Индиговый ученик. Книга 2

Вера Петрук

© Вера Петрук, 2015

© Надежда Шупарская, дизайн обложки, 2015

© Александра Петрук, иллюстрации, 2015

Редактор Александра Петрук

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1. Когда гаснет факел

На чердаке старой мастаршильдской церкви пахло золой и яблоками. Арлинг уютно устроился на охапке соломы, разглядывая кусок неба в узком окне под стропилами и слушая размеренный стук дождя – с утра разыгралась непогода. Магда лежала рядом, даря незабываемое ощущение теплоты и покоя. Стояла осень. Деревья уже сменили яркую июльскую зелень на золотистую листву сентября, а по утрам выпадал иней.

Безмятежность нарушал запах гари, которым иногда тянуло с востока. Стоило открыть створки чердачного окна шире, и крышу затягивало сизыми клубами, от которых щипало глаза и першило в горле.

– Тебе пора, – сказала Магда, трогая его за плечо.

Арлинг рассеяно пропустил ее слова, не понимая, куда она отправляла его в такую погоду. Думать ни о чем не хотелось. Ни о Даррене, ни о проигранной дуэли, ни о кашпо с лилиями. Из приоткрытых ставен пахнуло сладко-горьким ароматом, словно все поля вокруг церкви вдруг покрылись ненавистными цветами.

– Держи, – сказала Магда, протягивая ему лилию. Нежные лепестки трепетали в ее дрожащих пальцах, осыпаясь на доски чердака снежными хлопьями. Арлинг приподнялся на локте, недоуменно разглядывая Фадуну.

– Окно не закрывай, пусть дует, – прошептала она и, потянувшись к нему, поцеловала в лоб.

– Какое окно? – переспросил Регарди, уже забыв о цветах и думая только о том, поцелует ли его Магда еще раз.

В следующий миг сильный порыв ветра распахнул ставни, впустив на чердак холодную осеннюю сырость. Выругавшись, Арлинг подбежал к окну, чтобы закрыть створки, и замер, пораженный разгулявшейся стихией. Доски разломанных домов, штакетины оград, телеги, вырванные с корнями деревья и кусты – все смешалось в бессмысленную кучу, в центре которой с наслаждением плясал вихрь. Такой бури он еще не видел.

– Берегись! – крикнула Фадуна, но было поздно. Лихо свистнув, буря бросила ему в лицо охапку сломанных веток, заставив его попятиться. Попав ногой в выбоину в полу, Арлинг запнулся и упал, стукнувшись затылком о доски. Ветер ворвался на чердак непрошеным гостем, подняв сено в воздух и спрятав в нем Магду. Арлинг бросился к ней, но глаза были забиты пылью, и он с размаху врезался в стропилу, почувствовав удар всем телом.

– Магда, я иду, – прошептал Регарди, пытаясь остановить головокружение. Его голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. Доски прогнулись, превратившись в мягкую перину, которая заключила его в нежные объятия. Арлинг обескуражено сел, пытаясь понять, где очутился.

– Магда? – позвал он, но ему ответил лишь дождь, который робко стучал по стеклу. Тихий и укрощенный. Стихия еще бушевала вдали, но ее силы были на исходе. Рядом трещал камин. Отмеряя время, тикали часы. Пахло ночными кошмарами, травами и болезнью.

Пальцы заскользили по влажному шелку и поднялись к лицу. Кожа была мокрой от пота, обильно выступившего на лбу и висках. По вкусу напоминало кровь.

В камине громко треснуло полено, отозвавшись в голове новой вспышкой боли. Предчувствие беды накрыло его с непреодолимой силой – трагедия неизбежна.

Не было Магды. Давно уже не было.

Все встало на свои места. Его мир был бледным подобием настоящего, а обитали в нем призраки: Фадуна, прах которой давно покоился на холме в Мастаршильде, Даррен, который не смог спасти ее от костра, а себя – от ссылки в армию, и он, Арлинг, застрявший в пустоте между живыми и мертвыми. Живые хотели от него невозможного, а мертвым он был не нужен.

Его внимание привлек камин. От него исходил такой жар, что вся комната должна была освещаться отблесками ада. Где он? Его окружало странное пространство, наполненное смутно знакомыми запахами и звуками. Пальцы ощущали гладкость простыней, уши слышали шум дождя, а нос улавливал запахи жилой комнаты, которая почему-то оставалась невидимой.

Открой глаза, идиот, обругал себя Регарди, сообразив, что до сих пор сидел, крепко зажмурившись. Ничего не произошло. Арлинг попробовал снова – то же самое. Теперь он понял, чем так сильно пахло в комнате. Лилиями. Будто рядом стоял целый букет этих дурацких цветов.

Нужно проснуться, и тогда кошмар кончится.

– Но я не сплю, – прошептал он, вслушиваясь в свой голос. Щипок тоже ничего не дал. Пощечина вызвала острый взрыв боли в голове, и Арлинг скорчился на постели, схватившись за виски. Он чувствовал боль. Это хорошо.

Регарди ожесточенно потер лицо, натирая кожу до зуда. Глаза были открыты – он специально потрогал их – но не видели ничего. Ни тьмы, ни света. Тревога медленно вползла в сердце. С ним было что-то не так.

