прежнему был заперт внутри ангара, и каждый из нескольких дюжин турецких копов мог в любую минуту меня обнаружить.

Я неверной походкой пересек палубу катера. На этот раз я сумел точно рассчитать время. В обратном направлении плавно скользила красивая отреставрированная «рива» 1960-х годов. Спрыгнув с борта «сигареты» на сделанную из древесины тикового дерева корму «ривы», я теперь, с трудом удерживаясь на ней, двигался в сторону погрузочных платформ в задней части ангара.

У меня за спиной раздался оглушительный треск: очевидно, столкнулись еще две большие круизные яхты. Катамаран, который я спустил с привязи, появился из темноты прямо передо мной.

Его стальной нос, усиленный для океанских путешествий, мог бы перерезать «риву» надвое, но я не был способен как-то повлиять на ситуацию – мне оставалось только держаться покрепче. Если бы я сейчас покинул яхту, от меня осталась бы кучка сломанных костей вперемешку со щепками в пятидесяти футах внизу. Я уже приготовился к столкновению, но в последний момент «рива» проскочила вперед, и я видел, как большой катамаран прошел сзади, ободрав краску на ее корпусе совсем рядом со мной.

Внезапно свет рассеял тьму. Я посмотрел вниз и увидел, что копы вкатили со двора прожекторы рабочего освещения. Первым моим побуждением было открыть по ним огонь, но я сдержался, зная, что это почти наверняка выдаст мое местоположение. Мне пришлось наблюдать, как полицейские направили свет вверх, на рельсы и мечущиеся в разные стороны суда, чтобы обнаружить, куда я подевался.

Каждую секунду «рива» приближала меня к погрузочным платформам, но копы методично работали с прожекторами, высвечивая участок за участком. Еще несколько мгновений, и свет упадет на старую лодку. Тогда они увидят меня. Соскользнув с борта «ривы», я завис на мгновение, высматривая, нет ли полицейских непосредственно подо мной. Вроде бы все было чисто, но из-за спешки и неразберихи я не сразу заметил копа в костюме из гладкой блестящей ткани, который опробовал кабель для дополнительного освещения.

Свешиваясь с борта лодки, держась за него только кончиками пальцев, я подождал немного и… отпустил руки. Пролетев двадцать футов, я чуть не вывернул плечевые суставы, когда ухватился за горизонтальную трубу, питавшую водой спринклерную систему. У меня просто не было времени, чтобы закричать: перебирая руками, я двигался по трубе, пока не сумел спрыгнуть на крышу кладовой. Отсюда я добрался до боковой стены, и пока копы взбирались вверх, чтобы отыскать меня, я уже лез вниз по алюминиевой наружной обшивке стены – от одной скобы до другой.

И вот я добрался наконец до пола, так и не выбросив пульт дистанционного управления, пока копы искали меня среди балок и лодок вверху. Я устремился в заднюю часть ангара и, обогнув угол, увидел в тридцати футах впереди погрузочную платформу. Полицейские, войдя в ангар, оставили поднятой одну из дверей-жалюзи. Я знал, что скутер всего в каких-то двадцати ярдах отсюда, спрятан в темноте за мусорными баками.

На бегу я заметил слева какое-то быстрое движение. И уже взвел курок вальтера, но тут увидел, что это всего лишь бездомная собачонка, которая забрела сюда в поисках пищи.

Собака, конечно, проблемы не составляла, гораздо хуже был голос, пролаявший какую-то команду по-турецки у меня за спиной. В некоторых ситуациях вполне можно обойтись без переводчика. Наверняка коп кричал: «Бросай оружие, руки вверх!» Или что-нибудь в этом роде.

Я понял, что полицейский вооружен, а это означало, что он попадет мне прямо в спину. Судя по звучанию его голоса, он был в десяти ярдах от меня. Ну и положеньице: этот парень находился слишком далеко, чтобы я мог допрыгнуть, но слишком близко, чтобы он промахнулся. Я бросил вальтер на землю, но пульт оставил при себе.

Полицейский что-то сказал, и по тону его я сообразил, что он приказывает мне повернуться к нему лицом. Я медленно обернулся. Это был тот самый коп в костюме. Он стоял на коленях, по-прежнему согнувшись, потому что подсоединял кабель к рабочему освещению. Отвратительный маленький глок был направлен мне прямо в грудь. Вот так встреча: это оказался Губка Боб собственной персоной.

Он, похоже, удивился еще больше меня.

– Seni?! – сказал он и повторил это слово по-английски: – Вы?!

Когда коп понял, в каком глубоком дерьме я оказался, то презрительно скривил губы и удовлетворенно улыбнулся. Я уже упоминал, что приобрел в его лице врага на всю жизнь, и, кажется, не ошибся: для него это был очень приятный сюрприз, ибо появилась возможность расквитаться со мной.

Я увидел, что «сигарета» за его спиной достигла конца рельсов и движется в обратном направлении, быстро приближаясь к нам. Губка Боб не скрывал ликования. Не оборачиваясь, он что-то крикнул товарищам, наверняка велел им быстро подойти к нему. К счастью, моего имени коп не упомянул: наверное, еще не оправился от удивления. А «сигарета» была все ближе и ближе…

Раздался топот башмаков быстро приближающихся людей. «Сигарета» уже угрожающе маячила над Губкой Бобом, и у меня была лишь секунда, чтобы сделать что-то – иначе вся моя миссия будет провалена. И я нажал на желтую кнопку на пульте дистанционного управления.

Губка Боб, услышав дребезжание цепей, метнул взгляд вверх. Когти захватного устройства, удерживавшего огромную лодку, разжались. Коп пришел в такой ужас, что даже не закричал, а попытался молча убежать. Однако он не был спортсменом, а тесный костюм из гладкой блестящей ткани позволил ему лишь сделать неловкий шажок в сторону.

Задняя часть корпуса судна, вмещающая два двигателя, обрушилась на копа всем своим весом, вдавив голову в туловище, разорвав шею и убив беднягу раньше, чем он успел упасть.

Его тело было буквально размазано по бетону, а я, не теряя времени, нырнул за самоходный кран. «Сигарета», ударившись о пол, развалилась на множество кусков металла и стекловолокна. Сталь крана защитила меня от обломков, но в икре левой ноги я все же ощущал жгучую боль.

Не обращая на нее внимания, я во всю прыть побежал к двери-жалюзи, контуры которой неясно прорисовывались сквозь пыль и летящие обломки. Слыша крики копов, я догадался: они призывают друг друга как-то укрыться на случай падения новых лодок.

Я пробежал сквозь открытую дверь, вырвавшись наконец в ночь. Добравшись до контейнеров с мусором, увидел «веспу» и мысленно похвалил себя за предусмотрительность: я оставил ключ в зажигании. Однако я не сразу справился с ним – так сильно тряслись руки.

Мотор ожил. Скутер с ревом вылетел из-за мусорных баков, пронесся между транспортировочными контейнерами и, притормозив, выехал на дорогу, растворившись в ночи, прежде чем копы успели выйти из здания склада.

Единственное, что меня теперь беспокоило, – вертолет, но никаких его признаков я не обнаружил. Очевидно, копы приказали пилоту вернуться обратно, решив, что загнали меня в угол. Так или иначе, я достаточно спокойно проехал по оживленным улицам и благополучно добрался до своего отеля, поставив скутер в небольшой гараж, предназначенный для старого «мерседеса» управляющего.

Я даже не заметил, что ранен.

Глава 57

Однако это не удалось утаить от управляющего гостиницей, который в одиночестве сидел за своим столом в холле. Когда я вошел, он поднял глаза и, как обычно, приветствовал меня взмахом руки. Лицо турка осветилось его фирменной улыбкой, он вышел из-за стола, радостно восклицая:

– О мистер Броуди Дэйвид Уилсон! Надеюсь, вы имели хороший отдых, заказав обед прекрасного качества?

Не успев ответить, я увидел, что выражение лица управляющего изменилось: его омрачила тень беспокойства и смущения.

– Вы имеете серьезное ранение, – сказал он, – показывая на свой всегда безупречно чистый кафельный пол. Мой путь по нему был отмечен пятнами крови.

Взглянув вниз, я увидел, что левая брючина порвана: как видно, обломок разлетевшейся на куски «сигареты» нанес мне больший урон, чем показалось вначале. Подошву моего ботинка пропитала кровь, которой я и испачкал холл отеля.

– Проклятье! – выругался я. – Переходил через шоссе у автозаправочной станции «Бритиш петролеум» и поранил ногу о ржавую ограду, которую они используют в качестве разделителя полос.

Объяснение было, конечно, так себе, но ничего лучше выдумать с ходу я не сумел. Управляющий вроде бы принял его за чистую монету.

– Да, я знаю это место, – кивнул он. – Движение там представляет настоящее сумасшествие. Я буду помогать вам.

Но я отверг его любезное предложение, сказав, что мне надо быстрее попасть в номер. Я старался передвигаться на кончиках пальцев, чтобы не оставлять больше кровавых пятен на полу. Оказавшись у себя в комнате и заперев дверь, я снял брюки. С помощью дорожного пинцета мне удалось извлечь из икры зазубренный кусок металла. После этого кровь полилась, как при родах, но я заблаговременно разорвал футболку и за несколько секунд туго перебинтовал полосками ткани рану.

И только теперь я, распахнув рубашку, извлек из-за пазухи и рассмотрел фотографию, украденную из свадебного альбома. Новобрачные, улыбаясь в предвкушении медового месяца, рука об руку выходили на улицу после регистрации. Муж Лейлы был красивым парнем под тридцать, но было в нем что-то неуловимое – в покрое его брюк из льняной ткани, летчицких солнцезащитных очках, которые он держал в руке, – заставлявшее думать, что он по натуре игрок. Его никак нельзя было вообразить богомольным мусульманином, прихожанином ближайшей мечети, и, глядя на красивое лицо молодой жены, я вновь натолкнулся на то же препятствие: проклятый круг, границы которого никак не мог очертить.

Перевернув снимок, я обнаружил, что турецкие фотографы ничем не отличаются от своих коллег по всему миру: на обратной стороне значились фамилия владельца ателье, цифровой код фотографии и телефонный номер в Стамбуле для желающих получить копии.

Звонить сегодня было уже слишком поздно. Боль в ноге продолжала пульсировать. Я открыл свой ноутбук, чтобы проверить почту, и был удивлен, не обнаружив никакой информации от Брэдли о прошлом Кумали. Уже собирался хорошенько отругать Шептуна и его исследователей из ЦРУ, когда увидел сообщение от компании «Эппл». В нем говорилось, какую сумму мне начислили за последнюю загрузку музыки.

Открыв iTunes, я узнал, что являюсь счастливым обладателем «Величайших турецких хитов», сборника песен, представлявших страну на конкурсах Евровидения последних лет. Господи боже мой!

Мне пришлось вытерпеть две дорожки записей и часть третьей, когда я наконец-то обнаружил, что в файл с музыкой вставлен ряд текстовых документов. Об этом, конечно, ничего не было сказано, но я знал наверняка, что люди Шептуна взломали базу данных турецкой полиции и нашли там файл Кумали.

Из ее послужного списка следовало, что в течение двух лет она изучала право, а потом, отказавшись от карьеры юриста, поступила в Национальную полицейскую академию, где прошла четырехлетний курс обучения и получила степень бакалавра. На последнем курсе Кумали приобрела специализацию криминалиста, а после службы в Анкаре и Стамбуле, благодаря хорошему знанию английского языка, была переведена в Бодрум, крупный туристический центр.

Эксперты нашли ее характеристики и хронику продвижения по службе – судя по всему, Кумали была хорошим офицером полиции, – но все это была стандартная информация о карьере. И между прочим, во всех документах эта женщина фигурировала как Кумали.

Эксперты из Лэнгли тоже озадачились вопросом, настоящая ли это ее фамилия. Они пытались найти электронные лазейки, чтобы получить доступ к ее свидетельствам о рождении и регистрации брака, к заявлениям на оформление паспорта, но всякий раз словно натыкались на кирпичную стену. Как ни удивительно, взломать базу данных турецкого Государственного архива не удалось, и вовсе не потому, что местное правительство, подобно Пентагону, создало сложную систему компьютерной безопасности. Ответ оказался гораздо проще: ни один из архивов не был оцифрован. Официальные документы существовали только в бумажном виде; возможно связанные в пачки, они хранились где-то на бесчисленных складах. По сведениям людей из Лэнгли, единственный способ получить бумаги более чем пятилетней давности – подать письменное заявление. На это могло уйти больше месяца.

Я взирал на этот отчет в полном унынии: как нередко бывает в подобных случаях, нам удалось найти только верхушку айсберга. Наверное, рано или поздно удастся выяснить девичью фамилии Лейлы Кумали, но, как говорят юристы, главный фактор – время. И нерасторопность этих, с позволения сказать, экспертов просто бесила меня. Тяжело вздохнув, я отправился спать.

Теперь, как ни печально, успех расследования полностью зависел от какого-то стамбульского фотографа, о котором я никогда раньше даже не слышал. И не исключено, что он давно отошел от дел, а то и вовсе умер.

Глава 58

Слава богу, мои опасения не подтвердились, хотя звук его кашля и нескончаемая череда прикуриваемых сигарет подсказывали, что конец фотографа гораздо ближе, чем он бы того желал.

Я проснулся еще до рассвета, подтащил раненую ногу к ноутбуку, вставил в прорезь походную флешку и принялся изучать файлы, добытые из компьютера Кумали.

Эта работа оказалась бы мучительно медленной, не будь большинство материалов на турецком языке. Эти файлы я вынужден был пропускать, но все же общее представление об их характере у меня возникло. Среди писем и рабочих файлов я не нашел ничего вызывающего подозрение. Самая большая ошибка, если ты не хочешь, чтобы посторонние прочитали твои материалы, – шифровать их. Ведь в этом случае типу вроде меня сразу станет понятно, где искать.

Как я и подозревал, когда еще сидел в гостиной Кумали, – ничего не было закодировано. Если у нее хватило ума оставить на виду криминальные материалы, то у меня не было никакой возможности распознать их. На арабском я тоже ничего не увидел, хотя были все основания подозревать, что женщина-коп знает этот язык.

Потерпев неудачу с файлами, я принялся за почту Кумали. К счастью, многие из писем оказались на английском. Я убедился, что у нее широкий круг друзей и знакомых, в числе ее корреспондентов были другие матери, чьи дети страдают синдромом Дауна. Среди сотен посланий только два привлекли мое внимание – оба от палестинской благотворительной организации, связанной с «Бригадой мучеников Аль-Акса», группой, нередко устраивавшей в Израиле взрывы при помощи шахидов-смертников. Письма подтверждали получение денежных пожертвований сиротскому приюту в секторе Газа. У меня сразу же возник вопрос: если Кумали действительно хотела помочь детям, почему она не отправила эти деньги в ЮНИСЕФ – детский фонд, действующий под эгидой ООН? С другой стороны, благотворительность – один из пяти столпов ислама. Если дарить деньги организациям, связанным с радикальными группами, – преступление, то мы вынуждены будем предъявлять обвинения половине мусульманского мира.

Я пометил эти два сообщения красными флажками и вложил диск с файлами из компьютера Кумали в конверт, адресованный Брэдли в Нью-Йорк. Как только откроется офис «Федекса», я пошлю ему это письмо курьерской почтой, а он передаст флешку Шептуну для дальнейшего анализа. Я взглянул на часы: было семь утра. Рановато, конечно, но мне не терпелось выяснить, жив ли фотограф.

Набрав номер, я долго ждал и уже собирался положить трубку, чтобы перезвонить позже, когда услышал, что меня раздраженно поприветствовали по-турецки. Извинившись, что веду беседу по-английски, я заговорил медленно, надеясь, что на другом конце провода меня поймут.

– Вы не могли бы говорить немного быстрее? А то я засну, – сказал собеседник с акцентом, выдававшим человека, насмотревшегося вестернов.

Довольный, что мы, по крайней мере, в состоянии общаться, я спросил, не фотограф ли он. Когда турок подтвердил это, я сказал, что планирую особый подарок на годовщину свадьбы своих друзей – фотоколлаж, посвященный этому замечательному дню. Для этого мне понадобится множество копий фотографий.

– У вас есть цифровой код? – спросил мой собеседник гораздо более вежливо, поскольку дело запахло деньгами.

– Конечно, – ответил я, прочитав номер на обратной стороне глянцевого снимка.

Фотограф попросил меня обождать: ему необходимо было навести справки в своем архиве. Через минуту-другую он вернулся и сказал, что никаких трудностей не будет – нужная папка лежит перед ним.

– Я хочу убедиться, что здесь нет никакой ошибки: не могли бы вы подтвердить имена жениха и невесты?

– Без проблем. Жених – Али-Реза Кумали.

Он хотел было продиктовать его адрес, но я не выразил интереса, сразу сообразив, что женщина-коп не стала возвращать себе после развода прежнюю фамилию.

– А имя невесты? – спросил я, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучало волнение. – Оно у вас записано?

– Конечно. Лейла аль-Нассури. Вас интересует именно эта пара?

– Да, это они, шериф. – Фотограф рассмеялся. А я продолжил: – Никогда не знал точно, как писать ее девичью фамилию. Не могли бы вы продиктовать мне ее по буквам?

Турок охотно это сделал. Я поблагодарил его за помощь, сказав, что свяжусь с ним, когда составлю полный список нужных мне фотографий, и повесил трубку. Фамилия аль-Нассури была не турецкой, а йеменской или саудовской, ее могла также носить уроженка одного из государств Персидского залива. Так или иначе, фамилия эта явно была арабской. Как, скорее всего, и у того человека с Гиндукуша.

Схватив свой паспорт, я выбежал из номера, направляясь к лифту.

Глава 59

Дверцы лифта разошлись, и, хотя было всего семь двадцать утра, я оказался на каком-то импровизированном празднике. Все: управляющий отелем, портье, коридорный и прочий гостиничный персонал – собрались у конторки. Здесь же находились плотники и другие приятели управляющего, помогавшие мне с зеркалами.

Разговор по-турецки велся очень оживленно, всем присутствующим подавали кофе и печенье. Несмотря на ранний час, кто-то даже выставил бутылку ракии. Я уж подумал было, что они обмывают выигрыш в лотерею.

Управляющий с радостной улыбкой подошел ко мне, размахивая утренним номером местной газеты.

– У нас есть новости величайшего счастья, – сообщил он. – Вы помните Губку Боба, человека крайне продажного, сущего несчастья для всех добрых граждан?

– Да, помню. И что же с ним?

– Он скончался и умер.

– Неужели? – Я изобразил на лице удивление, взяв у турка газету с фотографией, на которой был запечатлен заполненный многочисленными копами ангар с яхтами. – Трудно поверить. И как же это случилось?

– Его раздавило, так что он стал плоским как блин, – объяснил управляющий. – Какой-то человек с мозгами идиота вломился в дом, принадлежащий женщине-копу.

– В дом копа? И в самом деле кретин.

– Вероятно, из греческого народа, – заметил он абсолютно серьезно.

– Когда это случилось? – спросил я, стараясь держаться естественно, но испытывая приятное возбуждение. Все остальные стояли у конторки портье: мы с управляющим находились как бы в собственном, приватном мире.

– В прошлый вечер, когда вы имели обед отличного качества. Как раз незадолго до того, как вошли сюда с кровавыми… – Он вдруг осекся, словно пораженный неожиданно пришедшей в голову мыслью, так и не сумев закончить фразу. – В газете пишут, что убийца бежал со склада с яхтами, оставив кровавые следы после ранения.

Он замолчал, пристально глядя на меня.

Наши глаза встретились, и, боюсь, у турка не осталось сомнений, кто совершил это злодеяние. Я мог бы все отрицать, но, наверное, это прозвучало бы не слишком убедительно. Угрожать ему вряд ли имело смысл: этот тип явно был не из тех, кого легко запугать. Возникшая ситуация мне очень не нравилась, но я решил довериться своей интуиции и рискнуть, положившись на его дружеские чувства ко мне.

– Нет-нет, – заговорил я наконец. – Вы явно ошибаетесь. Я наслаждался отменной едой не в прошлый вечер, а в позапрошлый.

Турок посмотрел на меня в полном замешательстве, собираясь заспорить, думая, что я ошибаюсь, но я продолжал говорить, не давая ему возможности все испортить:

– Прошлым вечером мы с вами были здесь, в холле. Помните? Было тихо, потому что, кроме нас, никого не было.

Внезапно в его глазах вспыхнула искра понимания.

– О да, – сказал он. – Конечно, это есть правда. Обед вы имели в позапрошлый вечер.

– Теперь вспомнили? Вчера мы беседовали с вами. Вы мне еще объясняли, что за люди эти греки. Это был долгий разговор.

– О да, очень-очень долгий. Эти чертовы греки, с ними все так непросто.

– Верно. У вас было что рассказать мне, разные истории, много всего. Я пошел спать, когда перевалило за десять вечера.

– Пожалуй, позже: в одиннадцать. О да, это время оставалось в моей памяти, – заявил он с энтузиазмом.

– Да, думаю, вы правы, – кивнул я.

Мы вновь взглянули друг на друга, и я понял, что был прав, положившись на свою интуицию. Секрет останется между нами.

Увидев паспорт в моей руке, он понизил голос:

– Вы срочно уезжаете и не вернетесь?

– Нет-нет, я вернусь. Если меня будут спрашивать, скажите, что я уехал в Болгарию. Надо отыскать там одного важного свидетеля.

Попрощавшись с управляющим, я вышел из отеля к своей машине. Открыв багажник, я вытащил резиновую внутреннюю обивку и нашел доступ к нише правого заднего колеса. Извлек следящий датчик, закрепленный там магнитами, и прилепил его к нижней части столба со знаком стоянки.

Если мне повезет, пешеходы не заметят датчик, и тот, кто следит за ним в Турецкой разведывательной службе, будет думать, что моя машина припаркована на прежнем месте у края тротуара.

Я сел за руль и направился в сторону границы.

Глава 60

Весь день я гнал свой «фиат» по бесконечным извивам шоссе, останавливаясь, только чтобы заправиться бензином. Днем я миновал отдаленные минареты Стамбула, а к вечеру подъехал к болгарской границе. Это каменистый, малопригодный для земледелия уголок мира, где Турция, Греция и Болгария встречаются на одном из самых оживленных перекрестков Европы. Покинув Турцию, я оказался на своего рода ничейной земле, окруженный длинными тягачами, медленно ползущими в сторону службы болгарского иммиграционного и таможенного контроля.

За сорок минут я продвинулся на сотню ярдов. Обратившись к водителю датского полуприцепа, стоявшего на обочине дороги, я спросил, как долго, по его мнению, придется ждать, чтобы пересечь границу.

– Часов восемь, – ответил он. – Это зависит от количества нелегальных иммигрантов, которые будут обнаружены.

Болгарии как-то удалось стать частью Евросоюза, и она очень быстро приобрела репутацию самого уязвимого звена этой организации. Границы этой страны как магнит привлекают всех, кто хочет нелегально проникнуть через Болгарию на другие, более тучные пастбища ЕС, такие как Германия и Франция. Судя по виду грузовиков и пассажирских автобусов, здесь не было недостатка в аферистах и незаконных перевозчиках рабочей силы.

Я уж хотел было показать таможенникам свой значок, но, подумав, отверг эту идею: всегда есть шанс нарваться на какого-нибудь болвана, который будет рад показать агенту ФБР, кто здесь хозяин. Вместо этого я принял подготовительные меры для пересечения границы: выехал на обочину дороги и сумел как-то пробраться внутрь бесконечной вереницы машин, ждущих своей очереди. Проехав под двумя надземными конструкциями с видеокамерами и дорожными знаками, я пришел к заключению, что скоро встречусь с пограничниками.

Спустя две минуты я увидел в сгустившихся сумерках синие вспыхивающие огни машины, приближающейся ко мне по грязной обочине. Она остановилась в десяти ярдах впереди, загородив мне путь. Мужчина приблизительно моего возраста, сидевший рядом с водителем, вероятно старший по званию, неуклюже вылез из машины и направился ко мне. Он имел избыточный вес, а его форма выглядела так, словно в ней спал некто еще больших размеров. Было похоже, что сейчас он начнет кричать и отправит меня назад, в самый конец очереди.

Я знал десяток слов по-болгарски: остались в памяти со времен давнего визита. К счастью, среди них было и «извините». Я быстро произнес это слово, прежде чем болгарин успел открыть рот, и увидел, что оно, по крайней мере, смягчило сердитое выражение его лица. Про глаза пограничника я ничего сказать не мог: несмотря на поздний час, он был в солнцезащитных очках.

Дальше я продолжил говорить на английском, еще несколько раз вставив в свою речь извинения по-болгарски. Сообщил, что уже бывал в его замечательной стране и всегда восхищался дружелюбием болгарского народа. Выразил надежду, что не буду разочарован и на этот раз, поскольку сейчас нуждаюсь в помощи: я опаздываю на самолет, вылетающий из Софии.

Он проворчал что-то и посмотрел так, словно хотел сказать: его это не волнует, но тут я вручил пограничнику паспорт. Как я уже говорил, болгары – люди дружелюбные. Он недоуменно посмотрел на меня, я спокойно встретил его взгляд. Офицер открыл мой паспорт на странице, где вписаны все данные о его владельце, и обнаружил там вложенные мною купюры: пятьсот левов, что равноценно тремстам долларам США – то есть средней месячной зарплате в этой восточноевропейской стране.

Настал самый опасный момент сделки: подкуп должностного лица – серьезное преступление в законодательстве любой страны, но именно на этой стадии человек в форме имеет возможность вымогать у вас деньги, если захочет. Пять сотен, чтобы переместить вас в начало очереди? А не хотите ли выложить двадцать тысяч и еще свои часы и фотоаппарат в придачу, чтобы вас не обвинили в попытке дать взятку?

Он попросил мое водительское удостоверение и отошел вместе с ним и паспортом к полицейскому автомобилю. Машины, которые мне удалось опередить, втершись в свой ряд без очереди, ползли мимо, приветствуя гудками торжество справедливости по-болгарски. Водители, проезжая, поднимали вверх большой палец, одобряя действия офицера. Я не сердился на них: в подобной ситуации я, наверное, испытывал бы схожие чувства.

Болгарин вернулся и приказал мне открыть дверцу со стороны водителя. Было похоже, что он собирается обыскать машину. Я постарался взять себя в руки и уже был готов предъявить ему свой значок, но тут офицер залез на подножку. Теперь он стоял рядом со мной, приоткрыв дверцу.

– Можете ехать, – сказал пограничник, – только жмите на гудок.

Я принял это к сведению, а он посигналил нескольким большим трейлерам, чтобы они остановились и дали мне дорогу.

– Проезжайте между ними, – распорядился болгарин, и я под аккомпанемент шипения мощных пневматических тормозов втиснулся в узкий коридор на середине дороги, который, как утверждалось на полудюжине языков, предназначался исключительно для служебного пользования.

– Быстрее! – сказал офицер.

Уговаривать меня не пришлось.

Полицейская машина со вспыхивающими фарами шла сзади, пограничник висел на подножке – мы быстро миновали множество тягачей и одноэтажных автобусов, добравшись до ряда стеклянных будок, украшенных разнообразными гербами и огромным болгарским флагом.

Офицер, ехавший на подножке, взял мой паспорт, вошел в одну из будок и проштамповал его, позаимствовав печать у своего коллеги. Вернувшись, он отдал мне паспорт и, наверное, собирался сказать, что его сослуживец тоже должен получить мзду. Но не успел он открыть рот, как я нажал на газ и вырвался в ночь.

Я ехал быстро, свет фар пронзал тьму, освещая бесконечный лес и – словно бы жизнь в новых странах – членах Евросоюза и без того недостаточно сюрреалистична – стайки женщин в мини-юбках и туфлях на высоченном каблуке, предлагающих свои услуги у обочины дороги в этом пустынном месте. В других странах на маршрутах грузовых автомобильных перевозок стоят многочисленные рекламные щиты, а в Восточной Европе – проститутки, особенно здесь, в Болгарии.

Я миновал, наверное, несколько сот этих женщин, похожих в основном на цыганок, – их бесприютные фигурки белели в ночи. Девчонки с холодными глазами, в кружевном белье и фальшивых мехах, чья жизнь крутится между кабиной трейлера и задним сиденьем автомобиля. Если они беременеют, их услуги продаются со скидкой, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: производство сирот – единственная растущая отрасль индустрии этой страны.

«Пораймос» – вспомнил я слово на цыганском языке, которое услышал много лет назад от Билла. Теперь я наблюдал еще одну форму истребления.

В конце концов этих юных женщин сменили автозаправочные станции и кафе быстрого питания. Я въезжал в городок Свиленград, поселение с двадцатью тысячами жителей, ничем не примечательное, если не считать главной улицы, превращенной в пешеходную зону, и разнообразных магазинчиков, открытых далеко за полночь, чтобы удовлетворить нужды многочисленных водителей грузовиков.

Припарковав машину в укромном месте, я нашел в одной точке все четыре магазина, которые мне были нужны. Выбрал самый бедный из них, где, по моим расчетам, отсутствовали система видеозаписи и камеры для наблюдения за посетителями. Здесь я купил два предмета, ради которых за двенадцать часов проехал семь сотен миль, с оконечности Азии до страны бывшего советского блока: дешевый мобильный телефон и заранее оплаченную анонимную сим-карту.

Вернувшись в свою машину в темном закутке безвестного болгарского городка, окруженного сельскохозяйственными угодьями и юными цыганскими проститутками, я под единственным на этой улице фонарем позвонил на номер с несуществующим кодом зоны.

Глава 61

Пользуясь мобильником, который не мог быть отслежен, поскольку звонок производился через болгарскую телефонную систему, пребывая почти в абсолютной уверенности, что турецкая контрразведка меня не подслушивает, я ждал соединения, чтобы поговорить с Шептуном напрямую.

Мне надо было сообщить ему настоящую фамилию Лейлы Кумали, сказать, что она арабка и именно та самая женщина, которая была в телефонной будке. Самая важная задача любого агента, который жив и находится вдали от дома, – сообщить добытые им сведения. Это единственная страховка в случае его ареста или смерти. Еще в годы учебы я твердо усвоил: информации не существует до тех пор, пока она не передана. Более того, мне нужно было обсудить с Шептуном проблему выдачи Кумали иностранному государству и опасность того, что ее подвергнут пытке.

Раздалось не меньше пяти гудков, пока наконец я не услышал голос Шептуна.

– Кто это? – спросил он.

В Вашингтоне день только начинался, и я был неприятно удивлен, слыша его усталый голос.

– Дэйв, это я.

Я намеренно назвал его мало кому известным крестным именем, на случай, если нас вдруг подслушивали. Я старался, чтобы, несмотря на сильное волнение, голос мой звучал легко и неспешно.

Хотя Шептун, конечно, был удивлен, услышав меня, но мгновенно подхватил заданный мною тон разговора.

– Привет, что случилось? – спросил он столь же беззаботно. Все-таки этот человек был мастером своего дела.

– Помните ту женщину, о которой мы говорили, Лейлу Кумали?

– Из полиции?

– Да. Ее девичья фамилия – аль-Нассури.

– Похоже на арабскую.

– Так и есть. Это она была в телефонной будке.

На другом конце провода наступила мертвая тишина. Несмотря на профессиональное спокойствие Шептуна, его многолетний опыт и незаурядный талант разведчика, я все-таки вывел его из равновесия.

Тогда я этого еще не знал, но эффект моих слов был усилен нашими многократными предыдущими неудачами. Сто тысяч шпионов, работающих на множество разведывательных управлений, – все они, как предполагалось, искали человека, пытавшегося создать самодельное бактериологическое оружие, – все это лишь накаляло обстановку, но не проливало на ситуацию абсолютно никакого света: было непонятно, как вообще решить эту задачу. В глубине души Шептун смирился с мыслью: мы имеем дело с человеком, нигде не засветившимся, и шансы поймать его уменьшаются с каждым часом.

– Ах да, в телефонной будке, – повторил Шептун, восстанавливая прежний тон разговора, стараясь, чтобы его голос звучал так, как будто не происходит ничего существенного. – Вы в этом уверены?

– На сто процентов. Я тут встретил одного человека, который играл на музыкальном инструменте – я даже не буду пытаться произнести его название, – сделанном из кости орлиного крыла. Он показал мне видеозапись.

– Звучит причудливо, – сказал Шептун таким тоном, словно услышал что-то весьма забавное. – А вы можете продиктовать мне его по буквам? Я имею в виду имя женщины, а не название инструмента.

Я выполнил его просьбу. Далее всякий нормальный резидент поинтересовался бы, откуда я звоню, но он наверняка и так уже знал это. Учитывая характер его деятельности, все звонки на мобильник Шептуна записывались. Думаю, он успел черкнуть пару слов своему помощнику, чтобы «Эшелон» отследил, откуда ему позвонили.

Пока он ждал ответа на свой запрос, я продолжал говорить:

– У меня возникло одно опасение, Дэйв, очень сильное. Вам надо действовать неспешно, проявлять осторожность в выборе собеседника.

– В чем причина? Думаете, кто-то, использовав сказанное мною, сумеет овладеть ситуацией и нанести вред людям?

– Именно так. Мы предполагаем, что женщина может вступить с ним в контакт, но я совершенно уверен: система имеет скрытые ловушки.

– Предумышленная ошибка в случае лишения свободы, вы это имеете в виду?

– Да.

Несколько секунд он обдумывал сказанное.

– Этот парень сделал бы большую глупость, если бы не предусмотрел нечто подобного.

– И тогда мы можем навсегда потерять его след.

– Понимаю, – сказал мой собеседник. – Наступила очередная пауза, пока он обдумывал, что делать дальше. – Мне нужно обсудить проблему по крайней мере еще с одним человеком. Вы меня слышите?

Шептун имел в виду президента.

– Вы можете убедить его воздержаться от поспешных действий?

– Думаю, да. Он умный человек и, надеюсь, поймет нас. Вы сумеете закрепить успех?

– Найти этого парня? Думаю, у меня появился хороший шанс.

Я услышал в трубке легкий вздох облегчения, – наверное, его кровяное давление начало приходить в норму.

– Что ж, будем заниматься и дальше этим строго секретным делом. Мои люди постараются разузнать что-нибудь новенькое об интересующей нас женщине.

– Вы видели результаты их предыдущих усилий?

– Да, к сожалению, они мало что нашли.

– По-моему, нет смысла вновь поручать это им. Придется нам нарушить заведенный порядок. Используйте других специалистов.

– Кого же?

Проехав половину Турции, следуя милю за милей вдоль белой полосы, я впал почти в гипнотическое состояние, думая про незадачливых экспертов ЦРУ: черт возьми, должен же быть какой-нибудь выход? И где-то южнее Стамбула понял, что надо делать.

«Hai, domo», – сказал я себе.

– Я знаю одного человека. Однажды упомянул в разговоре с ним, что, если окажусь в затруднительной ситуации и мне будет нужна помощь компьютерщика, обращусь к его услугам. Его зовут Бэттлбо.

– Повторите еще раз, – попросил Шептун.

– Бэттлбо.

– Значит, я правильно расслышал. Не Бэттлбой, а Бэттлбо.

– Именно так.

– Довольно странное имя.

– Вообще-то, на самом деле его зовут Лоренцо. Он был арестован за хищение данных о пятнадцати миллионов кредитных карт.

Я слышал, как Шептун стучит по клавиатуре компьютера, по-видимому, чтобы получить доступ к базе данных ФБР. Через мгновение он заговорил снова:

– Да, вы все верно сказали. Господи Исусе, да этот парень попал в зал хакерской славы. Два дня назад был суд, и он полностью признал свою вину.

– Сколько ему дали?

– Пятнадцать лет в Ливенворте.

– Пятнадцать лет! – воскликнул я, мысленно чертыхнувшись. Такой долгий срок в исправительной тюрьме за кредитные карты? – Вряд ли он выживет.

– Что вы сказали? – спросил Шептун, услышавший мое бормотание.

– Они законченные козлы. Не зря бедный парень им не верил. Он так и предчувствовал, что у него сначала выудят всю информацию, а потом обманут.

– Я ничего не знал об этом.

– Понимаю, но вы должны вытащить его оттуда на свободу – по крайней мере, пока мы не завершим это расследование. Скажите, что его приятелю Джуду Гарретту требуется помощь. Бьюсь об заклад, что Бэттлбо превзойдет всех наших экспертов, даже не имея их возможностей.

– Довериться какому-то Бэттлбо?! Боже правый! Вы в нем уверены?

– Конечно!

– Ладно-ладно, – примирительно сказал Шептун. – А как ему связаться с вами?

– Не знаю. Если уж он сумел украсть данные о пятнадцати миллионах кредитных карт, то наверняка найдет способ.

Мы покончили с делами, и тут я почувствовал жуткую усталость.

– Перед вашим отъездом… – произнес Шептун, и его голос вдруг смолк. Я подумал, что он сбился с мысли, но оказалось, что ему просто тяжело выговорить это. – Я сказал однажды, что завидую вам, – продолжал он еще тише. – Помните?

– Конечно, это было в машине.

– Теперь больше не завидую, но очень рад, что вы там, дружище. Думаю, никто другой не сделал бы этого. Выдающаяся работа. Примите мои поздравления.

Услышать такие слова от Дэйва Маккинли – это дорогого стоило.

– Спасибо, – сказал я.

На этом беседа была закончена, но я еще долго сидел, погрузившись в раздумья. Я никак не мог понять, что же за человек Лейла Кумали, урожденная аль-Нассури: эта женщина не вписывалась ни в одну мою теорию и не вмещалась абсолютно ни в какие рамки.

Глава 62

Для мальчика из Эль-Мины полоса удач, начавшаяся, когда ему неожиданно подарили сотовый телефон, продолжалась и дальше.

Когда в среду днем он шел домой из школы, зазвонил его мобильник. Это был человек, сделавший ему дорогой подарок. Сарацин сказал, что он в Германии, где ему повезло найти и мечеть, соответствующую его строгим принципам веры, и работу, которая обещает большие перспективы в будущем.

Мальчик начал было задавать вопросы, по-видимому надеясь, что когда-нибудь сможет присоединиться к этому щедрому человеку, которого он любил, как родного отца. Однако Сарацин оборвал его, сказав, что, к сожалению, сейчас идет на работу, у него мало времени и мальчик должен внимательно его выслушать.

– Достань ручку, я продиктую тебе адрес.

Пока мальчик, усевшись на низкую стену в тени дерева, шарил в своем рюкзаке, Сарацин объяснил, что послал ему по почте ключ от гаража, который находится неподалеку от его старой квартиры. В этом гараже хранятся коробки с медицинскими препаратами, о которых он ему говорил. Мальчику следует запомнить, что речь идет об утративших действие вакцинах с прикрепленными к ним рассылочными ярлыками. Получив ключ, мальчик должен открыть гараж и вписать следующий адрес: «Компания „Чирон кемикалз“, Карлсруэ, Германия».

– Отправь их на мое имя, ладно? – попросил саудовец. – Сейчас я продиктую тебе по буквам свою фамилию и название улицы.

Кончив диктовать, Сарацин заставил мальчика все повторить, сказав ему, что уже организовал доставку груза курьерской компанией из Бейрута. Автомобиль-рефрижератор подъедет в субботу утром. Не мог бы мальчик быть там утром, чтобы отпереть гараж?

– Конечно, – ответил тот.

Теперь оставалось самое последнее поручение. Сарацин попросил своего юного друга позвонить в бейрутскую компанию, в которой были куплены промышленные холодильники, и договориться, чтобы их забрали обратно.

– Вырученные деньги можешь оставить себе, – сказал Сарацин. – В качестве комиссионных, – добавил он, смеясь.

Когда собеседник назвал сумму, которую мальчик, по его расчетам, мог получить, тот с трудом поверил своим ушам: она равнялась заработной плате его матери, работавшей в местной прачечной, за полгода. Подросток стал благодарить щедрого доктора, но тот оборвал его, сказав, что уже должен бежать, чтобы вовремя успеть на работу. Сарацин дал отбой. Мальчик не знал, что они разговаривали в последний раз.

Саудовец вышел в Карлсруэ из телефонной будки рядом с рыночной площадью и присел на деревянную скамейку. Дело сделано: через несколько дней гараж будет пуст, а десять тысяч маленьких флаконов погрузят в рефрижератор перевозчика, специализирующегося на поставках медицинских препаратов.

Коробки с драгоценными пузырьками будут иметь подлинные рассылочные ярлыки бейрутской больницы, а место назначения хорошо известно: это продвинутая фармацевтическая компания, один из крупнейших в мире производителей вакцин. Да и адресованы они не абы кому, а человеку, который действительно работает на складе этой компании.

Глава 63

Коробки прибыли через пять дней.

Документы свидетельствовали, что курьерская компания доставила их в порт Триполи, где они были перегружены в снабженный рефрижератором контейнер. Небольшой грузовой корабль «Седарс лайн» перевез коробки через Средиземное море, и через несколько дней они попали на таможню Неаполя.

Надо ли пояснять, как все произошло далее? Даже в самые благополучные времена Италия не отличалась скрупулезностью и эффективностью бюрократических процедур. Коробки же были доставлены в Неаполь в разгар кризиса. Постоянные сокращения бюджета привели к значительному увеличению таможенного сбора, ресурсы этих служб вконец истощились из-за потока контейнеров с нелегальными иммигрантами, с риском для жизни совершавших короткое морское путешествие из Северной Африки.

В коробках, прибывших в Италию, тайно перевозилось высокоактивное вещество четвертого уровня биологической защиты. Тем не менее ни одна из них не была открыта для осмотра, не говоря уже про химический анализ. Загруженные работой таможенные чиновники приняли на веру то, что утверждалось в документации грузоперевозчика: мол, это утратившие действие вакцины, возвращаемые в Германию, на завод-производитель.

В Неаполе коробки погрузили в автофургон, который проследовал на север без всякой последующей инспекции и пересек неохраняемую границу с Австрией, откуда направился в Германию.

Коробки прибыли к воротам системы защиты объекта в 23.06, как было зафиксировано компьютером службы охраны. Один из ее сотрудников увидел в документации номер контактного телефона парня, работающего на складе, позвонил ему и сообщил, что партия груза доставлена.

Шлагбаум открылся, водителю дали сигнал проезжать, и через три минуты Сарацин вступил во владение десятью тысячами флаконов с жидким средством массового уничтожения. Путешествие, начавшееся давным-давно (как вы помните, отправным пунктом его стала некогда секретная информация, просочившаяся в Интернет), подходило к концу.

Сарацин немедленно поместил коробки в самый дальний, редко посещаемый угол склада, где хранились выброшенные упаковки, и вывесил объявление на турецком и немецком языках: «Не трогать вплоть до особого распоряжения!»

Первоначально он планировал припрятать партию пузырьков с лекарством, предназначенным для отправки в сорок крупнейших городов Соединенных Штатов, освободить их от содержимого и заменить продуктом собственного творчества. Но эта процедура явно оказалась бы медленной и очень опасной. В том, что она совсем не обязательна, Сарацин убедился уже в первый день своей работы на складе. Стеклянные флаконы, прибывшие из Ливана, были настолько похожи на пузырьки, используемые компанией «Чирон», что даже специалист с большим трудом заметил бы отличие. Поэтому все, что оставалось сделать Сарацину, – это наклеить этикетки.

Он незамедлительно начал экспериментировать с растворителями, при помощи которых мог бы отделить от легальных медикаментов этикетки, не повредив их. То, что он искал, Сарацин нашел в магазине канцтоваров – обычный раствор, нейтрализующий большинство промышленных клеев.

Десять емкостей этого раствора, по полгаллона каждая, хранились в его запирающемся шкафчике. Ему нужно было только снять этикетки с подлинных лекарств и переклеить их на маленькие пузырьки с вирусом оспы. Тогда они будут отправлены в сорок городов Америки надежно замаскированными, а уж далее система здравоохранения США довершит начатое.

Сарацин понимал, что замена этикеток будет долгим и трудоемким процессом, но ему повезло, что он выходил на службу один в ночную смену. Настоящей работы, которая могла бы отвлечь его, было мало. Сарацин столько раз прокрутил все в голове, специально потратив даже одну ночь на хронометраж своих действий, что знал: в намеченные сроки он уложится.

Оставалось девять дней.

Глава 64

Проехав семь сотен миль в обратном направлении, я прибыл в Бодрум поздним утром, все еще безуспешно пытаясь совместить то, что мне было известно о жизни Лейлы Кумали, с ее ролью в надвигающихся ужасных событиях.

По дороге я дважды останавливался, чтобы заправиться бензином и выпить кофе, оба раза проверяя мобильник и ноутбук в надежде получить свежую информацию от Бэттлбо. В электронной почте я обнаружил лишь спам: эти два ненужных сообщения были отфильтрованы и отправлены в корзину. Мое разочарование и беспокойство усилились: что, если хакер-самурай оказался ничуть не лучше спецов из ЦРУ? И тут я увидел, что ко мне спешит через весь холл управляющий отелем. Неужели на меня обрушилось еще какое-то несчастье?

Оказалось, что из-за сильной усталости чутье на этот раз мне изменило: турок просто-напросто торопился меня поприветствовать, потому что не верил в мое возвращение. Я быстро понял: мои слова про поездку в Болгарию он воспринял как выдумку, решив, что я убил Губку Боба и исчез навсегда.

– Вы человек многих больших неожиданностей, – заявил он, тепло тряся мою руку. – Это можно сказать про всех людей из ФБР?

– Что они красивые и умные? Про меня этого точно не скажешь.

Похлопав меня по спине, управляющий сообщил:

– Никто не приходил к вам с визитом. В газете написали: скорее всего, это был грабитель, который искал в доме деньги на наркотические цели.

Испытав облегчение, я поблагодарил его и отправился в свой номер. Первым делом проверил электронную почту в ноутбуке. От Бэттлбо по-прежнему ничего не было, и я понял, что, хоть и устал, заснуть не сумею: каждые несколько минут мне придется смотреть, не пришло ли сообщение.

Я вытащил папки с переданными мне Кумали бумагами, касающимися смерти Доджа. Чтобы не терять времени даром, пока посмотрю, нет ли в них следа американки, говорящей с характерным акцентом уроженки Среднего Запада.

Глава 65

И минут через сорок я таки нашел этот след: всего несколько слов в протоколе допроса, но мне этого было достаточно.

Кумали и ее коллеги просили друзей Доджа и Камерон рассказать, как они познакомились с этой богатой парочкой, и перечислить все встречи с ними в Бодруме. Это стандартный вопрос: копы хотели выяснить обстоятельства жизни супругов. К счастью, стенографирование в основном велось на английском.

Одна из бесед проводилась с неким молодым человеком по имени Натаниэль Клуниз-Росс, наследником богатейшей британской династии банкиров, знавшим Доджа много лет.

Англичанин приехал со своей подружкой из Сен-Тропе, чтобы провести неделю с Доджем и его молодой женой. В самом этом факте не было ничего примечательного. Ему было двадцать шесть лет, он совершал морское путешествие на круизной яхте стоимостью сто миллионов долларов. Среди пространных показаний Клуниз-Росса, занимавших с полдюжины страниц (англичанин в основном описывал, как богатые люди прожигали жизнь), попался эпизод, который показался мне интересным.

Молодой миллионер рассказывал о подогретой спиртным ночи, которую их компания провела в модном танцевальном клубе «Зулу» на побережье. Они прилетели туда вшестером на вертолете. В конце вечера Камерон случайно встретила знакомую молодую женщину по имени Ингрид, которая веселилась в другой компании.

Две группы молодых людей продолжили вечер вместе, сев за один стол. Самым интересным оказалось то, что в окружении Ингрид был некий парень, по-видимому итальянец, ее дружок, который описывал свои любовные приключения с дамами средних лет, приехавшими отдохнуть в Бодрум. Имени Клуниз-Росс не помнил, но, по его словам, парень этот работал массажистом на пляже.

Усталость мигом исчезла, я быстро и внимательно стал читать дальше. Просмотрев оставшуюся часть показаний англичанина, я не нашел больше упоминаний о Джанфранко, а также, что было для меня еще более важно, о женщине по имени Ингрид.

Зато я обнаружил в папке распечатку кадров, снятых камерами наружной системы видеонаблюдения, нечетких, на зернистом фоне. На одном снимке группа сильно подгулявших людей выходила из клуба «Зулу». Среди них были Додж с Камерон, молодой человек (по-видимому, Клуниз-Росс), сопровождаемый длинноногой подружкой в платье с глубоким декольте, а сзади – Джанфранко, почти незаметный на этом фоне.

Он обнимал привлекательную женщину с коротко подстриженными волосами, в мини-юбке, загорелую и гибкую, из числа тех красоток, кто всегда ведет себя и выглядит совершенно естественно. По какой-то странной прихоти судьбы девушка уставилась прямо в камеру своими большими, широко расставленными глазами, поэтому возникало впечатление, что она смотрит сквозь тебя. Моя интуиция, обостренная многочисленными трудными миссиями и бессонными ночами, сразу подсказала мне: это и есть Ингрид.

Я просмотрел другие папки: где-то должен быть основной список – указатель всех имен, всплывших в ходе расследования. Их было много, но Ингрид только одна.

Ингрид Коль.

Указатель давал ссылку на собранную о ней копами информацию. Обратившись к странице сорок шестой во втором томе, я убедился, что сведения об Ингрид практически отсутствуют: она показалась полицейским столь дальней знакомой, а ее связь с Доджем и Камерон – столь незначительной, что они даже не удосужились допросить эту свидетельницу. Однако ксерокопию ее паспорта все-таки сделали.

Взглянув на фото, я убедился, что это и есть та самая красотка с короткой стрижкой, что была снята у клуба «Зулу».

И хотя ее не допрашивали, можно было сказать определенно: во-первых, эта женщина знала Камерон; во-вторых, она являлась подругой, а может, даже и любовницей Джанфранко; и наконец, она была американкой. Паспорт свидетельствовал, что Ингрид Коль прибыла из Чикаго, самого сердца Среднего Запада.

Глава 66

Я порылся в других папках, надеясь разыскать еще что-нибудь об Ингрид, но не нашел ничего нового – только одно упоминание о ней заезжим английским банкиром и снимок плохого качества, сделанный камерой наблюдения.

Мои мысли несколько раз за день вновь возвращались к этому снимку, и, даже хорошенько порывшись в недрах памяти, я не смог вызвать из ее глубин образа более привлекательного, чем мисс (или миссис?) Коль. Как профессионал, я пытался сопоставить с ее обликом слышанный мною голос и, разумеется, вспомнил о гардениях…

Когда компьютер подал звуковой сигнал, означавший, что пришло письмо, я решил, что оно от Бэттлбо, но меня постигло разочарование. Это был очередной спам, который тоже отправился в соответствующую папку.

Помечая птичками ненужные сообщения, чтобы удалить их, я раздраженно спрашивал себя: куда же запропастился этот чертов самурай? Взглянув на спам, я увидел, что это какое-то очередное мошенничество с получением призов, и щелкнул кнопкой мыши, чтобы уничтожить его. Однако не тут-то было: сообщения не удалялись. Я щелкнул кнопкой еще раз с тем же результатом и только теперь понял, какой же я глупец. Эти письма, замаскированные под спам, пришли от Бэттлбо.

Когда я впервые повстречал этого парня и мы сидели с ним в «Старой Японии» – его логове, – уничтожая сведения об учебе Скотта Мердока, он рассказал мне, что недавно создал чрезвычайно вредоносный вирус, по виду идентичный бесчисленному спаму, циркулирующему в киберпространстве. Таковым его считал даже самый примитивный фильтр и тут же отправлял в папку нежелательной почты. Когда же ничего не подозревающий владелец компьютера пытался уничтожить это сообщение, он непреднамеренно активировал его. Мгновенно загружался вирус – троянская программа-шпион или любая другая, нужная Бэттлбо, например регистратор работы клавиатуры для записи информации о кредитных картах.

Поскольку вскоре его арестовало ФБР, Бэттлбо до сих пор не имел шанса взорвать свою спам-бомбу. Однако я знал, что он уже скачал обнаруженную им информацию о Лейле Кумали, урожденной аль-Нассури. Мне оставалось только ждать, когда он пришлет ее.

Открыв первое из спам-сообщений, я имел удовольствие прочитать, что стал счастливым победителем в онлайновом тотализаторе. Чтобы заявить права на свой выигрыш, составлявший 24 796 391 доллар и 81 цент, мне было достаточно отправить сообщение по электронной почте, а они в ответ пришлют код авторизации и перечень инструкций. Остальной спам был напоминанием, чтобы я не медлил, иначе рискую потерять свой неожиданный доход.

Я пытался щелкнуть по кнопке выплаты вознаграждения, не дожидаясь авторизации, но ничего не случилось. Я гадал, то ли мне надо искать код, чтобы открыть спрятанный файл, то ли ждать, пока Бэттлбо пришлет его отдельным письмом, но вдруг понял, что код у меня уже есть.

Скопировав сумму своего выигрыша, я ввел цифры в качестве кода авторизации и нажал кнопку выплаты. И это сработало.

Открылся документ, и я увидел фото Лейлы Кумали в возрасте примерно шестнадцати лет из ее водительского удостоверения. Под ним был перечень всего, что Бэттлбо обнаружил к настоящему моменту. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: он, как я и рассчитывал, вышел за флажки – нарушил заведенный порядок.

Бэттлбо писал, что Кумали, будучи копом, должна была получить образование, поэтому он решил проследить весь процесс, начиная со школы. Эта стратегия дала ему одно очень важное преимущество: она значительно сократила круг поисков. Возможно, вы сильно удивитесь, однако сорок пять процентов арабских женщин не умеют читать и писать.

Взяв шесть арабских государств, наш хакер стал изучать средние и высшие учебные заведения и нашел только одну Лейлу аль-Нассури интересующего нас возраста – в онлайновом архиве школы в Бахрейне, где она выиграла конкурс в написании эссе на английском языке.

Потом Бэттлбо на некоторое время потерял ее следы, но он выяснил, что по-арабски «Лейла» означает «рожденная ночью», и начал прочесывать блоги и социальные сети, используя несколько дюжин вариантов этого словосочетания. Таким образом он раскопал женщину, которая под ником Полночь разместила несколько сообщений на местном блоге, посвященном дайвингу в Бахрейне.

Бэттлбо сумел получить доступ к их базе данных и узнал, что ник Полночь действительно некогда принадлежал Лейле аль-Нассури. Благодаря этому он выяснил адрес электронной почты, которым она в то время пользовалась. Прикинув, что Лейле тогда было больше семнадцати лет, имея ее полное имя и электронный адрес, Бэттлбо попытался проникнуть в базу данных Службы регистрации транспортных средств Бахрейна в надежде разыскать там ее водительское удостоверение. Потребовалось более четырех часов грубой хакерской работы, чтобы попасть наконец в компьютерную сеть этой организации и найти там нужный ему документ. Там имелась фотография Лейлы, а также были зафиксированы дата и место ее рождения – Саудовская Аравия.

Бэттлбо писал, что следующее упоминание об этой женщине он обнаружил лишь в резюме, касавшемся ее обучения в стамбульском юридическом колледже двумя годами позже.

«Это все, что у меня есть на данный момент» – так заканчивалось сообщение от хакера.

Закрыв файл, я долго сидел, погрузившись в раздумья. Вновь видел, как она подходит к телефонной будке, беседует с террористом на Гиндукуше – самым разыскиваемым человеком в мире. Арабская женщина, уехавшая за тридевять земель от родного дома, чтобы получить образование в колледже, занимавшаяся дайвингом, умеющая водить машину.

Бэттлбо проделал огромную работу, но в результате мало что прояснилось. Пусть даже Лейла Кумали и родилась в Саудовской Аравии – пользы нам от этого не было.

Глава 67

Я отправился прогуляться. Шел ссутулившись, засунув руки в карманы, и в который уже раз пытался как-то совладать с противоречиями жизни и личности Лейлы Кумали.

Выйдя из отеля, я бродил по лабиринту улочек и, когда в сотый раз перебирал способы выйти из заколдованного круга, обнаружил, что оказался у моря. День клонился к закату, все еще было тепло – последний проблеск лета перед наступлением осени.

Усевшись на скамейку, я смотрел на это бирюзовое чужеземное море, сверкающее потусторонним блеском. Какой-то папаша плескался с тремя детьми у берега, в узкой полосе на границе воды и песка. Их смех далеко разносился в воздухе, и я вспомнил о маленьком мальчике, страдавшем синдромом Дауна и росшем без отца, с которым можно было бы вот так поплескаться в море.

Мать детишек ходила вдоль берега, фотографируя их, а я думал о Кумали, о том горе, которое пришло к ней, когда она увидела красноречивую единственную складку на ладони новорожденного малыша и все поняла: как утверждает статистика, лишь один из семи сотен ребятишек рождается с синдромом Дауна, и вот этот несчастливый шанс выпал именно ей.

И вдруг весь мир словно бы замер: пенистая вода, выплеснутая из ведерок детей, казалось, висела в воздухе; смеющееся лицо отца не меняло выражения; рука матери лежала на затворе фотообъектива. В голову мне пришла странная мысль.

За все то время, что я провел в доме Кумали, я не увидел ни одной ее фотографии, на которой был бы запечатлен малыш. Не было ни снимка новорожденного младенца на письменном столе, ни фото, где она играет с сыном, когда он начал ходить, ни его портрета на стене. Ни единой фотографии – ни в ящиках стола, ни в рамке над ее кроватью. Почему эта женщина хранила альбом со снимками свадьбы, закончившейся разводом, и не имела фотографий сына, когда тот был маленьким? Ведь матери всегда держат их в доме. Если только…

Он не был ее ребенком.

Брызги воды все еще висели в воздухе, мать держала фотоаппарат у лица, а отец продолжал смеяться. Ну как же я не догадался раньше: Лейла Кумали приехала с сыном в Бодрум три года назад, оставив мужа где-то далеко. Здесь у нее не было ни друзей, ни знакомых. Она могла рассказать людям все, что угодно.

Но если этот мальчик не ее сын, то кто тогда его родители?

Вода пролилась на песок, мать сделала наконец свой снимок, отец стал снова плескаться с детьми, а я собрался уходить.

Было время обеда, и я решил, что если поспешу, то успею к Кумали еще до того, как она вымоет тарелки.

Глава 68

Кумали открыла мне дверь. На ней были какая-то домашняя рубашка, джинсы, рукавица, чтобы открывать горячую духовку. Она явно не ждала никаких визитеров, даже платка на ней не было – волосы Кумали стянула сзади в конский хвост. Должен сказать, это ей шло: такая прическа подчеркивала ее высокие скулы и большие глаза. Меня в очередной раз поразило, насколько эта женщина красива.

Казалось, Лейлу не слишком смутило, что ее застали с непокрытой головой и рубашкой с расстегнутым воротничком. Как ни странно, она даже не разозлилась, что ее побеспокоили дома.

– Что вам нужно? – спросила Кумали.

– Ваша помощь, – ответил я. – Мне можно войти?

– Извините, я занята. Собираюсь подавать обед на стол.

Я был готов вступить с ней в спор, проявить настойчивость, но этого не потребовалось. Из кухни вышел мальчик и, увидев меня, подбежал и что-то счастливо залопотал по-турецки. Остановившись, он с серьезным видом отвесил мне поклон.

– Ловко у тебя получается, – заметил я, смеясь.

– Еще бы, он тренируется каждый день, – сказала Кумали, значительно смягчившись, отводя непокорные пряди с лица мальчика.

– Я отниму у вас всего несколько минут.

После некоторой паузы она отступила назад, впуская меня в дом, скорее ради сына (если он им был), чем из желания помочь мне.

Я шел по коридору впереди них, с любопытством разглядывая все вокруг, словно никогда не бывал в этом доме раньше. Мальчик шел сзади, говоря со мной по-турецки и требуя, чтобы мать переводила.

– Он видел по телевизору программу об американском мальчике, который приглашает на пикник лучшего друга, и хочет сделать то же самое.

Я не стал шутить: слишком много это значило для ребенка.

– Пикник? Конечно, – сказал я, остановившись, чтобы наклониться поближе к нему. – В любое время, когда захочешь. Я обещаю.

Мы зашли на кухню, и хозяйка с помощью прихватки вытащила из духовки таджин – марокканский горшочек для тушения мяса, проверила деревянной ложкой готовность его содержимого и положила порции себе и сыну. Мне она еды не предложила, что считается оскорблением в мусульманском мире, где из-за запрета на алкоголь все гостеприимство сосредоточено на угощении пищей. Было ясно, что хозяйка хочет как можно быстрее избавиться от меня.

– Вы сказали, что нуждаетесь в моей помощи? – поинтересовалась она, садясь за стол и начиная есть.

– Помните женщину по имени Ингрид Коль? – спросил я, благодаря Бога за то, что Он дал мне достаточно убедительный повод для визита.

Она ответила не сразу. Мальчик улыбался мне, прихлебывая из своей чашки с изображением Микки-Мауса.

– Ингрид Коль, – сказала Кумали, припоминая. – Американская туристка… Знакомая Камерон, если не ошибаюсь.

– Да. У вас есть о ней еще какие-нибудь сведения?

– Эта женщина не представляла интереса для следствия. Кажется, мы ее даже не допрашивали. Вы пришли ко мне в час обеда, чтобы спросить о ней. Почему?

– Думаю, они с Камерон давно знают друг друга. Подозреваю даже, что их отношения имеют интимный характер.

Кумали уставилась на меня, не донеся вилку до рта:

– Это просто ваши домыслы или же вы располагаете какими-то свидетельствами?

– Вы хотите сказать, как в случае с зеркалами? – резко спросил я. – У меня есть доказательства, но они нуждаются в проверке.

– Итак, вы намекаете на то, что Ингрид знала, как проникнуть в имение, то есть она главная подозреваемая?

– Именно это я и хочу сказать. Но мне обязательно надо услышать ее голос.

– Ее голос? Зачем?

– Я вам все объясню, когда буду знать наверняка.

Мне не хотелось вступать с ней в долгие дискуссии о смерти Доджа. Моей целью было отвлечь Кумали от этой чертовой кухни, чтобы она приняла к сведению обстоятельства дела, которые мне удалось выяснить.

– Вы можете вызвать обеих женщин в полицейский участок завтра утром? Мне нужно услышать, как звучит голос Ингрид, и задать несколько вопросов ей и Камерон.

Кумали не проявила большого энтузиазма:

– Вообще-то, Камерон уже дала исчерпывающие показания. Если нужно узнать больше…

– Я хочу поскорее закончить все, – прервал я Кумали, – и как можно быстрее убраться из Турции. Надеюсь, что с вашей помощью я сумею это сделать.

Возможно, Кумали почувствовала решимость и твердость в моем голосе (или же просто-напросто хотела от меня избавиться), но в любом случае она сдалась.

– Хорошо, я позвоню Хайрюннисе завтра утром и попрошу ее организовать эту встречу.

– А прямо сейчас вы не можете это сделать?

Я уже успел осмотреть кухню и не заметил ни дамской сумочки, ни мобильного телефона. Наверное, они были в другой комнате.

– Вы хотите, чтобы я позвонила ей домой?

– Да.

– Нет. Как я уже сказала, позвоню завтра утром.

– Тогда дайте мне ее номер. Я позвоню вашей секретарше сам.

Она сердито посмотрела на меня, вздохнула и пошла в гостиную за телефоном.

Я действовал быстро: мяукнул кошке, смотревшей на меня из угла. Это сработало, заставив мальчика рассмеяться и посмотреть в другую сторону. Я незаметно спрятал в карман нужную мне вещь, пока он не видел этого.

К тому времени как малыш вновь повернулся ко мне, я стоял у плиты спиной к нему, и он не заметил, как я взял другую вещь. Чтобы отвлечь ребенка, я вытащил свой мобильник и, повернувшись к нему лицом, стал корчить рожи и фотографировать его.

Это заставило малыша рассмеяться, и, когда его мать вошла с мобильником, разговаривая по-турецки с Хайрюннисой, он все еще улыбался.

Закончив разговор, Кумали взглянула на меня:

– Она позвонит им обеим в восемь утра и попросит прийти в офис к десяти. Вы довольны?

– Спасибо.

– Теперь мы с сыном можем пообедать?

– Конечно. Я ухожу.

Поклонившись мальчику, я направился к двери. Выйдя из дома, повернул направо и побежал. Остановился лишь тогда, когда мне удалось сесть в свободное такси, возвращающееся в город из порта.

Я сказал шоферу, что мне нужно посетить сувенирные магазины, и велел ехать к тем, что видел в свой первый день в Бодруме. Уже было поздно, но я знал, что они открыты и в самом большом из них находится офис «Федекса».

Купив с полдюжины сувениров, я объяснил старику за прилавком, что их надо отправить курьерской службой в Нью-Йорк, мне нужна лишь коробочка, чтобы все упаковать. Я написал на ней адрес полицейского участка, где служил Бен Брэдли, и вложил записку, так что если кто-то в Турции откроет посылку, он сочтет ее вполне невинной: коп, находящийся в командировке, посылает своим коллегам в офис несколько памятных вещиц, чтобы они ему позавидовали.

Я сообщал Брэдли следующее: фески пурпурно-красного цвета надо раздать остальным детективам; пластмассовую лампу с женщиной, исполняющей танец живота, он может поставить себе на стол; а две другие вещицы предназначаются для нашего общего друга.

«Не беспокойтесь, он поймет шутку», – написал я.

Все это шуткой, конечно, не было: в ближайшее время я собирался позвонить Брэдли и точно объяснить ему, что нужно сделать с деревянной ложкой для дегустации и чашкой с изображением Микки– Мауса.

Отделить сухую слюну, чтобы ее как можно скорее подвергли тесту на ДНК. Лишь тогда я буду знать, является ли Кумали родной матерью ребенка.

Глава 69

Мои планы изменились. На следующее утро я прибыл в полицейский участок без нескольких минут десять и обнаружил, что Ингрид Коль не приехала, сославшись на неважное самочувствие. Не исключено, что она и впрямь приболела, кто знает? Ингрид пообещала, что, возможно, заглянет попозже.

С Камерон же даже не удалось поговорить, по крайней мере лично. Хайрюнниса позвонила на яхту, но там наотрез отказались будить ее. Какая-то женщина сказала:

– Мне даны четкие инструкции не беспокоить хозяйку. Когда она проснется, я передам, чтобы она связалась с вами.

Я попросил Хайрюннису сообщить мне, как только приедет хоть одна из этих женщин. Однако пока никаких известий от секретарши не было. Два часа спустя я сидел по соседству от полицейского участка, за столиком в летнем кафе, и отслеживал на мобильнике путь своей посылки, отправленной через службу «Федекс». За ночь ее доставили в Нью-Йорк, и скоро она будет на месте. И тут я впервые увидел Ингрид.

Она шла навстречу мне по улице: дешевая сумка через плечо, сдвинутые на лоб солнечные очки (фальшивка а-ля Том Форд), какая-то жуткая шавка на поводке. Вообще-то, среди девушек в то лето было модно выгуливать собак редких пород, но Ингрид это нисколько не заботило, или же она просто над всеми глумилась. Я едва не рассмеялся при виде ее.

Я обратил внимание еще на одно обстоятельство: фото с зернистым изображением немного искажало картину. Она оказалась выше, чем выглядела на снимке. Шорты из грубой хлопчатобумажной ткани и тонкая белая футболка обнаружили чувственность, о которой я даже не подозревал. Коротко остриженные волосы Ингрид за это время немного отросли, и казалось, что взгляд ее голубых, глубоко посаженных глаз пронзает вас насквозь.

Она, без сомнения, была великолепна: пятеро похожих на хиппи молодых людей во все глаза смотрели на нее из-за соседнего столика, но если Ингрид даже и заметила их восхищение, то не придала ему ни малейшего значения. Ее ничто не смущало – даже эта паршивая собачонка.

Помнится, однажды я обмолвился, что есть такие места, которые я буду помнить всю свою жизнь. То же самое можно сказать и про людей. Во всяком случае, сидя в тот день в этом захудалом кафе под жарким турецким солнцем, я сразу понял, что первое впечатление об Ингрид останется со мной навсегда.

Она свернула с пешеходной дорожки и прошла между столиками, направляясь к окошку, где торговали навынос. Когда Ингрид проходила мимо хиппи – судя по языку, на котором они разговаривали, это были сербы, – один из них протянул руку и схватил ее за талию.

– Какой породы эта собака? – спросил парень по-английски с акцентом. Он был небрит, рубашка расстегнута, вокруг бицепса – татуировка.

Ингрид бросила на него испепеляющий взгляд, способный, казалось, выжечь его щетину:

– Отпустите меня!

– Вы не ответили на вопрос, – сказал он, улыбаясь.

– Это немецкая порода. Называется хреногрыз.

– Как-как? – изумился парень.

– Хреногрыз. Я показываю собаке на мужчину, и она прибегает ко мне с его членом в пасти. Хотите проверить?

Почувствовав угрозу в голосе хозяйки, шавка зарычала. Улыбка исчезла с лица хиппи. Он разозлился еще больше, услышав смех четырех своих приятелей. Ингрид вырвалась, продолжив путь к бару.

Я сосредоточил внимание на звуке ее голоса: он оказался не слишком четким. Похоже, Ингрид не обманывала Хайрюннису: она и впрямь была простужена и слегка хрипела. Да и акустика в особняке была совсем другой: огромное пространство дома создавало эхо, а я слышал ее голос издали. Интуиция подсказывала мне, что тогда в спальне Камерон была именно эта женщина, однако стопроцентной уверенности у меня не было.

Ингрид стояла у стойки бара, держа собаку на поводке. Мучимый сомнениями, я вновь взглянул на нее и честно признался себе: я не хочу, чтобы убийцей оказалась именно эта женщина.

Глава 70

Ингрид вышла в холл из глубины полицейского участка в сопровождении юного копа в сверкающих ботинках. Привязав «хреногрыза» к перилам лестницы, она поднялась в офис Кумали.

Я покинул кафе раньше Ингрид, чтобы быть наготове, когда она войдет, и сидел теперь за столом переговоров в углу офиса, наблюдая за ней через стекло. Сама Кумали уклонилась от встречи с Ингрид, сославшись на то, что занята сейчас более неотложным делом – поисками убийцы Губки Боба.

– Мне надо поговорить с детективом Кумали, – сказала Ингрид, не заметив меня в углу.

Я получил еще одну возможность послушать ее голос, но уверенности, что Камерон во Французском доме посещала именно она, у меня до сих пор не было.

– К сожалению, ее в данный момент нет на месте, – отозвалась Хайрюнниса. – Думаю, что этот джентльмен сможет вам помочь.

Ингрид повернулась и увидела меня. Ее глаза остановились на моих не слишком изящных туфлях в фэбээровском стиле, медленно пробежали по мешковатым брюкам, на мгновение задержались на дешевой рубашке и немодном галстуке. У меня было такое ощущение, что она сейчас заглянет в мои карманы.

Понаблюдав за этой дамочкой в кафе, я не испытывал потребности вновь оценивать ее. Холодное равнодушие, с которым я взирал на Ингрид, давало мне незначительное психологическое преимущество.

Впрочем, оно исчезло в тот миг, когда женщина улыбнулась.

– А кто вы? – спросила Ингрид.

Почему-то возникло такое ощущение, что она это прекрасно знала.

– Меня зовут Б. Д. Уилсон, – сказал я. – Я служу в ФБР.

Большинство людей, даже те, кому нечего скрывать, испытывают нервную дрожь, услышав подобное. Может быть, Ингрид Коль и ощутила нечто похожее, но никак этого не показала.

– Тогда не знаю, как вы сумеете мне помочь. Я здесь, чтобы получить назад свой паспорт.

Она бросила на Хайрюннису испепеляющий взгляд, и я понял: секретарша сказала первое, что пришло ей на ум, чтобы Ингрид наверняка пришла.

Чтобы помочь секретарше выйти из неловкого положения, я ответил за нее:

– Уверен, что мы решим этот вопрос. Но прежде я должен кое о чем вас спросить.

Ингрид села, уронив сумочку на пол.

– Валяйте, – сказала она. Смутить ее было трудно.

Я поместил на стол небольшую цифровую видеокамеру, нажал на кнопку, удостоверившись, что она записывает и звук, и изображение, и назвал полное имя, год и дату рождения Ингрид, прочитав все это в лежавшей передо мной на столе ксерокопии ее паспорта.

Она пристально посмотрела на аппаратуру, но я в тот момент не обратил на это никакого внимания. А следовало бы. Повернувшись к Ингрид, я сообщил, что, будучи сотрудником правоохранительных органов, расследую смерть Доджа. И уточнил:

– Теперь она квалифицируется не как несчастный случай, но как предумышленное убийство.

– Да, я слышала.

– От кого?

– Все американские туристы только об этом и говорят.

– Где вы познакомились с Доджем и его женой?

Ингрид рассказала, что они не раз встречались в многочисленных клубах и барах, но никогда не разговаривали. До определенного момента.

– Все изменилось однажды ночью, в клубе, который обычно называют «Суппозиторием».

– Где находится этот клуб? – Думаю, такой вопрос задал бы любой на моем месте.

– На самом деле он называется «Техасский книжный склад». Владельцы клуба – два хиппи из Лос-Анджелеса. Но это такая дыра, что все знают заведение как «Суппозиторий». Я как раз выходила оттуда с друзьями, когда увидела бродячую собачонку, лежавшую за кучей мусора. Бедняжку сильно побили, и я соображала, как бы пристроить ее на свой мопед, когда появились Камерон с Доджем. Они вызвали такси, и мы отвезли собаку к ветеринару. После этого, когда мы встречались, говорили преимущественно о ней.

– Значит, вы неплохо знали Доджа, и если бы появились у него дома однажды вечером с тревожным известием, он бы вас узнал?

Ингрид недоуменно пожала плечами:

– Думаю, да.

– Это та самая собака? – спросил я, сделав жест в сторону окна.

– Да.

Разговаривая с Ингрид, я поглядывал в свои записи, чтобы как-то оправдать длинные паузы.

– Как зовут пса?

– Джанфранко.

Я сделал вид, что кличка не слишком меня заинтересовала. И небрежно поинтересовался:

– Вроде как итальянское имя?

– Да, пес напомнил мне о парне, которого я знала. Такой же кобель.

Я улыбнулся:

– У вас есть родные, госпожа Коль?

– Где-то есть.

– В Чикаго?

– В разных местах. Я была замужем, развелась, снова вышла замуж, потом мы расстались. Сами знаете, как это бывает.

– А братья, сестры у вас есть?

– Три сводных брата, но я их мало знаю.

– А сами вы, я так понимаю, из Чикаго?

– Приехала в Нью-Йорк, если вас это интересует, прожила восемь месяцев, но мне там не понравилось. Оформила себе загранпаспорт и отправилась в Европу. Уверена, что все это вы могли посмотреть в какой-нибудь базе данных.

Проигнорировав ее замечание, я двинулся дальше:

– Вы приехали в Европу совсем одна?

– Да.

– Это был смелый поступок.

Она пожала плечами, не считая нужным отвечать. Ингрид была умна, но к тому же еще и самодостаточна: такое впечатление, что ей никто не был нужен.

– А как вы жили все это время, в смысле денег?

– Как и все. Работала. В кафе, барах, месяц даже была потаскушкой в одном берлинском клубе. На жизнь хватало.

– Какие у вас планы на будущее?

– Сами знаете: замужество, пара детишек, дом в пригороде. Мой избранник должен одеваться с шиком. Вроде вас, мистер Уилсон. Вы женаты?

Да, я мог бы за ней поволочиться. С топором в руке.

– Я имею в виду ближайшее будущее.

– Лето почти прошло. Может быть, рвану в Перуджу, это в Италии. Там есть университет для иностранцев, о котором много говорят.

Я поднял голову от своих записей, убедился, что видеокамера работает, и взглянул на Ингрид.

– Вы лесбиянка или бисексуалка, миссис Коль?

Встретив мой взгляд, она наткнулась на «боеготовность № 1».

– А вы сами-то по какую сторону забора гуляете, мистер Уилсон?

– Это несущественно, – произнес я спокойно.

– То же самое отвечу на ваш вопрос.

– Тут большая разница. Есть предположение, что Камерон бисексуальна.

– Ну и что из того? Таковы многие современные девушки. Мужчины им так надоедают, что хочется попробовать чего-нибудь новенького. Вам следует знать такие вещи.

Прежде чем я успел как-то опровергнуть эту теорию, раздался стук каблуков по линолеуму.

В офис вошла Камерон.

Глава 71

Ингрид обернулась. Со своего места я хорошо видел лица обеих женщин в тот момент, когда их взгляды встретились.

Я не заметил ни проблеска взаимной симпатии, ни тайных следов узнавания. Они смотрели друг на друга именно так, как это делают случайные знакомые. Если это был спектакль, то разыгран он был безупречно. Впрочем, ради одного миллиарда двухсот миллионов долларов стоило постараться.

– Привет, – поздоровалась Камерон с Ингрид, протягивая руку. – Не ожидала увидеть тебя здесь. Мне сказали, что я могу забрать свой паспорт.

– И мне тоже, – произнесла Ингрид с горечью, сделав резкое осуждающее движение большим пальцем в сторону Хайрюннисы. – А мы тут про тебя говорили. Мистер Уилсон как раз спрашивал, не бисексуальна ли ты.

– В самом деле? – удивилась Камерон. – И что ты ему ответила?

Она подтащила к себе стул и села. Никаких видимых признаков беспокойства Камерон не выказывала, и мне оставалось только восхититься самообладанием обеих женщин.

– Сказала, что у тебя были романы с девушками, но исключительно с чернокожими. Решила, что, раз мы имеем дело с мужскими фантазиями, надо предложить ему полный набор.

Камерон рассмеялась.

– Убийство не чисто мужская фантазия, – заметил я.

И объяснил Камерон, что теперь речь идет о расследовании убийства, поведав, в частности, о фейерверках и отправке зеркал во Флоренцию. При этом я все время пытался оценить поведение двух женщин, чтобы найти разгадку их подлинных отношений: состояли ли они в лесбийской связи, или же просто две привлекательные молодые особы прибыли в Бодрум и случайно там встретились? Чей же все-таки голос слышал я в спальне Французского дома? Кто была та женщина, которая знала о тайном ходе и, как я был уверен, выманила Доджа к краю утеса и столкнула его? Неужели Ингрид?

– Таким образом, у нас есть фотография Доджа и убийцы, сидящих в библиотеке. Единственное, чего не хватает, – его лица, – заключил я.

Обе женщины глядели на меня пораженные: слух о существовании этого фото еще не дошел до них.

– Это была ваша идея – проявлять зеркала? – спросила Ингрид, и я почувствовал, что атмосфера нашей встречи изменилась. Если даже этой дамочке и не понравилось, как я одет, она теперь явно зауважала мои аналитические способности.

– Моя, – скромно ответил я.

– Чертовски оригинальная мысль, – задумчиво произнесла она.

Я стал объяснять, с какими трудностями сталкивается каждый, кто пытается незаметно попасть на территорию имения, бросив:

– Поэтому должна быть какая-то тайная тропа или проход.

Развивать эту тему я не стал. Ингрид, наклонившись, взяла свою дешевую сумочку и поставила ее на стол.

– Извините, – сказала она. – Мне нужно принять лекарство от простуды.

Она пошарила внутри, но тут сумочка выскользнула из рук и все ее содержимое просыпалось на стол и пол. Мы с Камерон, нагнувшись, собирали вещи: помаду, мелочь, фотоаппарат в потертом чехле и всякую всячину. Распрямив спину, я увидел, что Ингрид перекладывает со стола в сумочку свое имущество. И обратил внимание на стеклянный флакон с вытравленным на нем изображением цветка.

– Духи? – поинтересовался я, взяв его в руку.

– Да. Я купила их на Большом базаре в Стамбуле, где какой-то парень смешивал компоненты духов вручную. Сильное средство: свалит слона за пятьдесят шагов.

Улыбнувшись, я снял колпачок, опрыскал руку и сказал:

– Гардения.

Бросив на меня взгляд, Ингрид поняла: что-то неладно.

– Не пойму, вы что, по совместительству еще и цветовод?

Выдавив на лице улыбку, она забрала духи, но было уже поздно.

Все мои сомнения, касающиеся ее голоса, вмиг рассеялись. Теперь я знал точно: именно эта женщина была в спальне Камерон. Выйдя из комнаты для гостей и направляясь к потайному лифту, я тогда ощутил в коридоре этот же оставшийся после нее уникальный запах.

– Нет, я не цветовод, а спецагент ФБР, расследующий несколько убийств. Скажите, вы давно встречаетесь с этим парнем, Джанфранко, в честь которого назвали собаку?

Обе женщины услышали неприкрытую агрессию в моем голосе и поняли, что все изменилось.

– А какое отношение имеет Джанфранко ко всему этому? – спросила Ингрид.

– Отвечайте на вопрос, миссис Коль.

– Не помню.

– Это он показал вам туннель, ведущий в дом?

– О чем вы говорите?

– О Французском доме.

– Никакого туннеля там нет, – возразила Камерон.

Я обернулся к ней, сам поразившись закипевшей во мне ярости: Додж как-никак был ее мужем, и все друзья в один голос твердили, что она его обожала.

– Только не надо мне говорить, что нет туннеля. Я сам по нему прошел.

– Неужели? Даже если он существует, – парировала Ингрид, – никто мне его не показывал.

– А вот Джанфранко утверждает обратное, – сымпровизировал я, надеясь вытрясти из нее признание. Но это не сработало.

– Он лжет! – выпалила вдова.

Камерон была совершенно обескуражена и тем, что она услышала, и моим гневом. Ингрид же, напротив, не утратила присутствия духа и отплатила мне той же монетой.

– И вы ему поверили? Франко – ваш свидетель? Парень, который щупает на пляже женщин среднего возраста за десятку с мелочью? Да любой приличный адвокат порвет его в клочья! А вы, интересно, в курсе, что этот парень торгует марихуаной? Небось не знаете, что на самом деле его зовут вовсе не Джанфранко и что никакой он не итальянец? Ну конечно, какая женщина потеряет голову от парня по имени Абдул! Хотя что я вам рассказываю? Вы же, наверное, все это и сами успели выяснить.

Ингрид смотрела на меня в упор, а я мысленно ругал себя. Я, конечно, почувствовал, что по-английски Джанфранко говорит скорее со стамбульским, нежели с неаполитанским акцентом, но времени обдумать это у меня не было.

– Вижу, вы не распознали его национальность, – сказала она, улыбнувшись.

– Это не столь существенно. Меня не волнует его настоящее имя и происхождение.

– А для меня это вопрос доверия. Джанфранко его не заслуживает вовсе, да и ваши акции тоже падают.

– Вы юрист, миссис Коль?

– Нет, но я много читаю.

Что-то в ее манере держаться, в том, как смело она бросала на меня гневные взоры, навело меня на мысль о репетициях.

И я спросил наугад:

– Где это было: в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе?

– О чем вы?

– Вы ведь обучались актерскому мастерству?

Ингрид никак не отреагировала, но я заметил взгляд, брошенный Камерон, и понял, что угадал.

– Вы вправе выдвигать любые теории, мистер Уилсон, но, по-моему, если Абдул, то есть Джанфранко, знает потайной ход в дом, то, скорее всего, и Доджа убил именно он.

– Но в этом нет никакого смысла, – возразил я. – Зачем ему это было делать?

– А мне зачем?

– Полагаю, вы состоите в любовной связи с Камерон и обе планировали убить Доджа, чтобы завладеть его деньгами.

Ингрид рассмеялась:

– Нас с Камерон ничего не связывает. Встречались с полдюжины раз. Больше всего времени мы провели вместе в ветеринарной клинике. Тоже мне, нашли любовников!

– Все это верно для Ингрид Коль, – парировал я. – Но я не думаю, что вас действительно так зовут.

– Что за чушь! – выпалила она. – Перед вами лежит ксерокопия моего паспорта! Конечно же я Ингрид Коль!

– Нет, – покачал головой я. – Думаю, вы просто играете роль, выступая в чужом обличье. Как бы вас ни звали по-настоящему, вы с Камерон знакомы давным-давно, может быть, даже росли вместе. Затем покинули свой Окраинвиль – или где вы там жили, уж не знаю – и отправились в Нью-Йорк. Вы обе приехали в Бодрум с одной целью – убить Доджа. Это преступление заслуживает высшей меры наказания, и даже если вы избежите смертельной инъекции, то проведете остаток жизни в тюрьме.

Ингрид улыбнулась:

– Окраинвиль? Смешно. Сами выдумали это название, как, впрочем, и все остальное?

– Увидим, кто будет смеяться последним. Я еще не закончил…

– А с меня хватит. – Она обернулась к Камерон. – Не знаю, как тебе, а мне нужен адвокат.

– Да и мне не помешает совет юриста, – отозвалась Камерон, которая выглядела растерянно, словно олень, выскочивший перед машиной на дорогу и внезапно попавший в свет фар. Она схватила сумочку, намереваясь встать.

– Нет, – сказал я. – У меня к вам целый ряд вопросов.

– Против нас выдвинуто обвинение? – спросила Ингрид.

Я ничего ей не ответил. Было ясно, что эту дамочку не так-то легко запугать.

– Полагаю, – сказала она с улыбкой после непродолжительного молчания, – вы не имеете права нас задерживать? В Турции у вас нет никаких полномочий.

Камерон уже направилась к двери. Ингрид взяла со стола таблетки от кашля и бросила их в сумочку. Повесив ее на плечо, она повернулась и оказалась как раз напротив меня. И я помимо своей воли испытал ощущение, словно запускаю в грозу воздушного змея.

– Вы небось считаете себя, мистер Уилсон, страшно проницательным, но на самом деле вам ничего не известно ни обо мне, ни о Камерон. Вы не понимаете и половины того, что случилось. Все совсем не так, как вы думаете. Зашли в тупик и теперь хватаетесь за соломинку. Решили, что нашли какие-то доказательства. Позвольте процитировать: «Доказательства – это всего лишь некий перечень фактов, которыми вы располагаете. А как быть с тем, что вам не удалось обнаружить? Как вы это назовете? Несущественным?»

Пришел мой черед улыбаться.

– Хорошая цитата украшает литературное произведение, – заметил я, зная теперь наверняка, что именно Ингрид убила ту женщину в Нью-Йорке и бросила ее труп в ванну с кислотой. – Это цитата из книги «Основные принципы современной техники расследований», написанной человеком по имени Джуд Гарретт. И я знаю, где вы взяли эту книгу, – в Публичной библиотеке Нью-Йорка по выданному во Флориде чужому водительскому удостоверению. Вы принесли книгу в номер восемьдесят девять в гостинице «Истсайд инн», где жили, и использовали ее в качестве пособия для убийства некоей молодой женщины. Это сойдет за доказательство?

Она смотрела на меня совершенно невозмутимо. Господи, вот это самообладание! Но молчание Ингрид подсказало мне: то, что она услышала, сотрясло весь ее мир до основания, разорвало защитный покров ее дотошно спланированного преступления.

Ингрид развернулась и вышла из офиса. Думаю, Камерон в течение ближайшего часа наймет адвокатов, будет оплачивать услуги целой армии высококлассных юристов, но вряд ли это им поможет. Я теперь ясно представлял себе всю цепочку событий: с того дня, когда обрушились башни-близнецы, и до истинной причины появления ран на руках Доджа.

Словам Ингрид насчет того, что я не понимаю и половины случившегося, я не придал тогда никакого значения. Решил, что это пустое бахвальство, дешевая болтовня, но, как выяснилось впоследствии, я недооценил эту женщину. Мне следовало фиксировать любую мелочь, внимательно слушать и обдумывать каждое ее слово.

Я поднял глаза и увидел, что Хайрюнниса пристально смотрит на меня. Похоже, наша беседа произвела на секретаршу сильное впечатление.

– Просто блеск! – сказала она.

Я скромно улыбнулся:

– Спасибо.

– Это не к вам относится, а к ней. Просто блеск!

Честно говоря, я был склонен согласиться с секретаршей. Ингрид Коль замечательно держалась во время допроса, куда лучше, чем я ожидал. И все же видеокамера записала много материала, который поможет признать ее виновной в суде. Я взял в руки камеру и непроизвольно рассмеялся.

– Что случилось? – спросила Хайрюнниса.

– Вы были правы, – сказал я. – И впрямь блестяще сработано! Она рассыпала мелочь из своей сумочки не случайно, а чтобы отвлечь мое внимание и выключить эту чертову камеру.

Глава 72

Я шел вдоль пристани для яхт, голодный, со стертыми ногами, но настолько взволнованный, что ни есть, ни отдыхать мне не хотелось. Прошло три часа с тех пор, как я вставил аккумулятор в свой мобильник и покинул офис Кумали. За это время я оставил за спиной пляж, Старый город, а теперь и береговую линию.

Дважды я собирался позвонить Брэдли, желая поскорее узнать результаты тестов ДНК, но вовремя себя останавливал. Я подчеркнул в телефонном разговоре с ним, насколько это срочно, и знал, что они с Шептуном постараются провернуть все как можно быстрее и что Бен позвонит сразу же, как только получит результаты, но легче мне от этого не становилось.

«Ну же, поторопись! – мысленно просил я Брэдли. – Позвони мне наконец!»

Я был на полпути между ларьками, где продавали морепродукты, и несколькими шумными барами, когда зазвонил телефон. Даже не взглянув на дисплей мобильника, я спросил:

– Бен?

– Мы получили результаты, – сказал он. – Пока никаких подробностей, только самые общие сведения, но, как я понял, эта информация нужна вам срочно.

– Продолжайте, – попросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал по возможности нейтрально.

– Мальчик точно не сын этой женщины.

Вместо ответа я выдохнул, даже не сообразив, что задерживал дыхание, – так сильно нервничал. И спросил себя: почему же тогда Кумали воспитывает ребенка как своего?

– Но эти двое близкие родственники, – продолжал Брэдли. – Вероятность того, что женщина – тетя мальчика, составляет девяносто девять целых и восемь десятых процента.

– Она его тетя? – переспросил я. Вроде бы появилась хоть какая-то зацепка. – А как насчет отца? Могут эксперты что-нибудь сказать на этот счет?

– Да. Отец мальчика – родной брат этой женщины. – Итак, Лейла Кумали воспитывает племянника, сына своего брата. Я ощутил растущее волнение от внезапно пришедшей в голову догадки, но ничего не сказал. – Это все, что известно на данный момент, – заключил Бен.

– Хорошо, – сказал я и дал отбой.

Я стоял на месте, пытаясь не обращать внимания на гвалт, доносившийся из ближайшего бара. Значит, у родного брата Лейлы Кумали есть маленький сын, и она его воспитывает как собственного ребенка, скрывая это от всех. И я вновь спросил себя: почему? Зачем нужна такая ложь? Что постыдного в том, чтобы заботиться о племяннике?

Я невольно вспомнил то утро, когда встретил Кумали в маленьком парке, злость, с которой женщина отреагировала на мое вторжение, и то, как поспешно она увела ребенка с игровой площадки. Я тогда еще подумал, что здесь кроется какая-то тайна: поведение Кумали нельзя было назвать нормальным, оно не поддавалось разумному объяснению.

А может, отец мальчика был не в ладах с законом, например участвовал в необъявленной войне? Человек, который все время находился в движении, разыскивался как воин джихада, член террористической группировки или еще хуже того?

Такой мужчина вполне мог отдать своего сына сестре на воспитание.

В таком случае Лейла Кумали, урожденная аль-Нассури, конечно, забеспокоилась, когда внезапно появился американец, ведущий расследование, и узнал о существовании мальчика.

А куда делась его мать? Возможно, погибла в результате бомбардировки или была застрелена: наберется не меньше дюжины стран, где мусульманские женщины умирают ежедневно.

Обнаружив скамейку, я сел и уставился в землю. Через некоторое время поднял глаза и ощутил, что настал переломный момент: я больше не верил, что Лейла аль-Нассури разговаривала по телефону с террористом. Она беседовала со своим братом.

Круг наконец замкнулся: я понял, чту связывало на самом деле арабского фанатика и скромную турецкую женщину-копа. Они вовсе не обсуждали механику ужасного заговора или смертоносные свойства вируса. Мы, исходя именно из этой предпосылки, подозревали Лейлу Кумали в терроризме, тогда как на самом деле все объяснялось простыми человеческими мотивами: они принадлежали к одной семье.

Возможно, женщина даже знала, что ее брат преступник, но я сильно сомневаюсь, что она имела хоть какое-нибудь представление о той грандиозной атаке, которую он готовил. Существует огромное количество арабских мужчин – исламских фундаменталистов, верящих в джихад: только в американском черном списке лиц, подозреваемых в терроризме, таких двадцать тысяч. За головы этих людей назначено вознаграждение, и, конечно, они озабочены тем, чтобы «Эшелон» или его филиалы не могли их вычислить. Не исключено, что Лейла считала своего брата одним из таких людей, заурядным фанатиком. Не было никаких свидетельств тому, что она знала: отец мальчика замышляет массовое убийство и находится на Гиндукуше.

Я пошел быстрее, держа курс в сторону отеля, пробираясь среди кучек отпускников и уклоняясь от движущегося транспорта. А как же эти два телефонных звонка? Почему в самый ответственный момент Сарацин пошел на такой риск, чтобы поговорить с сестрой?

Кажется, я мог объяснить и это тоже. В шкафу для документов, находившемся в спальне Кумали, я обнаружил счет от местной больницы, из которого следовало, что мальчик поступил туда с менингококковым менингитом. Я не помнил точную дату, но особо в ней и не нуждался: был уверен, что она совпадала с одним из двух телефонных разговоров между Лейлой Кумали и ее братом.

Узнав, как серьезно болен племянник, она, должно быть, послала шифрованное сообщение на форум в Интернете, попросив Сарацина срочно ей позвонить. Бедняжку захлестнуло горе, и она решила, что отец имеет право знать правду и будет молиться за выздоровление сына со свойственным ему религиозным пылом.

Большинство сайтов знакомств и личных объявлений автоматически предупреждают других пользователей о сообщениях, которые могут их заинтересовать. Сарацин, скорее всего, получил письмо вроде того, что, мол, некий поклонник малоизвестного поэта, любовь к которому разделял и бывший врач, прислал сообщение. Зная, что в нем плохие новости, Сарацин позвонил в условленную телефонную будку и выслушал заранее закодированное послание сестры.

Да, наверняка то время оказалось для него очень трудным. Находясь на уединенной горной вершине в Афганистане, он проводил испытания вируса, тестировал результаты работы, на которую потратил бульшую часть жизни. Трое пленников умирали от неизлечимой формы оспы в отдаленной, герметично запечатанной хижине. Сарацин понимал, что если его схватят, это, скорее всего, будет означать для него мгновенную смерть. И тут он вдруг узнает, что единственный сын тяжело болен, возможно, его жизни угрожает опасность.

В полном отчаянии он договорился, что Кумали сообщит ему последние новости, когда он позвонит ей во второй раз. Должно быть, сестра сказала ему, что лекарства подействовали, кризис миновал и мальчик остался жив. Именно поэтому дальнейших звонков не было.

И еще одно я понял и не мог сбрасывать со счетов: Сарацин любил сына всем сердцем, иначе не пошел бы на такой риск ради телефонного звонка. Все это мне очень не нравилось: еще со времен ликвидации Синего Всадника я знал, что, если собираешься убить человека, гораздо легче, когда это чудовище, а не любящий отец.

Взбежав по ступенькам на второй этаж отеля, я бросил в сумку смену одежды и схватил паспорт. Теперь я знал фамилию Сарацина – аль-Нассури, как и у его сестры, – а также из какой страны эта семья.

Мне предстояло отправиться в Саудовскую Аравию.

Часть четвертая

Глава 1

Выйдя из отеля, я сел в свой «фиат» и поехал в аэропорт, чтобы улететь на первом же следующем в южном направлении самолете, который приблизил бы меня к Саудовской Аравии.

Самолет рейса № 473 «Турецких авиалиний» вылетел из аэропорта Милас, заложил вираж в лучах садящегося солнца и взял курс через Средиземное море в сторону Бейрута.

Я задумал сэкономить время, насколько это возможно. Пока я в воздухе, надо будет позвонить, чтобы на середине пути, в ливанском аэропорту, меня встретил реактивный самолет, высланный правительством США.

Как только в иллюминаторе возникли сверкающие воды Средиземного моря и погасла надпись «Пристегните ремни», я взял мобильник и отправился в туалет. Закрыв дверь и не беспокоясь, что кто-то может подслушать, я набрал номер Бэттлбо в Нью-Йорке. Прежде всего мне надо знать, куда именно отправляться в этой чертовой Саудовской Аравии.

На звонок ответила Рэйчел-сан.

– Добрый день. Мне надо поговорить с большим парнем, – попросил я, не называя себя.

– Слушайте, – сказал я, когда Бэттлбо подошел к телефону; времени на лишние разговоры у меня не было, – вы написали, что нашли заявление этой женщины на получение водительского удостоверения.

– Верно.

– Она родилась в Саудовской Аравии. Где конкретно? В каком городе?

– Оставайтесь на линии, – велел хакер, и я слышал, как он топает в сторону своего кабинета. – Заявление передо мной, – услышал я после небольшой паузы. – Это место называется Джидда.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Прекрасная работа.

Я уже собирался дать отбой, но он успел сказать:

– Вы слышали, что со мной случилось?

– О Ливенворте?

– Да. Я говорил вам: они вытянут из меня все, что им нужно, а потом обманут. Неприятно говорить об этом, но я вынужден просить вас… мне нужна помощь… – Голос Бэттлбо дрогнул, и ему пришлось сделать паузу, чтобы совладать с эмоциями. – Я сумею это выдержать – отсидеть срок. Но потеряю Рэйчел. Она хочет завести детей, и я не вправе просить ее отказаться от этого, ждать до тех пор, пока я не выйду на свободу. Сокращение срока на пять лет – вот все, о чем я прошу. Не знаю, кто вы на самом деле, но…

– Достаточно, – сказал я более резко, чем намеревался, поскольку не мог разрешить ему касаться темы моей личности – не исключено, что нас подслушивали. – Я знаю нужных людей и обещаю: сделаю все, что в моих силах.

– Да, конечно, – саркастически заметил он, но я не придал этому значения, хотя и понимал, что парня использовали, а потом выбросили на свалку.

– Я не такой, как те люди, которые арестовали вас, – возразил я, повысив голос. – Если я что-то обещаю, сделаю все возможное. Теперь же мне надо разобраться со своими проблемами.

– Да, конечно, – отозвался Бэттлбо, решив, наверное, что мой гнев сулит ему больше надежды, чем любые слова.

Следующий звонок я сделал Шептуну. И в этот раз я тоже не стал терять времени, называя себя.

– Мне известно его имя, – тихо сказал я.

Думаю, никогда еще в истории секретных служб такая ошеломляющая новость не сопровождалась столь продолжительным молчанием. Кажется, минула вечность, прежде чем Шептун наконец ответил:

– Вы имеете в виду того парня из Афганистана?

– Да, его фамилия аль-Нассури. Он брат женщины-копа.

Итак, я сделал это. Организм выполнил свой жизненный цикл: я передал информацию, и если бы даже скончался в это мгновение, миссия будет продолжена.

– Что еще?

– Не много. Родился в Джидде, Саудовская Аравия.

– В Саудовской Аравии? Что ж, ничего удивительного.

– Еще через несколько часов у меня будет его полное имя и дата рождения. Рассчитываю также получить фотографию.

– Где вы сейчас, черт возьми? – внезапно спросил Шептун.

Если верить свидетельствам коллег, он во второй раз за свою карьеру повысил голос. Как видно, автоматический регистратор местонахождения моего телефона показал на компьютере шефа, что я в данный момент нахожусь над Средиземным морем. Впрочем, причина была не только в этом. Представьте, какое облегчение внезапно испытал Дэйв Маккинли, вынужденный столько времени держать в себе все эмоции и переживания. У нас наконец-то было имя, мы установили личность террориста, теперь на этого человека начнется охота. И здесь главным фактором становится время.

– Нахожусь на борту самолета рейса ТА – четыреста семьдесят три, следующего в Бейрут. Мне нужна помощь, чтобы срочно добраться до Джидды, и потребуется очень серьезная поддержка, когда я туда прибуду.

– Мы поговорим об этом через минуту. Прежде всего скажите: когда вы сможете сообщить мне последние сведения в деталях?

Я взглянул на часы, быстро прикинул, сколько времени уйдет на полет и поиски документов.

– Через двенадцать часов я надеюсь получить то, что нам нужно.

– Уверены?

– Да.

– Сейчас я в офисе, – сказал Шептун, – но к тому времени буду уже не там, а в известном вам месте. Ждем вашего звонка.

Он имел в виду Овальный кабинет Белого дома, куда его вызвал президент.

Глава 2

Я отпер дверь туалета и столкнулся с полудюжиной разгневанных пассажиров, успевших вызвать стюардессу. По выражению ее лица и решительно сведенным челюстям было видно, что мало мне не покажется.

– Люди стучали вам в дверь, – холодно заметила стюардесса.

– Да, я слышал, но не мог прервать разговор с директором разведывательной службы.

– Вам прекрасно известно, что пользование мобильным телефоном во время полета запрещено.

Я кивнул. Господи, как же я устал!

– Да, – сказал я. – Знаю.

– Вы смотрели наш видеофильм, где об этом ясно говорится?

– Конечно смотрел. Но, видите ли, меня это мало волнует.

Пассажиры таращились на меня, лопоча что-то по-турецки и по-арабски, когда я шел на свое место. «Еще один гнусный американец», – наверное, говорили они.

Когда мы вскоре приземлились в бейрутском аэропорту, я обнаружил, что никого не пускают к выходу, задерживая наш самолет на стоянке. К нам ехали три полицейские машины, моторизованный стреловой автокран и с полдюжины черных внедорожников.

Пассажиры и члены экипажа испуганно выглядывали в иллюминаторы, недоумевая, что происходит. Ко мне подошла суровая стюардесса:

– Мистер Уилсон? Потрудитесь пройти со мной.

Англичанин, сидевший в соседнем ряду, недоумевающе уставился на приближающихся к нам вооруженных копов:

– Господи, неужели это все из-за того, что вы пользовались мобильником? Да эти ливанцы совсем с ума посходили!

Он шутил, конечно. Я улыбнулся, взял свою ручную кладь и направился по проходу вслед за строгой девушкой. Две другие стюардессы тем временем открывали одну из дверей пассажирского салона. Когда она распахнулась, к выходу поднялась платформа.

На ней стоял мужчина средних лет в темном костюме. Заглянув в салон, он увидел меня.

– Броуди Уилсон? – спросил он.

Я кивнул.

– Паспорт у вас с собой?

Я вытащил его и передал мужчине. Он проверил фотографию, описание внешности и внес серийный номер в свой мобильник. Через мгновение он получил разрешительный код и вернул мне паспорт.

– Меня зовут Уэсли Картер, я торговый атташе посольства. Готовы выйти этим путем?

Никогда не видел его прежде, но он явно лгал: без сомнения, это был начальник резидентуры ЦРУ в Бейруте. Чувствуя на себе взгляды всех пассажиров – суровая стюардесса выглядела смущенной, – я шагнул на платформу, и она медленно опустилась на землю. Там я обнаружил еще четырех американцев в костюмах, занявших стратегическую позицию у внедорожников. Я знал, что это вооруженная охрана. Они наблюдали, как Картер усадил меня на заднее сиденье одного из автомобилей и дал сигнал ливанским копам в полицейских машинах.

Они включили мигалки, и мы понеслись к ближайшей взлетно-посадочной полосе.

– Вас ждет реактивный самолет, – сказал Картер. – Он принадлежит одному арабскому торговцу оружием, нашему другу. Единственное, что смогли найти за короткий срок. Пилоты, впрочем, хорошие – наши бывшие военные летчики.

Я посмотрел сквозь армированное стекло и увидел черный «гольфстрим», реактивный самолет с удлиненным фюзеляжем и работающими двигателями, стоящий на некотором расстоянии от нас. А неплохо живет наш друг на Ближнем Востоке, если может позволить себе такую игрушку.

Картер тихо произнес:

– Шептун сказал мне, что вы сейчас не пишете книги, а заняты поисками ядерного заряда для «грязной» бомбы.

Я кивнул:

– А разве не все вы этим занимаетесь?

Он рассмеялся:

– Вы можете играть по-крупному: три тысячи человек в одной бейрутской резидентуре и все, кто в соседних странах, готовы помочь. Однако нам пока ничего найти не удалось. А что у вас?

Я покачал головой:

– Пока пусто.

– Мне кажется, он летает в одиночку.

– Кто?

– Этот бомбист.

Я повернулся к собеседнику лицом:

– Почему вы так думаете?

– Исхожу из человеческой природы: если бы действовала группа, мы бы уже что-нибудь услышали. Люди всегда болтают, и обязательно находится хоть один предатель. Рассказывают, что здесь неподалеку некогда жил один революционер – не бомбометатель, правда, но фанатик. Имел дюжину почитателей, которые его боготворили и готовы были пойти за ним хоть в ад. И все-таки среди них нашелся один тип, который… Да вы наверняка знаете эту историю: про то, как Иуда сперва поцеловал Иисуса, а потом Его предал.

Теперь настал мой черед рассмеяться.

– Это было две тысячи лет назад, – продолжал Картер, – и с тех пор ничего не изменилось, по крайней мере в этой части мира.

Внедорожник остановился у трапа «гольфстрима», и я схватил свою сумку.

– Хорошую историю вы рассказали, – заметил я, тряся ему на прощание руку.

Открыв дверь, я устремился к трапу и услышал, как Картер прокричал вслед:

– Помните: те парни, к которым вы едете, – это мусор в человеческом обличье! Удачи!

Я лишь улыбнулся в ответ. Даже если Сарацин летает в одиночку, это не столь уж и важно. Через несколько часов я узнаю его полное имя, дату рождения, историю жизни с детских лет, а может, даже увижу фотографию. Этого хватит для Картера и еще сотни резидентов, чтобы мобилизовать для розыска террориста своих людей и помощников в других странах – словом, весь мир секретных спецслужб.

Итак, сорок восемь часов, согласно моим расчетам. Через двое суток мы схватим его – постараемся уложиться в этот срок.

Глава 3

Все ярлыки на маленьких стеклянных пузырьках были на месте. Сарацин закончил подготовку вакцин согласно своему графику.

Он трудился без устали, но и везение здесь тоже сыграло свою роль: один из коллег Сарацина попал в автомобильную катастрофу, что позволило ему несколько раз отработать по две смены подряд.

С самого начала саудовец организовал свою деятельность на манер производственной линии, обосновавшись в той части хранилища, что была скрыта за грудами расплющенных упаковок. Никто не тревожил покой Сарацина, в его распоряжении были садовый шланг, сливная труба, уплотнитель мусора, пистолет для склеивания и вместительные пластиковые бочки.

Он заполнял эти бочки химическим растворителем, разрезал оболочку упаковок разрешенных к продаже лекарств и погружал освободившиеся маленькие стеклянные флаконы в раствор на две с половиной минуты – оптимальное, как он установил, время для смывания ярлыков. Потом он раскладывал их перед комнатным электрообогревателем для просушки. Примерно столько же времени уходило на то, чтобы загрузить ненужные пузырьки в уплотнитель мусора. Там они раздавливались в мелкую крошку, а жидкое лекарство, которое в них содержалось, сливалось через шланг в канализацию.

Самой медленной частью процесса было нанесение пистолетом клея на обратную сторону ярлыков и приклеивание их к его собственным стеклянным флаконам. Сначала саудовцу казалось, что он вряд ли сумеет уложиться в определенные им самим сроки, но вскоре Сарацин обнаружил, что, ничего не меняя, а просто выдерживая определенный ритм, действуя пистолетом для склеивания как робот, он значительно увеличивает производительность труда.

Ему повезло и в том, что на складе имелась собственная машина для упаковки в термоусадочную пленку, чтобы устранить повреждения, возникшие в процессе изготовления и пересылки. В результате Сарацин не испытывал никаких трудностей, когда запечатывал свои смертоносные флаконы в надежную упаковку.

К концу первого вечера работы террорист располагал ровно тысячей маленьких стеклянных флакончиков, которые были практически идентичны тем, что использовала компания «Чирон». Они имели наклейки от широко применяемого лекарства, были заполнены прозрачной жидкостью, с виду точно такой же, что и настоящая, запечатаны в подлинную пластиковую упаковку, оснащены настоящими штрих-кодами, серийными номерами и рассылочными ярлыками. Единственное отличие, которое невозможно обнаружить, не прибегая к сложному химическому анализу, состояло в том, что вещество, которое могло спасти человека от смерти, было заменено приготовленным Сарацином в домашних условиях средством, несущим апокалипсис.

Как врач, он точно представлял себе, что случится, когда его флаконы попадут в США. Врач или медсестра погрузит в жидкость шприц с иглой, длина которой составляет дюйм или чуть больше. Длина здесь очень важна: предполагается, что лекарство будет вводиться внутримышечно. Его впрыскивают в дельтовидную мышцу плеча, поэтому требуется по меньшей мере дюймовая игла, чтобы достаточно глубоко проникнуть в мышечную ткань взрослого человека или подростка. Если инъекция делается маленьким детям, хватает иглы длиной в семь восьмых дюйма, но в этом случае лекарство следует вводить в ягодицы.

Независимо от возраста пациента и места укола, если вирус проникнет в кровь, спасти человека будет уже нельзя – любые осечки исключаются. Таких людей можно без всякого преувеличения назвать зомби, ходячими мертвецами.

Сарацин также знал, что одна маленькая группа населения – новорожденные младенцы – избежит его вакцины, но это было непринципиально. При десяти тысячах активных возбудителей инфекции – а болезнетворный микроорганизм, вызывающий оспу, переносится по воздуху, как обычный вирус гриппа, – единственный способ не заразиться для младенцев – это перестать дышать.

Когда первая тысяча стеклянных флаконов была готова, у Сарацина появилась уверенность, что он способен работать еще быстрее. Для первой ночи он сделал достаточно. Домой Сарацин шел полный надежд, испытывая сильное возбуждение. Брезжил рассвет. Вернувшись в свою маленькую квартирку, он не лег спать, а приступил к ритуалу, который будет исполнять всю будущую неделю.

Сарацин включил телевизор и стал смотреть канал, передававший прогноз погоды.

Ранним утром он транслировал самые свежие метеорологические сводки в континентальной части США. Сарацин с радостью узнал, что на севере Канады формируется необычный для этого времени года холодный фронт, который, согласно прогнозу, будет двигаться через территорию Соединенных Штатов. Все эксперты канала предвещали необычно раннее наступление холодов.

Это на первый взгляд безобидное обстоятельство гарантировало, что предстоящая атака будет еще более разрушительной. Переносимые воздушным путем вирусы – и не только оспы – гораздо более заразны в холодных условиях, при которых, как считает большинство экспертов, распространение инфекции ускоряется минимум на тридцать процентов. Причины этого очевидны: люди больше кашляют и чихают, садятся в автобус, вместо того чтобы идти пешком, обедают в ресторанах, а не в придорожных кафе. С понижением температуры все невольно стараются держаться ближе друг к другу, создавая гораздо более благоприятную среду для передачи вируса.

Через несколько дней, к тому времени, когда он уже закончил обработку десяти тысяч флаконов, Сарацин узнал, что холодный фронт усиливается и расширяется.

Он перенес пластиковые упаковки в главную часть склада, поместил их в транспортировочные ячейки, соответствующие пунктам назначения, проверил в последний раз, чтобы сопроводительные документы были в порядке.

Через двадцать четыре часа эти упаковки будут погружены в несколько автофургонов бесконечного конвоя, регулярно проходящего через территорию завода-изготовителя компании «Чирон» в Европе. Дальше груз будет транспортироваться через находящийся в девяноста милях Мангейм и мимо огромной американской военной базы в Дармштадте во Франкфуртский аэропорт.

Полет до Америки длится около десяти часов, потом упаковки будут доставлены в региональный центр перевозки грузов компании «Чирон», еще через двенадцать часов их развезут на автофургонах по городам Соединенных Штатов.

Сарацин, сидевший сейчас в одиночестве на огромном складе, погрузившись в раздумья и имея в качестве собеседника лишь Аллаха, был уверен, что через сорок восемь часов на дальнего врага обрушится настоящая буря – как в прямом, так и в переносном смысле.

Глава 4

Внутреннее убранство принадлежавшего торговцу оружием частного реактивного самолета оказалось настолько уродливым, что я испытывал как моральные, так и физические страдания: были не просто оскорблены мои эстетические чувства, но и элементарно заболели глаза. Стены были отделаны жатым пурпурным вельветом, кресло капитана воздушного судна обито темно-красной парчой с монограммами, а все вокруг сияло ослепительной позолотой, так сильно отполированной, что она напоминала латунь.

И все же самолет был способен летать очень высоко, там, где турбулентность меньше, а воздух более разреженный. Это означало, что благодаря мастерству двух американских военных летчиков мы прибудем в Джидду в рекордно короткие сроки. Воздушное судно имело еще одно преимущество: в задней части салона размещалась дверь, ведущая в спальню с кроватью стандартных размеров и ванной комнатой, украшенной хромом, зеркалами и леопардовыми шкурами.

Стараясь не обращать внимания на это роскошное убранство, я принял душ, переменил белье и лег на кровать. Не знаю, как долго я спал, но через некоторое время проснулся, поднял жалюзи и с удивлением увидел, что настала ночь и мы летим под океаном звезд.

Я отошел от иллюминатора и, пользуясь уединением, стал размышлять о тех титанических усилиях, которые предпринял, чтобы уйти из мира спецслужб, о нескольких чудесных месяцах в Париже, когда стремился жить как обычный человек. Эх, вот бы однажды встретить ту единственную, что полюбит меня столь же сильно, как и я ее! О детях я тоже думал, но рассудил, что при нынешних обстоятельствах, когда я помимо своей воли оказался вновь втянут в игру и даже сейчас преследовал какие-то тени на неосвещенных аллеях, может быть, даже и неплохо, что я до сих пор одинок как перст. Да, определенно все к лучшему.

«Какие мои годы… Кто знает: вдруг когда-нибудь позже, когда моя миссия будет выполнена…» – мечтал я.

С этой мыслью в голове, где-то между небом и пустыней, я снова заснул. Словно ниоткуда вдруг выплыло видение: я на старой яхте плыву по бескрайнему морю, направляясь туда, где гаснет закатное солнце.

Внезапно сквозь сон я услышал далекий незнакомый голос, однако сообразил: это не глас Божий, а просто пилот объявляет по системе оповещения, что через пятнадцать минут мы приземлимся.

Свесив ноги с кровати, я провел несколько мгновений в тишине. Видение смерти обеспокоило меня сильнее, чем это бывало раньше. Оно было более ярким и настойчивым, словно конец неотвратимо приближался.

Глава 5

В аэропорту Джидды меня встречала целая делегация высокопоставленных персон в безукоризненных белых тобах и характерных головных платках в красную клетку, в два из которых были вплетены золотые нити, что означало: их обладатели принадлежат к саудовской королевской фамилии.

Они ждали меня у ступенек трапа – дюжина мужчин с лицами, иссеченными суровыми ветрами пустыни; еще человек сорок со штурмовыми винтовками наперевес дежурили рядом с вереницей роскошных «кадиллаков».

Лидер делегации, один из тех, кто имел в платках золотые нити, выйдя вперед, потряс мою руку и представился директором Аль-Мабахит Аль-Амма – саудовской тайной полиции. Я внимательно рассмотрел этого человека: около сорока, рукопожатие слабое, глаза с нависающими веками. Он обладал харизмой ангела смерти.

Указав на остальную часть группы, директор охранки объяснил:

– Это старшие офицеры моей организации. Мы прилетели из Эр-Рияда пару часов назад.

«Боинг-747» без опознавательных знаков стоял на соседней взлетно-посадочной полосе. По-видимому, им нужен был лайнер такого размера, чтобы транспортировать целый парк бронированных внедорожников.

Улыбнувшись, я поднял руку, приветствуя всю команду. Хотел было спросить, почему среди них нет ни одной женщины, но решил, что это может задать неверный тон нашей встрече. Вместо этого поблагодарил директора за помощь. И добавил:

– Я разговаривал с Шептуном – то есть с Дэйвом Маккинли, – когда уезжал из Турции. Полагаю, он сразу же перезвонил вам?

Директор посмотрел на меня как на сумасшедшего:

– Я знать не знаю никакого Шептуна. Президент Гросвенор лично звонил его королевскому величеству.

Теперь я уже не удивлялся, что в нашем распоряжении оказались «Боинг-747» и небольшая армия.

Однажды, много лет назад, мне уже довелось побывать в Саудовской Аравии, и я хорошо помнил, что правильные манеры имеют здесь решающее значение.

– Для меня, как сотрудника американских служб правопорядка, большая честь работать вместе со знаменитой Аль-Мабахит Аль-Амма, – солгал я, стараясь перекричать завывания ветра. – Все мы в нашей организации, как и во всем разведывательном сообществе, чрезвычайно уважаем вашу службу. – Это были те самые парни, которых Картер назвал «мусором в человеческом обличье». – Как вы, наверное, знаете, мы близки к тому, чтобы установить личность человека, который пытается купить ядерный заряд для «грязной» бомбы. Я уверен, что с вошедшими в легенду прозорливостью, умением и знаниями сотрудников Аль-Мабахит Аль-Амма мы сумеем успешно выполнить эту миссию.

Моя речь им явно понравилась. Все улыбались, одобрительно кивали, подходили ко мне, чтобы поцеловать в щечку и представиться. Когда с формальностями было покончено, мы направились к «кадиллакам» и быстро выехали из аэропорта туда, где вдали горели яркие огни.

Я бывал в Джидде во время предыдущего своего визита в Саудовскую Аравию, поэтому знал город достаточно хорошо. И могу кое-что посоветовать тем, кто хочет совершить самоубийство, но не находит в себе мужества сделать это: проведите два дня в Джидде – этого вам вполне хватит, чтобы решиться осуществить задуманное.

Здесь нет кинотеатров, концертных площадок, баров или кафе, где могли бы встречаться юноши и девушки. Вечером тут почти совершенно нечем заняться. Мы двигались по магистрали, которая была практически безлюдна. Однако это вовсе не помешало ехавшим впереди с бешеной скоростью парням включить мигалки и ревущие сирены. Ландшафт кругом был плоским и безликим.

Остановились мы, лишь достигнув Корниша, где повернули направо. Через окно я видел главную мечеть города с огромной автостоянкой перед ней. Я слышал, что когда-то это место использовалось для гораздо более мрачных целей. Проехав мимо Министерства иностранных дел, мы свернули на боковую улочку и остановились у КПП службы безопасности, охраняемого вооруженными людьми, похожими на персонал тюрьмы строгого режима. Возможно, так оно и было: Аль-Мабахит Аль-Амма – единственная в мире тайная полиция, имеющая собственную систему тюрем. Не нужно копать слишком глубоко, чтобы обнаружить: узников здесь пытают.

Мы въехали на подземную парковку мрачного здания. Сев в лифт, поднялись в огромный конференц-зал, оборудованный рабочими местами с компьютерами, экранами для проекторов, аппаратурой для видеоконференций и кабинками с прозрачными стенами, заполненными жесткими дисками и серверами.

– Добро пожаловать на командный пункт, – сказал директор.

Здесь было человек сто, судя по их виду – спецагентов и аналитиков. Когда мы вошли, все встали со своих мест у рабочих столов. Их начальник по-арабски представил меня присутствующим, а потом предложил:

– Скажите им то, что считаете нужным.

Я объяснил, что мы ищем человека тридцати с лишним лет по фамилии аль-Нассури.

– Помимо этого, мы ничего о нем не знаем, кроме того, что у него есть сестра, родившаяся здесь, в Джидде.

Назвав ее имя – Лейла – и дату рождения, я сказал, что, по нашим данным, она вместе с семьей переехала в Бахрейн. Директор разведки кивнул и, дав своим агентам ряд инструкций по-арабски, предоставил им возможность дальше действовать самостоятельно.

Он усадил меня в кресло рядом со своим собственным на центральном пульте, и я стал свидетелем уникального зрелища. Мне, конечно, приходилось об этом читать, но никогда прежде я не наблюдал механизм тоталитарного государства в действии. Ужасное зрелище для человека, который ценит свободу и личную неприкосновенность.

Агенты дали соответствующим службам команду: искать паспорта, свидетельства о рождении, справки о госпитализации, заявления на выдачу виз, архивные списки членов общин каждой мечети, перечни учащихся школ, зачетные ведомости, медицинские карты, записи Службы регистрации транспортных средств – короче говоря, приказали поднять абсолютно всю документацию, касающуюся чуть ли не каждого общественного туалета в королевстве.

Была поставлена задача выявить членов семьи разыскиваемого, и теперь информация по всем, кто имел фамилию аль-Нассури, поступала к нам непрерывным потоком. Все документы были на арабском, поэтому я не имел никакой возможности следить за ходом дела, лишь благоговейно взирал, как вращались проверяемые жесткие диски, как сотрудники исчезали в недрах здания и вновь появлялись, нагруженные папками с документами, как целая команда сидящих на центральном пульте мужчин вносила данные в компьютеры, постоянно обновляя резюме для отчета руководству.

Эти спецагенты и аналитики даже ели прямо на рабочих местах, делая паузы только для того, чтобы отхлебнуть кофе из чашки или выкрикнуть команду. Через три часа, когда все помещение было завалено распечатками непрерывно выползающих из принтеров документов, один из старших офицеров вернулся из архива с тонкой папкой, перевязанной красной ленточкой. Он вежливо обратился к своему боссу на арабском. Я не понял смысла сказанного, но все тут же прекратили работу, повернувшись к директору.

Взяв папку, тот взглянул на нее из-под нависающих век, затребовал обновленную версию резюме и обратился ко мне:

– Теперь у нас есть все необходимое, мистер Уилсон. Признаться, я в замешательстве: боюсь, что произошла серьезная ошибка.

– О чем вы говорите? – спросил я, пытаясь обуздать внезапный страх и сохранить спокойствие.

– Человека, которого вы ищете, зовут Захария аль-Нассури, – сказал он, передавая мне копию выписанного на арабском языке свидетельства о рождении.

Я взял ее и несколько мгновений разглядывал. Все, о чем я был в состоянии думать, – какой же долгий путь пришлось пройти, чтобы заполучить этот клочок бумаги. В некотором смысле я шел к нему всю свою жизнь.

– У Лейлы аль-Нассури, женщины, которую вы упоминали, – продолжал директор разведки, – были сестра и брат по имени Захария, на пять лет ее старше, родившийся здесь же, в Джидде. Их отец, зоолог по образованию, работал в Институте биологии Красного моря. Он специализировался на изучении… – директор явно испытывал трудности с латынью, но все же сумел произнести название: – Amphiprion ocellaris.

Многие из присутствующих рассмеялись: что значит эта абракадабра?

– Рыба-клоун, – тихо сказал я, начиная кое-что понимать. Сунув свидетельство о рождении в пластиковую папку, я положил ее рядом со своим мобильником. – Так она называется по-английски. Думаю, что человек, которого я ищу, выбрал это слово в качестве кодового названия, возможно, пароля для форума в Интернете.

Директор, кивнув, продолжил:

– Согласно архивным данным, мои предшественники в Аль-Мабахит Аль-Амма хорошо знали отца этого человека. Он был казнен двадцать пять лет тому назад.

Я был потрясен:

– Казнен?! За что?

Директор просмотрел пару документов и нашел тот, который искал.

– Банальное дело. Общее разложение.

– Простите, но что означает этот термин?

Он рассмеялся:

– Все, что мы захотим. – Почти все члены его команды тоже сочли это забавным. – В данном случае отец Захарии аль-Нассури критиковал королевскую семью и призывал к ее свержению.

Директор вдруг перестал смеяться, затихли и его агенты – речь шла о семье, к которой принадлежал он сам.

– Казни происходят публично? – спросил я.

– Да, – ответил директор. – Ему отрубили голову вон там, дальше по дороге, на парковке рядом с мечетью.

Мне стало не по себе. Господи, какой ужас! Публичное отсечение головы – этого вполне достаточно, чтобы сделать радикалом кого угодно: неудивительно, что сын вырос террористом.

– Сколько лет тогда было Захарии аль-Нассури?

Он вновь заглянул в папки:

– Четырнадцать.

Я вздохнул и задал следующий вопрос:

– Есть ли свидетельства того, что подросток наблюдал казнь? – Все это представлялось таким кошмаром, что я уже ничему бы не удивился.

– Уверенности нет, но сохранился снимок, на котором, как полагают наши агенты, запечатлен именно он. Поэтому фото поместили в соответствующую папку – досье с материалами на эту семью.

Директор извлек старую фотокарточку и передал мне.

Снимок был черно-белый, сделан с высокой точки, по-видимому, камерой наблюдения. На фото был запечатлен высокий нескладный подросток, овеваемый сухим ветром пустыни на почти безлюдной площади. Вся поза мальчика, какое-то непередаваемое ощущение одиночества так красноречиво говорили о боли и утрате, что я почти не сомневался: это Сарацин. К мальчику приближался коп с поднятой бамбуковой палкой в руке, как видно пытаясь прогнать его. Подросток стоял вполоборота, спиной к камере: даже держа в руках его фото, я не мог видеть лица. Я не сразу понял, что это плохое предзнаменование.

Я положил фотографию в пластиковую папку.

Директор сказал:

– Документы Управления по вопросам иммиграции свидетельствуют: вскоре после казни аль-Нассури-старшего его вдова увезла всех троих детей в Бахрейн. Боюсь, у женщины не было выбора: из-за преступления мужа ее отвергли бы друзья и близкие. Что ж, можно сказать, счастливое избавление. Однако, учитывая историю этой семьи, мы продолжали интересоваться ею еще несколько лет. Бахрейн – дружественное государство, и по нашей просьбе там за ними наблюдали.

Директор разведки потянулся через стол к другой папке. Край его дишдаши задрался, открыв золотые с сапфирами часы фирмы «Ролекс», которые, вероятно, стоили больше, чем многие люди зарабатывают за всю свою жизнь. Директор вытащил из папки целую пачку листов бумаги. Как я догадался, это были отчеты агентов, которые вели наблюдение за семьей аль-Нассури.

– Мать устроилась на работу, – рассказывал директор, просматривая бумаги, – перестала носить паранджу. О чем это говорит? – Он обвел взглядом своих подчиненных. – Не самая хорошая мать и мусульманка.

Все что-то забормотали, выражая согласие.

Я вновь вспомнил справедливые слова, которые Картер сказал об этих типах из саудовской разведки, но альтернативы не было. Сейчас мы нуждались в их помощи.

– Мальчик стал посещать небольшую мечеть, очень консервативную и антизападную, на окраине Манамы, столицы Бахрейна. В канун его шестнадцатилетия община оплатила ему билет на самолет до Пакистана…

Я затаил дыхание. Возраст почти детский. Я быстро подсчитал в уме, о каком годе идет речь.

– Он отправился в Афганистан? – спросил я. – Вы хотите сказать, что он был моджахедом?

– Да, – ответил директор. – Говорят, что он проявил себя там как герой: сбил три тяжеловооруженных вертолета «хайнд».

Внезапно я понял, почему Сарацин поехал именно на Гиндукуш, чтобы испытать свой вирус, а также где он нашел взрывчатку, чтобы сделать мины-ловушки и установить их в заброшенной деревне, как сумел бежать от австралийцев по давно всеми забытым тропам. И мне вспомнился еще один саудовец, который отправился в Афганистан воевать с Советами. Он также был фундаменталистом и поначалу страстно ненавидел королевскую семью, а кончил тем, что напал на Америку. Усама бен Ладен.

– Значит, Захария аль-Нассури воевал в Афганистане. А что дальше? – спросил я.

– У нас имеется еще только одно свидетельство об этом человеке, – ответил мой собеседник, беря в руки тонкий лист бумаги, сложенный вдвое и перевязанный красной ленточкой.

Директор развернул его и продемонстрировал внушительного вида документ, написанный по-арабски и скрепленный официальной печатью.

– Мы нашли его в бумажном архиве. Прислан афганским правительством четырнадцать лет назад. – Директор вручил бумагу мне. – Это свидетельство о смерти. Как я уже говорил, произошла ошибка. Человек, которого вы разыскиваете, был убит за две недели до окончания войны.

Я уставился на него, даже не взглянув на свидетельство, совершенно лишившись дара речи.

– Как видите, вы искали не того человека, – заключил директор. – Захария аль-Нассури давно мертв.

Глава 6

Я наблюдал, как над Красным морем встала серповидная луна, видел минареты городских мечетей, стоявшие, словно безмолвные стражи, чувствовал подступающую со всех сторон пустыню, из-под песка которой насосы выкачивают каждый день десять миллионов баррелей нефти.

Все еще держа в руке свидетельство о смерти, я без лишних слов подошел к окну: мне нужна была минута, чтобы собраться с мыслями. Огромным усилием воли я заставил себя сосредоточиться. Нет, Захария аль-Нассури вовсе не мертв: я был уверен, что Лейла Кумали говорила по телефону со своим братом. Я слышал в записи голос Сарацина и познакомился с его сыном. Анализ ДНК не лжет.

Что означает это давнее свидетельство о смерти? Мне понадобилось лишь мгновение, чтобы найти ответ, и он оказался гораздо хуже всего, что я только мог вообразить. Я почувствовал себя так, словно мой желудок завязался в узел, и, должен признать, несколько ужасных мгновений находился на грани отчаяния.

Но я знал золотое правило, которое необходимо соблюдать, если хочешь, чтобы любая твоя миссия – да, пожалуй, и сама жизнь – оказалась успешной: никогда не отступать, не сдаваться ни при каких обстоятельствах. Как там сказано в песне, слова которой цитировал Шептун? «Чтоб пред Богом достойно предстать, как солдат».

Сто пар глаз пристально смотрели мне в спину, заставив обернуться.

– Захария аль-Нассури не умер много лет назад, – сказал я убежденно. – Это невозможно: у него есть шестилетний сын, мы сравнивали их ДНК.

Я видел, как тень беспокойства омрачила лица присутствующих. Выходит, я утверждаю, что саудовская разведка совершила ошибку и, следовательно, расписалась в своей некомпетентности? Я спохватился, сообразив, что здорово сглупил. Ослабив внимание и пав духом, я совсем забыл о важности лести и хороших манер. Чтобы не потонуть окончательно, я схватил весла и принялся быстро грести.

– Конечно, такая организация, как Аль-Мабахит Аль-Амма, все сотрудники которой обладают огромным опытом и имеют высокую квалификацию – я уж не говорю о ее достойных руководителях, – может знать какие-то обстоятельства этого дела, которые нам неизвестны.

Фраза получилась такой слащавой, что могла вызвать диабет, но лесть сделала свое дело: все расслабились, заулыбались, принялись одобрительно кивать.

Я указал на документ:

– Полагаю, что в последние недели войны Захария аль-Нассури купил фальшивое свидетельство о собственной смерти где-нибудь на задворках Кабула, а может быть, даже подкупил афганского чиновника, чтобы получить его.

– Но почему он это сделал? – спросил директор.

– Потому что он был моджахедом и понимал, что люди вроде нас с вами не оставят его в покое. Кто знает, может быть, уже тогда этот парень собирался участвовать в новой, куда более грандиозной войне. Прежний Захария умер, он принял другое обличье. И сделать это оказалось совсем не трудно. Афганистан, Пакистан, Иран – весь этот регион был охвачен хаосом, погряз в коррупции. – Я сделал паузу, собираясь с силами, чтобы признать свою неудачу, и заключил: – Думаю, что он, так или иначе, получил паспорт на новое имя.

Директор изумленно уставился на меня:

– Вы хотите сказать, что мы не знаем ни его имени, ни страны, под флагом которой он путешествует? То есть совсем ничего?

– Совершенно верно – ничего, – кивнул я, стараясь скрыть опустошение, которое испытывал. – Но в арабском мире кто-то наверняка слышал о мужчине его возраста, бывшем моджахеде, изгнаннике, отец которого был казнен в Саудовской Аравии. Сколько может быть таких людей? Нам придется искать эту нить.

Директор призадумался, его часы стоимостью миллион долларов отсчитывали секунду за секундой.

– Если даже такие сведения и есть, в компьютерных файлах их не найти, – высказал он наконец вслух свои мысли. – Быть может, мы случайно сталкивались с чем-то подобным давным-давно: надо посмотреть в папках с бумажными документами…

Он отрывисто заговорил по-арабски, отдавая приказы. Видя эту резкую вспышку активности, я понял, что сейчас вызовут подкрепление из аналитиков и расследователей, а также опросят сотрудников, давно вышедших в отставку, но, возможно, сохранивших в памяти что-то важное. Будут привлечены десятки опытных агентов, которые незамедлительно ринутся к лифтам, едва успев захватить с собой ноутбуки и сигареты.

Директор указал на группу своих подчиненных:

– Это главная поисковая партия: они начинают прочесывать бумажную документацию. Еще пара сотен человек займется этим, но быстрого результата я не обещаю. Наверху есть квартира: не желаете отдохнуть?

Я поблагодарил его, зная, что из этого ничего не выйдет. Взглянул на часы: через шесть часов моего звонка будут с нетерпением ждать в Овальном кабинете двое мужчин. Посмотрел в окно на усеянное звездами небо. Где-то здесь неподалеку есть пустыня, которую за ее необъятные размеры называют безбрежным морем. Я вновь вспомнил Сарацина.

Т. Э. Лоуренс, более известный как Лоуренс Аравийский[23], немало знал об этой части мира и о живущих здесь людях. Он говорил, что мечтатели очень опасны, потому что стремятся воплотить свои грезы в жизнь. Мечтой Захарии аль-Нассури было уничтожить всех нас, а моей – поймать его. И я гадал, кто из нас двоих, проснувшись утром, обнаружит, что его страшный сон начал сбываться.

Глава 7

Коридоры тянулись целые мили, по обеим сторонам располагались монолиты стеллажей, приводимых в движение электродвигателем. Достаточно было ввести на пульте управления шифр документа, имя или любые другие данные, и полки бесшумно раздвигались, открывая нужные архивные ящики. Создавалось впечатление, что ты находишься внутри компьютерного жесткого диска.

Бумажные архивы занимали восемнадцать совершенно идентичных этажей. В течение многих десятилетий они заполнялись сырым материалом наблюдений, подозрений и измен. Это хранилище было спрятано глубоко под зданием регионального отделения Аль-Мабахит Аль-Амма и соединено с ним огромным вертикальным атриумом. Сейчас этот комплекс был наводнен людьми, рыскающими среди стеллажей и вытаскивающими из картотек архивные ящики. Директор сдержал свое слово: к работе были привлечены все агенты и аналитики, которых удалось найти.

Я прошел через конференц-зал и занял место рядом с несколькими старшими агентами на командном пункте, нависшем над атриумом. Я наблюдал, как на всех этажах мужчины развязывали пожелтевшие бумажные папки и просматривали гору документов, ища любую ссылку, малейшее упоминание о мужчине, чей отец был казнен в Джидде много лет назад.

Три часа я смотрел, как они шерстят эти папки с бумагами на арабском. Все это время я находился внутри огромного свода без окон в компании парней, которые не притрагивались к алкоголю, но выкуривали по тридцать сигарет в день. Эти три агента явно считали себя крутыми, самому младшему из них недавно исполнилось двадцать. Парень был настолько туп, что я невольно подумал: уж не приходится ли коллегам поить его водой с ложечки? Я считал каждую минуту и был близок к отчаянию как никогда в жизни. Естественно, когда один из моих соседей сказал, что первая группа отправляется беседовать с людьми, которые, если нам повезет, помогут восстановить утерянную нить повествования о жизни Сарацина, я надел пиджак и присоединился к ним.

Мы взяли с собой еще восьмерых агентов и выехали кавалькадой из четырех внедорожников со столь густо тонированными стеклами, что казалось, будто кругом ночь. Не сомневаюсь, что любой штатский, который видел, как едут эти машины, испытывал ужас. Милю за милей мы исколесили вдоль и поперек затерявшийся посреди пустыни город с населением более четырех миллионов человек, не меньше половины из которых работали в «Сауди арамко», крупнейшей в мире нефтяной компании. Мы опрашивали людей, пытаясь хоть что-то узнать о семье, давным-давно покинувшей эти края. Сидя в гостиных убогих пригородных домов, мы беседовали со стариками, чьи руки тряслись, замечали темноглазых детишек, следивших за нами из тени дверных проемов, мельком видели женщин в паранджах до самого пола, спешивших убраться прочь, когда мы появлялись. Мы посетили пожилого человека по имени Абдулла бен-Мабрук аль-Биши – государственного палача, который обезглавил отца аль-Нассури. У нас была слабая надежда: а вдруг осужденный перед смертью что-то сказал о будущем своего сына? Например, упомянул, какую карьеру он для него пророчил. После этого мы отправились в скромный деревянный дом на морском берегу, где пахло солью. Сам не зная почему, я снял его на камеру мобильника. В этом доме прошло детство Захарии, и мы спросили человека, который въехал туда после бегства семьи, не слышал ли он что-нибудь об аль-Нассури в последующие годы.

Но никто ничего не знал.

В конце концов мы решили сделать перерыв и подъехали к придорожной лачуге, чтобы выпить кофе. Сидели там на воздухе, слушая молодого идиота, который рассказывал о какой-то девице, с которой познакомился в Марокко. И тут зазвонил мобильник: меня попросили немедленно вернуться.

Вся наша команда собралась в специальной, имеющей открытую планировку комнате, расположенной по одну из сторон атриума. Воздух был насквозь пропитан сигаретным дымом. На столе перед директором я увидел архивный ящик, еще несколько таких ящиков стояло на полу. Они были заполнены отчетами агентов, протоколами бесед с информаторами, записями слухов и сплетен.

Директор сообщил, что удалось получить доступ к бесценному материалу о консервативных мечетях в Бахрейне.

– Есть одна тонкая папка, которая представляет для нас интерес. В ней содержится информация о маленькой мечети на окраине Манамы.

Он посмотрел на меня, чтобы проверить, осознал ли я важность сказанного.

– О мечети, которую посещал Захария аль-Нассури? – уточнил я, стараясь не выдать волнение и обуздать внезапный всплеск надежды.

Он кивнул.

– В папке обычный рутинный материал, из которого особо нечего почерпнуть, например несколько незаконченных журналов учета членов общины. Но среди них я обнаружил вот это… – Директор взял в руки какой-то документ: три листа на арабском. – Около пяти лет назад один наш сотрудник допрашивал саудовского подсобного рабочего, доставлявшего еду и лекарства беженцам в секторе Газа. Разгружая машины у полуразрушенной больницы, рабочий услышал о человеке, которого недавно привезли сюда после ракетного обстрела со стороны Израиля. После смены рабочий пришел к больному узнать, не нужна ли ему помощь. Тот был ранен и временами бредил, а потом сознание вновь возвращалось к нему. Подсобник просидел с ним до утра.

Директор замолчал, глядя на документ, сверяя факты.

– Раненый – как выяснилось, врач по профессии – однажды в бреду упомянул, что был членом религиозной общины в Манаме. Вот почему протокол допроса рабочего оказался именно в этой папке. Все думали, что этот человек – уроженец Бахрейна, но этого быть никак не могло: гораздо позже, когда больной снова начал бредить, он сказал, что его отец был публично обезглавлен.

Я так резко подался вперед, что едва не свалился со стула:

– Но в Бахрейне нет такой казни!

– Точно. Она есть только в одной стране.

– В Саудовской Аравии, – добавил я.

– Да. Этот мужчина ехал на машине с женой-палестинкой и маленьким ребенком, и в них попала ракета. Произошло ли это случайно, или же целью обстрела была именно эта семья, никто не знает. Женщина умерла, но не сразу. В своем путаном рассказе саудовец сообщил, что держал супругу в объятиях до последней минуты и она перед смертью заставила мужа поклясться, что тот позаботится об их ребенке и защитит его. Маленький мальчик выжил: раны его были незначительными.

– Хвала Аллаху, – хором сказали по-арабски все, кто был в комнате.

– Но это еще не все, – продолжал директор, – трагедия усугублялась тем, что ребенок, потерявший мать, был неизлечимо болен. Он страдал…

– …Синдромом Дауна, – уверенно завершил я, поскольку на меня внезапно снизошло озарение.

– Откуда вы знаете?

– Это точно он – Захария аль-Нассури, – заключил я, вставая с места, ибо был не в силах сидеть от возбуждения. – Я знаю мальчика: это его сын. Куда отправили ребенка из больницы? В сиротский приют?

– Да.

– В приют, который находится под патронажем «Бригады мучеников Аль-Акса», – я видел квитанции. – Теперь я наконец понял, почему Лейла Кумали отправляла деньги не в ЮНИСЕФ. – Что еще у вас есть? – спросил я, наверное, излишне резко, не так, как того требовали хорошие манеры, но все были возбуждены, оттого что нам повезло, и ничего не заметили.

– Умершую от ран женщину звали Амина Эбади, во всяком случае, этим именем она пользовалась. Многих палестинских активистов знают по кличкам или noms de guerre[24]. Мы искали упоминания о ней, но ничего не нашли.

– Понятно, а как насчет раненого врача? – Мой голос срывался от волнения. – Подсобный рабочий узнал имя, которое он тогда носил?

– Странное дело: этот врач пребывал в ужасном состоянии, но когда рабочий снова зашел к нему на следующий вечер, его уже не было. Вероятно, испугался, что наговорил в бреду лишнего, и покинул больницу.

– Скажите, а вам известно его имя?

– Нет.

Я изумленно уставился на директора разведки:

– Так это все? Ничего больше у вас нет?

Он кивнул:

– Мы проверили: первый отчет агента оказался и последним. Ему не придавали серьезного значения.

– До настоящего момента, – с горечью заметил я.

Откинув назад голову, я пытался вздохнуть всей грудью. Неприятная новость словно высосала воздух из помещения. Агенты и директор разведки неотрывно смотрели на меня, а я отчаянно думал, что же теперь предпринять.

Я знал о Захарии аль-Нассури больше, чем мог того желать тайный агент. Мне было известно, что он родился и вырос в Джидде, что, будучи четырнадцатилетним подростком, стоял, испытывая ужасные душевные страдания на площади, где обезглавили его отца, и что мать увезла его потом в Бахрейн, где мальчик жил в изгнании. Знал я и название мечети, которую Захария посещал в Манаме; мне также удалось выяснить, что друзья по религиозной общине помогли ему уехать в Афганистан, где юноша сражался с Советами. Незадолго до конца войны он купил себе свидетельство о смерти, сумел как-то раздобыть новый паспорт и исчез в безбрежном арабском мире. Захария изучал медицину, получил диплом врача, встретил девушку, называвшую себя Аминой Эбади, и женился на ней. Они вместе работали в лагерях для беженцев в секторе Газа, настоящем аде на земле. Теперь я узнал также, что супружеская чета ехала вместе с ребенком на автомобиле, в который попала израильская ракета, убив мать и ранив отца. Малыша забрали в сиротский приют. Врач попросил свою сестру Лейлу установить связь с этим заведением и усыновить племянника. Одержимый ненавистью, не связанный теперь семейными обязанностями, Сарацин, воспользовавшись своими медицинскими знаниями и чудовищными утечками информации в Интернете, приступил к синтезу вируса оспы. Затем вернулся в Афганистан, чтобы испытать смертельный препарат. Мы слышали его голос в телефоне: он беспокоился о любимом сыне – это было единственное, что связывало его теперь с погибшей женой.

А что потом? Музыка остановилась, и у нас ничего не осталось. За кого этот человек выдает себя теперь? Как его зовут? И самое главное – где он сейчас?

– Итак, у нас есть вход, – тихо сказал я. – Теперь надо пройти вперед и суметь выйти.

Присутствующие в недоумении переглянулись. Никто не понял: то ли я разговариваю сам с собой, то ли предлагаю какое-то решение. Да я и сам этого толком не знал.

– Это все, что у нас есть об интересующем вас человеке, – заключил директор, проведя рукой по стоящим на полу архивным ящикам. – Мы не знаем его нынешнего имени, не установлено, под какой личиной он скрывается, – никаких следов его не обнаружено. Ни здесь, ни где-то в другом месте.

В комнате повисла тягостная тишина. Я обвел взглядом лица арабских коллег, наполовину скрытые сигаретным дымом. Никто из нас не видел выхода из создавшейся ситуации, надежда угасла…

Неужели мы упустили его?!

Я старался не выдать своего отчаяния. Огромным усилием воли распрямил плечи. Билл всегда говорил мне, что плохим манерам нет оправдания, а я был в долгу перед этими саудовскими парнями.

– Вы сделали больше, чем я мог вас просить. Это была неблагодарная работа, но вы любезно пошли нам навстречу и выполнили ее добросовестно и талантливо. Я от всей души благодарю вас.

Наверное, впервые эти ребята услышали искреннюю похвалу вместо пустой лести, и я видел по их лицам, что они были тронуты и горды собой.

– Jazak Allahu Khayran, – произнес я в заключение с жутким акцентом одну из немногих арабских фраз, которые запомнил с прошлого визита. Это была традиционная форма выражения благодарности: «Да отблагодарит вас Аллах своим благословением».

– Waiyyaki, – дружно откликнулись присутствующие, любезно улыбаясь, довольные моей попыткой сказать хоть что-то на их языке. Они дали мне освященный веками ответ: «И вас тоже».

Это послужило сигналом, которого все ждали: сотрудники встали со своих мест и начали складывать документы. Я застыл в одиночестве, отчаянно пытаясь найти какой-то выход. Но что тут можно было сделать? Оставалось уповать только на чудо.

Я совершил экскурс в недра своей профессиональной памяти, позволив сознанию проникнуть на самые сокровенные ее тропки, в самые заветные уголки. Увы, это мне ничего не дало.

Установив личность Сарацина и найдя его корни, я так и не узнал этого человека и не сумел его обнаружить. Вот парадокс: он много кем был, но для меня пока оставался никем. Таково было положение вещей, и казалось, ничто на свете не в силах изменить ситуацию.

Я взглянул на часы.

Глава 8

Пожалуй, худшего телефонного разговора в моей жизни еще не было. Никто не сердился, не кричал на меня и ни в чем не обвинял, но ощущение провала и страха было всепоглощающим.

После того как я распрощался с директором Аль-Мабахит Аль-Амма, один из черных внедорожников отвез меня в ближайший город, где находилось хорошо охраняемое здание американского консульства. Картер, резидент ЦРУ в Бейруте, заранее позвонил и сообщил о моем прибытии, поэтому я достаточно быстро миновал всевозможные барьеры и посты охраны.

Когда я вошел внутрь, молодой дежурный офицер предположил, что я нуждаюсь в ночлеге, и хотел провести меня в комнату для гостей. Однако я остановил его на пути к лифту, сказав, что хотел бы воспользоваться телефоном в так называемой «зоне бурь» – той части здания, которая была спроектирована специально, чтобы предотвратить электронную прослушку. Хотя мы с ребятами из Аль-Мабахит Аль-Амма и расстались друзьями, это вовсе не означало, что я им доверял.

Дежурный офицер сомневался, как ему поступить, наверное теряясь в догадках, кто я на самом деле, но все же начал открывать электронные замки на взрывозащищенных дверях, ведущих вглубь здания. Мы прошли пост внутренней безопасности, что ясно свидетельствовало: далее начинается зона, оккупированная ЦРУ. И вот наконец я оказался в маленькой комнате, где имелись только письменный стол и телефон. Сами понимаете, мебель в этом помещении, замечательном лишь своей совершенной звукоизоляцией, была вроде как и ни к чему.

Затворив дверь, я привел в действие электронный замок, взял трубку и попросил оператора соединить меня с Овальным кабинетом.

На другом конце провода ответили сразу же, и я услышал голос президента. Чувствовалось, что Гросвенор страшно устал, но настроение у него было приподнятое: он ждал хороших новостей. Я ведь обещал им с Шептуном, что добуду полное имя Сарацина, дату его рождения и, возможно, даже фото. Мне действительно удалось найти все это, только я не ожидал, что мои сведения окажутся бесполезными.

Шептун взял трубку параллельного аппарата. Думаю, по моему мрачному приветствию он сразу понял, что у меня плохие новости. Как и любой хороший резидент, он научился правильно оценивать малейший нюанс поведения своего агента.

– Что случилось? – спросил Шептун строгим голосом.

Я изложил факты холодно и откровенно, как подают сводки происшествий в ежедневных газетах. Сказал, что, несмотря на все усилия и огромные надежды последних часов, у нас нет ничего для дальнейшей работы. Абсолютный ноль.

Повисла ужасная тишина.

– Только что мы владели ситуацией, и вдруг все рухнуло, – наконец произнес Шептун. – Это провал…

– Полное банкротство, и как не вовремя, – добавил президент опустошенным голосом, лишенным всякого проблеска надежды.

– А как дела у всех остальных, кто занят поисками ядерного заряда? – спросил я. – Есть у них какие-то успехи?

– Сто тысяч человек – и ничего, – ответил Гросвенор.

– Боюсь, что у нас нет шансов предотвратить надвигающуюся бурю, – заметил Шептун.

– Нигде не засветившийся человек, стрелок-одиночка, – сказал я.

– Да уж, неклейменое животное. Но не абсолютный солист, – отозвался шеф разведки.

– Что вы имеете в виду?

– В Афганистане ему помогали, во всяком случае какой-то небольшой период времени. Иначе он просто не смог бы захватить трех пленников.

Шеф был прав, конечно, но это не показалось мне существенным. Следующую реплику подал президент:

– Тогда надо срочно арестовать эту женщину, как там ее зовут: Кумали? В этом состоит ваш план? – спросил он Шептуна.

– Да. Насколько я понял, Пилигрим считает, что ее используют втемную?

– Похоже что так, – подтвердил я. – Как вам, наверное, уже сказал Шептун, у нее есть способ выходить с братом на связь, но там, скорее всего, предусмотрены ловушки. Она может, например, использовать другое слово, и это станет предупреждением, что ему надо скрыться.

– Возможно, вы правы, – ответил президент. – Этот парень был настолько умен, что заблаговременно купил это проклятое свидетельство о смерти, и нам теперь придется приложить немало усилий, чтобы разыскать его.

– Я срочно вышлю группу захвата, – сказал Шептун. – Мы вывезем ее из Турции в Яркий Свет.

Это было кодовое название Кхун-Юама, тайной тюрьмы ЦРУ на границе Таиланда и Бирмы, которую я некогда посетил. Было известно, что если кто-то исчезал в Ярком Свете, то больше уже никогда не появлялся. Странно, учитывая грандиозность событий, в которых мы участвовали, что я никак не мог избавиться от мыслей о неизлечимо больном мальчике из Турции. Какова будет его дальнейшая судьба? Скорее всего, он снова окажется в сиротском приюте: или в Турции, или в секторе Газа. Куда бы его ни отдали, вряд ли он будет там с кем-то обмениваться поклонами и при этом весело смеяться.

– Где-то ближе к рассвету я издам указ о немедленном закрытии границ, – продолжал Гросвенор. – Мы сделаем все возможное, чтобы изолировать страну: аэропорты, железнодорожные вокзалы, морские порты.

Было очевидно, что мои собеседники по-прежнему намерены отслеживать переносчиков вируса. Ладно, допустим, что они правильно определили способ распространения инфекции, но… В США ежегодно проникает более полумиллиона нелегальных иммигрантов, поэтому ясно, что любая попытка закрыть границы окажется малоэффективной. Как сказал старик-микробиолог, цитируя Стивенсона, «рано или поздно мы все окажемся на банкете, где будем вкушать плоды своих действий».

Хотя я и сомневался, что план Гросвенора и Шептуна сработает, но промолчал. У меня не было выбора: я проявил бы неучтивость, критикуя их намерения, но не предложив взамен лучшего варианта. Эти двое и так делали все возможное, чтобы поддержать страну на плаву.

– Давайте не будем говорить, что это оспа, да еще столь ужасная ее форма, – предложил Шептун. – Можно объявить, что мы имеем дело с крайне вирулентной разновидностью птичьего гриппа. Он, конечно, опасен, но не отягощен таким ужасным фоном. Ни к чему понапрасну пугать людей.

– Нет, – отозвался Гросвенор, который тоже обдумывал такую возможность. – Рано или поздно правда выйдет наружу, и как тогда быть? Мы можем надеяться только на сотрудничество населения: в трудную минуту американцы всегда оказываются на высоте. А если обман откроется, считай, что вы потеряли их доверие. Одного переносчика инфекции будет достаточно, чтобы отследить путь ее распространения. Я планирую также раздать запасы вакцины. Не знаю, поможет ли это хоть немного, но надо испробовать разные способы и воспользоваться всем, что имеется в наличии.

– Понятно, господин президент, – сказал Шептун. И обратился ко мне: – А как вы, Пилигрим? Едете домой?

– Нет, отправляюсь в сектор Газа.

Первым пришел в себя директор разведки.

– Американец, один в секторе Газа, без всякой легенды? Да арабы выстроятся в очередь с поясами, начиненными взрывчаткой, и бейсбольными битами. Вы не проживете там и дня.

– Я разговаривал с саудовцами: у них есть на этой территории люди, которые могут мне помочь.

– Но это означает лишь, что очередь будет в два раза короче.

– Аль-Нассури был там: это единственная ниточка, которая у нас есть.

– Вам не стоит понапрасну рисковать, – возразил президент. – Вы не нашли его, но это вовсе не бросает тень на вашу репутацию. Напротив, в первую нашу встречу, попросив Шептуна остаться, я сказал ему, что вы самый хладнокровный сукин сын, которого мне доводилось видеть в жизни. Тогда я еще не понимал, что вы к тому же самый лучший из всех агентов. Вы проделали просто выдающуюся работу.

– Спасибо, – просто сказал я.

– Учитывая обстоятельства, я не стану отправлять вам письменную благодарность, – сказал Гросвенор, принимая менее официальный тон. – Тем более что одна у вас уже есть.

– Да, мне лучше мячи для гольфа, вы в прошлый раз обещали, – вставил я.

Они рассмеялись, и это дало мне шанс.

– Могу я попросить вас об одолжении, господин президент?

– Говорите.

– Речь идет об одном хакере, которого мы вытащили из Ливенворта, чтобы он сделал для нас очень важную работу. Нельзя ли оставить его на свободе?

– Извините, что вы имеете в виду?

– Можно ли полностью снять с него все обвинения?

– А вы что скажете? – обратился Гросвенор к Шептуну. – Знаете этого парня?

– Да, я поддерживаю просьбу Пилигрима. Этот хакер очень нам помог. Виртуозная работа.

– Хорошо, – решил Гросвенор. – Пусть Шептун сообщит мне его имя, и я подпишу соответствующий указ.

– Спасибо, господин президент, – только и сказал я, представив, как крепко Бэттлбо обнимет свою Рэйчел, узнав эту добрую весть.

– Удачи, Пилигрим, – попрощался мой собеседник, заканчивая разговор. – Надеюсь, что мы еще увидимся с вами при более благоприятных обстоятельствах. – Голос его звучал не слишком уверенно.

Повесив трубку, я некоторое время сидел в звуконепроницаемой тишине, думая о том, что это, вероятно, последние мгновения покоя, которыми мне суждено наслаждаться. Такого теперь долго не будет. Может быть, вообще никогда.

Итак, сектор Газа.

Шептун прав: это одно из самых гиблых мест на земле. Единственный плюс: там некуда плыть, по крайней мере, там меня не ждет старая лодка с залатанными парусами.

Где-нибудь еще, может быть, она меня и поджидает, но только не в секторе Газа.

Глава 9

Поскольку дело происходило в Германии, грузовики прибыли точно в назначенное время, ровно в шесть утра. Моросил мелкий дождь, когда они проехали тщательно охраняемые ворота фирмы «Чирон».

Как и тысячу раз прежде, машины миновали стеклянный фронтон административного здания и направились к погрузочным платформам. Парень, работающий на складе, высокий араб, чье имя ни один из водителей толком не помнил, ждал их за рулем вильчатого автопогрузчика, чтобы заполнить машины коробками с медикаментами для отправки в Америку. Араб ничего не сказал им, этот парень вообще говорил мало, но шоферам он нравился: работал быстро и казался гораздо умнее большинства своих коллег.

Партия отправляемого товара была крупной: она включала паллеты с вакцинами, клети с антибиотиками, миллионы доз различных медикаментов, но даже в этих условиях Сарацину потребовалось не более пяти минут, чтобы поместить все это в грузовики. Сопроводительная документация была уже готова. Водители знали, что проверять его не нужно: все правильно.

Захватив бумаги, они пробежали сквозь дождь, сели в кабины и достигли автострады А5 в рекордно короткое время.

Если бы водители посмотрели в зеркала заднего вида – а никто из них этого не сделал, – они увидели бы, что Сарацин даже не сошел с вильчатого погрузчика. Он размышлял о чем-то, пока машины не скрылись из виду. Сарацин спешил еще и потому, что знал: мокрый асфальт и дорожные работы, которые постоянно велись на автостраде А5, замедлят продвижение грузовиков, но не настолько, чтобы опоздать на рейс.

Наконец он опустил голову на руки и уплыл куда-то далеко, в некое пространство между молитвой и смертельной усталостью. Дело сделано, дальнейшее уже не в его власти. Чувство облегчения было таким сильным, что глаза саудовца обожгли слезы. Тяжелая ответственность последних трех лет, огромное бремя работы во имя Аллаха были теперь с него сняты. Снаряды летели в цель, и судьба его миссии, благосостояние мусульманских наций, сама возможность выживания всего чистого, что еще оставалось в мире, зависели теперь от системы охраны границ, которая, как считал Сарацин, была такой слабой, что ее фактически не существовало. Но тут уже в любом случае от него ничего не зависело: то, что мог, он сделал, все теперь в руках Всевышнего.

С растущим чувством освобождения Сарацин поднял голову и слез с водительского места. Он вернулся на склад, прошел к своему запирающемуся шкафчику и полностью опустошил его. В первый и единственный раз с начала своей работы в «Чироне» он не стал ждать конца смены: закинул рюкзак на плечо, прошел незамеченным через ворота и с легким сердцем вышел на пустую дорогу под моросящий дождь.

Сарацин вернулся в свою маленькую квартирку, где имелись только кровать, стол и умывальник в углу. Он вытащил еду из буфета, уложил в рюкзак запасную одежду, оставил ключи на столе и вышел, хлопнув дверью. Он не стал ни получать причитающийся ему заработок, ни возвращать себе деньги, уплаченные вперед за квартиру по страховому депозиту. Даже не попрощался с людьми из мечети на Вильгельмштрассе, которые сделали ему столько добра. Исчезновение Сарацина было столь же таинственным, как и его появление.

Он быстро прошел через утренний город к железнодорожному вокзалу, купил билет, и несколько минут спустя к перрону подошел скорый поезд до Франкфурта. Добравшись до места назначения, Сарацин забрал из арендованной на длительный срок ячейки в камере хранения свой багаж и набор медицинских инструментов. Потом уединился в кабинке туалета, где переоделся в обычную одежду, вновь превратившись в ливанского врача, приехавшего на конференцию в выставочном центре «Мессе Франкфурт».

В последние недели, когда его миссия двигалась к завершению, саудовец часто думал о том, что делать дальше. У него не было желания оставаться в Германии, как, впрочем, и причины возвращаться в Ливан. Сарацин знал: нужно подождать немного, и черная оспа, эта чума двадцать первого века, словно бомба, взорвет общественное сознание. Она начнет проявлять себя медленно, как горящая спичка в соломе, но быстро станет, как говорят ученые, саморазвивающимся процессом, и вскоре весь амбар запылает.

Америка, этот великий неверный, станет эпицентром взрыва: уровень смертности там достигнет астрономических масштабов. Лишившись защитника, Израиль откроет свое брюхо, оказавшись во власти ближних врагов. Когда резко уменьшится экономическая активность и рухнет цена на нефть, правящая саудовская элита не сможет больше откупаться от собственного народа, уповая на поддержку Соединенных Штатов, и развернет устрашающие репрессии. Однако этим она только посеет семена своей будущей гибели.

Вскоре мир станет закрытым, и путешествия окажутся невозможны. Государства будут искать безопасности в карантине и изоляции, некоторые преуспеют в этом больше других. И пусть даже миллиард человек умерло от оспы за сто лет, предшествовавших ее искоренению, ничего подобного созданному им вирусу, включая ВИЧ, в современном мире просто не было. Никто не в силах предсказать, куда потекут реки инфекции и во что все это выльется.

Поскольку «время умирания», как он сам определил его, неуклонно приближалось, Сарацин все больше испытывал желание быть рядом с любимым сыном, и не важно, что там произойдет с миром. Если кто-то лишится жизни, значит такова воля Аллаха. Все, чего у Него просит Сарацин: держать в объятиях своего ребенка, иметь возможность сказать ему, что им нечего бояться – ни в этом мире, ни в будущем. Если Аллаху будет угодно, чтобы они остались живы, Сарацин увезет сына в Афганистан, когда это станет осуществимо. Вместе они станут гулять по тенистым берегам рек, и, может быть, Сарацин покажет мальчику горные склоны, где его отец когда-то сбивал смертоносные вражеские вертолеты «хайнд». Лето сменится осенью, и они отправятся в путь через далекие долины в крепость Мохаммеда Абдул-хана. Разве есть на земле место лучше, чтобы воспитать сына среди храбрых и набожных людей? А когда придет время, они вернутся в Саудовскую Аравию, чтобы вместе радоваться жизни в краю, где он оставил свое сердце, и тут Сарацин встретит свою старость.

Быть рядом с любимым сыном. Эта мысль укрепляла дух Сарацина, пока он жил в Карлсруэ. Однажды вечером саудовец отправился в интернет-кафе, порылся в Сети и подыскал в Миласе домик, подходящий для благочестивого мусульманина. Его можно будет снять в аренду.

Решено: он вновь появится во Франкфурте в обличье доктора, а потом сядет на самолет и полетит в Бодрум.

Глава 10

На частном реактивном самолете, если лететь с максимально допустимой скоростью, расстояние между Джиддой и сектором Газа можно преодолеть очень быстро. Всего-навсего каких-то два часа, и вот уже вы попадаете на эту территорию, врезавшуюся клином между Израилем и Египтом, землю крайней, просто невероятной нищеты, ставшую убежищем для полутора миллионов не имеющих гражданства арабов и по меньшей мере двадцати групп, признанных Государственным департаментом США террористическими организациями.

Бейрутская резидентура распорядилась, чтобы «гольфстрим» торговца оружием был заменен принадлежащим ЦРУ «лирджетом». В отличие от пупрурно-золотой безвкусной роскоши, салон этого самолета был скромно расцвечен тремя оттенками бежевого. Такой интерьер, по крайней мере, не вызывал у меня мигрени. Несомненно, это было преимуществом «лирджета», недостатком же его, причем весьма существенным, оказалось отсутствие спальных мест. Я был вынужден всю дорогу сидеть, да и полюбоваться через иллюминатор было нечем, кроме бесконечных нефтяных вышек. Меня развлекали лишь собственные мысли.

И признаться, они оказались неважными компаньонами. Нельзя сказать, что я тщеславен, но умеренной дозой профессиональной гордости, несомненно, обладаю. И вот сейчас, когда я находился в самолете на высоте тридцать тысяч футов, спрятаться от себя было некуда. Приходилось взглянуть правде в глаза: я сошелся в схватке с Захарией аль-Нассури и он одержал надо мной верх.

Наверное, у меня с самого начала не имелось шансов: он был слишком умен и ловок, чтобы я мог поймать его. Шутка ли сказать, человек, который пять сотен миль вез негашеную известь в горы Гиндукуша на вьючных лошадях, пробираясь через едва ли не самую труднопроходимую местность на земле! Сарацин тщательно планировал каждый свой шаг, каждую мельчайшую подробность.

Безусловно, этот тип предвидел и то, что люди моей профессии попытаются разыскать его. Подобно беглецу, спасающемуся от погони по свежевыпавшему снегу, Сарацин заметал следы: еще четырнадцать лет назад купил свидетельство о смерти и с тех пор жил по фальшивому паспорту. Он слишком сильно опережал меня, чтобы его можно было поймать.

Однако нас вряд ли можно упрекнуть в некомпетентности: разве была у нас возможность хоть в чем-то действовать иначе? Из десяти человек, знавших страшный секрет, восемь были правительственными чиновниками, которые не только хранили молчание, но и действовали с поразительным проворством. Без риска впасть в хвастовство, скажу, что два других члена группы, Шептун и я, были одними из лучших в мире спецслужб, да к тому же вооружены всеми ресурсами и технологиями, которые только могла предложить самая могущественная страна на свете. Мы, как хищники высшего порядка, были жестко запрограммированы на охоту…

И тут мне кое-что пришло в голову. А ведь далеко не всякий высокоорганизованный хищник охотится. Акула, например, преследует добычу, однако крокодил лежит себе тихо в тростнике и ждет, пока жертва сама не придет к нему.

В этот момент я понял, в чем заключалась наша ошибка: мы охотились, вместо того чтобы ставить капканы. У нас не было шансов в прямолинейной погоне: преступник намного опережал нас. Но когда устраиваешь ловушки, стартовый рывок не столь важен.

Осталось ли у нас время? Возможно, у нас есть еще карта в запасе, еще один бросок кости, последний патрон. Нам необходимо как-то извлечь Сарацина из тени, заставить его выйти к водопою.

Не замечая ни облаков, ни нефтяных вышек, я глядел в иллюминатор так долго, что казалось, прошло полжизни, и в конце концов поверил, что у нас есть шанс. Эта надежда основывалась только на одном – уроке, полученном много лет назад в офисе женевского банкира: любовь – не слабость, а источник силы.

Отстегнув ремень безопасности, я встал. Не сразу сообразил, что из-за турбулентности реактивный самолет раскачивается даже в ясную погоду. Беспокоиться об этом было некогда. Я прошел в переднюю часть салона, едва не пробив крышу, когда самолет совершил внезапный нырок, схватился за спинку сиденья и не то заполз, не то влетел в маленькую кабинку, где был установлен защищенный от прослушки телефон ЦРУ.

Схватив трубку, я набрал номер.

Глава 11

Шептун ответил почти сразу же. Его голос звучал хоть и мягче, чем обычно, но все равно был таким хриплым, словно кислота лилась по гравию. Слишком много стрессов и разочарований пришлось на долю этого человека. Ну и разумеется, сказывался хронический недосып.

Я объяснил ему, какую мы совершили ошибку, пытаясь настигнуть Сарацина, и обрисовал в общих чертах, не вдаваясь в подробности, как собираюсь действовать дальше. К счастью, он был так опытен, что понял меня с полуслова.

Я также сказал Шептуну, что надо повременить с арестом Кумали, и попросил убедить президента отложить свое обращение к народу.

– Мне нужно время, чтобы мой план сработал, Дэйв.

– Вы просите о том, чего у нас нет, – возразил он, и вновь я почувствовал груз прожитых лет в его голосе. – Это невозможно. Мы не можем медлить. Я говорил с ним двадцать минут назад.

Я всячески упрашивал, буквально умолял начальника разведки пойти мне навстречу и, когда это не дало результата, выпалил в гневе, что ему все же лучше прислушаться ко мне. Как-никак я лучший агент своего поколения и, черт возьми, настаиваю, что у нас есть шанс! Мгновение Шептун молчал, и я понял, что его шокировало прозвучавшее в моих словах неприкрытое тщеславие, обычно вовсе мне не свойственное. Он попросил меня подождать.

Вцепившись мертвой хваткой и в него, и в телефонную трубку, кренясь и ныряя вместе с самолетом, попавшим в зону турбулентности, я ждал, пока он не позвонит президенту по другому телефону. Через несколько минут я услышал шаги Шептуна по деревянному полу его кабинета.

– Я только что говорил с Гросвенором, – сообщил он. – Президент не думает, что ваш план сработает, совсем не верит в это…

– Господи Исусе! – прервал его я. – Вы объяснили ему, в чем заключалась наша ошибка?

– Конечно, – коротко ответил Шептун. – Сказал, что мы пытались решить свои проблемы как представители законной власти, а надо было действовать словно головорезы, которые ждут поезда, чтобы ограбить его. Надеюсь, я доходчиво изложил ситуацию?

– Неужели он даже после этого ничего не понял?

– Вы не дали мне закончить. Президент сказал, что не верит в эту затею, но целиком полагается на вас. Он дал вам тридцать шесть часов.

Я испытал огромное облегчение. Еще один шанс на спасение, еще одна возможность искупления.

– Спасибо, – от души поблагодарил я.

– Звоните нам в любом случае: добьетесь успеха или нет. Если поймете, что план не срабатывает, президент должен узнать об этом незамедлительно. Обращение к народу уже готово. Гросвенор сказал, что не надо никаких ложных надежд, не стоит выдавать желаемое за действительное. Не нужно лепить из дерьма конфетку.

– Хорошо, – ответил я.

– Мой номер у вас есть, а вот еще один – на случай, если возникнут проблемы. Это телефон Гросвенора.

Как ни хороша моя память, мне не хотелось зависеть от нее, поэтому я вытащил свой мобильник и внес этот номер в список для быстрого набора под кодом 911. Я не успел еще до конца сделать это, когда вновь заговорил Шептун:

– Итак, у нас есть тридцать шесть часов. Приступаем к осуществлению альтернативного плана. Каким будет первый шаг?

– Телефонный звонок, – ответил я. – Мы не можем сделать его сами, все должно выглядеть естественно. Кто наш самый высокопоставленный агент в Турецкой разведывательной службе?

Я, конечно, знал, что, исходя из стратегических интересов страны, ЦРУ, как и любая другая серьезная разведывательная организация, долгие годы внедряло своих людей в турецкие секретные службы.

Шептун молчал: еще бы, я хотел, чтобы он раскрыл одну из самых важных государственных тайн.

– Дэйв? – напомнил я о себе.

– Ну… есть кое-кто, кого мы можем использовать, – неохотно выдавил он.

– Кто именно? – Я знал, что оказываю на него чрезмерное давление, но должен был знать, устроит ли меня этот человек.

– Ну и вопросы вы задаете, черт подери!

– Кто?

– Два заместителя директора Турецкой разведывательной службы, – наконец сказал он. – Один из них взращен «Уол-мартом», но предпочитает Гуччи. Этого вам хватит?

– Черт… заместитель директора! – Я был ошеломлен. Несмотря на годы, проведенные в «Дивизии», меня до сих пор шокировал масштаб предательства внутри мира спецслужб. – Он, наверное, не захочет делать этого.

– У него не будет выбора. Побоится, что я обращусь в правительство Турции. Кажется, в этой стране изменников до сих пор вешают. Сообщите подробности.

Я услышал шелест бумаги: начальник разведки взял ручку, чтобы записать.

Когда я закончил, он повторил ключевые моменты. Шептун не просто писал под мою диктовку, он сразу ухватил суть и изложил все в сжатой форме и необычайно четко. Я в который уже раз возблагодарил Бога за такого замечательного руководителя.

– И что теперь? – спросил он. – Набрать его номер и заставить сделать это?

– Да, ему надо позвонить очень быстро, если мы не хотим упустить свой шанс.

Я прервал разговор, и, пока Шептун закладывал бомбу под заместителя директора Турецкой разведывательной службы, я постучал в кабину пилота и услышал по внутренней связи голос бывшего летчика американских ВВС:

– В чем дело?

– Планы изменились. Сектор Газа отменяется, мы летим в Бодрум.

Дверь распахнулась.

– Где этот Бодрум?

Выкрикнув ответ, я уже бежал назад к кабинке с телефоном. Нужно было сделать еще один срочный звонок.

Глава 12

Когда в мобильнике Брэдли раздался гудок, он сидел в одном из баров Нижнего Ист-Сайда. Это было не заведение для любителей джаза с острыми закусками и «меню для дегустации», а настоящий паб с пропахшими табаком стенами и напитками, достаточно крепкими, чтобы сбить с ног. Последний островок старого Нью-Йорка, иными словами, полицейский бар.

Бен присутствовал на прощальном вечере: один старый вояка выходил в отставку. Народу было много, а шум в заведении стоял такой, что нормально поговорить по телефону можно было только на улице. В результате Бен услышал, что ему пора отправляться на передовую, когда стоял под моросящим дождем с бутылкой пива в руке.

– Где вы сейчас? – спросил он.

– В реактивном самолете ЦРУ над Иорданией.

Не было нужды скрывать это от Бена: я хотел, чтобы звонок встряхнул его и был воспринят как призыв к действию. И велел:

– Сразу же по окончании нашего разговора позвоните человеку, которому вы передавали сообщения. Его зовут Дэйвид Маккинли, он директор Национальной разведывательной службы США.

Я слышал, как Бен втянул воздух.

– Проклятие, а я думал…

– Забудьте, что вы думали. Дело очень важное. Скажите Дэйву, что мне срочно нужен помощник. Он распорядится, чтобы вертолет доставил вас в аэропорт, где вас посадят на правительственный реактивный самолет.

– Куда я лечу? – спросил Бен.

– В Бодрум. Маккинли подготовит все документы. Вы – детектив полицейского управления Нью-Йорка, расследующий убийство Ингрид Коль.

– Кто это?

– Та женщина, труп которой нашли в «Истсайд инн».

– Но как?…

– Позже, – сказал я, возблагодарив Провидение, что повстречал Камерон и ту женщину, которая скрывалась под именем Ингрид. Их темные делишки привели меня в Турцию, и у нас появился шанс.

– Я встречу вас в аэропорту. Не забудьте прихватить свое личное оружие.

Высота – шесть миль, резкий разворот на Бодрум, турбулентность наконец уменьшилась. Я подумал, что если мы опоздали, то оружие Бену не понадобится.

Глава 13

Хотя поначалу заместитель директора Турецкой разведывательной службы и попробовал сопротивляться, он все же позвонил Лейле Кумали уже через двадцать минут после моей беседы с Шептуном.

Этого разговора я, конечно, не слышал, но некоторое время спустя прочитал его запись в переводе на английский. Даже на основании этого сухого текста, лишенного не только всяких эмоций, но и интонации, легко сделать вывод о том, насколько преуспел турецкий разведчик в своем ремесле. Он велел одному из своих ассистентов связаться с Кумали и назначить время, чтобы та позвонила ему. Женщине-копу дали номер коммутатора Турецкой разведывательной службы, и когда ее через нескольких помощников наконец-то соединили с заместителем директора, у Кумали уже не было сомнений, что она беседует с очень влиятельным человеком.

Очень вежливо он сообщил, что нуждается в ее помощи по сугубо конфиденциальному вопросу, касающемуся одного иностранного гостя. Господи, какое облегчение почувствовала, наверное, Кумали, узнав, что речь идет вовсе не о начатом в отношении ее расследовании!

– Насколько хорошо вы знакомы с Броуди Дэйвидом Уилсоном? – спросил замдиректора.

Здесь запись фиксирует паузу: очевидно, Кумали не сразу справилась с удивлением. Шпион ее подбодрил.

– Просто ваши впечатления, детектив, мы не просим вас дать показания, – сказал он, смеясь. Разговор турок вел чертовски хорошо.

Он терпеливо выслушал отчет Кумали обо мне, вставляя незначительные реплики лишь для того, чтобы напомнить о себе.

– Спасибо, очень хорошо, – сказал он, когда женщина замолчала. – Не возникло ли у вас в какой-то момент ощущения, что этот парень вовсе не из ФБР? – Разведчик решил брать быка за рога.

– Нет… не возникло, – ответила Кумали. Но, подумав, засомневалась. – Он, конечно, умен и чрезвычайно осмотрителен во всем, что делает. Помню, мне даже пришло в голову: неужели все агенты ФБР настолько хороши?

– Да, очень важно, что он столь умелый профессионал, – как-то уклончиво заметил заместитель директора. – Скажите, а он звонил кому-нибудь в вашем присутствии? Вел ли по телефону какие-то подозрительные разговоры, которые вас чем-либо смутили?

– Нет… Хотя у него была одна странная привычка, ее заметила не я, а секретарша. В его мобильнике никогда не было аккумулятора. Он вставлял аккумулятор лишь перед тем, как позвонить кому-нибудь.

Надо же, подумал я: несмотря на обилие косметики и высокие каблуки, Хайрюнниса оказалась умной и наблюдательной.

– А зачем, по-вашему, он вытаскивал аккумулятор? – спросил турецкий шпион.

– Понятия не имею.

– Тогда разрешите вам помочь. Если человек носит мобильник в кармане, его можно включить дистанционно, так что хозяин даже не узнает. Когда телефон заряжен, встроенный в него микрофон можно активировать. Тот, кто внедряется в мобильник, имеет в этом случае возможность подслушать все, о чем говорится в комнате. Если же аккумулятор извлечен, такой риск отсутствует.

– Я и не знала об этом.

– Неужели никогда не слышали, что так всегда делают разведчики?

– Разведчики? Объясните, пожалуйста, к чему вы все это говорите?

В соответствии с инструкциями Шептуна, именно этого вопроса и следовало добиваться от Кумали. Замдиректора использовал его, как и надлежало профессионалу.

– Детектив Кумали, вы офицер полиции, могу добавить, очень уважаемый коллегами. Вы давали присягу и, конечно, понимаете: информация, которую я сейчас сообщу вам, совершенно секретная.

– Разумеется.

– У нас установлены на болгарской границе камеры, которые фиксируют всех, кто ее пересекает. Благодаря используемой нами компьютерной программе известен номер машины, взятой напрокат Броуди Уилсоном. Мы располагаем информацией, что он въезжал на территорию Болгарии. Зачем ему это понадобилось, вы не в курсе?

Это был явный блеф. Система распознавания номерных знаков, конечно, существует, но Турции далеко до ее внедрения. Но Кумали, разумеется, этого не знала.

– Нет, – ответила она.

– Два наших агента, работающие вблизи границы, обнаружили Уилсона в городке под названием Свиленград. Он купил там дешевый сотовый телефон, сим-карту и сделал один телефонный звонок. Американец не упоминал при вас этот город?

– Никогда.

– В результате агент Уилсон стал предметом нашего пристального внимания. По причинам, которые я не могу вам раскрыть, у нас есть основания считать, что этот человек пользуется фальшивыми документами. Мы полагаем, что в действительности его зовут Майкл Джон Спитц. Это имя вам о чем-нибудь говорит?

– Оно мне незнакомо.

– Спитц входит в элитную группу ЦРУ, – продолжал заместитель директора турецкой разведки. – Это объясняет его высочайший профессионализм. Их подразделение занимается охотой на террористов.

Представляю, какой страх испытала Кумали, сидя в своем беленом домике вблизи старого порта. Ее мысли, должно быть, сразу перекинулись на зашифрованные телефонные разговоры с Гиндукушем.

«Их подразделение занимается охотой на террористов».

Во имя Аллаха, наверное, подумала Лейла: кого же разыскивает ЦРУ? Ее или брата? Кумали знала, что его ищут, но во что он втянул ее?

– Мы полагаем, что расследование убийства – всего лишь прикрытие. Что-то привело этого человека в Бодрум. Как вы думаете, что он здесь хочет разузнать?

– Понятия не имею, – солгала Кумали. В записи беседы было отмечено, что она «с трудом выдавила» эти слова.

– Тем не менее большое спасибо. Вы очень помогли нам, – сказал высокопоставленный шпион. – В данный момент мы не собираемся ничего предпринимать. Будем прослушивать телефонные звонки Спитца, вести за ним наблюдение и ждать. Но я дам вам телефонный номер, это прямая линия. Если что-то узнаете, немедленно звоните мне. Вы меня хорошо поняли? – спросил он, прежде чем продиктовать ей телефон и повесить трубку.

Мы с Шептуном нарушили все правила, сделав так, что объект наблюдения узнал правду о нашей миссии. Однако благодаря этому мы устроили ловушку: ведь Кумали – детектив, и я готов был биться об заклад, что она чисто инстинктивно попытается докопаться до истины. Захочет знать больше: страх подтолкнет ее к этому. А где она сможет раздобыть какие-либо сведения? Только в моем номере в отеле, больше негде.

Сама Кумали этим, разумеется, заниматься не станет, но, учитывая ее профессию, она наверняка знает преступников, способных такое проделать. И моя забота теперь – подготовить все необходимое к их приходу.

Глава 14

В первый раз за всю мою шпионскую карьеру я оказался «на холоде»: должен был выполнять миссию, не имея легенды и прикрытия.

Небольшой реактивный самолет пролетел над Иорданией и поздним утром приземлился в аэропорту Милас. Без всяких задержек я прошел турецкий иммиграционный контроль, сел в свою машину и, вместо того чтобы отправиться в Бодрум, быстро поехал в Милас. За зданием мэрии я обнаружил магазин фототоваров, и молодая женщина, взяв мой сотовый телефон, распечатала фото, на котором был запечатлен деревянный дом в Джидде, тот самый, где прошло детство Кумали. В этом магазине также продавались аксессуары к мобильникам, и я приобрел еще один аккумулятор для того хлама, что купил в Болгарии.

Потом я зашел в магазин, обслуживающий окрестных ремесленников, где выбрал ручную дрель, маленький паяльник, флакон с универсальным клеем и еще с полдюжины всяких мелочей. Бросив их в машину, я помчался в сторону Бодрума. В отель я приехал в обеденное время и, пользуясь тем, что управляющий отсутствует, без промедления направился в свой номер.

Сняв потрепанный чемодан «Самсонайт» с верхней полки шкафа, я аккуратно разрезал тканевую прокладку, скрывавшую внутренние части двух замков. Высверлил в одном из них крошечное отверстие и переключил свое внимание на болгарский мобильник. С помощью паяльника я сумел подсоединить новый аккумулятор последовательно, вдвое увеличив время работы мобильника, и открыл меню. Я потратил двадцать минут, настраивая фотокамеру таким образом, чтобы она делала снимки каждые две секунды.

Затем прикрепил бечевкой свой оснащенный на скорую руку мобильник внутри «Самсонайта». Линзы фотокамеры плотно прилегали к высверленному отверстию, что обеспечивало хороший обзор комнаты. Теперь мне оставалось только включить мобильник, склеить прокладку и, вернув чемодан на верхнюю полку шкафа, выйти из номера. Я рассчитывал, что камера будет надежно спрятана. Ее расположение давало еще одно большое преимущество: если люди что-то ищут, они обязательно заглянут внутрь коробки или чемодана, но вряд ли станут внимательно обследовать эти предметы.

Теперь у меня имелась собственная система наблюдения: хоть и собранная наспех с помощью провода и бечевки, но в рабочем состоянии. Мне нужно было знать наверняка, что взломщики найдут то, что я им подложу. От этого зависел успех всей операции.

Я взял только что напечатанное фото старого дома Кумали и добавил к нему компьютерный диск, включавший копию ее бахрейнского водительского удостоверения, текст сообщений с блога, посвященного дайвингу, и резюме ее учебы в стамбульском колледже. Сунув все это в пластиковую папку, я положил ее внутрь находящегося в номере примитивного сейфа с работающей от аккумулятора электронной наборной панелью, с которой, несомненно, сумеет без труда справиться любой уважающий себя взломщик. Ему придется лишь выключить питание, подобрать код и открыть сейф.

Фотография и документы были нужны, чтобы убедить Кумали: Майкл Спитц охотится именно за ней. Ну а так называемый эффект ореола[25] довершит работу. Я также рассчитывал, что мерзавцы, которые залезут сюда, непременно украдут мой ноутбук. Включив его, Кумали обнаружит в электронной почте два фальшивых письма, которые я набросал во время полета над Иорданией. Проверив текст еще раз, я поместил их в папку «Входящие», снабдив соответствующими датами. И тут зазвонил гостиничный телефон.

Женщина на том конце провода назвалась секретарем убойного отдела нью-йоркской полиции, но я ей не поверил: почти наверняка она занималась обработкой документации при Шептуне.

– Я по поводу самолета из Рима, который вы ждете: рейс триста сорок девять компании «Турецкие авиалинии», прибывает в международный аэропорт Милас сегодня, в пятнадцать часов двадцать восемь минут.

Я не ждал никого из Рима, но догадывался, что случилось: Шептун решил, что правительственный реактивный самолет вызовет слишком много вопросов, и заказал Брэдли билет на коммерческий рейс.

Взглянул на часы: если я хотел попасть в Милас вовремя, надо было выходить через десять минут. Я закончил проверку электронной почты, но не стал удалять какие-либо файлы из компьютера: по-настоящему секретный материал был защищен стадвадцативосьмибитовым шифром, который невозможно взломать. Его наличие придавало достоверность всем остальным ухищрениям. Сам компьютер был снабжен паролем, имелся и какой-то нехитрый код, но Шептун сказал, что при желании его можно быстро разгадать.

Поместив ноутбук в сейф рядом с остальными материалами, я включил купленный в Болгарии мобильник, склеил разрезанную прокладку чемодана и, положив его на прежнее место в шкафу, быстро вышел из номера.

Коридорный, а также молодой человек, сидевший за конторкой портье, и женщина у телефонного коммутатора видели, как я выходил из лифта. Я положил ключ от номера на стол и сказал женщине достаточно громко, чтобы все слышали:

– Я поехал в аэропорт. Если кто-нибудь позвонит, скажите, что я вернусь в половине шестого.

Я знал: если Кумали захочет обыскать мою комнату, она прежде всего попытается выяснить, чту я собираюсь делать дальше. Теперь у нее и у мерзавцев, которых она привлечет к работе, будет меньше хлопот.

По пути к машине я прикинул в уме, что ко времени моего возвращения они успеют войти через аппарель в задней части отеля, подняться на служебном лифте, подобрать отмычку к замку, выяснить все необходимое, а чтобы все выглядело как банальное гостиничное ограбление, устроить напоследок беспорядок в моем номере.

Как же я ошибался!

Глава 15

В аэропорт я приехал как раз вовремя: через две минуты Брэдли вышел из таможенной зоны.

Я вывел его из здания на парковку: мы прошли мимо мужчин с массивными электрическими самоварами на спине, продающих яблочный чай, мимо бесконечных толп нищих и жуликов и симпатичной славянской пары – почти наверняка воров-карманников.

На улице ветер, казалось, дул откуда-то из глубин Азии, неся с собой множество экзотических запахов, а в громкоговорителях звучал голос муэдзина, зовущего мусульман на молитву. Я видел, с каким удивлением смотрел Брэдли на хаотически движущийся транспорт, далекие холмы, покрытые соснами, минареты близлежащей мечети. Похоже, он несколько растерялся.

– Мы рядом с границами Ирака и Сирии, – сказал я. – Мало похоже на Париж, правда?

Он кивнул.

– Люди моей профессии привычны к чужеземным краям, – продолжал я, – вот только с одиночеством трудно смириться. Рад видеть вас.

– Я тоже. Надеюсь, вы подробно расскажете мне, зачем мы здесь?

– Нет, – ответил я. – Вы узнаете только самое необходимое.

Мы сели в мой «фиат», и, исполняя обычные пляски смерти в потоке турецкого транспорта, я попросил Бена вытащить аккумуляторы из наших мобильников. Пока я объяснял ему, зачем это нужно, мы выехали на автостраду.

– Спецслужбы по заданию правительства США охотятся на одного человека. Это длится уже много недель…

– Это тот парень с ядерным зарядом, о котором все говорят?

– Такого человека в действительности не существует. Это история, выдуманная для прикрытия.

На лице Брэдли отразилось неподдельное удивление: еще бы, он ведь много раз слышал, как президент рассказывает об этом по телевизору. У меня не было времени объяснять ему, в чем тут дело, поэтому я продолжил:

– Пару дней назад мы думали, что вот-вот схватим его, но просчитались. Мы не знаем ни его имени, ни гражданства, ни местонахождения. Единственная ниточка, которая у нас есть, – его сестра.

– Лейла Кумали, – сказал Бен. Глаза его загорелись, когда он понял это.

– Да. За прошедшие полдня ей должны были сообщить, что якобы я агент ЦРУ и приехал сюда вовсе не затем, чтобы расследовать убийство.

– А на самом деле это не так?

– На самом деле мои полномочия гораздо шире. Когда мы приедем в Бодрум, она, как я предполагаю, организует кражу со взломом в моем гостиничном номере. Воры заберут много всего, включая и мой ноутбук. Там имеется несколько функций защиты, но Кумали сможет получить доступ к информации без особых проблем. В почте есть два письма, которые женщина-коп сочтет важными. Из первого она узнает, что мы перехватили ее шифрованные телефонные разговоры с человеком в горах Гиндукуша…

– Где это? – спросил Брэдли.

– В Афганистане. Кумали прочтет, что мы не поняли смысла этих звонков, поскольку все было закодировано. Однако мы знаем, что она родилась в Саудовской Аравии, ее отец был публично казнен, а телефонный собеседник несет ответственность за похищение троих исчезнувших иностранцев. Она сообразит, что мы считаем ее участницей террористического заговора.

– Это так?

– Не думаю. Но в документе говорится, что ей грозит отправка в Яркий Свет.

– Что такое Яркий Свет?

– Она пороется в Интернете и найдет множество ссылок, где сказано, что это секретная тюрьма ЦРУ в Таиланде, одна из целой системы таких заведений.

– Это правда?

– Да.

– Что происходит в Ярком Свете?

– Там пытают людей.

– Неужели наша страна творит подобное с женщинами?

– С кем угодно.

Проведя в Турции всего каких-то тридцать минут, Бен успел пройти небольшой курс обучения. Мой друг погрузился в мрачные раздумья, благо я ненадолго оставил его в покое, сосредоточившись на том, чтобы обогнать турецкий военный конвой, направлявшийся в сторону сирийской границы.

– Кумали – единственный опекун шестилетнего мальчика, – продолжил я, когда тягачи для перевозки танков исчезли из зеркала заднего вида. – Понятно, что ребенка нельзя бросить: ознакомившись с этим документом, она постарается как-то пристроить его.

Я вытащил мобильник, поставил на место аккумулятор, открыл файл с фотографией и показал ее Бену. Это был один из снимков мальчика, который я сделал на кухне у Кумали.

– Он же страдает синдромом Дауна, – сказал Брэдли, подняв на меня глаза.

– Да, – кивнул я. – В документе говорится, что наши люди отвезут мальчика в сиротский приют на территории Болгарии, одной из самых бедных стран в Европе. Из-за царящей там нищеты ничего не будет сделано, чтобы обеспечить ему особый уход. К тому же он иностранец.

Брэдли не сводил с меня глаз: наверное, его уже тошнило от всего этого.

– Цель документа – вызвать у Кумали панику, – пояснил я.

– Думаю, вы достигнете поставленной цели. Зачем все это нужно?

– Мы знаем, что у нее есть способ связаться с разыскиваемым нами объектом. Проблема в том, что, если мы пустим в ход силу, Кумали сделает это так, чтобы предупредить его. Объект затаится, и мы его окончательно потеряем. Однако, если женщина решит, что читает секретную информацию, она перепугается и добровольно пойдет на контакт с братом. Не будет никаких намеренных ошибок и хитроумных предупреждений. Он единственный, кто может ей помочь, объяснить, что происходит. Даже если вдруг и захочет проигнорировать сестру – не сможет, у арабов так не принято: ведь он ее старший брат – глава семьи.

Брэдли немного подумал и вновь взглянул на фотографию. Мальчик на ней смеялся – ребенок был лишь пешкой в большой игре.

– Вы сами придумали этот план? – спросил Бен. Восхищения в его голосе я не заметил.

– В основном да.

– Вам всегда приходится делать работу подобного сорта?

– Нет, – ответил я, думая о двух маленьких девочках из Москвы. – Иногда еще хуже.

Брэдли тяжело вздохнул:

– Ладно. Итак, Кумали вступит в контакт с братом. Что дальше?

– Она расскажет ему о втором письме, обнаруженном в электронной почте.

Глава 16

Я переместился в правый ряд и взглянул в зеркало на транспорт, идущий сзади. Убедившись, что за нами нет хвоста, я продолжил знакомить Бена с подробностями спецоперации:

– Второе письмо, присланное по электронной почте, якобы от заместителя директора ЦРУ. Оно датировано позавчерашним числом и сообщает, что были достигнуты значительные успехи в поисках трех иностранцев, пропавших на Гиндукуше.

– А как обстоит все на самом деле?

– Увы, разыскиваемый человек и события, в которых он участвовал, по-прежнему остаются для нас загадкой. Он одинокий волк, не принадлежащий ни к какой организации. И, как следствие, полное отсутствие сплетен и возможности предательства. Мы ищем призрака.

Я съехал с пандуса на дорогу, ведущую в Бодрум, и продолжил свой рассказ:

– И все же главные вехи его жизненного пути нам известны. Мы знаем, что он дважды бывал в Афганистане. Первый раз еще в юности, как моджахед, участник войны с Советами. Во второй раз он отправился туда пять месяцев назад, чтобы похитить людей – ими оказались эти трое иностранцев.

– А зачем они ему понадобились?

– Этого я вам сказать не могу.

Бен обиделся, но тут уж ничего не поделаешь: каждому участнику спецоперации надо знать лишь самое необходимое – этим золотым правилом руководствуются в мире, к тайнам которого он приобщался.

– Один аспект этого события имеет важное значение для нашего плана. Дэйв Маккинли справедливо заметил, что нельзя без постороннего содействия похитить трех человек. Ни в Афганистане, ни в других странах, тем более из охраняемых объектов. Нашему «призраку» явно кто-то помог. Это дает нам зацепку. Маккинли совершил два путешествия по Афганистану. Никто в западном мире не знает об этой стране больше, чем он. И Шептун уверен: тут явно поучаствовали бывшие моджахеды, дружки этого террориста, возможно, кто-то из местных полевых командиров, с кем у него с давних пор сохранились связи. Это объясняет, почему, несмотря на то что к этой операции привлекли тысячу агентов, у нас до сих пор нет никакой информации. Так вот, насчет второго письма. Там говорится, что якобы в течение двух дней один из этих его афганских помощников, в обмен на большое денежное вознаграждение и документы на новое имя, раскроет личность нашего «призрака» и всех, кто с ним сотрудничал.

Мы выехали на берег лазурного моря, на котором играли розовые отблески заходящего солнца. Едва ли Бену доводилось прежде видеть такую красоту, но, боюсь, сейчас он вряд ли ее заметил.

– Если бы сведения о денежном вознаграждении были правдой, что случилось бы с людьми, которых предали?

– Их бы допросили, а затем передали властям Афганистана.

– А те бы их казнили?

– Да. В письме не называется имя предателя, но из него понятно, что мне оно известно.

– Итак, если ваш объект, этот «призрак», хочет спасти себя и своих друзей, ему надо узнать у вас имя отступника и срочно сообщить его афганскому полевому командиру. Правильно?

– Совершенно верно, – ответил я. – Объекту наших поисков, образно говоря, придется прийти к водопою – отправиться в Бодрум и заставить меня говорить. На все про все у него не больше суток.

– Тут-то вы и схватите его.

– Нет, мы не станем его арестовывать.

– Нет?! Но как же?! Я думал…

– Арест не поможет. «Призрак» располагает необходимой нам информацией. Допустим, он уже отправил пакет в Америку или собирается это сделать. Тогда у нас нет шанса обнаружить злоумышленника. Мы должны заставить его раскрыть нам все данные об отправке груза.

– Подвергнув пытке?

– Нет, здесь та же проблема, что и с его сестрой. К тому времени, когда мы обнаружим, что он обманул нас, наболтав уйму всякой чуши, будет слишком поздно. Пакет уже будет на месте. Нет, преступник должен сообщить нам все сведения добровольно.

Брэдли рассмеялся:

– И как, интересно, вы собираетесь вынудить его сделать это?

– Не я. Это будет вашей задачей.

Глава 17

– Нет! – воскликнул Бен, буквально испепелив меня взглядом.

Никогда не видел, чтобы он впадал в такую ярость. Я только что объяснил Брэдли, каким образом собираюсь заставить Сарацина раскрыть подробности доставки смертоносного вируса. Бен даже не пытался скрыть своего отвращения. Он явно осуждал мой план и не хотел участвовать в его осуществлении.

– Нет! Я не стану этого делать. Да и никто бы не согласился. Это кем же надо быть, что за ум иметь, чтобы вообще выдумать такое?!

– Ну что ж, предложите идею получше, – ответил я, стараясь сохранить спокойствие. – Поверьте, лично мне все это нравится ничуть не больше, чем вам.

– Да что вы говорите? Не забывайте, что вы сознательно избрали такую жизнь.

– Если помните, я хотел от нее отделаться, но эта жизнь снова выбрала меня.

Я не на шутку разозлился: не хватало еще, чтобы мне сейчас читали мораль. Нажав на тормоз, я припарковался рядом с кафе, откуда открывалась панорама Бодрума и моря.

– Меня не интересуют эти чертовы пейзажи, – буркнул Брэдли.

– Я поставил машину с таким расчетом, чтобы вы могли побыть в одиночестве.

– Почему вы решили, что я в этом нуждаюсь?

– Вам необходимо побеседовать с Марси.

Я припарковался подальше от толпы, сидящей на террасе, и стал вылезать из машины, чтобы не мешать Бену.

– О чем, интересно, я должен с ней говорить?

– Помнится, однажды вы сказали мне, что у родителей вашей супруги есть домик на взморье.

– Какое это имеет отношение к нашим делам?

– Так есть у них домик или нет? – настаивал я.

– Ну есть. На Внешних отмелях[26]. Зачем вам это?

– Скажите Марси, чтобы она немедленно, прямо сейчас, отправлялась туда.

– Вообще-то, жена, полагаю, захочет узнать причину.

Я проигнорировал это замечание.

– И пусть захватит с собой как можно больше провизии: риса, муки и воды в бутылках. А также предметы первой необходимости и обязательно баллоны с газом. Вы поняли меня? Это очень важно.

Бен смотрел на меня во все глаза. Гнев его прошел.

– Вы пугаете меня, Скотт.

– Броуди! Сколько раз вам повторять: меня зовут Броуди!

– Извините.

– Вам нечего бояться, пока вы следуете своим высоким моральным принципам. Стрелять Марси умеет?

– Конечно. Я научил ее.

– Пусть запасется длинноствольным оружием: винтовками, дробовиками. Очень пригодились бы автоматы. Ей потребуется очень много оружия.

Брэдли попытался было что-то сказать, но я резко осадил его:

– Заткнитесь! Молчите и слушайте! Если кто-то приблизится к дому на расстояние в две сотни ярдов, пусть Марси прикажет ему отступить. В случае неподчинения надо вести огонь на поражение. Без предупредительного выстрела. Запомните: двести ярдов – это чрезвычайно важно, на таком расстоянии она избежит опасности вдохнуть частицы вещества, распыляемого из аэрозольного баллончика, и не будет инфицирована.

Я видел, как искра страха загорелась в глазах Брэдли.

– Чем инфицирована?!

– Крайне вредоносным вирусом, устойчивым к любой известной науке вакцине. Так называемый нестабильный вирус оспы, вызывающий кровотечение. Считается, что смертность при заражении им составляет сто процентов. Именно его наш «призрак» засылает в Соединенные Штаты.

Таким образом, Бен Брэдли, сотрудник убойного отдела полиции Манхэттена, герой Одиннадцатого сентября, только во второй раз в жизни оказавшийся за границей, человек со стороны, мобилизованный для участия в тайной войне всего лишь каких-то двенадцать часов назад и сидевший теперь с отрешенным видом на морском побережье в Турции, самый храбрый парень из всех, кого я встречал в жизни, оказался одиннадцатым, кто был посвящен в этот секрет.

Глава 18

Весь путь до Бодрума мы проделали в молчании.

Бен так и не позвонил Марси. Он предпочел, как говорится, выбрать из двух зол меньшее, и, поскольку сам не придумал никакой альтернативы моему плану, согласился в нем участвовать.

– Повторите еще раз порядок действий, – попросил Брэдли, усилием воли преодолев шок, вызванный ужасом перед грядущей катастрофой.

Подробно объяснив свой план во второй раз, я ответил на множество вопросов, вплоть до того, насколько туго надо завязывать петлю и какой длины должна быть веревка. После этого завел мотор и отправился в путь.

Я очень внимательно следил за дорогой, замедлив ход, только когда мы въехали на окраину Бодрума. Приближаясь к дому, который искал, я свернул к краю тротуара, где и оставил машину, не доехав до места полсотни ярдов. Показав Бену нужный дом, я велел назвать десять его отличительных особенностей, а потом закрыть глаза и повторить их. Это был испытанный способ фиксировать в памяти детали. Ученые установили, что даже при сильном стрессе испытуемый запоминает шесть примет из десяти. Удостоверившись в том, что даже в бешеном вихре выполняемой миссии Брэдли ничего не перепутает, я поехал к отелю.

Бен задержался у конторки портье, а я, не дожидаясь его, направился в свой номер. Мне не терпелось посмотреть, какой урон причинили мне нанятые Кумали мерзавцы. Заходя в лифт, я видел, как управляющий с улыбкой берет паспорт Бена.

– Мистер Бенджамин Майкл Брэдли, – сказал он. – Мне нужны три кредитные карточки от вас, чтобы я оказался на безопасной стороне.

Бен выглядел озадаченным.

– Извините, не понял. Не могли бы вы повторить еще раз? – попросил он.

Глава 19

Оказавшись в своем номере, я понял, что никто ничего не трогал: все вещи лежали на прежних местах.

Закрыв дверь, я подошел к шкафу, набрал код и открыл сейф. Ноутбук и пластиковая папка находились именно там, где я их оставил.

Я оглядел комнату. Где, черт возьми, я совершил ошибку? Как Кумали сумела разгадать мой замысел? Может быть, ее намеренно или по недосмотру предупредил тот человек из Турецкой разведывательной службы? Хотя это вряд ли: он слишком многим рисковал, ставя все под удар ради одного телефонного звонка младшему офицеру. Но почему же тогда она не заглотила наживку? Мои мысли лихорадочно метались. Перебирая в уме различные варианты, я задумчиво бродил по комнате. Когда я уходил, то специально повесил на дверь табличку «Не беспокоить!», чтобы нанятые Кумали мерзавцы беспрепятственно сделали свое черное дело.

Пройдя мимо неубранной постели, я вошел в ванную. Все было на месте. Я машинально наклонился, чтобы взять полотенце, оставленное на табуретке, и увидел тюбик зубной пасты, который утром положил на полку. С детства у меня была странная привычка: я всегда клал зубную щетку поверх тюбика с пастой. Сейчас она лежала рядом с ним. Кто-то ее передвинул, чтобы открыть шкафчик, висящий на стене в ванной.

Я вернулся в спальню и вытащил чемодан с верхней полки шкафа. С облегчением увидел, что, если взломщик и заглядывал внутрь, он не обнаружил болгарский мобильник, который, как и прежде, оставался спрятан в подкладке. Я освободил его от бечевки и открыл фотографии, снятые с двухсекундным интервалом.

Я быстро убедился, что мерзавцы, нанятые Кумали, все-таки были здесь, но вели себя гораздо более прилично, чем я ожидал.

Оказалось, что двое незнакомцев вошли в номер через тридцать две минуты после моего ухода. Одна из фотографий четко запечатлела их лица: пара модно одетых мужчин с холодными глазами, слегка за тридцать, в дорогих кожаных пиджаках и с рюкзаками. Их быстрые четкие движения и минимум сказанных слов ясно свидетельствовали о том, что это профессионалы. Включив микрофон мобильника, я попытался разобрать едва слышимую запись их приглушенных голосов. Понять, что они говорили, я не сумел, но язык распознал – албанский. Теперь понятно, откуда тянется ниточка: та легкость, с какой эти типы проникли в мой номер, объяснялась их национальностью. На заднем плане на одном из фото я увидел коридорного, их соотечественника и такого же негодяя: ему как раз в этот момент передавали деньги. Думаю, получив наличные, он вернулся в свой альков в холле, чтобы предупредить сообщников в случае моего внезапного возвращения.

К счастью, заряда двух аккумуляторов хватило: фотографий было множество. Изучив снимки и имея ясное представление о том, как работают профессионалы, я воссоздал последовательность их действий.

Главный из них – человек, отдававший распоряжения, был виден сразу. Он сбросил кожаный пиджак и приступил к работе, оставшись в плотно обтягивающей торс черной футболке, очевидно выбранной для того, чтобы подчеркнуть его рельефную мускулатуру. Парень – про себя я называл его Культуристом – был явно напичкан стероидами.

Он вытащил из рюкзака цифровую камеру и, прежде чем начать рыться в вещах, в беспорядке разбросанных на маленьком письменном столе, сфотографировал его, чтобы потом можно было в точности восстановить первоначальное их расположение. Думаю, взломщики повторили ту же процедуру, быстро обыскивая все остальное. Неудивительно, что, если не считать слегка сдвинутой зубной щетки, я не заметил следов их присутствия в моем номере.

Албанцы уделили пристальное внимание сейфу, и, хотя снимки были не очень четкими, они, очевидно, легко открыли его. По-видимому, Культурист повернул дешевую круглую кодонаборную панель против часовой стрелки и вытащил ее, получив доступ к схеме и подводке электропитания. Это позволило ему извлечь аккумуляторы, обнулить код и подключить собственную клавиатуру. Десять последовательно сделанных снимков показали, что ему удалось открыть дверь сейфа за двадцать секунд.

Парни вытащили пластиковую папку и сфотографировали снимок дома, где прошло детство Кумали, а потом Культурист извлек собственный ноутбук, вставил туда диск из папки и скопировал его содержимое. Покончив с этим, албанцы переключили внимание на мой компьютер. Мне не нужно было просматривать снимки самодельной камеры наблюдения, чтобы понять, в чем заключались их дальнейшие действия.

С помощью крошечной отвертки бандиты извлекли жесткий диск и вставили его в свой ноутбук, сумев преодолеть большинство защитных барьеров моего компьютера. Остальные средства безопасности албанцы, по-видимому, взломали при помощи генерирующего коды программного обеспечения, получив таким образом доступ к моей электронной почте и всем документам за считаные минуты.

После этого им не составило никакого труда скопировать содержимое жесткого диска моего компьютера, вставить его на место и вернуть все обратно в сейф. Просматривая остальные сделанные скрытой камерой снимки, я видел, как мужчины обыскали всю комнату, зашли в ванную и через двадцать шесть минут после своего прихода покинули мой гостиничный номер с богатым уловом.

Сидя на кровати, я смотрел на фото, как они выходят за дверь. От облегчения у меня даже тряслись руки: все прошло успешно, первая стадия закончена. Кумали поверила телефонному звонку нашего агента в Турецкой разведывательной службе и действовала именно так, как мы и надеялись.

Не было никаких сомнений, что женщина-коп сумеет прочитать украденную информацию, а это значило, что, как будут разворачиваться события дальше, зависит только от нее. Поверит ли она тому, что найдет в электронной почте? Не сделал ли я из-за усталости или от волнения какую-нибудь мелкую, но роковую ошибку? Охватит ли Кумали паника? Насколько сильно она ужаснется, узнав о том, что ее хотят отправить в Яркий Свет, а ребенка – в сиротский приют на территории Болгарии? Кинется ли она составлять шифрованное сообщение, чтобы связаться с братом?

Возможно, если бы моя голова не была занята этими мыслями, я уделил бы больше внимания фотографии, которую держал в руке. Я знал, что в этом регионе действуют семь крупных наркокартелей и что глава одного из них, владелец фермы, культивирующей лаванду, родом из греческих Салоник и питает живой интерес к деятельности агентов американской разведки. Окажись я в тот момент более внимателен, я бы, возможно, сообразил, кого Кумали, скорее всего, привлечет для этой грязной работы, и даже разузнал бы кое-что об одном из мужчин, снятых скрытой камерой. Но я не стал этого делать.

Раздался стук в дверь. Выглянув в глазок, я увидел Брэдли.

– Взломщики приходили? – спросил он.

– Да, – ответил я.

Он тяжело опустился в кресло и поинтересовался:

– Как вам нравится управляющий отелем?

– Профессор? А что с ним?

Бен удивленно посмотрел на меня:

– Профессор? Каких наук?

– Английского языка, конечно.

Я обрадовался, заметив на лице Брэдли тень улыбки. Это означало, что он потихоньку преодолевает свое отвращение к той роли, что ему поручили. Очень важно, чтобы Бен держался спокойно и старался вовсю: ведь в случае, если все пойдет, как я задумал, от этого будет зависеть моя жизнь.

Глава 20

– Ну и что мы будем делать дальше? – спросил Брэдли.

Покинув мою комнату, он вернулся в свой номер, распаковал вещи и принял душ. Бен выглядел уже не таким осунувшимся: он явно расслабился, сидя теперь со мной в гостиничном ресторане. Было девять часов вечера, и мы, погруженные в раздумья, без особого аппетита ковырялись в тарелках с мезе. Кроме нас, тут никого не было: сезон стремительно близился к завершению, и несколько других постояльцев отеля проводили вечер в прибрежных барах и ресторанах.

– Начался очередной этап: Кумали прочтет фальшивые письма из электронной почты. Потом, как я надеюсь, вступит в контакт с братом.

– Как мы узнаем об этом?

– При помощи «Эшелона».

– Что такое «Эшелон»?

– Глобальная система радиоэлектронной разведки. Она прослушивает сотовые телефоны и стационарные линии связи, отслеживает сообщения по электронной почте, то есть охватывает все виды коммуникаций в данной части Турции. В частности, эта система держит под наблюдением одну телефонную будку в четырех милях отсюда.

– Если Кумали выйдет с ним на связь, когда, по вашим расчетам, это произойдет?

Этот же вопрос не давал покоя и мне.

– Сейчас она уже наверняка изучила украденную информацию, – ответил я. – Албанцы получили эти сведения таким способом, что ей не придется понапрасну тратить время: пароли уже взломаны. Если допустить, что Кумали поверит всему написанному там, она сильно перепугается. Станет перечитывать эти сообщения, попытается отыскать на жестком диске еще что-нибудь важное. В конце концов страшный шок пройдет. Тогда она сядет за свой компьютер в старом рыбацком домике и отправит сообщение на форум или сайт знакомств в Интернете. Почти незамедлительно Сарацин прочитает на том же сайте текст, где будет сказано: некто, разделяющий его интересы, только что отправил сообщение. Он поймет, чту это значит: надо срочно связаться с сестрой, возможно, в какое-то заранее назначенное время. Но предварительно Кумали необходимо записать фрагменты новостных программ на английском языке и зашифровать свое сообщение. Волнение помешает ей работать быстро. Потом она поедет к телефонной будке и станет ждать звонка брата. Я полагаю, что к тому времени, когда она все это сделает, то есть не позднее полуночи, «Эшелон» что-то услышит. Думаю, это предельный срок. Если ничего не случится, значит женщина почувствовала неладное и мы проиграли.

– А если «Эшелон» перехватит телефонный разговор, Маккинли вам позвонит и скажет, что этот человек выехал в Турцию? – спросил Брэдли.

– Да. Сообщение Маккинли будет коротким, что-нибудь вроде: «Дружище, ты жив?»

– Полночь, – тихо сказал Бен, взглянув на часы над камином. – Остается три часа. – Он усмехнулся. – Ночь предстоит длинная.

– Да уж, – произнес я холодно. За прошедшие годы у меня было много таких долгих ночей, и я узнал, что такое терпение. – Что вы предпочитаете: сыграть в карты или выслушать историю?

– Не знаю, – ответил он. – А история интересная?

– Судить вам. Я расскажу о женщине по имени Ингрид Коль.

Глава 21

– Не все смертные приговоры подписывают судьи или губернаторы, – объяснил я. – Этот был оформлен как брачный контракт.

Мы с Беном переместились из ресторанчика в удобную комнату для отдыха: камин, ленивый кот и хороший обзор входной двери по другую сторону холла – на случай, если, руководствуясь какими-то своими планами, вдруг появятся Кумали или албанцы.

– Мужчина и женщина, о которых идет речь, после шести недель знакомства решили пожениться, – продолжал я. – Ее звали Камерон, его – Додж, на карту было поставлено состояние в один миллиард двести миллионов долларов.

– Неудивительно, что был составлен брачный контракт, – заметил Бен, поднимая стакан с пивом.

Я подумал, что в такую ночь хорошо бы напиться, но быстро отказался от этой идеи.

– Камерон работала простой продавщицей в крупном магазине известной фирмы и не имела возможности обратиться к хорошему адвокату, дабы в должной мере отстаивать свои интересы при заключении этой сделки. Нет нужды говорить, что условия оказались жесткими. В случае развода с Доджем, в особенности в первые пять лет, она не получала почти ничего. А вот если бы Камерон стала вдовой, тогда другое дело. Поэтому, сами понимаете, когда она разлюбила мужа…

– …И захотела урвать куш, – добавил Бен.

– Короче говоря, Додж подписал вовсе не брачный контракт…

– …А смертный приговор самому себе, – заключил детектив убойного отдела, подняв брови. Эта история явно произвела на него впечатление.

– Через пару месяцев Камерон решила, что не хочет больше жить с Доджем, – сказал я.

– У нее появился кто-то другой?

Я кивнул:

– Такое случается сплошь и рядом. В данном случае это была женщина.

– Да уж, хорошенький подарок мужу!

– Вы должны понять, Бен: есть несколько деталей, которых я не знаю. Мне приходится гадать, делать какие-то допущения, полагаться на опыт, но я уверен, что в целом прав.

Он кивнул:

– Конечно. Зная ваш редкий профессионализм, я даже не собираюсь это оспаривать.

– Моя интуиция подсказывает, что две эти женщины росли вместе. Скорее всего, они состояли в любовной связи еще до того, как в кадре появился Додж, – продолжал я. – Назовем подругу Камерон… ну, скажем, Мэрилин. Ее настоящего имени я не знаю.

Я бросил взгляд на часы: прошло только двадцать минут. Никогда раньше об этом не задумывался, но, похоже, когда ждешь конца света, время тянется особенно медленно.

– Девушки покинули свой Окраинвиль, или где там они жили, и перебрались в Нью-Йорк, преисполненные надежд, как я полагаю. Камерон поступила на работу в магазин «Прада», а Мэрилин мечтала стать актрисой. Но для начала она устроилась в офис.

– И тут-то Камерон познакомилась с миллиардером, – сказал Бен.

– Да, роман был бурным, и Камерон, конечно, понимала: это ее единственный шанс обрести богатство, второго такого уж точно не подвернется. Возможно, они с Мэрилин сели и обсудили ситуацию; не исключено, что все было устроено самым цивилизованным образом. Однако мой опыт говорит, что жизнь – грязная штука, и Камерон, как я догадываюсь, элементарно бросила свою давнюю подружку. Так или иначе, Додж и Камерон поженились. Я уверен в одном: Додж не был знаком с Мэрилин, даже никогда не видел ее. Это очень важно, учитывая то, что случилось позже.

– Понимаю, – кивнул Бен. – Додж и Камерон поженились, но этот брак оказался неудачным.

– Семейное счастье продлилось недолго. И хотя Мэрилин чувствовала себя обманутой, Камерон возобновила отношения. Она хотела избавиться от Доджа, но у нее была одна проблема…

– Брачный контракт.

– Именно. Однако женщины пораскинули мозгами и решили, что выход есть: убить Доджа. В этом случае деньги достанутся им и они будут жить вместе.

– И тогда они составили хитроумный план? – спросил Бен.

– Нет, тогда они еще не знали, как именно это проделают. Но однажды утром, одиннадцатого сентября, исламские террористы помогли им. Офис, где работала Мэрилин, был расположен в одной из башен-близнецов, но в тот день она опаздывала на работу. Женщина видела, как самолеты врезались в башни, и поняла, что для всего остального мира она мертва. Для потенциального убийцы лучше алиби и не сыщешь.

Я поднял глаза и увидел, что трое других постояльцев отеля вошли внутрь и направились к лифту. В моем шпионском подсознании шла привычная работа: я знал, что, поскольку все жильцы вернулись в отель ночевать, через десять минут молодой дежурный клерк запрет входную дверь, проверит, закрыты ли выход на аппарель и шахта служебного лифта, включит ночной свет. Я взглянул на каминные часы: такое ощущение, словно стрелки замерли. Где сейчас Кумали? Чем занят этот чертов «Эшелон»?

– Но Мэрилин должна была для всех оставаться мертвой, – сказал Бен, возвращая меня в Нью-Йорк одиннадцатого сентября.

– Верно. Она прошла через дым и развалины и разыскала прекрасное место, где могла начать новую жизнь, порвав все прежние связи, – гостиницу «Истсайд инн». Мэрилин была неплохой актрисой и сполна использовала свои таланты, чтобы стать невидимкой: никто не смог узнать и описать ее. Каждый день она играла новую роль.

Бен кивнул:

– Да, мне так и не удалось составить ее фоторобот. Должно быть, эта дамочка сразу распланировала свою дальнейшую жизнь. Итак, она посетила библиотеку, где нашла вашу книгу…

– Верно. В конце книги имеется приложение, где приведена информация о раскрываемости убийств во многих странах мира. Потратив на чтение всего несколько минут, Мэрилин имела возможность убедиться, что существуют места гораздо более благоприятные для совершения убийства, чем Соединенные Штаты. Турция – почти идеал в этом смысле: слабая судебная экспертиза, следователи чересчур загружены работой. Наверное, Камерон достаточно легко убедила Доджа отправиться в путешествие по Эгейскому морю, но вот для Мэрилин эта поездка была связана с серьезными проблемами.

– Мертвым не выдают загранпаспортов, – заметил Брэдли.

Я кивнул. Освещение в отеле потускнело, кот растянулся на диванчике во всю длину, мы с Брэдли дружно взглянули на каминные часы. До определенного мною срока оставалось сто двадцать пять минут.

Мне надо было немного отвлечься, и я пошел налить себе кофе. Мои руки дрожали.

Глава 22

В Вашингтоне тоже посматривали на часы. На восточном побережье США был полдень. Шептун сделал собственный расчет времени, когда «Эшелон» услышит шифрованное сообщение Кумали. Выходило даже раньше, чем у меня.

По его прикидкам, это должно было случиться не позднее одиннадцати часов вечера по бодрумскому времени. Уж не знаю, был ли Шептун бульшим пессимистом или реалистом, чем я.

Когда до истечения определенного им срока оставался час, начальник разведки покончил с телефонными звонками, закрыл дверь своего офиса и строго-настрого запретил беспокоить его. Он рассуждал так: на случай, если он понадобится президенту, на столе имеется телефонный аппарат, подключенный к прямой защищенной линии, а хорошие новости Агентство национальной безопасности пришлет ему по специальному каналу в Интернете.

Однако в душе Шептун не верил, что наша операция увенчается успехом. Весь его обширный опыт свидетельствовал об обратном. Он видел на своем веку столько безумных фанатиков, что ему трудно было ожидать, что мы сумеем благополучно нейтрализовать террориста-одиночку. Во время своего первого путешествия по Афганистану – он тогда ездил в эту страну в качестве аналитика – Шептун был серьезно ранен беременной женщиной, на которой был пояс, начиненный взрывчаткой, а через много лет, уже будучи резидентом, он видел, как детишки с гранатами подбегали к американским солдатам, выпрашивая у тех сладости.

Шептун был уверен: очень скоро президент распорядится закрыть границы, начнется паника, очереди за вакциной растянутся на многие мили, на улицы будут выведены войска и начнется кошмарная охота на переносчиков заразы, сознательно обрекших себя на смерть. Как только президент закончит свое обращение к народу, ему передадут документ, который Шептун уже начал составлять, – рапорт об отставке.

Директор разведывательного управления писал со свойственной ему беспощадной честностью и с горечью столь тяжелой, что она могла сломать кого угодно. Шептун печалился о своей стране, ее гражданах, которых он не сумел защитить, о собственных детях, которых едва знал, о карьере, начавшейся тридцать лет назад с больших надежд и заканчивающейся теперь таким феерическим провалом.

Часы тикали на его рабочем столе, канал в Интернете был открыт, светился экран телевизора, но никаких сообщений не поступало. Время вышло, «Эшелон» молчал: и на этот раз оправдались его худшие ожидания.

Шептун открыл ящик стола, достал прибор для измерения давления, обернул вокруг руки манжету – и тут замигала лампочка на телефоне прямой связи с президентом. Маккинли поднял трубку.

– Ничего? – спросил Гросвенор, даже не пытаясь скрыть беспокойство.

– Ничего, – ответил Шептун. – Очевидно, Кумали не заглотила наживку. Полагаю, был допущен какой-то незначительный, но ставший роковым промах. Пилигрим оценил предельный срок несколько иначе: он будет ждать еще пятьдесят семь минут, но вряд ли за это время что-нибудь изменится. Что вы собираетесь делать? Читать обращение к американскому народу?

Гросвенор долго молчал, пытаясь обуздать роящиеся в голове тревожные мысли.

– Нет, – сказал он наконец. – Я дал Пилигриму тридцать шесть часов. Мы доиграем пьесу до конца. Он заслужил это.

Президент повесил трубку. Его угнетала мысль, что он не сумел защитить своих соотечественников. Общественное мнение и история будут к нему беспощадны.

Час назад он, как и Шептун, полностью выполнил свою повестку дня: сделал последний звонок по телефону и теперь сидел один в зловещей тишине. Президент опустил голову на руки, горько сожалея, что Энн умерла, а детей у них не было. Как бы он хотел сейчас оказаться в лоне семьи, где мог бы обрести покой и смысл существования!

Но ничего этого не было, только страх гулял сквозняком по пустым коридорам его души.

Глава 23

Мы с Брэдли в этот момент находились в другом коридоре: брели в молчании по тускло освещенному отелю к моему номеру.

До истечения предельного срока оставалось меньше тридцати минут. Я отчаянно боролся с охватившим меня беспокойством и, чтобы немного отвлечься, предложил Бену ознакомиться с документами турецкой полиции, касающимися смерти Доджа. Понимая их важность для предъявления обвинения в ближайшем будущем, Брэдли согласился. Пожелав спокойной ночи ленивому коту, мы пересекли пустой холл и уже входили в лифт, когда у меня возникло сильное подозрение, что за нами следят.

Вокруг никого не было, даже дежурный клерк отсутствовал, но на стене у них имелась камера наблюдения с наведенным на конторку портье объективом. Я подумал, что, возможно, кто-то следит за нами из близлежащего офиса.

Я пропустил Бена в лифт, тихо сказав, что пойду пешком по лестнице. Если противники, те же албанцы, нападут на нас, им будет труднее иметь дело с объектом, внезапно разделившимся на две части. Брэдли вопросительно взглянул на меня, и я пояснил:

– Нужна физическая нагрузка.

Прекрасно понимая, что я говорю ерунду, он все же молча зашел в лифт. Я же резко свернул влево и, перепрыгивая через ступеньки, без всяких происшествий одолел лестничный пролет, поравнявшись с лифтом как раз в тот момент, когда открывались его стальные двери. Брэдли удивленно поднял брови, увидев в моей руке беретту девятимиллиметрового калибра со взведенным курком.

– Это, я так понимаю, вместо гантелей? – поинтересовался он с серьезным видом.

Я опустил пистолет, и мы вместе дошли до моего номера. Меня все еще не отпускало чувство, что за нами следят, но камер наблюдения в коридоре не было. Быстро оглянувшись, я бросил взгляд во тьму, но ничего там не увидел.

Открыв дверь, я подумал: а что, если коридорный остался в здании по приказу тех, кто его нанял, чтобы приглядывать за мной? Заперев дверь на засов, я положил пистолет на кофейный столик рядом с собой.

– Вы не дорассказали ту историю, – напомнил мне Брэдли. – Остановились на том, что Камерон и Мэрилин решили убить Доджа в Турции, но возникла проблема…

– Да. Мэрилин понадобился загранпаспорт, и они начали охоту на одинокую женщину двадцати с лишним лет, которую точно никто не будет искать, желательно недавно приехавшую в Нью-Йорк.

– И они нашли ее?

– Конечно.

– Где?

– В баре для лесбиянок, через газету бесплатных объявлений, в Интернете, на Вашингтон-сквер воскресным днем – не знаю, это не имеет значения. Так или иначе, Мэрилин назначила ей свидание. Ближе к ночи она пригласила девушку в «Истсайд инн», соблазнив наркотиками и сексом, а вместо этого убила ее.

Мы обменялись взглядами.

– Мэрилин лишила эту несчастную жизни, чтобы влезть в ее личину, – сказал я.

Брэдли ничего не ответил, обдумывая услышанное. Как всякий хороший коп, он пытался заполнить пробелы в этой версии.

– Помните ту женщину на вашем семинаре? – продолжал я. – В бирюзовой блузке, очень умная, она еще сидела в первом ряду?

– Конечно помню, хотя, откровенно говоря, особого интеллекта я в ней не заметил. Вы сказали, что женщины считают вас сексуально привлекательным, и она согласилась.

Я рассмеялся:

– Она догадалась, что это убийство, возможно, как-то связано с желанием присвоить себе чужую личность, но я слушал ее не слишком внимательно из-за тех парней, что вошли и уселись в заднем ряду. А надо было сосредоточиться на том, что она говорила.

– Вы упоминали, что убитую женщину звали Ингрид Коль? Это ее мы нашли в ванне с кислотой?

– Да, – ответил я. – Для всего мира Мэрилин умерла. И для того чтобы превратиться в другого человека, ей пришлось уничтожить лицо Ингрид, стереть папиллярные узоры с ее пальцев, выдернуть несчастной зубы. Убийца не могла позволить, чтобы тело ее жертвы опознали: ведь Мэрилин собиралась сама стать ею. Когда настоящая Ингрид была мертва, убийца взяла себе ее бумажник, сумочку и ключи от квартиры. Она тщательно уничтожила улики в номере восемьдесят девять, обрызгала все промышленным антисептиком, сожгла все, что могло ее выдать, и покинула гостиницу.

– Вы думаете, она переехала в квартиру Ингрид?

– Не знаю. Она выбрала в жертвы одинокую девушку, так что вполне возможно. В любом случае Мэрилин незамедлительно присвоила все имущество Ингрид. Уже через несколько часов она могла узнать номер социального обеспечения и прочие сведения, необходимые для получения свидетельства о рождении.

– А имея этот документ, можно оформить загранпаспорт, – сказал Брэдли.

– Правильно.

Я стал собирать папки, где хранились документы, относящиеся к смерти Доджа. Стараясь не думать о провале, взглянул на электронные часы на прикроватной тумбочке – оставалось пятнадцать минут. Время еще не вышло: всего один телефонный звонок и короткое сообщение, больше нам ничего не было нужно.

– Итак, теперь она Ингрид Коль и в качестве доказательства имеет законно полученный загранпаспорт с собственной фотографией, – сказал Брэдли. – Что же дальше?

– Наша злоумышленница отправилась в Европу, – объяснил я, – под видом юной туристки – знаете, таких девиц, путешествующих по всему миру с рюкзаками, сейчас повсюду полным-полно – и прибыла в Турцию на четыре месяца раньше Камерон и Доджа.

– А в чем заключался их план? Как именно они с Камерон собирались убить Доджа?

– Вряд ли женщины обговорили это заранее. Наверное, собирались решить все на месте и действовать по обстоятельствам. Случайное падение с лодки во время ночной прогулки или инъекция сильнодействующего наркотика, а когда он отключится – утопить в ванне. Но Ингрид повезло: она встретила жулика, называвшего себя Джанфранко, который знал о доме, где поселился Додж, больше, чем кто-нибудь другой. Думаю, этот авантюрист, когда там не было жильцов, через потайной туннель водил в запертый особняк молодых женщин и занимался с ними сексом.

– В дом вел тайный ход? – уточнил Бен. – Именно это и было нужно Ингрид.

– Да, – согласился я, передавая ему стопку папок.

Оставалось десять минут.

– Додж и Камерон приплыли в Бодрум на собственной яхте и встретили Ингрид в одном из клубов – так, случайное знакомство, не более того. Додж никогда раньше не видел возлюбленную Камерон, поэтому не имел причин подозревать, что она не та, за кого себя выдает. Женщины дождались момента, когда Додж остался один в имении: это случилось в ночь национального праздника, по всему побережью запускали грандиозные фейерверки. Ингрид через эллинг и туннель проникла в дом. Додж сидел в библиотеке, одурманенный наркотиками, когда туда ворвалась женщина, которую он встречал раньше. Естественно, Ингрид утверждала, что ее впустила охрана. У меня такая версия: она, запыхавшись, сообщила, что вертолет с Камерон на борту только что упал в залив.

– Вот же сволочь! – воскликнул Бен, потрясенный ее безжалостной изобретательностью.

– Естественно, Додж ей поверил. Да и не в том он был состоянии, чтобы рационально мыслить, находясь под воздействием наркотиков, испытывая ненависть и отвращение к самому себе.

– Откуда вы знаете?

– У него обнаружили порезы на ладонях. Копы думали – из-за того, что он цеплялся за кусты на утесе, но для этого раны были слишком многочисленными. Додж проделывал это с собой в библиотеке: занимался членовредительством. Обычная вещь для наркомана.

Бен некоторое время помолчал, а затем сочувственно произнес:

– Бедный парень. Имея такие огромные деньги, он сидел в одиночестве с ножом…

– Додж схватил бинокль и вместе с Ингрид пересек лужайку, – продолжал я. – Отчаянно желая увидеть, что случилось с Камерон, он залез на ограждение. Возможно, Ингрид предложила поддержать его за талию. Все вышло для нашей преступницы очень удачно: она лишь слегка подтолкнула Доджа, и тот полетел в бездну. И вот уже миллиард долларов стучится в дверь.

Я пожал плечами. Рассказ подошел к концу. Бен взглянул на меня.

– Вам когда-нибудь встречалось преступление, выполненное с таким совершенством? – спросил он. – Если бы даже турецкие копы вдруг решили, что это убийство, они в любом случае ничего не знали о том, что между Ингрид и Камерон существует некая связь.

– Абсолютно ничего, – подтвердил я. – Разве можно было ее заподозрить хоть в чем-то? Никаких отношений в прошлом, они с Камерон случайно познакомились в Турции и общались очень мало, полное отсутствие мотива для преступления.

Бен только покачал головой:

– Блестяще проделано.

– Согласен. Причем оба раза: я имею в виду и здешнее убийство, и то, что было совершено на Манхэттене.

Бен нашел папку, которая его интересовала, и открыл ее. Там была ксерокопия фотографии из паспорта Ингрид. Он внимательно посмотрел на ее красивое лицо.

– Наверное, Ингрид действительно любила Камерон, если верно ваше предположение, что Камерон бросила Ингрид, уйдя от нее к мужчине. Мало того что Ингрид потом простила ее, так она еще и совершила убийство ради своей возлюбленной. Вернее, даже не одно, а целых два, как вы справедливо заметили. Да, определенно она очень любила Камерон.

Эта мысль ни разу не приходила мне в голову.

– Да, пожалуй, вы правы, – кивнул я. – Странная любовь, однако.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что в тот момент мне следовало вспомнить слова Ингрид, которые она сказала мне под конец допроса: насчет того, что я не понимаю и половины случившегося. Однако я самонадеянно полагал, что полностью проник в коварные замыслы преступницы и до конца распутал клубок.

Слабым оправданием мне может послужить лишь то, что и Брэдли думал точно так же.

– Представляете, как не повезло этим женщинам? – воскликнул коп. – Они совершили два почти идеальных убийства, и это сошло бы им с рук, если бы один из лучших спецагентов США не прибыл по долгу службы в этот городок. Вот так облом!

– Зато повезло нам, – заметил я. – Без Ингрид и Камерон у меня бы не было такого замечательного прикрытия. Мы никогда бы так близко не подошли к разгадке. Так что преступницы, сами того не желая, сыграли нам на руку. Да поможет им Бог: они оказались важной частью того, что могло бы стать нашей выдающейся победой.

– Разве все кончено? – удивленно спросил Бен, взглянув на часы. – Еще четыре минуты осталось. Думаете, он уже не позвонит?

Я покачал головой:

– Кажется, я не говорил вам, что Маккинли сделал собственный расчет времени, когда все задуманное может случиться? У него выходило на час раньше.

– Что мне делать дальше? – тихо спросил Брэдли.

– Срочно закажите билет на ближайший рейс. Если вылетите на рассвете, возможно, успеете вернуться еще до того, как закроют аэропорты. Поступите так, как я вам советовал: возьмите Марси и незамедлительно отправляйтесь в домик на морском побережье. Вдвоем у вас есть шанс спастись.

– Лучше втроем. Поехали с нами, – предложил он.

Улыбнувшись, я отказался:

– Нет, спасибо. Я возвращаюсь в Париж.

– В Париж? – изумился Бен. – Но я думал, что большие города станут самым опасным местом.

– Так и есть, но я был там счастлив… Много мечтал… Если дела пойдут совсем плохо, хотелось бы встретить конец в Париже.

Брэдли грустно взглянул на меня, а может, мне это только показалось. Потом коп поинтересовался, как долго вирус сохраняет силу.

Я поднял руку, призывая его к тишине. Мне почудился какой-то звук в холле. Мы оба вскочили и замерли навострив уши. И услышали шаги.

Схватив беретту с кофейного столика, я тихо скользнул к двери и прильнул к глазку. Бен вытащил свой пистолет и направил его на вход.

Я увидел тень на стене. Кто-то приближался к двери.

Глава 24

В поле моего зрения возник человек: это был коридорный-албанец. Он сунул конверт под дверь, не догадываясь, что за ним следят.

Я подождал, когда он уйдет, и лишь после этого опустил пистолет и взял конверт. Бен настороженно наблюдал за мной. Сердце бешено колотилось, мысли метались, всплеск надежды сменился какой-то заторможенностью. Я открыл конверт и вытащил из него листок бумаги.

Прочитав написанное, ощутил, как спало внутреннее напряжение, и удивленно покачал головой.

– Что там? – спросил Бен.

– Какой же я дурак! Никакого сообщения, перехваченного «Эшелоном», не будет. Кумали не нужно идти к телефонной будке: человек, которого мы ищем, уже здесь.

– В Бодруме? Откуда вы знаете?

Я кивнул на письмо:

– Кумали собирается заехать за мной в одиннадцать утра. Приглашает на пикник вместе со своим мнимым сыном.

– Тогда вы ошибаетесь. Что может случиться, если мальчик будет с ней?

Я рассмеялся:

– Она не возьмет его. Придумает какую-нибудь отговорку. Ну сами подумайте: с какой стати ей вдруг приглашать меня на пикник? Кумали меня терпеть не может. Нет, Бен, ее брат здесь. И завтра я встречусь с ним.

Моя уверенность убедила Брэдли, его сомнения рассеялись. По выражению лица Бена я видел: его ужасает роль, которую ему теперь предстоит сыграть. Да и я, честно говоря, тоже не испытывал особой радости в преддверии того, что должен был сделать.

Я отпер ему дверь и велел:

– Срочно звоните Шептуну. Просто скажите: «Дружище, мы живы».

Глава 25

Спровадив Бена, я решил, что теперь можно и о себе подумать. Перед отъездом я не предпринял никаких усилий, чтобы привести в порядок свои дела, а теперь вот оказалось, что надо торопиться.

Как только Брэдли вышел, чтобы позвонить Шептуну, я уселся за маленький письменный стол, вытащил листок бумаги и, несмотря на поздний час, стал писать завещание. Прежде, на протяжении довольно долгого времени, меня это не слишком беспокоило: я имел правительственную пенсию, ежегодно выплачиваемую ренту от Грейс и небольшую коллекцию живописи.

Однако теперь все сильно осложнилось. Когда Бен с Марси разрушили мое прикрытие и вынудили меня покинуть Париж, среди того немногого, что я, уезжая, бросил в свою сумку, было два письма от нью-йоркского адвоката, который вел дела моих приемных родителей.

Этого пожилого юриста звали Финбар Ханрахан. Он был сыном бедных ирландских иммигрантов и человеком столь благородным, что мог в одиночку снискать доброе имя для всего адвокатского сословия. За прошедшие годы я много раз общался с ним. Финбар консультировал Билла по юридическим вопросам еще до его женитьбы на Грейс.

Возвратившись в Нью-Йорк, я договорился о встрече с Ханраханом. Он встал из-за письменного стола в своем впечатляющих размеров офисе, чтобы тепло поприветствовать меня, а затем усадил на диван, с которого открывался чудесный вид на Центральный парк. Финбар представил меня двоим мужчинам, в одном из которых я узнал бывшего министра торговли. Ханрахан сказал, что они оба юристы, но никак не связаны с его фирмой.

– Они прочли кое-какие документы, и я попросил их присутствовать в качестве беспристрастных наблюдателей. Задача этих мудрых джентльменов – обеспечить соблюдение всех необходимых формальностей, дабы впоследствии ничто не могло быть ложно истолковано или оспорено. В такого рода делах нужна скрупулезность.

Мне все это показалось странным, но я не стал ни о чем спрашивать: наверняка Финбар знал, что делает. Поэтому я лишь сказал:

– В своем письме вы упомянули, что речь пойдет о некоей части имущества Билла.

– Да, но прежде нам необходимо решить другой важный вопрос.

Адвокат взглянул на двух мудрецов, которые удостоили его кивком, словно говоря: «Ну что ж, приступим».

– Возможно, вы этого не знаете, – начал Финбар, – но Билл очень заботился о вас. Он даже считал, что вы в некотором смысле уникальный человек: ваш приемный отец был уверен, что вам предназначено судьбой совершить нечто важное.

Я ухмыльнулся:

– Знаю, одна из подруг Грейс говорила мне об этом. Боюсь, будь Билл жив, он бы здорово расстроился.

Финбар улыбнулся:

– Почему же? Вовсе нет, хотя его беспокойство с годами росло. Особенно сильно ваш приемный отец тревожился, когда вы, окончив Гарвард, отправились в Европу. Откровенно говоря, Билл не верил, что ваш бизнес связан с предметами искусства.

Эта новость меня не удивила: Билл был не только на редкость умным человеком, но и обладал прекрасной интуицией. Я ничего не ответил, лишь посмотрел на старого адвоката, сохраняя на лице непроницаемое выражение.

– Билл не имел ни малейшего представления о том, как вы зарабатываете деньги, – продолжал он. – И, откровенно говоря, сильно тревожился: а вдруг его приемный сын занимается бизнесом… э-э… если и не совсем уж нелегальным, то, по крайней мере, аморальным.

Ханрахан ожидал ответа, но я лишь кивнул, никак не комментируя услышанного.

– Билл сказал, что несколько раз заводил разговор об этом, но вы не пожелали быть с ним откровенным.

И вновь я ограничился кивком.

– Ладно, Скотт, я спрошу прямо: чем вы на самом деле занимаетесь?

– В настоящее время ничем особенным. Я вернулся в Нью-Йорк, чтобы подыскать для себя какое-нибудь интересное занятие.

Не говорить же ему, что я бегу от своего прошлого и собираюсь создать для себя подходящую легенду.

– Понятно, но где вы работали прежде?

– Я работал на правительство, – произнес я после некоторой паузы.

– Ну, этим, наверное, полстраны занимаются, если понимать слово «работа» достаточно широко. – У Ханрахана было довольно странное чувство юмора. – Что конкретно вы делали для правительства?

– Извините, – сказал я, – но меня просили не говорить об этом.

Я видел, как два мудреца обменялись выразительными взглядами, очевидно не поверив мне.

– Кто вас об этом просил? – поинтересовался Финбар, не обращая на них внимания.

Мне стало его жалко: похоже, адвокат действительно хотел добиться от меня вразумительного ответа.

– Мне это запрещено служебной инструкцией, – негромко сказал я.

Бывший министр торговли закатил глаза: было видно, что его начинает утомлять этот допрос. Он поинтересовался:

– Вы работали в Европе, но Белый дом не разрешает вам обсуждать это? Я правильно вас понял?

– Абсолютно, господин министр.

– Но должен ведь быть какой-нибудь вышестоящий чиновник или кто-то еще, с кем мы могли бы поговорить об этом, обсудить ситуацию хотя бы в общих чертах? – уточнил Финбар.

– Не думаю, что это возможно. Я и так зашел слишком далеко в своих признаниях.

А кстати, «Дивизия» ведь никогда официально не существовала, а теперь и вовсе благополучно скончалась.

Финбар тяжело вздохнул:

– Понимаете, Скотт, Билл выразил свою волю абсолютно ясно и недвусмысленно. Мы не сможем двигаться дальше, пока не убедимся в вашей честности и прямоте. Вам придется помочь нам…

– Но я не имею права ни с кем говорить о своей работе. Подписывал соответствующие обязательства.

Думаю, они были удивлены тем, как резко и безапелляционно я это заявил.

– Тогда, боюсь… – Адвокат грустно посмотрел на двуои других мужчин, словно ища подтверждения. Они в ответ дружно закивали. – К сожалению, Скотт, на этом нам придется закончить беседу.

Я встал, за мной – остальные. Конечно, я испытывал разочарование из-за того, что так и не узнал, каковы были намерения Билла, но не представлял, как можно исправить ситуацию. Бывший министр торговли, уходя, протянул мне руку – и тут мне в голову пришла одна мысль.

– У меня есть письменная благодарность, касающаяся одного события, в которое я по долгу службы был вовлечен много лет назад. Это вам не поможет?

– Что за событие? Благотворительная акция или что-то в этом роде? – спросил бывший министр.

– Не совсем. Отдельные фразы в этом письме придется вымарать, но, думаю, вы сможете на него взглянуть.

– А кем это письмо подписано? – заинтересовался Финбар.

– Президентом. Написано от руки на почтовой бумаге Белого дома.

Все трое никак это не прокомментировали. Я посмотрел на Финбара: у него буквально челюсть отвисла. Экс-министр пришел в себя первым, но так и не утратил скепсиса. Он невозмутимо уточнил:

– О каком президенте вы говорите?

– О вашем бывшем боссе, – сказал я холодно. Этот тип мне не нравился. – Кстати, можете позвонить ему. Телефон у вас наверняка есть. Попросите у него разрешения прочитать это письмо. Скажите, что речь там идет об одном молодом человеке и ужасном событии на Красной площади. Уверен, что он вспомнит.

Экс-министр ничего мне не ответил. Слово взял Финбар:

– Пожалуй, на этом мы и остановимся. Полагаю, мы вторглись на территорию, касающуюся национальной безопасности.

– Вы абсолютно правы, – подтвердил я.

Финбар взглянул на двух других юристов и сказал, обращаясь к бывшему министру:

– Джим, если не трудно, не могли бы вы позвонить президенту позже, просто ради формальности?

Тот кивнул.

– А на данном этапе мы, надеюсь, пришли к согласию? – спросил Финбар. – Все удовлетворены, мы можем двигаться дальше?

Возражений не последовало, но по тому, как взглянул на меня бывший министр, я понял, что тот присутствовал на заседании кабинета, когда обсуждалась гибель Синего Всадника. Наверное, он никогда не думал, что встретится лицом к лицу с исполнителем этого убийства.

Глава 26

Финбар извлек из стенного сейфа папку, а два других юриста сняли пиджаки. Из нашего орлиного гнезда я наблюдал, как усиливается дождь в парке. Приближалась гроза. Я по-прежнему не понимал, что же происходит в этом кабинете.

– Как вы знаете, после смерти Билла фактически все его состояние было размещено в ряде трастовых фондов, которые затем перешли в собственность Грейс, – пустился в объяснения Финбар, открывая папку. – Однако, как бы это лучше сформулировать… Существовал один небольшой, но важный аспект его жизни, который можно выделить в отдельную организационную структуру. Структура эта создавалась на протяжении многих лет, а Грейс, по правде сказать, никогда не проявляла к ней ни малейшего интереса. Перед смертью Билл с моей помощью распорядился, чтобы эта часть его наследства перешла в ваши руки. Думаю, вашего приемного отца беспокоило, что если он скончается раньше супруги, то она никак не обеспечит ваше будущее. – Адвокат улыбнулся. – Билл был весьма предусмотрительным человеком – мы-то теперь знаем, как все обернулось.

Я усмехнулся в ответ:

– Приемная мать завещала мне восемьдесят тысяч долларов в год.

– Только по моему настоянию, – парировал он. – Я сказал Грейс, что, если она вообще ничего для вас не сделает, у вас будет повод оспорить завещание и отсудить себе кругленькую сумму.

– Эта мысль, очевидно, отравляла ей жизнь.

– Несомненно. Билл хотел, чтобы эти распоряжения оставались в тайне до самой смерти Грейс. Думаю, он опасался, что она может оспорить их и разорить вас судебными издержками. Поскольку Грейс умерла, а мы удовлетворены вашей порядочностью, теперь все встало на свои места. – Юрист протянул руку к папке и вытащил пачку бумаг. – Итак, распоряжения Билла относятся к его недвижимости в Сохо. Вам доводилось когда-нибудь ее видеть?

– Даже никогда не слышал, что у него имеется там собственность, – ответил я.

– В свое время Билл приобрел старый чайный склад: грубо говоря, стены и огромное пространство внутри. Некоторые считают, что его можно переделать в жилое помещение. Лично я не представляю, как там можно жить.

Финбар, бездетный вдовец, жил в построенном еще в середине двадцатого века элитном доме на Парк-авеню, где занимал роскошную квартиру из четырнадцати комнат. Поэтому меня нимало не удивило, что он считает, будто перестроенный склад немногим лучше мусорного контейнера.

– Билл сделал его герметичным, оборудовал сложными системами увлажнения воздуха, кондиционирования и пожарной безопасности. Он хотел передать вам этот склад вместе со всем его содержимым.

Адвокат вручил пачку извлеченных из сейфа бумаг вместе с кипой других документов двум мудрецам, которые принялись заверять их своими подписями.

– А какое там содержимое? – спросил я.

Финбар улыбнулся:

– Билл был очень деловым, необыкновенно здравомыслящим человеком, но в его жизни существовала одна сфера, где он ни в чем себе не отказывал.

– Искусство! – догадался я, пребывая в состоянии крайнего удивления, близкого к шоку.

– Точно, – кивнул Финбар. – Наверное, вы знаете: ваш приемный отец поддерживал многих неизвестных художников, скупая их работы, иногда целыми выставками.

– Однажды он говорил мне, – сказал я, – что большинство людей полагают, будто благотворительность состоит в том, чтобы внести деньги в какой-нибудь фонд. Билл же предпочитал материально поддерживать голодающих художников.

– Именно этим он и занимался долгие годы, выписывая чек за чеком. Билл был непревзойденным знатоком живописи и хранил все свои приобретения… Как вы думаете – где?

– На этом чайном складе?

– Ну конечно! Именно для этого он его и перестроил. Картин было так много, что склад оказался буквально забит ими, как пиломатериалами. Энди Уорхол, Рой Лихтенштейн, Дэвид Хокни, Джаспер Джонс, Роберт Раушенберг – список художников можно продолжать бесконечно. Вот, ознакомьтесь.

Он подтолкнул ко мне распечатку, и я перелистал ее. На каждой странице попадались известные имена.

– А как же Грейс? Неужели после смерти Билла она ни разу не спросила про эти картины?

– Я уже упоминал, что она не интересовалась ими. Думаю, в какой-то момент Билл сказал жене, что продал их, а вырученную сумму перевел в один из трастовых фондов. – Ханрахан бросил на стол еще один увесистый документ. – Естественно, я принял меры, чтобы застраховать полотна, а для этого их надо регулярно оценивать. Здесь самая последняя информация.

Я взял список: рядом с каждой картиной была проставлена ее стоимость, а на последней странице выведена итоговая сумма. Цифра впечатляла: да я, оказывается, очень богатый человек; может быть, не такой, как Камерон, но мое состояние всего вдвое меньше, чем у нее.

Трое мужчин наблюдали, как я встал и подошел к окну. Начался дождь, и я не сразу понял, что это не он, а слезы, навернувшиеся на глаза, затуманили мой взор. Даже в конце жизни, когда моя репутация вызывала у него серьезные сомнения, Билл продолжал заботиться обо мне. Разве можно было желать чего-то большего? Он был удивительным человеком, и я еще раз с горечью осознал, что должен был лучше относиться к нему.

Обернувшись, я взглянул на Финбара, и он передал мне все документы, подписанные и скрепленные печатями.

– Мои поздравления, – сказал адвокат. – Теперь вы владелец одной из лучших в мире коллекций современного искусства.

Глава 27

И вот теперь, сидя в одиночестве в дешевой гостинице на окраине Бодрума, я писал завещание. Мне надо было решить судьбу настоящего сокровища – драгоценных полотен, за которые многие хранители музеев отдали бы жизнь.

Коллекция Билла оставалась фактически нетронутой. Хотя я и провел много времени в тишине чайного склада, бродя среди высящихся стеллажей с картинами, иногда снимая, чтобы рассмотреть, какую-нибудь мастерски выполненную работу, которую никто не видел вот уже многие десятилетия, я так и не продал ни одно из полотен. Картины были частью Билла, и мое отношение к ним, как и к богатству, которое они составляли, было слишком трепетным, чтобы торговать ими.

Вопросом, как распорядиться наследством в случае смерти, я не мучился. Ответ не раз всплывал из глубины сознания, словно пузырьки кипящей жидкости.

Я написал в Музей современного искусства в Нью-Йорке письмо, в котором сообщал, что готов передать сто полотен на их выбор – при условии, что те будут выставлены в постоянной экспозиции. Я уведомлял также, что музею, кроме того, будут подарены рисунки Раушенберга ин-фолио, которые много лет назад стали поводом для нашего с Биллом визита в Страсбург. Подробно описав фотографию женщины в крестьянской одежде, идущей вместе с детьми в газовую камеру в лагере смерти Натцвайлер-Штрутхоф, – тот самый снимок, воспоминания о котором столько лет навязчиво преследовали меня во сне, – я попросил, чтобы музей приобрел ее копию.

Остальные полотна и склад, на котором они хранились, согласно моему завещанию, следовало продать, а вырученную сумму перевести на счет приюта для цыганских детей-сирот имени Уильяма Дж. Мердока.

И вот я добрался до самой трудной части своего послания. В заключение я просил администрацию Музея современного искусства смонтировать у входа в галерею, где будут размещены эти сто картин, небольшую экспозицию. Она должна будет включать рисунки Раушенберга, копию фотографии из лагеря смерти и следующее посвящение: «Передано в дар жителям Нью-Йорка в память о Билле Мердоке, который…»

Я долго сидел в тишине, потом отложил ручку в сторону. Не знал, что написать дальше, не мог подобрать достойных слов, чтобы отдать дань уважения памяти Билла. Я вспоминал, как мы ехали через сосновый лес в Вогезских горах, ощущал гнетущий ужас газовой камеры, вновь чувствовал, как сильная рука Билла сжимает мою ладонь, видел счастье в его глазах, когда он смотрел на меня сверху вниз. Внезапно мне в голову пришли слова, которые бы много значили для моего приемного отца: «Передано в дар жителям Нью-Йорка в память о Билле Мердоке его любящим сыном Скоттом».

В конце завещания я назначил своими душеприказчиками Финбара Ханрахана, адвоката с Парк-авеню, и Джеймса Бальтазара Гросвенора, президента Соединенных Штатов. Пусть уж первое лицо государства окажет такую услугу человеку, которому суждено умереть за свою страну.

Набрав номер портье, я услышал сонный голос дежурившего сегодня юного клерка и пригласил его зайти в мой номер. Не дав парню возможности прочесть содержание документа, я попросил его засвидетельствовать достоверность моей подписи. Я запечатал письмо, адресовав его Финбару, после чего вложил в другой конверт, на котором написал имя Бена, и приложил записку: «В случае моей смерти прошу Вас после возвращения в Нью-Йорк доставить данный документ по назначению».

Сунув все это под дверь темной комнаты Бена, я вернулся в свой номер, сбросил ботинки и лег, не раздеваясь, на постель. В тишине ночи мне вспомнились строчки стихотворения, ни названия, ни автора которого я не помнил:

Спала я долго, и мне снилось,

Что жизнь прекрасна, как цветок,

Но, пробудившись, убедилась,

Что жизнь – всего лишь тяжкий долг[27].

Жизнь – это долг. И как любой солдат, идущий в бой, я размышлял о том, что ждет меня впереди. По правде говоря, я не думал об успехе или славе. Просто надеялся, что выполню свои обязанности с честью и достоинством.

Глава 28

В одиннадцать часов утра на небе не было ни облачка – тепло не по сезону. Кумали приехала точно в назначенное время.

Я ждал ее на тротуаре у гостиницы, облачившись в кроссовки, слаксы и летнюю свободную рубаху – самый подходящий вид для пикника. Беретта была засунута сзади за пояс брюк, главным образом для декорации, как часть легенды о не знающем сомнений тайном агенте. Я знал, что пистолет меня не спасет: скорее всего, вывалится, когда на меня набросятся. Слаксы я выбрал из-за широких карманов: в один из них я поместил свое главное оружие, которое легко мог схватить в нужный момент. Я шел расслабленной походкой, слегка наклонившись вперед.

Черный «фиат» остановился, и я увидел, что Кумали одна. Если я нуждался в подтверждении того, что на самом деле происходит, то только что получил его. Широко улыбаясь, я подошел к передней пассажирской дверце. Она оказалась заперта. Кумали показала жестом, чтобы я занял место на заднем сиденье. Наверное, это нормально для мусульманской женщины – везти мужчину навстречу смерти, но ни в коем случае не садиться с ним рядом.

Открыв заднюю дверцу, я залез в машину и спросил:

– А где малыш?

– Это экскурсия для школьников младших классов, – ответила Кумали, – и я разрешила ему ехать вместе с детьми. Мы встретимся с ними на месте: мальчик хочет похвалиться своим американским другом.

Кумали была хорошим копом, но, играя роль, подобно актрисе, слишком много думала о своих репликах и казалась неестественной.

– Что за экскурсия? – поинтересовался я, держась так, словно между нами были прекрасные отношения.

– Археологическая. «Плавающие руины», как зовут их дети. – Она рассмеялась и, кажется, немного расслабилась. – Интересное место, надеюсь, что вам там понравится.

Я в этом сильно сомневался.

– Далеко отсюда?

– Приличное расстояние, если ехать на машине, но я взяла напрокат прогулочный катер с полукаютой. Если вы не против того, чтобы побыть немного палубным матросом, получится намного быстрее, да и виды гораздо живописнее. Этим же путем мы привезем сына назад: он обожает катера.

Их замысел был мне понятен. Машину преследовать легко, а катер – почти невозможно: слишком широкий обзор и нет транспорта, за который можно спрятаться. Этим людям надо было знать наверняка, что мне никто не поможет.

– Звучит заманчиво, – сказал я.

Конечно, я так не думал. Несмотря на годы упорных тренировок и разработанный мною план, я ощущал, как распускаются и охватывают горло щупальца страха. Это очень нелегкое дело – идти вперед, зная, что тебя ждет смертельная опасность.

Кумали свернула с дороги в сторону небольшой, укрытой среди скал бухты: старый причал да полудюжина стоящих на якоре суденышек. Сидя сзади, я не мог разглядеть, взяла ли она с собой устройство, имевшее ключевое значение в моем плане. Если нет, он не сработает.

– Вы захватили с собой мобильный телефон? – спросил я.

– Зачем? – поинтересовалась она, настороженно следя за выражением моего лица в зеркале заднего вида.

Я пожал плечами:

– Мы ведь не хотим оказаться на тонущем катере и отчаянно размахивать руками, моля о помощи?

Кумали улыбнулась, напряжение явно спало.

– Конечно захватила. – Порывшись в джинсах, она извлекла телефон.

Итак, миссия продолжалась, пути назад не было.

Моя спутница остановила машину на стоянке, я расстегнул ремень безопасности.

– Надо что-то выгрузить?

– В багажнике корзинка для пикника. Я не пью спиртного, но захватила с собой немного пива. Там много всякой еды – угощайтесь.

«Приговоренный к смерти насладился обедом», – подумал я и едва не рассмеялся. Осознав, что мною овладевают беспокойство и страх, я постарался не давать им воли. Вытащил корзинку с едой из багажника и направился к причалу вслед за Кумали. Она нагнулась, чтобы бросить швартовый канат от небольшого катера с полукаютой, старого, с деревянным корпусом, но весьма ухоженного. Интересно, дорого ли стоит взять его в аренду на один день?

Кумали разогнулась и, не видя, что я слежу за ней, внимательно посмотрела в сторону маленькой бухты. При утреннем свете все выглядело очень красиво: бирюзовая вода, пустынный пляж, беленые домики. И вдруг наступило прозрение: я понял, что женщина фиксирует пейзаж в памяти, прощаясь со всей этой красотой. Прежде я не раз задавался вопросом, достаточно ли напугал Кумали, и теперь видел, что перспектива Яркого Света и сиротского приюта в Болгарии ввергла ее в ужас. Я полагал, что в самое ближайшее время они с братом и малышом собирались выехать в сторону иракской или сирийской границы. И подумал, что, если вдруг пропаду без вести, Кумали будет главной подозреваемой. Да уж, выбирать в сложившейся ситуации женщине не приходилось. Для всех нас пребывание в Бодруме подходило к концу.

Кумали освободилась от груза тяжелых мыслей и шагнула в кабину катера. К тому времени как я тоже поднялся на борт и поставил перед ней корзину с едой, она успела запустить мотор, включила маленький радиоприемник рядом с рулевым колесом и что-то сказала в микрофон по-турецки. Вернув его обратно на рычаг, она повернулась ко мне и пояснила:

– Покидая гавань, необходимо сообщить об этом хозяину катера, чтобы он знал наш маршрут.

Это был хороший прием, но Кумали, разумеется, говорила не с владельцем судна, а со своим братом и его помощниками, сообщая, что мы в пути. Я, конечно, уже успел вычислить наш пункт назначения.

Глава 29

Руины затонувшего города вплотную примыкали к утесу, древние ступеньки уже много столетий вели прямо в море, под ярким полуденным солнцем маячил силуэт «Двери в никуда».

Когда мы приблизились, Кумали замедлила ход, чтобы дать мне возможность хорошенько разглядеть руины во всем их величии. Я выразил подобающее случаю изумление, как будто никогда не видел их прежде.

Парковка на вершине утеса была так же пустынна, как и раньше. Единственным звуком, который мы услышали, проплывая над затонувшей площадкой для танцев, был скорбный крик чаек. Их печальные вопли показались мне вполне уместным аккомпанементом, когда Кумали направила маленький катер к подгнившему причалу.

Я схватил швартовый канат, соскочил с палубы и привязал судно. На берегу среди комков смолы и двух дохлых чаек копошились, как тараканы на кухне, орды крабов. Отвратительная помойка.

Кумали подошла ко мне сбоку. Я взял у нее корзинку и сказал, указывая на окружающий пейзаж:

– Не очень подходящее место для пикника.

Она рассмеялась, заметно расслабившись теперь, когда доставила меня в назначенное место и почти выполнила свою миссию.

– Здесь никакого пикника и не будет. Неподалеку есть туннель, который ведет к римскому амфитеатру. Эксперты утверждают, что это лучший образец в мире после римского Колизея.

Я изо всех сил постарался изобразить радость:

– Вот здорово! А где же дети?

Очевидно, они с братом заготовили ответ заранее.

– Ребятишки уже здесь, – не задумываясь, сказала Кумали. – Они приехали автобусом. Тут есть тропинка, которая ведет отсюда к дороге.

Я знал, что это неправда: мы тщательно изучили всю окружающую местность, когда планировали покушение на Финли. Старший группы специально предупредил нас тогда: если дела пойдут плохо, не надо пытаться открывать ворота туннеля и искать убежища в руинах. Это тупик, выхода отсюда нет.

– С радостью предвкушаю встречу с малышом, – заметил я, когда мы пробирались через поросшие бурыми водорослями скалы.

– Сын был так взволнован, – ответила Кумали, – что я с трудом заставила его утром съесть завтрак.

Мы нашли довольно кривую тропку, ведущую к темному проему с боковой стороны утеса, как раз над берегом.

– Это начало туннеля, – пояснила она. – Сановники и генералы обычно приезжали на баркасе. Под звуки фанфар они спускались вниз и шли в амфитеатр.

– Жаль, что это изумительное место посещает так мало туристов.

– Много лет назад туристов здесь было полным-полно, но они наносили такой урон, что теперь эта достопримечательность открыта только для археологов и групп учащихся.

Она лгала все с большей легкостью.

– Как назывался этот амфитеатр?

Женщина произнесла что-то по-турецки, но я, конечно, не понял. И уточнил:

– А по-английски?

– Не думаю, что тут возможен прямой перевод. Я не знаю точно, что это значит.

Кумали, наверное, посчитала не слишком разумным сказать, что она ведет меня в «Театр смерти».

Мы остановились у входа в туннель, и я увидел наполовину скрытые во тьме ворота с тяжелыми ржавыми прутьями. Если они и были когда-то закрыты цепью или на висячий замок, это осталось в далеком прошлом.

– Их что, держат открытыми? – спросил я.

– Сюда можно попасть только водным путем, и мало кто его знает. Ворота не запирают уже много лет.

Тут они сделали свою первую ошибку. Я мог различить отметины на ржавчине, где высвобождалась цепь, возможно, всего несколько часов назад. Это приободрило: значит, злоумышленники очень спешили, настолько, что не обращали внимания на мелочи. Опыт подсказывал: это может дать мне преимущество.

Кумали распахнула ворота и уже собиралась войти внутрь, но я остановил ее.

– Дальше позвольте мне идти первым, – предложил я, как истинный джентльмен.

Когда тебя ведут на смерть, хорошие манеры очень важны. Это также означало: если все пойдет к черту, я ясно увижу перед собой вспышку огня.

Пройдя через ворота, я шагнул в темноту и ощутил, как вокруг спрятанной на поясе беретты скапливается пот. Я знал, что на другом конце туннеля меня ждет Сарацин.

Глава 30

Бен Брэдли без всякого труда отыскал нужный дом. Как и планировалось, он вышел из отеля через пять минут после нашего отъезда и, пользуясь подробной картой, которой я снабдил его, прямиком направился в самый лучший магазин Бодрума, где продавались товары для любителей парусного спорта.

Через три минуты Брэдли вышел оттуда с пластиковым пакетом, где лежала покупка, и, как и прежде ориентируясь по карте, направился на юго-запад. Через одиннадцать минут он свернул на улицу, которую искал, и увидел впереди склад концерна «Кока-Кола». Подойдя к нему, Бен пересек улицу и остановился у небольшого жилого дома.

Проверив соответствие искомому по шести пунктам, он убедился, что все определил правильно. Открыв калитку, Брэдли прошел к дому мимо фигур садовых гномов и постучал в дверь. На часах было 11.25, он точно укладывался в график. Через несколько секунд Бен услышал женский голос и, хотя не понимал по-турецки, догадался, что его спросили: «Кто там?»

Брэдли ничего не ответил, но молодая женщина, как поступает большинство людей в такой ситуации, слегка приоткрыла дверь. Это была няня мнимого сына Кумали. Брэдли должен был распахнуть дверь, когда ее отопрут, быстро проникнуть внутрь, захлопнуть ее за собой и оказаться наедине с женщиной.

Однако наш расчет не оправдался. Обсуждая с Брэдли план действий, я не учел чрезвычайной тучности этой женщины. Когда мой помощник попытался распахнуть дверь, та уперлась в ее массивное тело, что дало няне время оттолкнуть Бена и закричать. На мгновение создалась ситуация, когда Брэдли мог остаться с той стороны запертой двери, и тогда весь наш план постигла бы неудача. Хвала Всевышнему, реакция у копа была отменная: вытащив пистолет, он просунул его в дверную щель, уперев прямо в зубы охваченной ужасом няни, и крикнул, чтобы она отошла назад.

Слов она, конечно, не разобрала, но смысл поняла правильно и отступила на шаг. Брэдли протиснулся внутрь и, продолжая угрожать ей оружием, захлопнул за собой дверь. Женщина побоялась кричать, и это дало Брэдли возможность отдернуть штору и выглянуть в узкое окошко. К своему облегчению, он не заметил снаружи никакого движения и сообразил, что шум моторов трех грузовиков, совершавших маневры у склада «Кока-Колы», заглушил крики женщины.

Повернувшись к няне, Бен увидел, что она вне себя от страха, но, прежде чем он успел что-то сказать, в дверном проеме в конце коридора появился изумленно взирающий на них мальчик.

Пистолет был закрыт от него мощным телом женщины, что позволило Брэдли незаметно опустить оружие и улыбнуться ребенку. Казалось, он просто заглянул к ним в гости. Мальчик подошел поближе, скаля зубы в ответ и что-то говоря по-турецки.

Няня повернулась, чтобы обнять своего воспитанника, защищая его, и это, наряду с улыбкой Бена, немного успокоило ее. Колебания почвы обернулись легкими толчками, так и не перейдя в полномасштабное землетрясение.

– Что он говорит? – спросил Брэдли, показывая на мальчика и стараясь, чтобы его голос звучал как можно дружелюбнее.

Няня сглотнула комок в пересохшем горле, пытаясь призвать на помощь ограниченный запас английских слов, которые узнала, работая несколько лет в разных семьях.

– Он спрашивает: вы американец?

Брэдли улыбнулся мальчику:

– Да. Нью-Йорк.

Няня объяснила это ребенку, не выпуская его из своих объятий.

– Он спрашивает: вы друг человека, который кланяется?

Брэдли недоумевал: что имел в виду мальчик? На помощь пришла няня:

– Он говорит про того парня из ФБР.

– А, Броуди Уилсон. Да, он мой друг.

Мальчик что-то сказал, а женщина перевела:

– Где сейчас кланяющийся человек?

– Он с твоей мамой, – ответил Брэдли.

– Куда они поехали? – поинтересовался мальчик.

Брэдли не хотел пугать ребенка. И не придумал ничего лучше, как сказать ему:

– На пикник.

Но стоило няне перевести это, как малыш горько разрыдался. Казалось, он охвачен безутешным горем. Брэдли не знал, что заветной мечтой ребенка было отправиться на пикник вместе со своим американским другом, и вот теперь его туда не взяли.

Бен был смущен. Няня поняла, в чем причина слез ее воспитанника, и объяснила это Брэдли.

Коп, убрав подальше пистолет, наклонился к мальчику и сказал, что все в порядке: мама скоро заберет его, а сейчас они немного поиграют.

Услышав перевод этих слов, малыш улыбнулся и отвесил Брэдли поклон.

У Бена и Марси никогда не было детей, так что для нашего копа они являлись в некотором смысле чуждым племенем. И все-таки его не оставила равнодушным незамысловатая мечта больного мальчика о пикнике. Бен чувствовал, как его переполняет отвращение к тому, что ему предстоит сделать, но он понимал: выбора у него нет. Страдания одного ребенка – ничто по сравнению с тем, что способен натворить вирус оспы. И Брэдли жестом приказал няне идти по коридору вглубь дома.

На кухне он первым делом опустил занавески, запер черный ход и лишь после этого обратил внимание на ее архитектуру. Кухня эта, как и в большинстве домов Бодрума, имела очень высокую крутую крышу, чтобы хоть как-то рассеять тепло. Достаточно высоко над полом висела лампа, прикрепленная к балке тяжелым латунным болтом. Брэдли прикинул, что он вполне сгодится.

Обернувшись к няне, Брэдли велел ей отдать свой мобильник, который он подсоединил к зарядному устройству, лежавшему на кухонном столе. Мысль была удачной: если телефон разрядится в решающую минуту, все пойдет насмарку.

Стараясь говорить медленно и четко, Брэдли объяснил няне: он хочет, чтобы они с мальчиком остались живы.

– Я не могу обещать этого, – сказал он, – если вы попытаетесь бежать, воспользоваться телефоном или открыть дверь. Нужно делать то, что я скажу. Вы меня поняли?

Она кивнула. Брэдли сел, оставив оружие в пределах досягаемости, открыл пластиковый мешок и вытащил оттуда большой моток толстой веревки.

Мальчик, заинтригованный, подошел и сел рядом. Вместе они стали вязать петлю.

Глава 31

Я вел Кумали все дальше по туннелю. Его свод разрезали трещины – следы происходивших на протяжении столетий землетрясений, а стены были украшены фрагментами старинной мозаики. Тишина давила на нас.

По обеим сторонам виднелись руины так называемого гипогея – выдолбленного в скале подземного сооружения, состоявшего из множества склепов и могил, где хоронили рабов и животных, которых использовали во время развлечения под названием «охота на дикого зверя». Я ощутил глубокую грусть. У меня возникло такое чувство, словно страдание проросло в камень.

Кумали говорила быстро и возбужденно, указывая на огражденные решеткой загоны:

– В этих могилах погребены лишь несколько сот людей. Жертв гигантских представлений и морских битв, во время которых погибали тысячи рабов и пленников, хоронили главным образом в Колизее. Здесь, в провинции, где не было такого богатства, как в Риме, проводились бои гладиаторов, воссоздавались знаменитые мифы. Эти истории были чрезвычайно популярны: много убийств и насилия, а сюжет почти отсутствовал.

– Похоже на голливудское кино, – проговорил я, с трудом шевеля пересохшими губами и пытаясь держаться естественно. Кумали, кажется, меня не услышала.

Мы резко свернули в сторону, вышли из туннеля, и я впервые увидел амфитеатр. Моя спутница верно описала его: удивительно симметричные пропорции, расположенные одна над другой колоннады из почти неповрежденного мрамора, да и сами по себе размеры, – все это впечатляло. Как, впрочем, и царящее вокруг безмолвие. При резком свете полуденного солнца казалось, что «Театр смерти» притих в ожидании, готовый к началу очередного представления.

– Где же все? – спросил я.

– Они выше. Там есть площадка с замечательным видом на арену. Если мы пройдем по колоннаде, то увидим ступеньки, которые выведут нас туда.

Кумали пошла впереди, и вскоре я увидел первого из них. Человек стоял в глубине разрушенного прохода, не зная, что для тренированного глаза темнота – понятие относительное. Он был одет в черное и выделялся в полумраке пятном более темного цвета. Я догадался, что его задача – двигаться вслед за мной, отрезая пути отступления.

Я разглядывал арену, как всякий заинтересованный турист. Сарацин со своими наемниками, очевидно, хотели как бы заключить меня в треугольник, и по месту расположения прятавшегося человека я хорошо представлял, где окажутся остальные две его вершины.

Кумали, ускорив шаг, указала на середину амфитеатра:

– Две тысячи лет назад песок арены был окрашен в красный цвет.

– Чтобы не было видно крови?

– Да.

Я заметил еще одного наемника – коренастого, похожего на быка. Он стоял как раз над нами в похожих на соты рушащихся арках. Меня удивило, что этому члену команды было за шестьдесят, – явно староват для такого родео. Что-то в нем показалось мне смутно знакомым, но времени копаться в памяти не было. Женщина-коп вела меня в высокий осыпающийся проход, наверняка заканчивавшийся тупиком. Она безостановочно говорила, чтобы успокоить свои нервы:

– Конечно, трупы надо было убрать до начала следующего представления. Два человека, одетые как мифологические персонажи, выходили на арену и приводили все в порядок. Первый, предположительно, изображал Плутона, повелителя загробного мира. Он бил труп молотком, что означало: этот мужчина, женщина или ребенок теперь принадлежат ему. Вторым был Меркурий, который, в соответствии с мифом, должен был сопровождать души умерших в подземный мир. Он касался убитых раскаленным жезлом, чтобы проверить, действительно ли человек умер.

– Значит, если кто-то прикидывался мертвым, возможности спастись у него не было?

– Ни малейшего шанса.

Мы все глубже погружались в темноту. Впереди сквозь разбитую кровлю пробивался солнечный свет. Именно там мне, по-видимому, и предстояло встретиться лицом к лицу с Захарией аль-Нассури. Мое путешествие подходило к концу.

Теперь надо было точно рассчитать время. От этого зависели как моя собственная жизнь, так и успех всей миссии. Права на ошибку я не имел.

Я засунул руки глубже в карманы и постарался расслабиться. Люди, следившие за мной из темноты, наверняка заметили небольшую выпуклость на поясе моих брюк сзади. Они, скорее всего, язвительно усмехнулись, понимая, что у меня не будет времени, чтобы вытащить правую руку из кармана, дотянуться до пистолета и начать стрелять.

«Тупой америкос», – наверняка подумали мои враги.

В свое время нам объясняли, как ведут себя любители: они концентрируют внимание на пистолете, полагая, что вся опасность исходит оттуда. Моя левая рука, сжимающая единственное эффективное оружие – мобильник, вряд ли вызовет у врагов беспокойство. Он был заряжен и готов к действию: каждая кнопка клавиатуры настроена на быстрый набор одного-единственного номера – телефона в кармане Бена Брэдли, который ждал этого звонка в доме няни.

За мгновение до того, как кто-то из них бросится на меня, нужно только нажать клавишу мобильника. Причем абсолютно любую.

Брэдли не станет отвечать на звонок. Он узнает мой номер, и с этого момента начнется отсчет времени. Спустя ровно четыре минуты Бен возьмет мобильник няни, вытащит его из зарядного устройства и наберет номер Кумали. Увидев на дисплее, что звонит няня, та подумает, что возникла какая-то серьезная проблема с малышом, и обязательно ответит. И вот тут-то она и узнает нечто, меняющее все кардинальным образом.

Ровно четыре минуты – это очень важное условие. По моим расчетам, именно столько времени пройдет с момента, когда громила схватит меня, до того как Сарацин выйдет из тени. Если мобильник его сестры зазвонит слишком быстро, он может смекнуть: что-то неладно – и исчезнет в руинах. Как мне удержать человека, столько раз ускользавшего от меня?

Если же телефон Кумали оживет слишком поздно, я окажусь в отчаянном положении. Сарацин жаждет получить информацию о предателе, а времени у него мало. Он не будет тратить его на вежливую беседу и, скорее всего, припас для такого случая что-нибудь вроде аккумулятора грузового автомобиля мощностью двенадцать вольт и зажима типа «крокодил». Любой садист знает, что это устройство весьма транспортабельно, его легко купить, да и действует оно чрезвычайно быстро, если только палача не волнует степень ущерба, нанесенного жертве. Я не был уверен, что в таком случае продержусь долго.

«Четыре минуты. Бен, только ничего не напутай!»

Мы миновали кучу булыжников и мусора – осколки стекла, пустые бутылки из-под пива, полированная стальная крышка морозильника. Дети, приезжавшие на экскурсии в прошедшие годы, как видно, гуляли тут на полную катушку.

За этой кучей лежала огромная мраморная ванна, в которой сановные римляне, по-видимому, мыли ноги. Вода в нее тогда поступала через рот каменной горгоны. Один край ванны был с трещиной, но это место завалило камнями, и резервуар наполнился дождевой водой. Возможно, этот предмет антиквариата заслуживал более пристального внимания, но мои мысли в тот момент были далеко: я ждал, когда меня атакуют, чтобы нажать магическую кнопку, прежде чем мне заведут руки за спину.

Мы вышли в полосу солнечного света, пробивавшегося сквозь дырявую крышу, и я увидел, что дорожка впереди заканчивается высоченной каменной кладкой.

Я оказался в ловушке-тупике, попал в своего рода каньон с вертикальными стенами. Указательный палец моей левой руки был по-прежнему наготове: спасительная кнопка мобильника оставалась последним, что было способно защитить меня от беды.

Глава 32

– Похоже, мы не туда свернули? – спросил я, указывая на каменную стену и поворачиваясь к Кумали.

Но она была уже не одна.

Первый наемник вышел из бокового коридора, преградив мне путь к бегству. Он больше не прятался и смотрел прямо мне в глаза. Ба, старые знакомые: тот самый Культурист, который вломился ко мне в гостиничный номер! На нем были все тот же кожаный пиджак и футболка в обтяжку. Уж не знаю, чем это можно объяснить – тем ли, что все мои чувства были обострены до предела, или же все дело в том, что на сей раз я лицезрел его во плоти, – но только я вдруг понял, что уже видел этого человека на фото много лет назад. Тогда он стоял, смеясь, рядом с Кристосом Николаидисом на палубе его переоборудованного из ледокола корабля, бросившего якорь в порту острова Санторини.

Внезапно я сообразил, к какому картелю наркоторговцев обратилась за помощью Кумали и почему. Когда старик из Салоник услышал, что речь идет об агенте американской разведки, он наверняка был счастлив ей помочь.

– Осматриваете достопримечательности? – любезно спросил я громилу. – Полагаю, вы сопровождаете группу школьников?

Я не имел права дать им понять, что заподозрил неладное; мне надо было, чтобы враги считали, будто захватили меня врасплох, иначе Сарацин мог догадаться: это ловушка.

Послышались шаги по гравию: Культурист лишь отвлекал мое внимание, нападения следовало ждать сзади. Времени на размышления уже не оставалось, надо было принимать решение. Да или нет? Нажимать ли уже на кнопку мобильника?

Я надавил на клавишу телефона – быстро и решительно.

И, как выяснилось, поступил правильно. Едва я успел отдернуть палец, как меня ударили сразу двое – очень сильно, но не вполне профессионально. Я стал падать на колени, но, прежде чем оказался в этой позе, успел садануть локтем в горло одного из нападавших сзади, так что он, пронзенный резкой болью, зашатался, ловя ртом воздух. Второй схватил меня за шею и врезал кулаком в лицо так сильно, что своротил скулу. Я мог бы отплатить ему тем же самым, но старался не терять голову. Нельзя дать им избить меня до полусмерти. В ближайшие минуты понадобится вся моя сила.

Держась за щеку, я растянулся в грязи, уже начав обратный отсчет. Четыре минуты – это двести сорок секунд.

«Двести тридцать два. Двести…»

Я успел рассмотреть громилу с распухшим, украшенным большим синяком горлом. Он отступил назад, присоединившись к своему товарищу. Этот тип сильно смахивал на быка: приземистый, коротко подстриженный, в глазах жестокость, которую редко встретишь у человека вне тюремных стен. А ведь я видел его раньше, и это выражение глаз тоже – на фотографии, сделанной греческой полицией. Да уж, шкура у Быка толстая. То был не кто иной, как Патрос Николаидис, отец Кристоса: сам глава мафиозного клана пожаловал в Турцию, оставив свое убежище за высокими стенами, чтобы убить меня.

Патрос с помощником, которого я про себя окрестил Подручным, выдернули пистолет у меня из-за пояса и в поисках другого спрятанного оружия разорвали рубашку, пошарили в промежности, стянули с ног ботинки. Вывернув карманы, извлекли бумажник, ключи и мобильник. Николаидис спросил Кумали:

– Ты захватила их с собой?

Она швырнула ему используемые полицейскими стальные наручники, мужчины завели мне руки за спину и туго сковали в запястьях. Я знал: если наручники не снимут через двадцать минут, ткань омертвеет из-за отсутствия кровотока, и я никогда уже не смогу воспользоваться своими руками. Довольные тем, что лишили меня способности двигаться, они встали с земли, подобрали свое оружие, разбили мой телефон, швырнув его обломки рядом с брошенной на землю береттой. Теперь у наемников появилась возможность немного отдышаться. Они говорили на смеси греческого и албанского, но было нетрудно догадаться, о чем идет речь: эти американские агенты вовсе не так хороши, как они о себе думают, особенно когда им противостоят настоящие крутые парни с Балкан.

Старый Бык подошел ко мне с надежным пистолетом глок в руке и, взглянув сверху вниз, сильно ударил в ребра носком башмака со стальным носком. Я лежал со скованными руками лицом вниз и ничем не мог ему ответить.

– Это тебе за мою глотку, – прошипел он и жестом показал Подручному и Культуристу, чтобы те подняли меня с земли. Оба были вооружены автоматическими пистолетами «скорпион».

Я с трудом подавил волну тошноты, поднявшуюся от удара по ребрам; шатаясь, встал и взглянул на Кумали.

– Что происходит? – спросил я, с трудом разжимая зубы.

Я ловил ртом воздух, пытаясь справиться с ужасной болью, раздиравшей грудь и лицо. Притворство закончилось. Это вам уже не прогулка в парке.

«Сто семьдесят восемь».

– Вам не следовало пересекать границу Болгарии в машине, взятой напрокат, – сказала Кумали. – Это глупо: там установлены видеокамеры с функцией распознавания автомобильных номеров.

Женщина-коп даже не пыталась скрыть торжество. Еще бы: она переиграла высококлассного американского агента.

– Границу Болгарии? – переспросил я. – Но мне не приходилось бывать в этой дурацкой стране.

Она покачала головой, усмехнувшись:

– Станете утверждать, что никогда не бывали в Свиленграде? Ничего не слышали про Яркий Свет и детский приют в Болгарии? Нам прекрасно известно, что ваше настоящее имя – Майкл Джон Спитц, вы агент разведки, член спецгруппы ЦРУ.

Я сделал паузу, достаточную, чтобы создать впечатление, будто я ошеломлен, но пытаюсь скрыть это. И произнес:

– Не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите. Всем известно, что я агент ФБР, который расследует в Бодруме…

Бум! Башмак со стальным наконечником вонзился мне под коленную чашечку, и я набрал в легкие побольше воздуха, чтобы вынести острую боль. Если бы Культурист и Подручный не держали меня, я бы сложился вдвое.

– Не ври нам, мать твою… – сказал Патрос с улыбкой. Приятно видеть человека, которому доставляет удовольствие его работа.

«Сто тридцать два».

И тогда я увидел его.

Самый разыскиваемый в мире человек появился из бокового прохода, наконец-то выйдя на свет из тени.

Высокий и мускулистый, как я и представлял себе этого бывшего воина-моджахеда. Даже дешевый костюм западного фасона не мог скрыть, что он весь напряжен, словно сжатая пружина.

«Очень опасен», – неожиданно всплыло в моем истерзанном болью сознании.

Я посмотрел прямо в темные глаза Сарацина. В них трудно было не заметить острого ума. «Будь осторожен, Скотт, – сказал я себе. – Предельно осторожен».

Его бородка была аккуратно подстрижена, челюсти стиснуты, а губы решительно сжаты. В этом человеке ощущалась властная сила.

– Как я полагаю, вы искали меня, мистер Спитц, – тихо сказал он.

– Мое имя не Спитц, и я понятия не имею, за кого вы…

Я увидел, как ко мне приближается ботинок Патроса, и весь сжался в ожидании удара, но Сарацин поднял руку, останавливая его.

– Пожалуйста, не надо, – попросил он и скривился, словно ложь причиняла ему физическую боль. – Моя сестра, хвала Аллаху, имеет связи в Турецкой разведывательной службе. Она выяснила, кто вы на самом деле.

– Ваша сестра? – переспросил я.

Сарацин проигнорировал мой вопрос.

– Она мало что знает обо мне, особенно в последние годы, и уж совершенно ничего – о моей работе. Но Лейле хорошо известно, что случается с мусульманами, на которых ведут охоту люди вашей профессии. Ни для кого в арабском мире это не секрет.

– Я агент ФБР, – повторил я сквозь красную пелену боли. – Меня зовут Броуди Уилсон. Расследую убийство.

– У меня мало времени. Собираюсь задать вам несколько вопросов, и вы скажете мне все, что я хочу знать. Договорились?

– Что вам сказать? Я никакой не Спитц и не понимаю, о чем мы тут вообще говорим.

«Девяносто восемь».

Эх, звонок Брэдли был бы сейчас очень кстати. Мое колено раздулось, волны тошноты накатывали одна за другой, а грудь превратилась в сплошную область боли, и мне было трудно говорить из-за разбитой скулы.

– Не испытывайте судьбу, мистер Спитц, – сказал Сарацин. – Вы американец и, по-видимому, не верите в Бога. Когда вы окажетесь у края бездны и вас станут ломать на колесе, к кому вы будете взывать о помощи? Вы наделали много мелких ошибок, оставили на своем пути немало следов. Словом, совсем не так хороши, как вам кажется. Ну и как вы думаете, почему вы совершили все эти промахи? Чья рука меня защищает? Кто доставил вас на это место? Лейла аль-Нассури? Да ничего подобного! Все это случилось по воле Аллаха.

Я ничего не ответил и стал оседать, как бы обмякнув и признав свое поражение. Культурист и Подручный слегка ослабили свою хватку, чтобы поддержать меня, а я сделал резкое движение вперед, используя собственную голову как единственное доступное мне оружие, и попал макушкой в лицо Николаидиса, разбив ему нижнюю губу. Патрос отлетел в сторону, выплюнув два зуба, рот его наполнился кровью.

«Отлично, я выиграл еще несколько секунд. Давай Бен, не тяни. Обмани их».

Бык, взревев от боли, рванулся ко мне, но его остановило плечо Сарацина, который встал между нами.

– Мы понапрасну тратим время, – сказал он, взглянув на Культуриста и Подручного. – Начинайте.

Я бы и рад был говорить им что-то оставшиеся шестьдесят три секунды, но эти типы, казалось, утратили интерес к моим словам. Двое албанских головорезов потащили меня назад по проходу. Я был удивлен: выходит, у них нет под рукой аккумулятора от грузовика или другого необходимого оборудования?

Ответ на этот вопрос я получил, когда увидел наполненную водой мраморную ванну и понял, что они задумали. Я отчаянно пытался на ходу перестроиться, ибо мысленно подготовил себя к боли, но не к этому ужасу. Мне казалось, что я вынесу зажимы-«крокодилы» и клещи, вырывающие у меня ногти, но теперь волочил ноги по земле, надеясь выиграть время – каждая секунда была крайне важна. Если я не стерплю и заговорю под пыткой, все пропало.

«Сорок два».

Тот наркокурьер в Кхун-Юаме, крутой парень со шрамами от мачете на груди, продержался двадцать девять секунд.

Сарацин остановился у мраморной ванны и по-арабски сказал что-то сестре. Слов я не понял, но его жестикуляция была достаточно красноречива: он предлагал ей пойти немного прогуляться. То, что они готовились совершить, было зрелищем не для женщин.

«Осталось тридцать восемь секунд. Не подведи меня, Бен».

Глава 33

Брэдли тоже следил за временем, но использовал для этого часы, поэтому его отсчет был несколько иным, более точным. По его версии, оставалось сорок шесть секунд.

Тучная няня обливалась путом. Казалось, ее ноги вот-вот подогнутся, не выдержав веса тела. Хуже того, она обмочилась в тот момент, когда поняла замысел Брэдли, и теперь стояла в луже. Действуя согласно моим инструкциям, Бен под дулом пистолета заставил ее и мальчика встать в центре кухни прямо под прочной кровельной балкой. Через семь минут женщина стала хныкать и просить помощи по-турецки. Мальчик, хотя и справился с первым приступом страха, продолжал плакать и звать маму.

Все это страшно действовало Брэдли на нервы, и, если он не смотрел в данную минуту на часы, то сидел, вперив взгляд в пол, с таким выражением лица, словно его вот-вот вырвет. Няня заметила это, несмотря на свое затруднительное положение, и подумала, что, может быть, он все-таки не такой уж плохой человек. Это вдохновило ее вновь пустить в ход свой ограниченный запас английских слов: бедняжка принялась умолять Бена освободить их.

– Молчать! – завопил Брэдли, а потом выкрикнул это еще громче и навел на няню пистолет, когда она не подчинилась.

Женщина вновь залилась слезами, малыш жалобно всхлипывал. Единственным желанием Брэдли было, чтобы это все поскорее закончилось. Обратный отсчет времени еще продолжался, но, вопреки моим наставлениям строго придерживаться графика, коп отсоединил мобильник няни от зарядного устройства. Бен оправдывал себя тем, что какое-то время уйдет на то, чтобы набрать номер мобильника Кумали и, если она не сразу возьмет трубку, произойдет задержка.

Телефон прозвонил четыре раза. «Ну же, бери его быстрее!»

Слава богу, она ответила, подумал Бен, услышав женский голос, сказавший что-то по-турецки. Она успела произнести лишь несколько слов, когда Брэдли перебил ее, сказав, что, если он действительно говорит с Лейлой Кумали, она должна его внимательно выслушать.

Женщина продолжала что-то бормотать по-турецки, не меняя интонации. Как будто она… И тут Брэдли понял: это автоответчик.

Няня уже едва стояла: слабые колени с трудом удерживали триста фунтов ее веса. Она заметила сквозь слезы: что-то неладно, Брэдли близок к панике. Американец тяжело дышал, не говоря ни слова. Голос в телефоне бормотал что-то на непонятном ему языке, он не знал, как расшифровать сказанное и что теперь вообще делать. Разработанный нами план такого не предусматривал. Куда, черт возьми, подевалась эта баба?

Бен взглянул на часы: через тридцать две секунды истекут оговоренные четыре минуты. Он уже собирался дать отбой и вновь набрать номер, когда голос в порядке любезности к клиентам повторил сообщение по-английски: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Брэдли опустил мобильник и уставился в пространство. Господи Исусе!

Глава 34

Кумали, спустившись с разбитой мраморной лестницы, оказалась в месте, которое особенно привлекало к этим руинам историков и археологов.

Она стояла глубоко под землей в сводчатом пространстве, сохранившем фрагменты мозаики и фресок, рядом с длинным ритуальным водоемом, поверхность которого была неподвижна, как сама смерть. Это был центр некогда находившегося здесь храма, место, где высшие сановники приносили подношения своим богам в благодарность за удачное путешествие. Кумали впервые побывала здесь много лет назад и теперь вернулась к мистической красоте этого места в надежде, что так далеко под землей она не услышит крики и отчаянные мольбы Спитца. Женщина и не подозревала, что в этом подземном пространстве лишилась мобильной связи.

Разглядывая свое отражение в зеркальной водной глади, Лейла пыталась убедить себя: что бы ни делал сейчас ее брат с американцем, это мало чем отличалось от того, что вытворяли с мусульманскими мужчинами в тюрьме Абу-Грейб и заливе Гуантанамо. Да и в Ярком Свете тоже.

Несколько успокоенная этой мыслью, Кумали прошла дальше, обогнула край водоема и углубилась в похожие на катакомбы коридоры храма.

Никакой звук или сигнал не могли побеспокоить ее здесь.

Глава 35

Культурист и Подручный нашли в куче камня и мусора короткую толстую доску и принесли ее. Я пытался сопротивляться, стремясь выиграть время, но из-за поврежденного колена и боли в груди не смог помешать головорезам прикрутить меня к этой доске тяжелыми кожаными ремнями.

Я лежал на спине, привязанный так туго, что был не в состоянии двигаться, когда надо мной возникло бесстрастное лицо Сарацина. Он протянул руку, взял меня за запястье, чтобы пощупать пульс, и удовлетворенно хмыкнул: по его ритму он понял, что я испуган.

Сарацин указал на Николаидиса:

– Когда я выясню то, что мне надо, этот человек, у которого выбиты зубы, спросит вас об убийстве, совершенном на острове Санторини американскими спецслужбами. Он хочет знать, кто заказал это нападение, а также имена исполнителей преступления. Вы меня поняли?

– Санторини? Даже не представляю, где это.

Кажется, я не сумел убедить их. Николаидис бросил Культуристу ведро и кусок грязного полотенца. Они собирались приступить к пытке.

Сарацин не сводил с меня глаз.

– Вы можете избежать этого, – сказал он.

Я ничего не ответил, и он пожал плечами.

– Когда я был на Гиндукуше, мне помогал кое-кто из местных. Как вам известно, один из них решил нас предать. Я не могу позволить, чтобы это случилось. Вы должны назвать мне имя изменника.

– Если бы я даже знал и открыл его вам, меня бы тут же убили.

Сарацин кивнул:

– Я собираюсь убить вас в любом случае.

– Это понятно: иначе вы бы прятали свои лица.

Скорее всего, мне суждено окончить свои дни в водонепроницаемом саване, возможно уже припасенном для меня в рундуке катера. Спустя годы рыбаки вытащат из моря этот мешок. Если Бен не позвонит, лучше умереть еще до того, как они засунут меня туда.

– Если вы знаете, что все равно умрете, то какой смысл подвергать себя мучениям? Имя, мистер Спитц!

– Я агент ФБР. Приехал в Бодрум, чтобы…

– А что вы скажете о письме от заместителя директора ЦРУ, которое мы обнаружили в вашей электронной почте? – раздраженно выкрикнул он, вплотную приблизив ко мне лицо.

Я привлек на помощь все свои актерские способности, чтобы изобразить, насколько ошеломлен этим вопросом. Сарацин заметил это и улыбнулся:

– А теперь – имя предателя?

– Я агент ФБР…

Разгневавшись, он дал знак Николаидису. Грек обернул вокруг моего лица полотенце, впихнув его в рот, закрыв глаза и нос. Николаидис туго привязал концы этой тряпки к доске. Я оказался в темноте, воздуха не хватало, голова была так плотно прижата к доске, что я не мог даже пошевелиться. Я чувствовал, как они подняли меня, и, хотя находился в своем закрытом мирке темноты и ужаса, знал, что доска висит над водой.

По моим подсчетам, оставалось двадцать девять секунд – именно столько времени сумел вытерпеть наркокурьер. Несмотря на беспомощность и всю жизнь терзавшие меня сомнения в собственном мужестве, надо было продержаться хотя бы не меньше, чем он.

Наемники стали опускать меня, и я втянул в легкие воздух. Полотенце воняло по`том и машинным маслом. Последнее, что я услышал, – слова Сарацина:

– Да вы дрожите, мистер Спитц.

И вода поглотила меня.

Глава 36

Она омыла мое туловище, охладив гениталии и усилив боль в груди. Совершенно беспомощный, я опускался все ниже, ощущая, как вода плещет в затянутый ремнями затылок и наполняет уши.

Головорезы перевернули доску.

Вода залила мне лицо. Пытаясь не паниковать, не имея возможности пустить в ход руки или изогнуться, я сделал еще один большой глоток пропахшего машинным маслом воздуха, но в результате всосал через полотенце еще больше влаги. Вода полилась мне в горло, и я закашлялся.

Стена жидкости ударила мне в лицо. Я больше не кашлял, но задыхался, даже не зная, льется ли вода из ведра, или они еще глубже погрузили меня в ванну. Из-за ужасной необходимости втягивать воздух через пропитанное водой полотенце создавалась полная иллюзия того, что я тону.

Жидкость хлынула в ноздри и рот. Организм пытался защитить себя: сработал рвотный рефлекс, меня сотрясали конвульсии.

Вода продолжала накатывать на меня. Только одна мысль, одна вера, одна истина привязывала меня к жизни: «Еще восемнадцать секунд, и позвонит Брэдли. Через семнадцать секунд придет спасение. Шестнадцать…»

Меня охватил ужас, но я был связан так туго, что не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Вода все лилась мне в нос и в рот; казалось, что я вот-вот захлебнусь окончательно. От непрерывных рвотных спазмов саднило горло. Из-за отвратительного полотенца и льющейся потоком воды я не мог даже крикнуть, чтобы хоть немного облегчить душу. Не имея никакой возможности как-то проявить себя, ужас ушел внутрь, отдаваясь в сердце.

Ноги и спина инстинктивно дернулись, стремясь вырваться из плена, расходуя драгоценную энергию. Я ощутил, что опять погружаюсь в воду, которая окружила меня со всех сторон. Последовал новый всплеск рвотных конвульсий. Где же Брэдли? Почему он не звонит?

Какая-то часть крутившегося в вихре сознания подсказала мне, что я утратил счет времени. Сколько еще секунд? Не осталось ничего, кроме темноты и отчаянного желания дышать. Терпеть, держаться, выжить – других мыслей не было.

Погружаясь в ванну с закинутой назад головой, я провалился во тьму и всепоглощающий страх. Возможно, это было лишь еще одно большое ведро воды, но я ощущал себя так, словно нахожусь глубоко под ее поверхностью, задыхаясь, сотрясаемый рвотными спазмами. Я был в водной могиле, страстно желая глотнуть воздуха, мечтая выжить.

Когда я понял, что больше не выдержу, меня вдруг резко подняли; вода стекла с лица, и я смог втянуть немного воздуха сквозь полотенце. И как бы мал ни был этот глоток, он означал жизнь. Меня поставили на ноги. Выходит, Брэдли все-таки позвонил!

Я пытался заполнить легкие воздухом, чтобы до конца сыграть свою роль, но по-прежнему задыхался. Полотенце наконец убрали. Я втягивал воздух, грудь вздымалась, спазмы в горле не утихали.

Мне надо было привести себя в порядок. Господи боже, теперь настала очередь Сарацина вкушать плоды своих действий!

Под мою разорванную рубашку скользнула чья-то рука. Проморгавшись, чтобы стряхнуть остатки воды с глаз, я увидел, что Сарацин решил проверить, как у меня бьется сердце. Рядом с ним стоял старый греческий Бык, скаля свои покрытые пятнами зубы. Мой страх и отчаяние доставляли ему удовольствие.

На меня накатила волна жуткой паники: ничто не свидетельствовало о том, что ситуация изменилась в мою пользу. Я понял, что никакого телефонного звонка не было. Куда же пропал Бен, черт бы его подрал?

Я вновь провалился в трясину, оставшись наедине со своими врагами в «Театре смерти». Да, теперь я точно умру. Если бы Культурист и Подручный не держали доску, я бы упал на землю.

– Имя предателя? – спросил Сарацин.

Я попытался говорить, но глотку саднило от боли. Мозг, получив порцию адреналина и кортизола, лихорадочно работал. Вместо ответа я покачал головой, глядя в землю: нет уж, дудки, я не стану называть никаких имен.

– Вы продержались тридцать семь секунд, – сказал Сарацин. – Это больше среднего показателя, можете гордиться. Сделали все, что было в ваших силах. Но в нашей власти продолжить пытку и дальше. Все ломаются, выиграть не может никто. Назовите имя.

Руки отчаянно тряслись; казалось, я не сумею их остановить. Переведя взгляд на своего мучителя, я попытался заговорить:

– Ве… – Это прозвучало очень тихо, и Сарацин склонился ко мне, чтобы расслышать сказанное. – Верните полотенце на место, – прошептал я.

Он сильно ударил меня по лицу тыльной стороной руки, разбив губу. Но ему не удастся меня запугать. Я отыскал в глубине сознания маленький источник мужества, вспомнив шестьдесят семь этажей, которые преодолел Бен Брэдли.

Культурист и Подручный перевернули доску и поволокли меня обратно к ванне. Сарацин уже собирался привязать полотенце, когда Николаидис попросил его отойти в сторону. Я увидел, что он держит в руке молот каменщика – припасенное ими тяжелое страшное оружие, которое он вытащил из кучи обломков.

Я лежал плашмя на доске, мои босые ноги оказались прямо перед греком. Он отклонился назад с молотом в руке.

Удар пришелся в подошву левой ноги, разрывая плоть, круша мелкие кости и сочленения. Обжигающая тошнотворная боль мощным электрическим разрядом пронзила мне голень и поднялась по ноге до самого паха, словно он разбил мне яички. Я чуть не лишился чувств, но собственный пронзительный крик удержал меня на грани, не позволив потерять сознание.

Николаидис рассмеялся.

– Слышишь, его голос окреп? – обратился он к Сарацину. – Старые проверенные средства – самые лучшие.

Грек ударил меня снова, уже ближе к пальцам. Хрустнули кости, и я закричал еще громче. Ощущение было такое, словно водопад нес меня куда-то в пучину бессознательного, но Подручный, стоявший у меня в головах и ободрявший репликами своего хозяина, сильно ударил меня по лицу, возвращая к реальности.

– Давай еще! – сказал он старому Быку.

– Хватит! – приказал Сарацин. – Мы и так уже потратили на него уйму времени. Если он потеряет сознание, провозимся здесь до самого вечера. – Он повернулся ко мне. – А теперь назовите имя предателя.

– Я Броуди Дэйвид Уилсон, агент ФБР…

Они вновь обернули мое лицо грязной тряпкой и потащили меня к воде.

Глава 37

Кумали прошла через заднюю часть храма, миновала остатки мощной каменной кладки и вступила в подземное пространство – сполиарий, место в амфитеатре, куда выносили убитых гладиаторов; здесь с них снимали оружие, а потом избавлялись от трупов.

Она недоумевала, что происходит наверху, поскольку была уверена, что брат очень скоро позовет ее назад, сообщив, что все кончено и они могут уйти.

Женщина думала о том, что смерть Спитца станет для ЦРУ огромной потерей. Он и впрямь был блестящим агентом, настоящим мастером расследований, бесспорно, лучшим из всех, кого она знала. Об этом свидетельствовала хотя бы история с зеркалами из Французского дома. А ведь ему удалось бы скрыть свое подлинное лицо, если бы не обнаружилось, что он пересекал границу во взятом напрокат автомобиле. Неужели у самих американцев нет видеокамер с функцией распознавания номера? Наверняка есть, скорее всего, это именно их изобретение. Странно, что такой умный человек сделал подобную ошибку.

Конечно, она никогда не узнала бы, кто он такой, если бы не звонок из Турецкой разведывательной службы. Интересно, чем вообще занимаются ее сотрудники? Один телефонный звонок, и все – ни тебе последующих вопросов, ни малейших попыток проследить за передвижениями Спитца или хотя бы выяснить о нем побольше. Воспользовавшись своими контактами в мире наркоторговли, она наняла людей, которые потихоньку проникли в жилище американца, и узнала о нем больше, чем турецкая разведка со всеми своими источниками. Создается впечатление, что Спитц их вообще не интересует.

И тут Кумали пришла в голову ужасная мысль: а что, если американец вовсе не совершал ошибку, проехав на машине через границу? А вдруг заместитель директора Турецкой разведывательной службы работает на них или кто-то переадресовал ее звонок и она говорила вовсе не с ним? Что, если все зацепки, руководствуясь которыми она действовала, были придуманы заранее? Вообразив это, Кумали перепугалась не на шутку. Если ее догадка верна, информация, которую она раздобыла, специально предназначалась для того, чтобы она поделилась ею с братом. Их целью было заставить Захарию выйти из тени.

– Во имя Аллаха… – вырвалось у Кумали, и она перешла на бег.

Миновав сводчатые склепы, где когда-то хранились доспехи и оружие гладиаторов, женщина взбежала по длинному пандусу к Porta Libitinensis – Воротам смерти, через которые выносили с арены трупы убитых актеров.

Кумали почти достигла разрушенной арки, вся арена расстилалась перед ней. И тут зазвонил сотовый телефон: она покинула зону молчания. Вытащив мобильник, Кумали обнаружила не меньше дюжины пропущенных звонков. Все они, как и этот, были от няни.

Страшно испугавшись, она спросила по-турецки:

– Что случилось?

Но вместо няни к ней обратился по-английски какой-то незнакомый мужской голос:

– Вы Лейла Кумали?

Она в ужасе закричала:

– Кто вы?

Но мужчина не ответил, произнеся фразу, которую мы заблаговременно обговорили в моем гостиничном номере:

– Я выслал вам видеофайл, взгляните на него.

Охваченная страхом, пребывая в полном замешательстве, Кумали, казалось, не услышала Бена, потому что вновь спросила, кто он такой.

– Если хотите спасти племянника, немедленно посмотрите файл, – потребовал Брэдли. – Он снят в реальном времени. Это происходит прямо сейчас.

«Племянника? Им все известно».

Трясущимися руками, чуть не плача, женщина отыскала видеофайл и открыла его. А посмотрев, чуть не упала в обморок и отчаянно закричала в телефон:

– Нет!.. Пожалуйста, нет!

Глава 38

Я снова тонул: на этот раз не только в воде, но и в океане боли. Опять сражался за свою жизнь. Жидкость потоками низвергалась мне на лицо и раздробленную ступню, вызывая волны мучительной боли. Очень скоро это стало единственным, что я сознавал.

Голова была откинута назад, вода текла в горло, вызывая бесконечные рвотные спазмы. Грудь вздымалась, легкие вопили о помощи, тело обмякло. Ужас вытеснил все разумные мысли, загнав меня в угол. Я попытался снова считать, но через пятьдесят семь секунд сбился. Казалось, весь этот кошмар длится уже очень долго.

С завязанными глазами я совершал путешествие к последней звезде во Вселенной. Дальше была пустота – сплошная тьма, лишенная форм и очертаний. Я знал, что враги нанесли мне непоправимый урон, изранив не только тело, но и душу.

Где-то в уголке памяти возникли обрывки воспоминаний. Шептун говорил, что, если мне выпадут невыносимые страдания, я должен покончить с ними: «Доползи до винтовки и в голову выстрели, чтоб пред Богом достойно предстать, как солдат». Но особая жестокость происходящего заключалась в том, что мои мучители контролировали количество жидкости: я даже не мог открыть рот и быстро утонуть, наполнив водой легкие. Меня лишили этой последней милости – добровольно уйти из жизни. Они бесконечно продлевали мои страдания, оставляя у «Двери в никуда», но не давая в нее войти.

Сарацин взглянул на часы: американец выдержал уже сто двадцать пять секунд, дольше, чем любой известный ему человек, намного больше, чем он мог предположить. Этот шпион приближался к отметке, установленной храбрым Халидом Шейхом Мохаммедом, великим воином, последователем Единственного Истинного Бога, непревзойденным знатоком Священного Корана. Теперь-то он заговорит наконец? Сарацин сделал знак албанцам.

Я ощутил, что струи воды уже не текут по голове. Бандиты вытащили меня из ванны и сдернули с лица отвратительное полотенце. Я весь трясся, совершенно утратив контроль над собственным телом и в какой-то мере над разумом тоже. Этот ужас был почти физическим ощущением, страх в моей жизни всегда проявлялся каким-то конкретным образом. Говорить я не мог. Возвратившись из бездны, я испытывал жуткую боль в ноге и чувствовал, что погружаюсь в какое-то блаженное забытье. Но Сарацин сильно ударил меня в сломанную скулу, и всплеск адреналина вернул меня в сознание.

Раздвинув веки, он заглянул мне в зрачки, желая узнать, много ли осталось во мне жизни. Другой рукой стал щупать шею, пока не нашел артерию. Он проверил, бьется ли еще сердце. Отступив, посмотрел на пленника: я хватал воздух ртом, пытаясь справиться с сотрясавшей меня дрожью и болью в ноге.

– Кто вы такой? – спросил он так тихо, что только я мог его слышать.

Увидев интерес и замешательство на его лице, я приободрился. В нашем эпическом противоборстве характеров я погибал, но выигрывал.

– Ваше имя? – настаивал он.

Я едва заметно покачал головой.

– Отдай его мне, – попросил Николаидис, которому явно не терпелось рассчитаться со мной.

– Нет, – ответил Сарацин. – Ты просто убьешь его, и мы ничего не узнаем. У нас есть еще несколько часов.

– Так мы дождемся, что кто-нибудь на яхте заинтересуется руинами и выйдет полюбоваться на них, – сказал старик.

– Тогда отгони катер за скалы, так чтобы никто его не увидел, – велел ему Сарацин.

Грек колебался: он не привык, чтобы ему приказывали.

– Иди, – сказал Сарацин. – Мы и так уже потеряли много времени.

Старый Бык злобно взглянул на него, но все же подчинился. Повернувшись к албанцам, грек приказал им помочь ему. Все трое исчезли в широком проходе. Сарацин взглянул на меня. Я лежал, привалившись к ванне, все еще привязанный к доске. Запястья распухли, стальные наручники врезблись в плоть, и пальцы из-за отсутствия кровотока стали белыми, как мрамор. Он ткнул в мою разбитую ногу носком туфли. Я поморщился от боли. Затем Сарацин проделал это еще раз, уже сильнее, и я, не сдержавшись, закричал.

– Дальше будет еще хуже, – тихо пообещал он.

Сарацин поднял ногу, чтобы ударить по лишенной кожи плоти, но не успел. Из темноты бокового прохода раздался голос.

Женщина яростно кричала что-то по-арабски.

Глава 39

С того места, где я лежал, мне было хорошо видно, как Кумали вбежала в полосу света, сжимая в руке сотовый телефон. На лице ее был написан страх. Брат ринулся к ней.

Какое-то мгновение я гадал, что произошло. Мне казалось, что наш план провалился, к тому же я находился в таком состоянии, что было трудно свести воедино даже самую элементарную информацию. Я совсем упустил из виду, что Брэдли жив, не помнил даже, что всего один телефонный звонок еще может спасти меня и всю нашу миссию.

Я в замешательстве наблюдал эту сцену, пытаясь совладать с болью в ноге и запястьях. Кумали, подбежав к брату, сунула ему мобильник. Сарацин говорил по-арабски, но было понятно, что он спрашивал у сестры, что происходит. Хватая ртом воздух, она лишь показала на телефон. Сарацин взглянул на экран…

На него глядел его любимый сын, явно не понимающий, что происходит, но донельзя перепуганный. По лицу малыша струились слезы, но, поскольку его снимали, он изо всех сил старался улыбнуться. На его шею была надета петля.

Сарацин разглядывал этот кадр, и его вселенная рушилась, основы его миропонимания были поколеблены. Он бросил на меня быстрый убийственный взгляд. Кто-то посмел угрожать его ребенку?! Да он сейчас…

И он ринулся ко мне. Глаза Сарацина горели гневом, и тут в моем воспаленном сознании все вдруг встало на свои места. Был, был телефонный звонок, которого я с таким нетерпением ждал, так долго высчитывая, когда же он наконец раздастся! Лишь это могло объяснить отчаяние женщины и гнев Сарацина…

Брэдли все-таки дозвонился до Кумали!

Я попытался сесть поудобнее, но не сумел, потому что все еще был привязан к доске. Несмотря на очередной приступ боли, я вспомнил, как репетировал предстоящий разговор в номере отеля, когда мое тело и разум были еще целы, а ужас казался чувством, которое испытывают другие, мне же совершенно несвойственным. Я правильно угадал: самым опасным моментом будет тот, когда Сарацин поймет, что его одурачили и жизнь сына висит на волоске. Охваченный яростью, он может наброситься и убить любого, кто окажется рядом. Порывшись в закромах памяти, я вспомнил, что должен сказать.

– Ведите себя разумно, тогда сможете спасти сына, – произнес я, запинаясь.

– Откуда вам известно, что это мой ребенок?! – взревел он.

– Вы спасете его, если захотите, – повторил я без лишних объяснений.

Кумали пришла в себя настолько, что гневно закричала на брата, мешая арабские слова с английскими. Она требовала, чтобы тот, не теряя времени, спросил у меня, как им поступить, чтобы спасти мальчика. Сарацин не сводил с меня взгляда, не зная, поддаться ли гневу или руководствоваться логикой.

– Ты только посмотри сюда! – кричала женщина. – Взгляни на своего сына!

Она приблизила телефон к его лицу, и он снова увидел мальчика. Сарацин повернулся ко мне и потребовал:

– Объясните немедленно, что происходит!

– Поговорите с человеком, которого видите в телефоне.

Сарацин, кипя от злобы, взял мобильник и заговорил по-английски.

– Кто вы? – спросил он, пытаясь сдержать свои эмоции.

Я знал, что Брэдли, как мы и планировали, никак на это не отреагирует. Он лишь велит Сарацину посмотреть видеоклип, который ему сейчас отправят. В первом кадре будут часы, как доказательство того, что мы его не обманываем и это не инсценировка. Все происходит прямо сейчас.

Сарацин уставился на дисплей мобильника. Увидев часы, он пошатнулся. Сестра, стоявшая рядом, вцепилась в него, выкрикивая что-то на смеси арабского и турецкого. Камера продемонстрировала, что один конец веревки привязан к латунному болту, которым некогда был закреплен кухонный абажур. На другом конце его имелась петля, обвитая вокруг шеи мальчика. Он стоял на плечах тучной, обливающейся по`том няни. Когда ее слабые колени не выдержат нагрузки и подогнутся, она упадет и петля сдавит шею ребенка.

Сцена была ужасной. Неудивительно, что Брэдли так горячо возражал против этого, но мне требовалось нечто действительно шокирующее, чтобы у Сарацина не было времени на размышления и ответные действия. По правде сказать, я не мог приписать себе честь (если такое слово здесь вообще уместно) этого изобретения. Много лет назад я прочитал, что во время Второй мировой войны японские солдаты заставляли отцов семейств в оккупированных ими странах держать вот так, на плечах, своих детей с петлей на шее. А матери должны были наблюдать, как их мужья в конце концов падали, не выдерживая подобной нагрузки. Конечно, для японцев это было просто развлечением, своего рода спортом.

Сарацин опустил руку с мобильником и с ненавистью посмотрел на меня. Он словно прирос к земле. Что касается Кумали, она подлетела ко мне, готовая вцепиться ногтями и разорвать на части мое и без того израненное лицо. Сарацин оттащил сестру назад. Он мучительно думал, глаза его блуждали по обвалившимся стенам. Это более красноречиво, чем даже прутья клетки, говорило о том, в каком капкане он оказался. Мой интеллект наконец заработал: я знал, что необходимо усилить давление, чтобы не дать ему ни малейшего шанса порвать страницы написанного мною сценария.

– Я и мои люди не потерпят промедления, – заявил я. – Послушайте, что вам скажут по телефону.

Так и не выйдя из состояния шока, Сарацин, как робот, поднял к уху мобильник и услышал на другом конце истерические женские рыдания. С ним заговорили по-турецки. Он был в замешательстве, поскольку не знал этого языка, и отдал телефон сестре.

Кумали стала переводить сказанное на арабский, но я остановил ее, приказав говорить по-английски.

Лейла объяснила брату, что это няня.

– Она уже едва стоит на ногах и молит о помощи. Говорит, что, даже если мы не сможем выручить ее из беды, необходимо спасти ребенка.

Кумали схватила брата за рубашку, теряя контроль над собой:

– Скажи мне во имя Аллаха, что ты натворил? Во что ты нас всех втянул?

Он отбросил руку сестры, и она отшатнулась назад, тяжело дыша, с яростью глядя на него.

– По нашим расчетам, няня в состоянии продержаться еще шесть минут, – сказал я. – Конечно, мы можем ошибиться. Тогда у вас осталось меньше времени.

Я сочинил это по ходу дела, но в подобных чрезвычайных обстоятельствах никто даже не стал возражать мне. Сарацин еще раз взглянул на экран мобильника, потом на меня. Я видел, что он дрогнул, не зная, что предпринять.

– Вы отец мальчика, – произнес я. – Ваша обязанность – спасти его.

Очень давно, еще в Женеве, я понял, что любовь – не слабость, а источник силы. И вот теперь я поставил все на эту карту. Сарацин по-прежнему молчал, стоя на месте, неспособный что-либо придумать или решить. Ему предстояло сделать мучительный выбор между осуществлением своего грандиозного плана и жизнью любимого сына.

И надо было заставить его принять нужное мне решение. Порывшись в памяти, я нашел нужные слова:

– Какова цена обещания, особенно если человек дает его умирающей жене? Неужели вы нарушите свою клятву, данную перед лицом Аллаха?

Он уставился на меня в испуге, лихорадочно хватая ртом воздух:

– Откуда вам это известно?! Кто рассказал вам про сектор Газа?

Я не ответил, и Сарацин отвернулся от нас обоих. Он оказался во тьме, пытаясь отыскать выход из ловушки, в которую угодил. Я был уверен, что в это мгновение саудовец думает о своей умершей жене, о последней ниточке, связывавшей его с любимой, – их маленьком сыне, и об обещании защитить его, которое он дал ей и Аллаху.

Даже плечи Сарацина обвисли от этих тяжких дум. Когда он заговорил, в голосе его неожиданно прозвучала подлинная боль.

– Чего вы хотите? – спросил он, повернувшись ко мне. – Скажите, что я должен делать?

Кумали, облегченно рыдая, обняла брата.

– Мне нужно сообщить человеку, который вам звонил, что я жив. Развяжите меня.

Сарацин колебался, понимая, что, если он подчинится, обратного пути не будет, но у него уже не оставалось времени на размышления. Кумали, подойдя ко мне, сняла кожаные ремни, которыми я был привязан к доске, вытащила ключ и разомкнула наручники.

Они упали на землю, и я едва не лишился чувств от нахлынувшей боли, когда кровь стала вновь потихоньку циркулировать в моих распухших запястьях. Я сумел ухватиться за край ванны и подтянулся. Стоило мне наступить на разбитую ногу, как взорвались резкой болью поврежденные нервные окончания, и я чуть было снова не оказался в грязи, но как-то сумел устоять и протянул руку за телефоном.

Сарацин передал мне мобильник, но я, вместо того чтобы воспользоваться им, потребовал:

– Оружие!

Они отдали мне свои пистолеты. У Кумали была стандартная полицейская беретта, у Сарацина – швейцарский «SIG-1911», самое лучшее оружие, которое можно купить на черном рынке.

Беретту я сунул в карман, а «SIG» оставил в руке. Пальцы сильно распухли, и я отнюдь не был уверен, что в случае необходимости сумею выстрелить. Ступив на изувеченную ногу, я вновь ощутил приступ тошнотворной боли и взялся за мобильник.

– Бен? – Мой голос хрипел и дрожал; наверное, его было трудно узнать.

– Это вы? – спросил он.

Голос друга, который я уже не надеялся услышать, взволновал меня. Мгновение я молчал, только теперь осознав, что был на волосок от смерти.

– А кто ж еще? Включаю микрофон, Бен, – продолжал я, пытаясь вспомнить подробности нашего тщательно разработанного плана. – Вы будете слышать, что здесь происходит. Если со мной что-то случится, стреляйте в няню.

Убедившись, что Сарацин и Кумали приняли это к сведению, я дал отбой. Несмотря на недавние провалы в сознании, я понимал, что действовать надо быстро. И, повернувшись к женщине, сказал:

– Идите в туннель, спрячьтесь там и наблюдайте за берегом. Когда увидите, что ваши сообщники возвращаются, сразу же предупредите. Помните: если вы вздумаете вместе с ними напасть на меня, тот человек в Бодруме сразу услышит это. Вы знаете, чту он тогда сделает.

Она кивнула и убежала, стремясь как можно лучше выполнить мое задание, отчаянно желая спасти мальчика. Кумали была настолько этим озабочена и так сильно испугана, что вряд ли даже поняла: отныне она мой ближайший союзник.

Я повернулся к Сарацину, зная, что, какие бы муки уже ни вытерпел, самое трудное впереди: надо заставить его сказать мне правду и не дать себя запутать выдумками и дезинформацией.

– Мое имя Скотт Мердок, – произнес я, преодолевая страшную боль. – Я агент американской разведки. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Глава 40

Прошлой ночью я долго не мог заснуть, размышляя, как буду допрашивать Захарию аль-Нассури, если мне представится такая возможность.

Я решил, что единственная правильная тактика – беспрестанно задавать ему вопросы, не давая шанса угадать, на какие из них у меня уже есть ответ. Мне следует смешать знание и неосведомленность так искусно, чтобы Сарацин сам не захотел рисковать, обманывая меня. Проводить допрос надо очень быстро – тогда у него просто не будет времени на то, чтобы подумать и ввести меня в заблуждение.

Даже несколько часов назад это было бы трудной задачей, а теперь, получив тяжелые физические и душевные раны, я и вовсе не представлял, как с этим справлюсь. Единственная ошибка – и все мои усилия пойдут прахом.

– Имейте в виду, что если вы станете лгать, – сказал я Сарацину, – то достаточно всего одной попытки одурачить меня – и я вас застрелю. Вы знаете, что мой человек в Бодруме проинструктирован, как в таком случае поступить с вашим сыном. Вы меня поняли?

Я не стал ждать ответа.

– Кто нанял Патроса Николаидиса? – спросил я, опасаясь, как бы меня не подвел сорванный голос.

Этот с ходу заданный вопрос неприятно поразил Сарацина. Никто при мне не называл старого Быка по имени, и я заметил, что саудовец в полном недоумении, откуда оно мне известно. Но деваться ему было некуда.

– Моя сестра, – ответил Сарацин, пытаясь не показать своего изумления.

– Когда ей было двенадцать, она выиграла конкурс в написании эссе. По какому предмету?

– По английскому… В понимании английского языка.

«С кем, черт возьми, этот тип говорил? С нашей матерью? – наверное, думал аль-Нассури. – Откуда ему известны такие подробности?»

– В каком госпитале вам извлекали шрапнель из позвоночника?

– В одной из больниц в секторе Газа.

Я летал по всему миру, перепрыгивая через десятилетия.

– Занималась ли ваша сестра дайвингом?

– Отец научил ее в детстве.

Все правильно: ведь их родитель работал в Институте биологии Красного моря.

– Сколько вертолетов «хайнд» вы сбили?

Я проверил микрофон мобильника, отчаянно надеясь, что Брэдли записывает сказанное Сарацином: в моем состоянии полагаться на память не следовало.

Сарацин был изумлен: вот уже и до Афганистана дело дошло!

– Три, по другим сведениям – четыре.

Я видел на его лице вопрос: кто этот человек?

– Где вы купили свидетельство о смерти, когда закончилась война с Советами?

– В пакистанском городе Кветта.

– У кого?

– Откуда мне знать? Это было на базаре.

– Кто помог вам сделать документы на новое имя? – Я пристально смотрел на него.

– Мохаммед Абдул-хан.

Этот ответ прозвучал чуть-чуть тише всех других, и я расценил его как предательство. Уже хорошо.

– Говорите громче. Адрес дома, где вы в детстве жили в Джидде?

– Сами знаете. Вы же видели этот дом на фото.

– Да, я там был и сделал этот снимок. Где вы базировались во время войны в Афганистане?

– На Гиндукуше. Деревня называется…

Я не дал ему договорить: пусть думает, что ответ мне уже известен. Главное сейчас – ураганный темп вопросов.

– Гражданином какого государства вы стали по новому паспорту?

– Ливана.

Вот и первая удача: зная это, мы сможем отследить его перемещения, если возникнет такая необходимость. Вокруг нашего «призрака» возникали стены.

Брэдли, сидевший на кухне в бодрумском доме, плотно прижимал телефон к уху, чтобы все расслышать. На столе перед ним лежал лист бумаги, где он лихорадочно делал записи, стараясь угнаться за мной.

Позже Бен скажет, что, услышав, как звучал мой голос, он сразу сообразил: я нахожусь между жизнью и смертью.

Глава 41

Я действительно чувствовал себя на редкость скверно. Мечтал о пригоршне воды, вылитой на лицо, – о чем угодно, способном ослабить боль и унять охвативший меня жар. Но надо было продолжать допрос во что бы то ни стало.

– Кто такой Саид бен-Абдулла бен-Мабрук аль-Биши?

– Государственный палач.

– В какой стране?

– В Саудовской Аравии.

– Откуда вы его знаете?

Сарацин ответил не сразу, и я понял, что эта рана до сих пор не зажила.

– Он казнил моего отца.

– Следует отвечать быстрее, – предупредил я. – Ваша дата рождения?

Не успел он договорить, как я задал следующий вопрос:

– Какая у вас группа крови?

И вновь не дослушал его ответ, сменив тему. Мне надо было выбить у него почву из-под ног.

– Как переводится термин «Amphiprion ocellaris»?

– Рыба-клоун.

– Где вы получили диплом врача?

– В Бейрутском университете.

– Кто оплачивал обучение?

– Стипендия была выделена Государственным департаментом США.

Я никак не прореагировал, но взял это на заметку.

– Какую мечеть вы посещали в юности в Бахрейне?

Названия я не помнил, но вроде бы Сарацин ответил правильно.

– С какой радикальной группой она была связана?

– «Братья-мусульмане».

– Название последнего медицинского учреждения, в котором вы работали?

– Городская больница Эль-Мины.

Вторая удача: в каждой больнице хранятся сведения о нанятых работниках. Значит, можно будет узнать, на какое имя был выписан его ливанский паспорт.

– Кто был там главным врачом? Когда вы поступили туда на работу? Год и месяц?

Сарацину не оставалось ничего иного, как отвечать. Темп допроса был просто головокружительным, но это дорого мне стоило. Силы мои, и без того скудные, стремительно таяли. Я знал, что боль в затылке – симптом лихорадки: инфекция, попавшая через открытые раны, постепенно распространялась по всему организму.

«Быстрее, – говорил я себе, – еще быстрее».

– Имя матери вашего сына?

– Амина.

– Эбади?

– Да, – ответил он, потрясенный, что я знаю даже это.

– Сколько других имен вы использовали?

– Четыре.

– Как связана «Бригада мучеников Аль-Акса» с сиротским приютом, куда попал ваш сын?

– Они его финансировали.

– Как погибла ваша жена?

– От ракеты, выпущенной сионистами.

С какой горечью он это сказал!

– Как звали сына Николаидиса, погибшего на Санторини?

– А это еще зачем?! – выкрикнул Сарацин в полном замешательстве и отчаянии. – Мы что, о греках с вами разговариваем?

Он не имел ни малейшего представления о том, чего я от него хочу добиться, и это придавало мне силы. Я стремился использовать малейшую подробность своего эпического путешествия, каждую ниточку, каждый стежок. Ничто не должно было пропасть даром.

– Его имя? – потребовал я.

Сарацин попытался вспомнить, возможно, он не был даже вполне уверен, что ему говорили об этом.

– Не помню… Не могу… – Он был на грани паники. – Кажется, Кристофер. Нет…

– Кристос, – сказал я.

– Где вы жили до того, как прибыли в Бодрум?

– В Германии.

Я прикинул, что, пожалуй, он не врет. Это место должно было находиться где-то поблизости.

– Как долго вы там жили?

– Два месяца.

– На какой улице находилась мечеть, которую вы посещали?

– Вильгельмштрассе.

– В каком городе?

– Карлсруэ.

– Как звали трех иностранцев, убитых вами на Гиндукуше?

– Я… не помню.

– Хотя бы имена. Как они обращались друг к другу?

– Янника…

Я не стал ждать, потому что сам их не помнил.

– Вы использовали форум в Интернете для связи со своей сестрой?

– Да.

– Рыба-клоун – это что?

– Мой ник, сетевой псевдоним.

– Чем заболел ваш сын, когда вы были на Гиндукуше?

Он удивленно воззрился на меня. Откуда, черт возьми, я узнал о болезни его сына?

– Инфлю… – Сарацин попытался испытать меня, но я невозмутимо смотрел на него, и саудовец отказался от этого. – Менингококковым менингитом.

– Слишком медленно. И не прибегайте больше к таким уверткам. Название самого большого отеля в Карлсруэ?

Я даже не слышал об этом городе, но мне нужен был для верности какой-то факт, подтверждающий, что речь идет именно о нем. Я чувствовал, что жар усиливается.

– «Дойче кёниг», – сказал он.

– Вы там работали?

– В отеле?

– Нет, в Карлсруэ.

– Работал.

– Где?

– В компании «Чирон».

Мне ничего не говорило это название, я даже не был уверен, что правильно его расслышал.

– Полное название компании?

– Она американская, это ее филиал…

– Полное название!

Сарацин обливался путом, возможно пытаясь вспомнить вывеску на фасаде здания. Но, увы, все было тщетно. Я взял телефон, делая вид, что собираюсь звонить Бену. Сарацин понял, что сыну грозит опасность, и в отчаянии выкрикнул:

– ООО «Чирон кемикалз фарма-фабрик».

– Название мечети, которую вы посещали в детстве?

Меня, конечно, не интересовало это, но я заметил, что мускулы на лице Сарацина чуть-чуть расслабились. Я понимал, что фармацевтический завод в Карлсруэ – чрезвычайно важный фактор.

– Ваш адрес в Эль-Мине, когда вы там работали?

Сарацин еле сдерживался, но все же сказал название улицы и номер дома. Не успел он закончить, как я нанес новый удар:

– Имена трех человек, которые могли бы подтвердить это?

Он назвал и их, но Эль-Мина больше меня не волновала, хотя я и догадался, что именно там саудовец синтезировал вирус.

– Какую должность вы занимали в «Чироне»?

– Экспедитор.

– Как звали вашего начальника?

– Сердар.

– В какую смену вы работали?

– В ночную.

– Основная продукция фирмы «Чирон»?

– Фармакологические препараты. Лекарства.

– Какого рода препараты?

– Вакцины.

Я играл с ним по-крупному: возможно, никогда в моей жизни ставки не были так высоки, но ясно же, что дипломированный врач не стал бы работать в отделе отгрузки готовой продукции фармакологической компании, если бы не имел особого интереса.

– Когда вирус был отправлен из Карлсруэ?

Сарацин замешкался на мгновение, и я поднес телефон к уху, готовый к самым решительным действиям. Прежде чем ответить, он внимательно взглянул на меня, а затем тихо сказал:

– Вчера.

Я почувствовал, как рухнули гранитные стены тайны, испытал невероятное облегчение и на миг даже забыл о боли. Теперь я знал это: в течение последних суток вирус оспы под видом вакцины был вывезен с завода компании «Чирон» в Германии.

Вирус уже в Америке или совсем недалеко от нее. Моя главная забота теперь: в каком количестве он будет доставлен? Насколько велик фронт атаки?

– Сколько доз? – спросил я.

– Сто.

Меня насторожил незначительный оттенок интонации: в конце фразы голос Сарацина слегка ослаб, словно он хотел побыстрее от меня отделаться. Я по-прежнему держал в одной руке телефон, а в другой сжимал пистолет «SIG», дуло которого приставил к его лицу.

– Повторяю вопрос всего один раз: сколько доз?

Похоже, угроза подействовала.

– Десять тысяч, – сказал он.

Я призвал на помощь все резервы самообладания, чтобы никак на это не отреагировать. Десять тысяч?! Это количество, по-видимому, точное: цифра слишком велика, чтобы быть ложью. В этот момент все фрагменты соединились воедино и ребус был разгадан. Учитывая масштаб атаки и время года, вирус может быть спрятан только в одном месте, и я был уверен, что знаю, где оно находится и в чем заключается план Сарацина. Как ни странно, но у меня больше не было к нему вопросов.

Я прислонился к ванне. Боль мучила меня, и я совершенно обессилел. Лихорадочный жар охватил все тело, со щек струился пот.

Подняв глаза, я увидел, что аль-Нассури смотрит на меня. Он понимал: допрос закончился, я узнал то, что мне было нужно. Долгие годы его работы, все, что придавало вес и смысл его жизни, погибло. Он собирался что-то сказать, возможно проклясть меня именем Аллаха, но не успел. Мы увидели Кумали, которая бежала к нам изо всех сил.

– Они идут! – воскликнула женщина, споткнувшись, прежде чем остановиться.

– Все? – спросил я, быстро стряхивая усталость. – Никто не отстал?

– Нет, все вместе.

Это давало мне шанс: если они растянулись вереницей, тот, кто идет последним, будет предупрежден пальбой и мои шансы одолеть головореза с автоматическим пистолетом окажутся ничтожны. Мое лучшее оружие – внезапность, надо атаковать всю группу сразу.

Я услышал, как обеспокоенный Брэдли кричит в телефон, спрашивая, почему, черт возьми, прекратился допрос.

– Возникла небольшая проблема, – сказал я ему. – Оставайтесь на связи еще три минуты.

Я засунул мобильник в карман и принялся сгибать распухшие пальцы, пытаясь понять, сумею ли вести огонь. Одно было ясно: из-за искалеченной ноги я не смогу ни стоять, ни даже пригнуться. Мне была нужна помощь.

Глава 42

Беретта промелькнула в воздухе: вытащив из кармана, я быстро швырнул ее Кумали. Поймав пистолет, та с удивлением взглянула на меня.

– Если со мной что-то случится, – сказал я, – человек в Бодруме не станет слушать никаких объяснений. Он тут же застрелит няню. В ваших интересах сделать все возможное, чтобы я остался жив. Вы меня поняли?

Кумали уже готова была кивнуть в знак согласия, но тут вмешался ее брат:

– Эта работа не для Лейлы: она ведь женщина. Отдайте пистолет мне.

Я недоверчиво уставился на него, но сдержал свои эмоции. Нечто подобного и следовало ожидать, зная историю его семьи и религиозные убеждения саудовца.

– Нет, – заявил я.

– Вы знаете, что я был моджахедом, – попытался он убедить меня. – Я убивал людей и стреляю лучше сестры.

– Нет, – решительно повторил я. – Я вам не доверяю. Кроме того, вы послужите приманкой.

Эти слова вызвали у Сарацина недоумение, но объяснять, что` я имел в виду, времени не было. Повернувшись к Кумали, я спросил:

– Случалось ли вам убивать?

– Никогда в жизни.

– А теперь придется.

Мое заявление явно не вызвало у нее энтузиазма, и я сказал:

– Думайте не о том, что вы стреляете в человека, а о том, что спасаете племянника.

Я велел Кумали быстро занять позицию за грудой камней: это обеспечит ей укрытие, а трое мужчин оттуда будут видны как на ладони.

– Ваша цель – старик, – пояснил я Кумали. – Реакция у него замедленная, да и оружие не самое лучшее. А двух остальных я постараюсь снять из автоматического пистолета. Я буду сидеть, а приманка – стоять, делая вид, что допрашивает меня. Открывайте огонь в тот момент, когда увидите, что я прилег на плечо. Цельтесь в грудь Николаидису, а когда он упадет, продолжайте стрелять. Лишний шум не помешает.

Я схватил полированную стальную крышку морозильника и прислонил ее к упавшей колонне. Опустившись на землю, облокотился на ванну, частично подставив спину противнику.

Наемники вряд ли заподозрят неладное, когда увидят меня в лежачем положении, отвернувшегося от них. Во всяком случае, пистолета на моих коленях уж точно не заметят. Полированная крышка – это, конечно, не зеркало, но свою роль она сыграет: даст мне ясную картину поля боя и позволит увидеть точное местоположение трех приближающихся бандитов.

Кумали прошептала:

– Идут!

Я ждал, сняв «SIG» с предохранителя и надеясь, что женщина-коп не забыла проделать то же самое. Сарацин стоял рядом. Я с трудом дышал – искалеченный человек, чьи глаза неотрывно смотрели на полированную стальную крышку морозильника.

И вот в ней возникли отражения Николаидиса и двух других бандитов. Сосредоточившись, я ждал момента, который снайперы называют «максимально убойным». Четыре секунды, три…

Солнце слегка сдвинулось, и его прямые яркие лучи упали на разбитую кровлю, осветили верхушку холодильника. Резкая вспышка света привлекла внимание троих мужчин.

Николаидис был достаточно наблюдателен, чтобы заметить: стальная крышка передвинута. Прищурившись, он обнаружил, что я наблюдаю за ними, и крикнул, чтобы предупредить об этом албанцев, а сам, отбежав в сторону, вытащил пистолет.

Упав на плечо, я перекатился в положение для стрельбы. Кумали открыла огонь из беретты, но не сумела подстрелить ни стремительно ретировавшегося старика, ни кого-либо еще.

А я извивался в грязи, пытаясь поймать в прицел Культуриста, крича от пронзительной боли, отдававшейся из изувеченной ноги в грудную клетку, тоже поврежденную. Бандит наводил свой автоматический пистолет на ванну с водой, собираясь изрешетить пулями все окружающее пространство.

Сарацин, лишенный оружия, бежал к куче камней, чтобы укрыться там от огня.

Лежа на спине, я пытался пристроить сильно распухший палец к спусковому крючку, но мне никак не удавалось нащупать его. В отчаянии я все-таки сумел как-то выпустить в Культуриста три пули. Уверен, что при нормальных условиях уже первый выстрел поразил бы цель, но в сложившихся обстоятельствах две пули прошли мимо. Лишь третья угодила ему в пах. Рана едва ли была смертельной, но дистанция, разделявшая нас, оказалась так мала, что Культуриста с силой отбросило назад. Выронив свой «скорпион», бандит схватился за то, что осталось от его гениталий.

Кумали, выпуская в быстро перемещающегося Николаидиса одну пулю за другой, вряд ли видела картину боя во всей полноте. В старого Быка она так и не попала, зато угодила в горло его помощнику. Тот рухнул на землю.

Она продолжила стрельбу по Николаидису, который бежал к ванне с водой. Пули разбрызгивали грязь вокруг меня.

Господи Исусе! Мне надо было крикнуть, чтобы предупредить Кумали, но вряд ли она бы что-нибудь услышала: все заглушали пронзительные вопли Культуриста, тщетно пытавшегося остановить кровь, хлещущую из его паха. Я пытался откатиться в безопасное место, которое не простреливалось, но получил удар сзади. Сильная боль пронзила мягкую ткань плеча: одна из пуль, беспорядочно выпускаемых Кумали, попала в меня.

Я сумел встать на одно колено, целясь в размытые очертания так пока и не задетого ни одной пулей Николаидиса. Проклиная свой дурацкий палец, который никак не мог нажать на курок, я видел, как трясется моя левая рука, поддерживавшая ствол.

Все же сумев каким-то чудом выжать четыре выстрела, я лишь ранил старого Быка в ногу, опрокинув его на землю. Пистолет выпал из рук грека. Я перекатился, сменив позицию, понимая, что надо быстрее кончать со всем этим, иначе у меня просто не останется сил. И тут я увидел, что Культурист, хоть и пораженный в самое уязвимое для мужчины место, тянется к своему «скорпиону».

Я выстрелил без промедления, впервые оказавшись на высоте: обе пули угодили ему в грудь – нельзя сказать, что стрелял я безупречно, но все-таки в конце концов сумел убить его.

Николаидис, лишенный оружия и обливающийся кровью, увидев, как рухнул Культурист, растянулся в грязи. Грек поднял на меня свои удивленные, полные ненависти глаза. Наверное, думал, что все пройдет легко: небольшая утренняя работенка, не более того. Однако мне удалось выдержать пытку погружением в воду, натравить на него людей, захвативших меня в плен, да еще уложить двух его помощников.

– Кто ты такой, черт тебя дери? – прорычал грек.

Его глаза остановились на пистолете, лежавшем неподалеку. Мне вспомнилось, с какой силой он бил меня молотом по ноге, как улыбался, когда колотил по моей искалеченной ступне стальным носком своего башмака.

– Меня называли Синим Всадником, – ответил я. – По моему приказу был убит Кристос на острове Санторини.

Лицо Николаидиса исказила гримаса. Он был так близок к тому, чтобы отомстить за сына, и проиграл? Грек взвыл и, собрав последние силы, отчаянно рванулся к пистолету. Я выстрелил дважды и, на этот раз попав точно в голову, разнес Патросу череп.

Я отвернулся: не испытываю ни малейшего удовольствия, отнимая чью-то жизнь, пусть даже и такого мерзавца, как он. Если я однажды почувствую нечто подобное, значит пришло время навсегда уходить из этой профессии. Я сместил дуло пистолета в сторону Кумали: она была вся мокрая от пота. Выброс адреналина оказался, по-видимому, столь сильным, что женщина едва осознавала случившееся. Я велел ей удалить обойму из беретты.

– А теперь возьмите оружие за ствол, направьте его в землю и нажмите на спусковой крючок три раза.

Я должен был удостовериться, что патронов там не осталось.

– Бросьте пистолет на землю.

После этого я велел ей проделать ту же процедуру с двумя автоматическими пистолетами и оружием Николаидиса.

– Принесите все обоймы мне.

Кумали собрала их, и я сунул патроны в карман. Теперь, когда оружие было отделено от боеприпасов, я указал на лежавшие на земле наручники. Ключ оставался в замке.

– Наденьте их на него, – велел я, кивнув на Сарацина.

Он вылез из-за кучи камней и привалился к ванне, наверняка погруженный в пучины отчаяния, спрашивая себя, почему Аллах покинул его в этот час.

– Защелкните наручники за спиной брата, – приказал я Кумали.

Она подчинилась, и тут я увидел, что орды мух кружат над трупами. С такой же яростью разведки полудюжины стран набросятся на Сарацина, подумал я.

Аль-Нассури поднял голову и взглянул на меня. Я по-прежнему держал его под прицелом пистолета. Другой рукой я рвал рубашку на полосы, чтобы наскоро перевязать плечо и остановить кровотечение. Наши глаза встретились. Мы оба знали: если у саудовца и остался впереди какой-то отрезок жизни, нового шанса дописать свой том истории злодеяний у него уже не будет.

– Я люблю его, – просто сказал он, имея в виду своего сына.

– Знаю, – ответил я. – Это единственное оружие, которое у меня было против вас.

Кумали отдала мне ключ от наручников, и я положил их в тот же карман, где лежали патроны. Я туго стянул бинт зубами и завязал концы. Кровь теперь едва сочилась. Я вытащил телефон Кумали – три минуты были на исходе – и прохрипел в трубку:

– Эй, вы на связи?

– Боже правый! – сказал Бен, слышавший через микрофон мобильника всю эту пальбу. – Сколько там у вас убитых?

– Трое. Все закончилось. Освободите мальчика и няню.

Брэдли сообщил мне, что у няни подогнулись колени и она уже падала, но он успел обрезать веревку и спасти ребенка. Я повернулся к Сарацину и его сестре. По выражению моего лица они поняли: мальчику и няне опасность больше не угрожает.

Сарацин, сидевший в грязи рядом с ванной с заведенными за спину руками в наручниках, склонил голову. Я понял, что он молится. Кумали вздрогнула, словно очнувшись от забытья, и разрыдалась, отдавшись во власть волны облегчения.

Я уже собирался прервать связь с Беном, поскольку предстояло сделать еще один очень важный звонок, но лихорадка все больше охватывала меня. Голова кружилась, однако в этом беспорядочном вихре необходимо было выяснить еще один нюанс.

– Вы стали бы убивать няню? – спросил я Брэдли.

Он ничего не сказал, и это само по себе было красноречивым ответом.

– А вы? – поинтересовался он.

– В этом и заключается разница между нами, Бен, – мягко произнес я. – Вот почему я создан для этой работы, а вы – нет. Я бы, конечно, выстрелил.

Содрогаясь, и не только от лихорадки, я дал отбой и жестом подозвал Кумали. Господи, я не мог идти сам: был настолько опустошен и измучен болью, что едва стоял, нуждаясь в опоре. Женщина поддерживала меня с одной стороны, так что я мог не ступать на изувеченную ногу. Я повернулся к Сарацину:

– Если вздумаете напасть на меня – застрелю обоих.

Он кивнул, и мы встретились взглядами в последний раз. Наши жизни теперь обрели иное направление.

Я ничего не сказал Сарацину, да и слов для него у меня не было. Велел Кумали идти, оставив брата в грязи, скованного наручниками. Ключ от них лежал у меня в кармане, оружие стало бесполезным. Я точно знал: из этих руин можно выбраться только водным путем, единственный катер будет в моем распоряжении. Понимая, что Сарацин оказался в ловушке, я был уверен: не пройдет и двадцати минут после моего следующего звонка, и сюда нагрянет толпа сотрудников дюжины спецслужб. Арестовав его, эти люди вряд ли смогут еще что-то предпринять: им уже не нужно будет распутывать заговор, искать преступную сеть, выслеживать злодеев. Тихое убийство Америки почти свершилось.

Я стал поспешно нажимать на клавиши дрожащими распухшими пальцами, лихорадочно пытаясь вспомнить номер, который был в моем разбитом телефоне.

Волоча за собой изувеченную ногу, я двинулся в темноту по осыпающемуся проходу, опираясь на Кумали. Как выяснилось впоследствии, я все-таки не учел одного обстоятельства и потом всю оставшуюся жизнь мучился вопросом: как, ну как я мог совершить такой промах?

Глава 43

Кумали провела меня через огражденные решеткой ворота, и я оказался на ярком солнце среди скал.

Короткое расстояние, которое я прошел от ванны с водой, оказалось самым мучительным путешествием в моей жизни. Каждый шаг был подобен еще одному удару. Пытка утоплением, потеря крови и развивающаяся лихорадка соединились в один общий поток, отняв у меня едва ли не все оставшиеся силы. Я уже не ощущал грань между прошлым и будущим: они слились воедино.

Прислонившись к валуну, я велел Кумали подогнать катер из места, где он был спрятан, к старому причалу. Когда она удалилась в укромную бухточку среди скал, я набрал телефонный номер и услышал гудок, характерный для соединений международной связи. Ответили сразу.

– Господин президент? – Я едва сам себя услышал.

– Кто это? – спросил голос, слишком молодой, чтобы принадлежать Гросвенору.

– Мне надо… очень надо поговорить.

– Громче! Назовитесь, пожалуйста. – Человек говорил в характерной для флотских манере.

Хотя я совершенно ослаб от тяжких ран, но все же догадался, что происходит. Я звонил с телефона Кумали, который система связи Белого дома идентифицировала как совершенно неизвестный источник. Это действительно был номер президента, но телефонисты не могли соединить первое лицо государства с человеком, которого они не знали. Поэтому мой звонок перевели в гарантирующий высокую степень безопасности центр связи, расположенный в горах Колорадо. Я разговаривал сейчас с одним из тысячи восьмисот морских офицеров и техников, обеспечивавших его работу.

– Ваше имя? – повторил морской связист.

– Меня зовут Ско… – начал я, но тут же понял, что называть свое имя не имеет смысла: оно ничего им не скажет. Стоя на ярком солнце, от которого болели глаза, я ощущал себя так, словно душа отделилась от тела и я смотрю на себя с высоты.

– Не понимаю. Повторите, пожалуйста, еще раз, громко и четко.

Я едва понимал сказанное, мысленно видя, как старый Бык орудует молотом каменщика, слыша, как кто-то кричит в моей голове. Я узнал собственный голос, но на морском берегу раздавался лишь шум мотора приближающегося катера, да чайки кричали в небе.

– Пилигрим, – с трудом выговорил я.

Кажется, я наконец произнес это имя, но не было уверенности – вслух или же про себя.

– Никак не могу разобрать. Повторите.

Тишина. Я видел, как малыш с синдромом Дауна бежит по песку, а потом прыгает в объятия отца.

– Вы на линии? Назовитесь, пожалуйста, еще раз. – Голос связиста вернул меня к реальности.

– Это… Пилигрим, – сказал я.

В начале каждой смены на протяжении целого месяца в голову каждого моряка планомерно вбивали: если прозвучит некое ключевое слово, зашифрованное имя, его необходимо передать немедленно, прежде любого другого сообщения. И вот связист наконец-то его услышал.

– Пилигрим, пожалуйста, оставайтесь на линии.

Моряк ввел на своей клавиатуре несколько коротких команд, подавая сигнал официальным лицам, которых следовало оповестить немедленно: «Пилигрим жив. Он вышел на связь. Пилигрим вернулся с холода».

Первым в этом списке шел дежурный офицер Совета национальной безопасности, сидевший за столом в своем маленьком кабинете в Белом доме. На восточном побережье была поздняя ночь или даже скорее раннее утро, начало пятого, когда он поднял трубку и услышал анонимный голос:

– Срочно соедините с президентом. На связи Пилигрим.

Хотя дежурный офицер был уверен, что главнокомандующий сейчас спит, он имел четкие инструкции и немедленно перевел звонок прямо в спальню президента.

Впрочем, Гросвенору было не до сна: около двенадцати часов назад ему позвонил Шептун, сказав, что Брэдли прислал обнадеживающее послание. Президент, сидя в кресле, задумчиво смотрел в окно на огни столицы, когда раздался гудок телефона. Он немедленно схватил трубку, чем немало удивил дежурного офицера, не ожидавшего столь быстрой реакции. Гросвенор напряженно ждал, но на другом конце линии молчали.

– Что случилось? – не выдержав долгого ожидания, выкрикнул в трубку президент.

– С вами будет говорить Пилигрим, – сказал наконец дежурный. Он услышал, как Гросвенор пробормотал что-то вроде: «Господи боже!» И вновь удивился: почему президент вдруг обратился к Всевышнему?

– Вы слышите меня, Пилигрим? – раздался в трубке легкоузнаваемый голос Гросвенора, хотя звук был приглушенным и шел с искажениями.

Где-то в глубине моего воспаленного сознания мелькнула мысль, что в Колорадо голосовой сигнал наверняка кодируют.

– Десять тысяч доз, – прошептал я.

– Десять тысяч?! – недоверчиво переспросил президент.

– Они уже в Америке. Он все подстроил так, что распространением инфекции займутся наши собственные врачи. Это начнется через несколько часов.

Думаю, что, после того как меня вытащили из ванны, сработал закрепленный многолетними тренировками навык: я, даже сам того не сознавая, мысленно прорепетировал свой разговор с президентом. Мое горло пылало, отчаянно хотелось пить, но я тут же отбросил эту мысль из боязни, что возникнет рвотный рефлекс. И постарался сосредоточиться.

– Отправлено из «Чирона», – сказал я слабеющим голосом.

– Повторите.

– Это фармакологическая компания в немецком городе Карлсруэ.

В разговор вмешался еще один голос – Шептуна. Его подключили к линии связи, и он все слышал.

– Вы можете повторить название фирмы по буквам?

Я попытался, но никак не мог продвинуться дальше первых двух букв: мысли путались.

– Карлсруэ? – переспросил Дэйв.

Никогда не слышал, чтобы он говорил так мягко. Причину этого я понять не мог, но надеялся, что у директора разведки все в порядке.

– Там еще есть отель «Дойче кёниг», – с трудом произнес я, пока мой голос совсем не сошел на «нет».

– Отлично, просто здорово! – сказал Шептун.

Президент, наверное, подумал, что я могу вот-вот испустить дух, и не стал давить на меня, несмотря на то что ставки были очень высоки и действовать надлежало срочно. Думаю, он знал, что я все-таки справлюсь.

– Продолжайте, – попросил Гросвенор. – Вы настоящий герой.

– Мне следовало узнать номер партии груза, – посетовал я, слабея с каждой минутой. – Просто забыл об этом… Сарацин ранил меня… Там был ребенок…

– Да, мы знаем, – ответил Дэйв.

– Я не имел права этого делать… Не нашел другого выхода…

– Его и не было, – заверил меня Шептун. – Ничего, все осталось в прошлом.

Я вдруг обнаружил в себе какой-то резерв энергии, и это помогло хоть немного прояснить ситуацию.

– Это вакцина, – сказал я. – Она в стеклянных флаконах.

– Какая вакцина? – спросил Шептун тем же странным, тихим голосом.

– Прививка от гриппа. Он поместил туда вирус. Сейчас как раз сезон иммунизации, он начнется завтра.

На другом конце воцарилась тишина. По-видимому, мои собеседники поняли: я сделал это! Долгий путь, начавшийся с двух телефонных звонков с Гиндукуша, закончился в медицинских учреждениях США. Шептун подтвердил президенту, что теперь они располагают всеми необходимыми сведениями: им известны дата, производитель и способ, которым предполагалось распространить вирус. Я думал, на этом они и закончат разговор: им предстояло решить великое множество организационных вопросов, но Гросвенор спросил меня:

– Где вы?

Я не ответил. Дело сделано. Я щурился, глядя на солнце, и думал о предстоящем долгом путешествии.

– Он на побережье, – сказал Шептун. – В девятнадцати милях от Бодрума.

Я вновь промолчал, собирая в кулак все оставшиеся силы, все резервы своего организма: мне нужно было как-то доковылять по песку до старого причала.

– Вы сможете еще немного продержаться, Скотт? – спросил крайне обеспокоенный президент. – Я пришлю к вам вертолеты Средиземноморского флота. Сумеете их дождаться?

– Нам придется сообщить об этом турецкому правительству, – вмешался Шептун.

– Да пошло оно куда подальше! – воскликнул Гросвенор.

– Не надо никого присылать, – сказал я. – Меня здесь уже не будет.

Президент попытался спорить, хотел выяснить, что я задумал, но Шептун перебил его:

– Хорошо, Скотт. Я понял.

– А я нет, черт подери! – недовольно сказал Гросвенор. – Я распоряжусь, чтобы вертолеты все-таки вылетели.

– У него серьезные увечья, господин президент… Они ранили его…

Настало время отплывать, и я вдруг забеспокоился, что забыл о чем-то сказать.

– Вы поняли? – спросил я. – Десять тысяч доз… «Чирон»… Прививки от гриппа.

– Да, мы все слышали, – мягко сказал президент. – Я хотел бы выразить вам от имени…

Я дал отбой. Дело было сделано. Миссия выполнена. Перетерпеть боль – вот с чем мне предстояло теперь справиться. Выстоять любой ценой.

Глава 44

Волна прилива поднималась все выше, и она помогла мне. Я шел, хромая, по раскаленному солнцем песку к деревянному причалу и не мог избежать накатывающейся волны.

Я оказался по лодыжки в воде, и ее внезапная прохлада не только успокоила боль в ноге, но и привела в порядок мои мысли. Остановившись, я почувствовал, как соленая вода охлаждает мой жар, промывает открытые раны, вызывая жгучую боль.

Сознание заметно прояснилось, когда я, ухватившись за перила, кое-как доковылял до края причала, где Кумали уже ждала меня. Катер был развернут кормой к морю, двигатель работал вхолостую. Мы ни о чем с ней не говорили: я не сказал даже, что ее путешествие подходит к концу. Я пойду своей дорогой. Предстоящий мне путь очень труден, особенно в моем нынешнем состоянии, но мне не терпелось его начать.

И тут вдруг раздался выстрел.

Мы обернулись в сторону «Театра смерти», и я понял свою оплошность – весь остаток жизни теперь буду корить себя за нее. А может быть, я совершил эту ошибку намеренно?

Конечно, покидая руины, я был на грани полного изнеможения, еле шел, к тому же мне надо было срочно позвонить в Вашингтон. Да, я принял меры предосторожности, разрядив пистолеты и унеся с собой обоймы. Все это было сделано вполне осознанно. Но как я мог забыть, что есть и другое заряженное оружие – моя собственная беретта, которую албанцы отобрали у меня и бросили вместе с разбитым мобильником у каменной кладки? Неужели я оставил свой пистолет, чтобы дать Сарацину возможность застрелиться? Если да, то почему я сделал это?

Конечно, он запомнил, где лежало мое оружие, и, когда раздался выстрел, я уже знал, что произошло. Со скованными за спиной руками саудовец пробрался вглубь коридора, сел рядом с пистолетом, сумел как-то подцепить беретту, зажал ее между ног, нагнулся, так что ствол оказался почти во рту, и надавил на курок. Может быть, и он знал эту старую песню:

Если раненным брошен в афганском краю,

Где афганки, найдя тебя, плоть искромсают твою,

Доползи до винтовки и в голову выстрели,

Чтоб пред Богом достойно предстать, как солдат.

Кумали поняла, что означал этот выстрел, одновременно со мной и ринулась в руины. Я пытался схватить ее, но был настолько слаб, что не удержал. И только настойчивость, прозвучавшая в моем голосе, заставила женщину остановиться.

– Послушайте! – крикнул я. – Когда за вами придут, говорите, что якобы ничего не знали. Расскажите, что спасли американцу жизнь, убив бандита в перестрелке, а потом освободили его, предав брата-террориста. Я один знаю правду, а меня к тому времени здесь уже не будет.

Она смущенно посмотрела на меня:

– Зачем вы это делаете? Почему так снисходительны к мусульманке?

– Я поступаю так не ради вас, а ради мальчика. У ребенка должна быть мать.

Держась за крышу кабины, я стал перебираться на борт катера. В безумной надежде Кумали помчалась к туннелю, но я знал, что уже поздно. Ее брат когда-то был моджахедом и сбил три советских боевых вертолета. Он не мог промахнуться.

Глава 45

Устроившись на месте капитана, превозмогая боль и лихорадку, я отчалил, выведя катер в открытое море и взяв курс на юг. Стараясь не удаляться далеко от берега, я прибавил ходу, широко открыв дроссельную заслонку.

Ветер изменил направление и дул теперь в сторону моря. Нос катера рассекал волны, создавая пелену брызг. Урчал старый мотор. Эта морская прогулка добила бы меня окончательно, если бы я не сумел справиться с болью. Здоровое плечо я использовал, чтобы держать штурвал в правильном положении. Обогнув мыс, я выбрался на длинный участок водной глади, защищенный от ветра, и почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы отпустить штурвал, дав катеру двигаться заданным курсом.

Спустившись в каюту, я произвел обыск, обнаружив в переднем шкафчике старый рюкзак, в который переложил из карманов пистолет «SIG» и патроны к нему. Кроме того, я нашел тяжелый водонепроницаемый саван с прикрепленным к нему свинцовым грузилом. Логики в этом, конечно, не было, но страшная находка ввергла меня в уныние. Не желая путешествовать с собственным погребальным одеянием, я открыл окно и выбросил его в море. Саван покачался немного в пенном потоке и затонул.

Под задней скамьей я наконец-то обнаружил то, что искал: судовую аптечку первой помощи. Она пролежала там, наверное, лет двадцать, но ее ни разу не открывали. Оснащена аптечка была на удивление хорошо.

Я захватил ее с собой в рулевую рубку. С помощью тампонов убрал грязь с изувеченной ноги, ножницами удалил обожженную кожу на плече, в том месте, куда попала пуля. Открыв флакон антисептика с истекшим восемнадцать лет назад сроком годности, я смочил им раны. Это обеззараживающее средство до сих пор не выдохлось, подействовав так, что я взвыл от боли. Хорошо еще, что никто этого не слышал.

И вот с перевязанными пожелтевшими бинтами ранами, весь провонявший антисептиком, держа в руке весло, предназначенное выполнить роль костыля, я наконец увидел участок берега, к которому хотел пристать. День клонился к закату. Шторм не утихал, меня сильно снесло к югу. Повернув штурвал, я прошел между двумя близко расположенными скалами, за которыми пряталась рыбацкая деревушка. Дул шквалистый ветер, начинался дождь. Никем не замеченный, я подогнал катер кормой к пустому причалу и, не выключая мотора, привязал его к швартовой тумбе. Второе весло я втиснул в рулевое колесо, чтобы зафиксировать его в определенном положении, и выбросил на причал рюкзак и импровизированный костыль. Работающий мотор вынесет катер обратно в море. Причальный конец туго натянулся, и, держась за него, я кое-как выкарабкался наружу. Ножом, найденным в каюте, я перерезал швартовый канат и какое-то время наблюдал, как катер плывет в сторону темнеющих скал. Если даже он пройдет между ними, прибой, скорее всего, выбросит его на каменистый берег и разобьет еще до рассвета.

Закинув рюкзак на плечо, я оперся на костыль, сильно смахивая на солдата, возвращающегося с далекой войны. Проковыляв мимо двух закрытых ставнями окон кафе, я вышел на задворки маленького поселения, припоминая, что когда-то уже бывал здесь.

Глава 46

Занавески в убогих домишках были опущены, улицы почти не освещались. В сгущающейся тьме я брел по узкой улочке. Забеспокоился было, что сделал где-то неверный поворот, но тут как раз увидел общественный фонтан.

Ведро, привязанное веревкой, оказалось на месте, как и засохшие мертвые цветы вокруг. Из последних сил я дошел, хромая, до старого коттеджа. Буквы на латунной пластинке сделались почти неразборчивыми. Я изо всей силы постучал в дверь. Пришлось долго ждать, когда ее откроют. На пороге стоял доктор Сидней, небритый, в потрепанных слаксах, пришедших на смену мешковатым шортам, и выцветшей футболке с надписью «Октоберфест-92». Сам врач за прошедшие годы изменился мало.

Алкоголь продолжал разрушать тело Сиднея, но его ум и память сохранились на удивление хорошо. Что-то в моем лице показалось доктору знакомым: я видел, как он пытается вспомнить имя.

– Кажется, Джейкоб? – спросил он.

– Почти угадали, – ответил я.

Сидней долго разглядывал мое забинтованное плечо, изувеченную ногу, осунувшееся лицо.

– Хорошо выглядите, Джейкоб, – невозмутимо заявил он.

Я кивнул:

– Вы тоже, доктор. Как всегда, прекрасно одеты.

Он расхохотался:

– Входите. Будем и дальше врать друг другу, а я тем временем посмотрю, удастся ли спасти вашу ногу.

Хозяин впустил меня внутрь, и я понял, какая странная штука память: комнаты сейчас казались гораздо меньше, а расстояния – короче, чем в ту ночь, когда мы привезли сюда Мака. Австралиец велел мне лечь на кухонную скамью, поставил три лампы в ряд, содрал бинты. Ему хватило одного взгляда на мою ногу, чтобы тут же вколоть мне в вену солидную дозу антибиотика и еще большее количество обезболивающего. К счастью, когда дело касалось медицины, реакция у Сиднея была отменная.

Доктор решил, что, несмотря на то что раны сильно опухли и возникли пурпурные кровоподтеки, ни ребра, ни коленная чашечка у меня не сломаны. Возможно, есть трещины, но без рентгена точно не определить.

– Не будете возражать, если я отвезу вас в больницу Миласа?

Увидев выражение моего лица, доктор улыбнулся:

– Да это я не всерьез, просто так сказал.

Сидней пообещал, что сделает все, что сможет: перебинтует мои раны и наложит шины.

После этого доктор под местной анестезией извлек пулю из плеча, вычистил рану и наложил на нее швы, заявив, что я просто счастливец.

– Что-то не похоже, – ответил я.

– Отклонись пуля всего на полдюйма, и никакая больница вам бы уже не понадобилась, даже такая кустарная, как у меня. Вы бы попали прямиком в морг.

Закончив с остальными ранами, Сидней занялся повреждениями, нанесенными молотом. Он был детским хирургом и часто имел дело с жертвами дорожных аварий, поэтому я поверил ему, когда он пообещал, что синяки и опухоли со временем пройдут.

– Я почти ничего не в состоянии сделать с переломами малых костей без томограммы, рентгена и операционной, – сказал он, улыбнувшись. – Здесь нужна соответствующая аппаратура.

Пораскинув мозгами, он пришел к выводу, что нужно поставить каждую поврежденную кость в оптимальное положение и зафиксировать бинтами. Оставалось лишь надеяться, что при этом удастся избежать смещений.

– Вам придется интенсивно заниматься лечебной физкультурой, чтобы сохранить подвижность лодыжки и предотвратить атрофию мышц нижней части ноги. Надеюсь, это сработает.

Я кивнул, а доктор, направив в нужное место свет ламп, приступил к работе, предупредив:

– Будет больно.

И он блестяще справился со своей задачей. После полуночи операция закончилась. Я то терял сознание, то снова приходил в себя. Наверное, он засомневался, смогу ли я терпеть дальше. Взяв под мышки, Сидней снял меня со скамьи. Мы пересекли кухню, гостиную и поднялись по лестнице в пустующую спальню.

На полпути я услышал голоса, доносившиеся из угла комнаты. Это работал тот самый старенький телевизор, настроенный на канал Си-эн-эн. Передавали ночной выпуск новостей. Вашингтонский корреспондент сообщил о том, что с раннего утра предпринимаются отчаянные усилия, чтобы обнаружить и перехватить десять тысяч доз вакцины против гриппа, в которой случайно оказалась потенциально смертоносная примесь машинного масла.

Мне не хотелось, чтобы доктор узнал, насколько меня интересует это событие, поэтому я попросил немного передохнуть. Опершись на спинку стула, я глядел на экран.

– Тревога была объявлена президентом в шесть часов утра на пресс-конференции, – продолжал корреспондент. – ФБР и местные органы полиции по всей стране начали разыскивать и срочно изымать все противогриппозные вакцины, изготовленные в немецком филиале компании «Чирон кемикалз» в городе Карлсруэ. Президент дал высокую оценку персоналу Управления по контролю за продуктами и лекарствами, которое своевременно выявило эту проблему. Руководитель данной организации поднял тревогу, в четыре часа утра разбудив президента телефонным звонком.

– Отдохнули? – спросил доктор.

Я кивнул и поднялся с его помощью на второй этаж. Меня не удивила байка, которую поведал общественности Вашингтон. Как говорится, первой потерей на войне становится правда.

Добравшись до спальни, я рухнул на кровать. Как только моя голова коснулась подушки, Сидней выключил свет, и я провалился в странное бессознательное состояние.

Глава 47

В последующие дни и ночи, которые были для меня неразличимы, лихорадка усилилась. Врач почти не отходил от моей постели. Позже он рассказывал, что сидел рядом со мной, потягивая виски из бездонного стакана и слушая, как я блуждаю в бреду по каким-то совершенно фантастическим ландшафтам.

Так он узнал о привязанном к доске человеке, который тонет в бесконечном океане; о чьем-то отце, обезглавленном на площади под палящим солнцем; о городе, все жители которого истекали кровью, поскольку их заразили каким-то страшным вирусом; о страдающем синдромом Дауна ребенке с петлей на шее. Помню, доктор сказал, улыбаясь, что разум человека – странная вещь, если в нем под воздействием лихорадки и больших доз медикаментов способны возникать такие ужасные фантазии.

Если бы он знал правду!

Обеспокоенный тем, что кошмары усиливаются, и полагая, что это негативная реакция на медикаменты, Сидней решил уменьшить их дозы. Возможно, из-за этого или в силу естественного хода вещей лихорадка достигла пика, а потом жуткие ночные видения случались все реже. Когда я наконец смог есть твердую пищу, доктор отправился в деревню за провизией. Думаю, что запас «Джека Дэниелса» у него тоже закончился.

Вернулся Сидней очень взволнованный. В селении появились мужчина и женщина, приехавшие на автомобиле. Они спрашивали в обоих деревенских кафе, не посещали ли их недавно какие-нибудь американцы.

Я и не сомневался, что в конце концов Шептун и легионы его агентов разыщут меня: люди болтают, «Эшелон» слушает, кто-нибудь залезет в архивы и обнаружит отчет о смерти Мака много лет назад. Впрочем, я не боялся незнакомцев: их прислали для того, чтобы помочь мне в случае надобности, и все же не имел ни малейшего желания говорить с ними. От меня остались одни руины, но я честно выполнил свой долг, никто не мог бы потребовать большего. А уж как я выбираюсь из-под обломков своей собственной жизни – это мое личное дело.

Я ничего не стал говорить доктору о том, что меня ищут, но заметил, что он все больше беспокоится, не вторгнутся ли чужаки в его дом. В тот вечер я впервые медленно добрался до кухни и обнаружил, что Сидней увлеченно стряпает ужин. Добавляя приправы в свое фирменное блюдо – мясо молодого барашка, маринованное в тимьяне и чесноке, – он спросил, пою ли я еще «Midnight Special».

– Вы хотите знать, вспоминаю ли я Мака? Да, очень часто.

– Я тоже. То была ужасная ночь. Сразу же после вашего отъезда я слышал шум вертолета. Он забрал тело Мака?

– Да.

– Где его похоронили?

Сидней задал этот странный вопрос, вроде бы не придавая ему особого значения, но я понял, куда он клонит.

– В Арлингтоне.

– Мак был военным?

– Конечно. Только он сражался на необъявленной войне.

Доктор положил в кушанье травы и спросил напрямик:

– Вы занимаетесь тем же, Джейкоб? Это ваша работа?

– Вас что-то беспокоит, доктор?

– Еще как! Я весь на нервах со дня вашего приезда. Когда вы легли спать, я залез в ваш рюкзак и обнаружил там «SIG», из которого недавно стреляли, и такое количество патронов, что их хватило бы для армии небольшой африканской страны. А теперь появились двое незнакомцев, и я жду, что вот-вот начнется пальба.

Он был хорошим человеком, самоотверженно ухаживал за мной и заслужил правдивый ответ.

– Да, я тоже солдат.

– Кадровый военный или наемник?

Я улыбнулся:

– Скажем так: мобилизован для выполнения конкретного задания.

– ЦРУ или что-нибудь еще хуже?

– Надеюсь, что лучше, хотя у вас, разумеется, может быть иное мнение.

– Что за люди здесь появились?

– Мои коллеги. Приехали убедиться, что у меня все в порядке.

– Вы уверены?

– Они не киллеры, док, иначе мы уже давно были бы мертвы. Даю вам слово, что беспокоиться не о чем.

Сказанное приободрило Сиднея, и хорошо, что я поговорил с ним. Через несколько дней, когда стемнело, раздался стук в дверь. Меня насторожило, что он был громким и требовательным, да и скрипа калитки я не слышал. К тому же час был поздний.

Я кивнул доктору, чтобы он открыл дверь, а сам, хромая, быстро прошел в старую спальню, откуда через узкое окно был хорошо виден вход в дом. На крыльце стоял мужчина тридцати с лишним лет, похожий на туриста, но в его манере держаться чувствовалось такое внутреннее напряжение, что одежда могла обмануть только случайного зеваку.

Врач открыл дверь, и турист сказал ему, что хочет поговорить с человеком, приехавшим сюда несколько недель назад. Сидней ответил, что к нему действительно приезжал брат из Австралии, но позавчера он уже отбыл обратно на родину.

Агент лишь кивнул в ответ. Как видно, ему велели сохранять спокойствие.

– Ну что ж, если ваш брат вдруг вернется и окажется, что он американец с пулевой раной в плече, передайте ему вот это.

Он вручил доктору запечатанный пакет и удалился. Вскоре Сидней наблюдал, как я, сорвав печать, высыпаю на кухонный стол пачку писем. Глаза доктора изумленно расширились, когда он заметил на верхнем конверте личную печать президента Соединенных Штатов.

Однако он удивился еще больше, увидев, что я не схватил его сразу же, а сперва тщательно изучил все остальные конверты. На одном из них я узнал почерк Шептуна и положил его рядом с письмом от президента.

Оставалось еще два послания: одно – в конверте Полицейского управления Нью-Йорка, от Бена Брэдли; другое же было написано странным неразборчивым почерком и адресовано в Овальный кабинет с припиской: «Просьба передать человеку, который иногда пользуется именем Джуд Гарретт». Я знал, от кого оно.

Взяв письма, я прохромал через кухню и поднялся в свою комнату.

Глава 48

Прежде всего я прочитал письмо Брэдли. Стоило ему только выйти из дома няни, как она тут же позвонила в полицию и рассказала о случившемся.

Поскольку эта женщина работала на Кумали, ей без труда удалось убедить копов, что она говорит правду, хотя происшествие было из ряда вон выходящим. Разыскать чернокожего американца большого труда не составило: был отправлен сигнал всем постам, и патрульная машина задержала Брэдли еще на пути в гостиницу. Его сильно ударили по голове, разоружили и отвезли в полицейский участок. Бен опасался самого худшего – турецкого варианта допроса с пристрастием, но в это время в «Театре смерти» разразилось сущее светопреставление.

По распоряжению президента туда были высланы вертолеты Средиземноморского флота – вовсе не за мной, а чтобы арестовать Сарацина и собрать улики. Гросвенор позвонил президенту Турции и сообщил, что разыскивается человек, пытавшийся приобрести ядерный заряд для бомбы. В результате в руинах собрались вместе оперативники Турецкой разведывательной службы и военные. В море недалеко от берега появились два эсминца турецкого флота, на побережье – с полдюжины американских вертолетов, а в руинах – две сотни военных и агентов разведки. Поступил приказ оставить Брэдли в покое, пока ситуация не прояснится.

Проведя пять дней в камере, Бен получил назад свой паспорт и вышел на свободу после того, как Гросвенор лично попросил об этом турецкого президента. Брэдли отправился в отель, где состоялось его обильно смоченное слезами телефонное воссоединение с Марси. Немного успокоившись, она спросила мужа, когда ждать его домой.

– Ну, где-нибудь через недельку вернусь, – пообещал он.

– Что?! – вскричала Марси.

Будучи копом до мозга костей, Бен не мог уехать, не добившись экстрадиции Камерон и Ингрид, обвиняемых в убийстве Доджа и женщины в гостинице «Истсайд инн». На следующее утро, меньше чем через двенадцать часов после своего освобождения, Брэдли вновь оказался в полицейском участке. Хайрюнниса, которая встретила его в офисе Кумали, шепотом сообщила, что ее начальница до сих пор «отчитывается» в вышестоящих инстанциях (по-видимому, сестра Сарацина точно следовала полученным от меня инструкциям). Брэдли спросил, кто сейчас руководит расследованием убийства. После целого шквала телефонных звонков молодой коп в начищенных до блеска ботинках сопроводил Бена в роскошный офис начальника полиции Бодрума.

Я уже видел раньше этого человека: в ту ночь, когда целая толпа его подчиненных гонялась за мной по судоремонтной мастерской «Гул и сыновья»; я еще расплющил тогда Губку Боба. Шефу полиции было за пятьдесят: крупный румяный мужчина с холеной кожей и аккуратными усами. Униформа была ему явно тесновата и так обтягивала его внушительную фигуру, что казалось, будто золотые пуговицы на мундире могут отлететь в любую минуту. Несмотря на одеколон, которым обильно обрызгал себя начальник полиции, от него пахло по`том. Узнав из письма Бена, как протекала их беседа, я, честно говоря, не слишком удивился.

Шеф полиции сообщил, что им были получены многочисленные заявления от юристов, представляющих интересы Камерон и Ингрид. Как я и предполагал, после проведенного мною допроса они тут же связались со своими адвокатами. Эти заявления вынудили его лично изучить дело.

Далее он сказал следующее:

– Естественно, я не стал принимать в расчет факты, будто бы обнаруженные человеком, который называл себя Броуди Дэйвидом Уилсоном. Он даже не сотрудник ФБР и, как выяснилось, прибыл в нашу страну под чужим именем и фальшивым предлогом. Мы поняли, что он преследовал собственные интересы, намеренно усложняя и затягивая расследование. Тщательно изучив это дело, я убедился, что турецкие детективы, как обычно, великолепно поработали. Совершенно ясно, что их первоначальный вывод абсолютно правилен: мистер Додж погиб в результате несчастного случая. Ни о каком предумышленном убийстве говорить не приходится.

Бен глядел на него, не веря своим ушам, но огромный турок, казалось, даже не замечал этого. Он улыбнулся, прикурил еще одну сигарету и широко развел руки.

– Конечно, мне не хотелось выносить эту оценку, так сказать, единолично, основываясь лишь на своем собственном мнении. Я представил свидетельские показания и заявления адвокатов одному из самых наших уважаемых местных судей. Он тоже не видел причины задерживать в Бодруме этих двух женщин и других важных свидетелей. Судья внес предложение вернуть всем фигурантам этого дела паспорта и отпустить их под залог – на случай, если вдруг откроются какие-либо новые обстоятельства. И я с ним согласился.

– То есть как это «отпустить»?! – возмущенно воскликнул Бен. (Эх, как права была Марси, утверждая, что он принимает чужие несчастья слишком близко к сердцу и чувствует себя единственным защитником каждой очередной жертвы преступления.) – И какова же, позвольте поинтересоваться, была сумма залога?

Турецкий коп хотел побыстрее от него отделаться.

– Всего свидетелей было десять человек… Не помню точной цифры… Надо посмотреть в документах…

– Сумма? – настаивал Бен, даже не пытаясь скрыть свой гнев.

Шеф полиции отбросил показную любезность.

– Каждый внес по двести тысяч долларов, – прорычал он.

Десять человек по двести тысяч – то есть два миллиона долларов! Это целое состояние, но только не для Камерон. Брэдли понял, как она вышла из этой неприятной ситуации: просто-напросто дала полиции взятку, купив свободу себе и Ингрид.

– Когда они уехали? – спросил он в полном отчаянии.

– Три дня назад. Сели на борт огромного круизного судна, которое через час вышло в море.

– А если рано или поздно в этом деле все-таки откроются новые обстоятельства? – поинтересовался Бен с горечью. – Как вы тогда поступите?

– Мы свяжемся с ними и попросим вернуться. Но я, как уже говорил вам, уверен, что это не понадобится.

Бен писал, что турок при этом мило улыбался.

Я уже упоминал, что вовсе не был удивлен. Разумеется, алчный шеф полиции Бодрума и продажный судья не могли не понимать, что своим расследованием я буквально загнал Камерон и Ингрид в угол. Тем не менее, стоило лишь ФБР слегка ослабить надзор, они пошли по пути многих поколений своих оттоманских предков – протянули руку за взяткой.

Бен писал, что ничего не мог поделать: обе преступницы уже покинули Бодрум, а уплаченные Камерон деньги означали, что все важные свидетели тоже разъехались. Бен думал, что можно попытаться вновь поднять это дело в Нью-Йорке, но был реалистом и понимал: у него мало надежды на успех, если обе женщины не возвратятся в Америку. Однако они располагали значительными денежными средствами и, конечно, не имели особой нужды вновь появляться на родине, а потому могли спокойно путешествовать по миру до конца своих дней.

Несколько минут я сидел в тишине, размышляя об этих двух женщинах и совершенных ими преступлениях, но даже тогда не вспомнил слова Ингрид о том, что на самом деле не понимаю и половины случившегося с ними.

Глава 49

Второе письмо, адресованное Джуду Гарретту через Овальный кабинет, было от Бэттлбо.

Оно оказалось написано гораздо лучше, чем я ожидал. Зная этого гиганта, я понимал, что он пролил немало пота, сочиняя свое послание.

«Я сидел в наручниках и кандалах, – писал он, – внутри автобуса с зарешеченными окнами вместе с десятью другими узниками. Мы пересекали взлетно-посадочную полосу аэропорта Ла Гуардия, чтобы попасть на рейс авиакомпании „Кон эйр“, которым нас отправляли в исправительную тюрьму в Канзасе, но тут два черных внедорожника с включенными сиренами заставили автобус остановиться. Парни, сидевшие внутри этих машин, наверное, были наделены серьезными полномочиями, если им позволили беспрепятственно разъезжать по аэродрому, но меня они не слишком заинтересовали. В то утро я написал Рэйчел, чтобы она меня не ждала, и сейчас пытался понять, как мне пережить пятнадцать лет заключения в Ливенворте».

Далее Бэттлбо рассказал, что два судебных исполнителя, сопровождавшие их в автобусе, все время подсмеивались над его габаритами и необычной внешностью. Конвоиры вышли навстречу мужчинам в костюмах, приехавшим на внедорожниках.

Старший этой группы – как выяснилось позже, высокопоставленный чиновник Министерства юстиции – предъявил свое удостоверение и начал выкрикивать команды. Осужденные наблюдали через зарешеченные окна, как судебные исполнители вернулись в автобус.

«Они остановились в проходе рядом со мной, разомкнули цепь, которой я был пристегнут к сиденью, и повели меня к двери. Я спросил, что, черт возьми, происходит, но они ничего не ответили. Может быть, и сами не знали. Когда я вышел, чиновник вручил мне письмо. Вскрыв конверт, я обнаружил, что оно пришло из Овального кабинета, но что это означало, не понял – в первый раз в жизни не смог вычислить. Когда я закончил читать, чуть было не расплакался. Это было помилование от президента „в благодарность за услуги, оказанные для безопасности страны“. Я не знаю, кто Вы, но, пообещав, что сделаете все от Вас зависящее, чтобы помочь мне, Вы действительно сдержали слово».

Бэттлбо писал, что когда с формальностями было покончено, он вернулся в свою «Старую Японию»; даже не сняв обуви, вбежал в квартиру и обнаружил в спальне горько рыдающую Рэйчел. Увидев Бэттлбо, она не сразу поверила, что это не сон. Но любимый улыбнулся, протянул к ней руки и, как сын истинных католиков, благоговейно произнес:

– Итак, дорогая, Евангелие от Марка: глава шестнадцать, стих шесть.

Рэйчел не поняла, о чем он говорит, да это было и не столь важно. Она радостно бросилась в его объятия и поцеловала вновь обретенного возлюбленного. Они долго стояли молча, благодаря Всевышнего, а потом он сел и написал мне это письмо.

«Вы дали мне второй шанс – жить, любить, иметь детей. Как я могу отблагодарить Вас за это? – спрашивал он. – Подозреваю, что мы с Вами никогда больше не увидимся, но каждый год в этот незабываемый день Рэйчел будет накрывать праздничный стол, и мы будем ждать, что Вы постучите в дверь. Пусть удача сопутствует Вам в странствиях, и да защитит Вас Бог, каким бы именем Вы ни называли Его».

Глава 50

На следующий день после своих обычных упражнений и процедур я критически оценил состояние собственного здоровья. Было ясно, что нога заживает, но я пришел к выводу: для того чтобы полностью восстановить ее работоспособность, необходимо резко увеличить нагрузки.

Обсудив это с доктором, я впервые отважился с наступлением темноты выйти из дому. Решив не брать с собой самодельный костыль, я прошел по узким улицам селения и вдоль берега моря, волоча за собой больную ногу. Я заставил ее действовать, хотя страшно устал.

Это была медленная и мучительная прогулка. Через два часа я открыл калитку и, войдя в дом, без сил рухнул в гостиной на диван. Доктор уже спал, и, маленько оклемавшись, я воспользовался возможностью немного порыться в книгах, которыми были уставлены скрипучие полки. В заднем ряду я нашел покрытую густой пылью Библию, подаренную Сиднею отцом по случаю окончания медицинского факультета.

Это была Библия короля Якова[28]. Я отыскал Евангелие от Марка, главу шестнадцать, стих шесть. Эти слова до сих пор звучат прекрасно, что невозможно отрицать даже атеисту. Я долго сидел, размышляя о Бэттлбо и Рэйчел. Было бы преувеличением сказать, что я молился, но в душе я благодарил Небеса: по крайней мере одно доброе дело стало результатом этой ужасной миссии.

На следующий вечер, несмотря на боль и усталость, я вновь прошелся по не ведающим жалости сельским улицам. Потом совершал эту прогулку еще две ночи подряд. Ни разу никого не встретил, ни с кем не разговаривал. Я был словно тень во тьме, но сила моя крепла.

Через месяц я стал уходить все дальше от дома и наконец подверг свою ногу экстремальному испытанию – десятимильной прогулке по тропинке вдоль моря и вниз, отправившись в редко посещаемую посторонними рыбацкую деревушку, по словам доктора, одну из самых красивых на побережье.

– Обязательно посетите лодочную мастерскую, – сказал он. – Там по-прежнему практикуют старинные ремесла, эта мастерская – последняя, где еще изготовляют лодки из дерева.

Я вышел в путь ранним холодным утром и долго бродил по пустынным холмам Южной Турции. Никого вокруг не было, только пахнущие смолой сосны и беспокойное море. К моему удивлению, ходьба давалась мне относительно легко. Я все еще хромал, приходилось время от времени отдыхать, но прежней ужасной, изнурительной боли я уже не испытывал. Мое пребывание у доктора Сиднея подходило к концу.

Вьющаяся вдоль берега тропинка в конце концов привела меня в деревню, никогда не посещаемую туристами, состоящую из беспорядочно разбросанных домиков и эллингов, – пристанище мужчин и женщин, чья жизнь мало изменилась за последние несколько столетий.

Пообедав в сонной таверне порцией только что выловленных даров моря, я отправился в лодочную мастерскую на краю спрятавшейся среди скал бухточки. Доктор оказался прав: я насладился замечательным зрелищем пылающих печей, висящего в воздухе дыма и ремесленников, которые обрабатывали куски древесины, придавая им нужную форму. Они ремонтировали низкие и широкие лодки, готовясь к новому рыболовному сезону. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания, а я все бродил среди груд сохнущего дерева, размышляя о том, как много ремесел потерял мир, сколько ценностей безвозвратно ушло, а мы этого даже не заметили. Эти пожилые мужчины со стамесками и ручными пилами некогда были наиболее высокооплачиваемыми членами берегового сообщества. А кто пришел на их место? Финансовые махинаторы и юные торговцы валютой.

Я завернул за угол и остановился. В задней части мастерской, где просела брезентовая крыша, на высоких деревянных подставках стоял кеч – небольшое двухмачтовое парусное судно длиной семьдесят футов, с корпусом из древесины, изготовленное, вероятно, полвека назад. Хотя парусник не был окрашен, а мачты отсутствовали, я сразу понял: когда-то это судно было невероятно красиво.

Владелец кеча использовал почти забытые методы этой мастерской для его реставрации, но по пыли, скопившейся на транце, было видно, что у хозяина парусника или потерян к предприятию интерес, или закончились средства. Подойдя ближе, я оттянул в сторону брезент, чтобы свет падал на судно более равномерно. Мне всегда казалось, что нет ничего более печального, чем заброшенная лодка, но даже то, что успели сделать с этим парусником, было удивительно: он обладал каким-то внутренним достоинством, опровергавшим его нынешнее плачевное состояние.

Благодаря урокам, полученным мною от Билла в проливе Лонг-Айленд, я многое узнал о парусниках и теперь, глядя на это судно, понимал, что оно способно выдержать сильные бури.

– Кеч продается, – раздался сзади голос на прекрасном для такого захолустья английском.

Обернувшись, я увидел человека, в котором угадал владельца мастерской. Ему было за тридцать, он любезно улыбался, наверное желая получить хоть какой-то доход от своего бизнеса, который не давал умереть этой деревушке.

– Один богатый русский нашел это судно и пригнал его сюда, – сказал хозяин. – Когда-то оно с успехом участвовало в международных парусных регатах, таких как Фастнет, Транспак, Сидней-Хобарт. К нам этот кеч попал совершенно прогнившим, после того как долгие годы стоял брошенным на одном из греческих островов. Пришлось начинать ремонт с самого киля.

– А что случилось потом?

– Русский перестал звонить, но, что гораздо важнее, не оплатил счета. Думаю, он или разорился, или был убит по заказу другого олигарха.

«Последний вариант более вероятен, – подумал я. – Именно так в России решается большинство конфликтов между бизнесменами».

Владелец мастерской кивнул на старую лесенку, прислоненную к борту кеча:

– Поднимайтесь!

Взобравшись на широкую палубу из тикового дерева, я увидел, что каюта расположена сзади и достаточно низко, а штурвал, наоборот, высоко, что давало хороший обзор моря. Легко было догадаться, почему русскому захотелось спасти это судно.

Я зашел в рулевую рубку, спустился вниз, неспешно осмотрел спальные помещения и камбуз. Когда я занимался парусным спортом, то слышал, что якобы один раз в жизни корабль разговаривает с моряком. Я уже знал: что бы ни случилось, это судно будет моим.

Хозяин поднялся вслед за мной на борт. Я вылез из носового люка и столкнулся с ним около лебедок.

– Сколько времени уйдет на покраску? – спросил я.

– Неделя.

– Будет нелегко подобрать паруса.

– У нас сохранились оригиналы, они с заплатами, но их вполне можно использовать. Зайдем в офис, я покажу вам документацию.

Через каких-то полчаса я обговорил цену, добавив двадцать тысяч долларов для модернизации навигационного оборудования и снабжения судна провиантом, топливом и водой. Попросив у владельца сотовый телефон, я вышел из мастерской и позвонил Финбару Ханрахану в Нью-Йорк, попросив, чтобы он перевел деньги на счет хозяина мастерской.

Старый адвокат даже не спросил, на что я хочу потратить эти деньги. Услышав, что я в Турции, он, наверное, предположил: у меня там очередное правительственное задание. Прежде чем закончить разговор, я также попросил его отправить тридцать тысяч доктору Сиднею в благодарность за все сделанное для меня. Я решил, что не вернусь в дом Сиднея, а ночевать буду на судне, следя за ходом работ. Со мной был рюкзак, в нем «SIG» и письма, а больше мне ничего не было нужно. Да и прощаться я никогда не любил.

Вернувшись в офис, я вспомнил, что забыл уточнить одну важную деталь. И спросил:

– А как называется это судно?

– «Странник», – ответил хозяин.

Я кивнул. Теперь отпали последние сомнения: этот кеч предназначен именно мне. Кажется, я упоминал уже, что в старину слово «пилигрим» означало «странник», «кочевник».

Глава 51

Я вышел в море рано утром в понедельник, и, хотя судно было слишком велико для одного человека, навыки, полученные когда-то от Билла, очень пригодились. Скажу без хвастовства: я быстро научился вполне прилично управлять своим кораблем.

Он, наверное, имел странный вид: свежевыкрашенный корпус, выцветшие паруса и залатанный спинакер. Однако у меня не было нужды беспокоиться из-за этого: надвигалась зима, и если я и видел другие суда, то где-то далеко на горизонте.

Навыки судовождения вернулись ко мне, и уверенность в себе росла с каждым днем. «Странник» с годами не утратил великолепной скорости, и через три недели я уже приближался к итальянскому «сапогу», намереваясь двигаться в Адриатическое море, в хорватский Сплит.

Добравшись до западного побережья Греции, я остановился в крошечном селении, состоявшем главным образом из ветхого причала и универсального магазина, чтобы пополнить свои запасы горючего и съестных припасов. Пожилой грек, владелец магазина, заправил топливом дизель «Странника», уложил мои покупки – молоко и фрукты – в картонные коробки, а сверху бросил ворох нераспроданных в предыдущие месяцы номеров «Интернэшнл геральд трибюн».

– Возьмите эти газеты, иначе я просто сожгу их.

Пару дней спустя, попивая кофе в лучах заходящего солнца, я уже собирался отправиться на прогулку по пустынному берегу моря, как вдруг обнаружил среди финансовых новостей на последней странице одного из номеров газеты любопытную статью. В ней говорилось, что греческая полиция не обнаружила ничего подозрительного в смерти молодой женщины, упавшей в воду с борта собственной роскошной круизной яхты у берегов острова Миконос. Как сообщали репортеры, эта женщина была вдовой богатого наследника автомобильной фирмы. Неужели речь идет о Додже?

Я сел и бегло просмотрел статью, отыскивая имя погибшей: так и есть, Камерон мертва. По данным полиции, она свалилась с палубы, находясь в состоянии интоксикации: местный судебно-медицинский эксперт обнаружил в ее крови настоящий коктейль из наркотиков и алкоголя.

Чуть ниже красовался снимок Камерон и Ингрид, стоящих под руку. Они позировали фотографам в компании своей мерзкой собачонки на фоне внушительного здания в стиле барокко. С нарастающим ужасом я внимательно прочитал всю статью от начала и до конца, чтобы узнать подробности. Почему, интересно, Камерон умерла?

Через несколько строчек я нашел ответ: Камерон не так давно вновь связала себя брачными узами, на этот раз с Ингрид Коль, женщиной, которую встретила в турецком городе Бодрум.

«Эти две американки были в числе первых, кто воспользовался новым немецким законом, разрешающим однополые браки, – сообщалось в статье. – Они прилетели в Берлин и оформили свои отношения в здании городской мэрии всего лишь через четыре часа после вступления закона в силу. На церемонии присутствовали двое свидетелей, приглашенных прямо с улицы, и собака по имени Джанфранко. После этого парочка отправилась проводить медовый месяц на своей яхте, стоявшей поблизости на якоре…»

Я подошел к лееру правого борта, ловя ртом воздух. Солнце погружалось в море, но я его почти не замечал. Ингрид была права: тогда, во время последней нашей встречи, я действительно не понимал и половины происходящего. Но теперь был уверен, что наконец все понял.

Весь мой опыт и интуиция подсказывали: в тот момент, когда счастливые новобрачные покидали Берлин, жизнь Камерон была, по существу, закончена. Хотя я и не мог этого доказать, но был твердо убежден: хитроумный план Ингрид, разработанный в вихре катастрофы одиннадцатого сентября, имел тайное дополнение, о котором Камерон ничего не знала. Ингрид собиралась заполучить наследство Доджа в единоличное пользование.

«А любила ли Ингрид на самом деле свою подругу?» – спрашивал я себя как истинный дознаватель. Впрочем, я уже знал ответ: после того как вероломная Камерон предала и бросила свою возлюбленную, та от души ее возненавидела.

Конечно, Ингрид не составило труда скрыть истинные чувства: будучи хорошей актрисой, она доиграла свою роль до конца. После того как был заключен брак, Ингрид знала, что ей даже не нужно просить Камерон составить завещание: ведь если та умрет, не написав его, она и так все унаследует в качестве законной супруги.

Все остальное было достаточно просто: вечеринка, длящаяся ночь напролет; прогулка по палубе; прощальный поцелуй на корме при свете луны; а затем изящная ручка Ингрид толкает Камерон, и та падает через леер в воду, в то время как круизная яхта набирает ход.

Стемнело. Я виновато опустил голову, разозлившись на себя за то, что не предвидел такого поворота событий. Слова, вырвавшиеся тогда в запале у Ингрид, не послужили мне предупреждением. Я пошел вниз, в каюту, чтобы посмотреть, когда вышла газета с заинтересовавшей меня статьей.

Это было несколько месяцев назад, с тех пор прошло слишком много времени. Яхта, наверное, уже продана, а деньги переведены в какой-нибудь банк типа «Ришлу», так что найти концы невозможно.

Я не сомневался, что такая пройдоха, как Ингрид Коль, – настоящего имени этой женщины я так и не узнал – в очередной раз сменила обличье, и теперь впереди у нее новая жизнь. Я знал, что преступница успела без следа раствориться в этом огромном мире, защищенная своей безграничной ловкостью и незаурядным умом.

Она была самой способной и удачливой преступницей из всех, кого я встречал, и все же… У меня осталось странное ощущение, что рано или поздно… где-нибудь… на каком-нибудь далеком берегу… на улице чужеземного города… скажем, Таллина или Риги… Дубровника или Кракова… я однажды вновь увижу в толпе ее лицо…

Глава 52

Наступила ночь, но я долго еще сидел на палубе, думая о двух женщинах и событиях, которые свели нас вместе.

Я – тайный агент, и темнота всегда была моим другом, но после посещения «Театра смерти» я стал бояться ее настолько, что казалось, не избавлюсь от этого страха до конца жизни. Я встал, чтобы включить ходовые огни и сверить курс, но внезапно остановился посреди палубы.

Мне показалось, что курс уже выбран. Я глядел на волны, расположение звезд и луны, вслушивался в кричащую тишину.

Я уже бывал здесь раньше.

Это случилось, когда я узрел будущее, выглянув из окна Овального кабинета. Тогда у меня возникло видение: будто бы я плыву один на старой яхте с залатанными и выцветшими парусами. Ветер гонит меня во тьму, и яхта становится все меньше и меньше на фоне безбрежного моря.

И вот пришла эта ночь, и наступил тот миг: я жду в одиночестве, затаив дыхание, когда морская волна накатит на судно. «Странник» накренился, вода пенилась у его носа. Стихнувший на короткое время ветер вновь усиливался. Скорость судна увеличилась, и я подошел к лееру, чтобы привести в действие лебедку. Паруса натянулись, ветер пел свою песню, и, хотя посреди темноты океана не было ни души, я уже не ощущал одиночества.

У другой лебедки стоял Билл Мердок, его широкие плечи опускались и вновь поднимались. Он рассмеялся и крикнул, чтобы я не отклонялся от курса, несмотря на сильный ветер.

На нос с трудом пробралась женщина, чтобы отрегулировать ходовые огни. Поскольку моя мать умерла, когда я был совсем маленьким, я плохо ее помнил, и это всегда являлось для меня источником тайной боли: с каждым годом черты родного лица все больше блекли в моем сознании. А сегодня, при свете сигнальных ламп, я ясно видел маму в мельчайших подробностях.

Сзади раздались голоса. Кто-то говорил по-польски. Женщина с той памятной фотографии, несчастная, которая, прижимая к себе детей, вела их в газовую камеру, была теперь на борту судна вместе со мной. Она сидела в каюте, постаревшая, но счастливая, а вокруг толпились ее взрослые дети и внуки.

Конечно, все на земле умирает, и это было видением смерти, но не моей, а какой-то другой. Я прощался со всеми призраками былого. Как сказал мне много лет назад буддийский монах на дороге, ведущей в Кхун-Юам: «Если хочешь обрести свободу, расстанься со всем, что тебе дорого».

Под куполом этого неба, плывя в темном, как вино, море, я понял, что рожден для мира спецслужб: стать тайным агентом мне было предназначено самой судьбой. Это не было моим выбором, я никогда по-настоящему не хотел подобной участи, но случилось именно так. То, что представлялось мне тяжелым бременем, когда я отправлялся в путь, оказалось даром свыше.

И я знал, что вернусь в Нью-Йорк, может быть, не в этом году, а в следующем. Однажды, в назначенный час, я подойду к зданию на Кэнэл-стрит, нажму на звонок и поднимусь по ступенькам в «Старую Японию».

Дверь квартиры откроется, и я увижу стол, накрытый на троих, потому что человек, живущий здесь, всегда держит свое слово.

Рэйчел бросит на нас взгляд из-за стола, а Бэттлбо рассмеется и протянет мне свою огромную ручищу. Мгновение мы будем глядеть друг на друга, а потом он спросит, зачем я пришел.

Я улыбнусь и ничего не скажу, но в душе буду знать ответ: я точно помню, что написано в Евангелии от Марка, глава шестнадцать, стих шесть.

Это часть эпической истории о воскресении из мертвых, о возвращении к жизни.

Там сказано: «Он воскрес».

Выражение признательности

Кажется, Джон Ирвинг, обладатель Национальной книжной премии за роман и «Оскара» – за сценарий, сказал, что писать историю для фильма – все равно что плавать в ванне, а сочинять роман – то же, что плыть в океане.

Я прочел эти слова задолго до того, как начал писать «Пилигрима», и тогда не мог даже представить себе, насколько велик этот океан и как много усилий необходимо, чтобы его пересечь. Я никогда не сумел бы этого сделать без тех, кто плыл на кораблях поддержки: эти люди всячески подбадривали меня, время от времени крича: «Акула!», когда им казалось, что я пал духом. Было бы крайне неучтиво с моей стороны не выразить им свою самую искреннюю признательность.

Первым среди них я назову Дуга Митчелла, выдающегося кинопродюсера и моего замечательного друга на протяжении стольких лет, что я даже не могу вспомнить, когда состоялось наше знакомство. Дуг не только давал мудрые советы, но всегда верил в меня и поддерживал, когда я в этом крайне нуждался. Я также благодарен Джорджу Миллеру, кинорежиссеру и обладателю премии «Оскар», который однажды пришел в офис, где я работал, и спросил, не хочу ли я написать совместно с ним сценарий. С этого началось овладение искусством придумывать истории – мое путешествие, которое до сих пор не закончилось и, наверное, будет продолжаться, пока, как говорится в «Воине дороги» («Безумном Максе -2»), «моя жизнь не увянет, а зрение не притупится».

Я признателен всей команде «Секома-груп» в Европе, в особенности Тони Филду, Луизе Кнапп и Каролине Скавини, достигшим совершенства в мире бизнеса, за их дружбу, безграничную преданность и большую практическую помощь. Они заботились о столь многих вещах и так часто приходили на помощь, не дожидаясь моих просьб, что я даже не способен подобрать слова, чтобы в должной мере выразить им свою благодарность. Я понимаю, что для литератора это не слишком лестное признание, но тем не менее это именно так.

Хочу также сказать спасибо Франсуа Мишлу и Клеману Бушеру, моим давнишним друзьям и деловым партнерам, которые направляли меня, помогая преодолевать сложности швейцарской жизни, и сделали наше существование значительно более интересным. Они предложили мне отправиться вместе с ними в концентрационный лагерь Натцвайлер-Штрутхоф – мрачное, ужасное место, где я долго стоял в одиночестве, разглядывая фотографию женщины с детьми, направляющихся в газовую камеру. Именно там и зародилась идея этого романа.

Я благодарю Билла Скотта-Керра – издателя группы компаний «Трансворлд», имеющей товарный знак «Бэнтэм-пресс». Его неиссякаемый энтузиазм, дельные замечания, умелая редактура, блестящий маркетинг, горячая поддержка и глубокое знание секретов издательского мира, который способен дать сюжеты, достойные романа Дэна Брауна, – все это превзошло самые смелые мои ожидания. Наверное, я этого по большому счету не заслуживал. Надеюсь, что у меня еще будет возможность отправиться в путь вместе с ним и всей замечательной командой издательств «Трансворлд» и «Рэндом-хаус».

Неменьшую признательность я испытываю к Стивену Маату, своему голландскому издателю: он был первым, купив рукопись этого романа на стадии, когда лишь треть его была закончена, не побоявшись заключить сделку с романистом-дебютантом. Мне всегда казалось, что голландцы – люди мужественные и интеллигентные, теперь я знаю это наверняка! Спасибо тебе, Стивен.

Спасибо тем, кто проводил презентации этой книги: Джей Мандель в Нью-Йорке и Кэтрин Саммерхейес в Лондоне. Эти замечательные женщины всегда без промедления отвечали на мои бесчисленные сумасшедшие письма по электронной почте, делая это в неизменно изящной, умной, а при необходимости и безжалостной манере. Они обе, будучи литературными агентами, проделали просто титаническую работу. Да сопутствуют им впредь успех и процветание.

Я также благодарен Дэнни Гринбергу из Лос-Анджелеса, который был моим другом и агентом в сфере кинематографа гораздо дольше, чем нам обоим казалось. Я доверил ему распоряжаться правами на экранизацию романа, и, думаю, они вряд ли могли попасть в более надежные руки.

Дон Стил из Лос-Анджелеса способен создать хорошую репутацию всему сословию юристов. Он советник в области индустрии развлечений в компании «Хансен и Джейкобсон», действительно замечательный человек и знающий юрист в городе, где и тех и других явно не хватает. Нет ничего удивительного, что Стил работает именно в этой фирме: Том Хансен, человек большого ума и редкого вкуса, и сотрудников нанимает под стать себе. Огромное спасибо им обоим.

Отдельно хочу поблагодарить Брайана и Сэнди Маки за веру в меня и в мой проект, за ту поддержку, которую они оказывали мне на протяжении многих лет. Брайан, ненасытный читатель, осилил все черновые варианты романа, неизменно выдвигая множество полезных предложений и исправляя грамматические неточности. Мы с ним не всегда приходили к согласию относительно корректности употребления отдельных английских слов и выражений, но это никоим образом не уменьшает его огромного вклада в создание романа!

Дженнифер Винчестер оказала нам помощь, которую только я и моя семья могут оценить по достоинству. Терпеливая и спокойная, она всегда рядом, никогда не выходит из себя и не раздражается, даже когда это делаю я. Большое спасибо ей и, конечно же, Маринке Бьелосович, так много работавшей на нашу семью последние восемь лет. Уверен, ей кажется, что это длилось гораздо дольше.

Спасибо моим детям – Александре, Стефани-Мари, Коннору и Дилану за безграничную поддержку и доверие. Благодаря вам, мои дорогие, усилия вашего отца не пропали даром. Особенно хочется отметить Дилана. Каждое утро он приходил в мой кабинет, смотрел на страницы, написанные мною за ночь, одобрительно кивал и всякий раз говорил: «Молодец, папа, хорошо работаешь». Дилану всего четыре года, и читать он пока не умеет, но, безусловно, это самый приятный отзыв о моих трудах.

И конечно же, огромное спасибо Кристен – жене, лучшему другу и моему второму «я», верной спутнице на каждом этапе этого путешествия. Кристен неизменно терпеливо выслушивала мои бесчисленные бредовые идеи и знала, как предать их забвению без лишних обид. Жена всегда умела распознать удачные мысли, когда они приходили мне в голову. Все ошибки в книге – мои собственные, но если в ней есть что-то хорошее – это в значительной степени ее заслуга. Я никогда бы не смог сделать эту работу без поддержки, совета и ободрения Крис. Именно ей с любовью посвящается роман «Я Пилигрим».

Примечания

1

Авторский прием Терри Хейза состоит в том, что некоторые реалии, в том числе и российские, отличаются от тех, которые существуют на самом деле.

2

Корпорация РЭНД (англ. RAND – аббревиатура от «Research and Development», «Исследование и разработка») – некоммерческая организация, стратегический исследовательский центр, который оказывает содействие научной, образовательной и благотворительной деятельности в интересах общественного благополучия и национальной безопасности США.

3

С отличием (лат.).

4

Дишдаша – длинная арабская мужская рубашка, обычно белого цвета.

5

Абайя – длинное традиционное арабское женское платье с рукавами, предназначенное для ношения в общественных местах.

6

«Хайнд» (Hind) – кодовое наименование, принятое в НАТО для обозначения советского (российского) ударного вертолета Ми-24.

7

Связи, влияние (араб.).

8

Асторы – крупнейшие, наряду с Рокфеллерами и Вандербильтами, представители американской буржуазной аристократии XIX – начала XX века.

9

Марджори Мерриуизер Пост (1887–1973) – наследница семейного состояния торговцев зерном, большая ценительница изящных искусств.

10

Тартан – традиционный шотландский клетчатый рисунок из перекрещивающихся узких и широких разноцветных полос.

11

«Мейси» – сеть универсальных магазинов. Компания ежегодно в День благодарения устраивает парад и фейерверки.

12

«Алек-стейшн» – спецподразделение ЦРУ, чьей основной задачей являлась поимка «террориста номер 1», главаря «Аль-Каиды» Усамы бен Ладена.

13

Линдон Джонсон (1908–1973) – 36-й президент США, член Демократической партии. После победы Джона Кеннеди на президентских выборах 1960 года Линдон Джонсон вступил в полномочия вице-президента. 22 ноября 1963 года Кеннеди был убит, и с этого дня Джонсон начал исполнение обязанностей президента.

14

Пост Государственного секретаря США аналогичен должности министра иностранных дел.

15

Лойя-джирга – всеафганский совет старейшин, нерегулярно избираемый от этноплеменных групп с целью выхода из кризисных ситуаций.

16

Монумент Вашингтона – гигантский обелиск, расположенный в Вашингтоне между Белым домом и Капитолием; имеет высоту 169 метров и является самым высоким сооружением в американской столице.

17

Аллюзия на знаменитый роман Джона Ле Карре «Шпион, пришедший с холода» (1963). Название восходит к английскому выражению «прийти с холода» («come in from the cold»), что означает оказаться в новом для себя, ранее недоступном обществе или положении.

18

Перевод М. Тарасова.

19

«Понг» – одна из самых ранних видеоигр, выпущенная в 1972 году; теннисная спортивная игра с использованием простой двухмерной графики.

20

«Midnight Special» (англ. «Полуночный экстренный поезд») – народная песня, впервые зазвучавшая в тюрьмах южных штатов США, популярная в 20-е и 30-е годы XX века.

21

Укулеле – популярный на Гавайях четырехструнный музыкальный инструмент.

22

ODESSA – аббревиатура от нем. Organisation der ehemaligen SS-Angehörigen, то есть Организация бывших членов СС.

23

Лоуренс Аравийский (Томас Эдвард Лоуренс; 1888–1935) – британский офицер и путешественник, сыгравший большую роль в Великом арабском восстании 1916–1918 годов. Лоуренс считается военным героем как в Великобритании, так и в ряде арабских стран Ближнего Востока. Ему посвящен один из самых знаменитых биографических фильмов в истории кино.

24

Псевдонимы (фр.).

25

Эффект ореола – восприятие личности человека сквозь призму предварительной информации о нем.

26

Внешние отмели – трехсотдвадцатикилометровая полоса узких песчаных барьерных островов побережья Северной Каролины, начинающихся у юго-восточного края Виргиния-Бич восточного побережья США.

27

Стихотворение американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1832–1888).

28

Библия короля Якова – перевод Ветхого и Нового Завета на английский язык, сделанный в 1611 году по указанию английского короля Якова I. Официально признан американской Протестантской церковью.

Content

Терри Хейз
Я Пилигрим
роман

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Выражение признательности

Примечания