Неожиданно раздался новый звук – громкий, протяжный, больше всего похожий на оглушительный храп. Арлинг отпрянул в сторону, запутавшись в простынях и чувствуя себя от этого по-дурацки. Кровать вдруг кончилась, и он рухнул на пол, ударившись головой о что-то твердое и деревянное. Это был ночной столик – сверху зашаталась ваза, а запах лилий усилился. Регарди схватился за ушибленный лоб, зашипев от досады. Храп уменьшился, перейдя в едва слышное кряхтение, но не прекратился.

Несмотря на то что от камина шел сильный жар, пол комнаты оставался холодным, обжигая босые ступни. Продолжая растирать глаза, которые по-прежнему ничего не видели, Арлинг на ощупь поднялся, еще не зная, куда пойти, но понимая, что оставаться наедине с храпящим незнакомцем ему не хочется.

Первый шаг закончился столкновением. Он налетел на столик второй раз, опрокинув его и все, что на нем стояло. Звон разбитого стекла, запахи лекарств и застоявшихся лилий наполнили мир бестолковой суетой, а раздавшийся женский крик слился с его собственным.

– О, боженьки мои, господин проснулся!

Волна шума взметнулась по комнате и выплеснулась в коридор, откуда раздался топот ног и взволнованные голоса.

– Тебе это снится, – прошептал Арлинг, замерев на месте и чувствуя, как ночная рубаха, намокшая от воды из опрокинутой вазы, неприятно липнет к ногам. В следующий миг дверь с грохотом распахнулась, впустив сначала сквозняк, а следом за ним знакомый голос. Когда-то родной.

– Сын!

Кажется, он знал этого человека. Элджерон Регарди, его отец и Канцлер Империи, крепко обнял его, обдав запахом табака.

– Слава Амирону, ты очнулся! – руки Канцлера тряслись, но Арлинга не отпускали. – Все будет хорошо, теперь хорошо. Я знал, что ты выкарабкаешься. Ты сильный! Чего стоишь, глупая женщина! Прибери здесь!

В комнате неожиданно стало людно. Арлинг не видел слуг, но почти физически ощущал на себе их любопытные взгляды. Ему казалось, что он попал в другой мир. Может, новый вариант его личного ада? И кто это так горячо обнимал его? Отец? Человек, от которого было трудно дождаться похвалы и который…. убил Магду.

– Ты целый месяц лежал, словно мертвый, – Канцлер проигнорировал его попытку отстраниться и снова прижал к себе. Чувствуя предательскую слабость, Арлинг не стал сопротивляться. Если бы не объятия отца, он снова бы упал. Руки, будто сломанные ветки, ноги, словно подпиленные стволы деревьев, тело, как разбитая весенней слякотью дорога. Душа… Душа, словно покинутый дом. Там все умерли. Осталась лишь пустота. Но это была его пустота. Та, за которую он заплатил жизнью Магды.

Отец продолжал что-то говорить, но до него долетали лишь обрывки фраз.

– Мерзавец Даррен… Ты поправишься… Все начнем заново… Месяц не беда, капля в море…

Вокруг было слишком много людей. Они его раздражали. Кто-то ободряюще похлопал по плечу. Неужели, Холгер? Похоже, все были ему рады, даже отец. Как странно.

А дальше Арлинг сделал то, что не смог объяснить ни на следующий день, ни через год, никогда. Его руки поднялись и крепко обняли Канцлера. Раньше он думал, что непременно умрет, если случится подобное. Но это оказалось даже приятно. Тепло. Мягко. Спокойно.

– Сын, – в голосе Элджерона стояли слезы. – Прости меня.

И это рыдал Бархатный Человек? Горе всем, кто видел его слезы.

Арлинг проглотил ком, застрявший в горле, и, стараясь, чтобы голос не дрожал слишком сильно, прошептал:

– Папа… Тебе не за что извиняться. Амирон уже наказал нас. Кажется, я ослеп.

***

Калек в Согдарии не любили. Здоровое общество, страна великих людей, империя покорителей мира – в ней не было места неполноценным. В мире идеальных людей они жили недолго и не имели будущего. Каждый согдариец должен был уметь быстро бегать, метко стрелять, мастерски владеть мечом и знать основы военного дела. Каждая согдарийка должна была родить здорового сына и отправить его в армию либо в офицерскую школу. Служение Империи провозглашалось высшей ценностью, а воинская доблесть, умение побеждать и достигать цели любыми средствами – главными добродетелями. И хотя молодое поколение согдарийской аристократии уже давно не следовало наставлениям отцов-основателей и большую часть времени проводило не на тренировках, закаляя дух и тело, а на балах или в курильнях, наслаждаясь легкодоступными женщинами и журависом, все согдарийцы считали себя детьми Амирона – храбрыми воителями и воительницами, которым принадлежал весь мир.

Слепые не могли служить в армии и защищать границы раздувшейся Империи. Они не могли работать, не отличали свет от тьмы и нуждались в помощи. Они были больной частью здорового тела, которую можно было вылечить единственным способом – избавившись от нее. На площадях, в храмовых лестницах и на главных улицах городов Согдарии не было калек. Милостыню просили только те нищие, которые не имели увечий. Уродство считалось заразным и могло навлечь несчастье на благородных жителей Империи. Подобно тому, как крысоловы чистили города от грызунов-вредителей, специальная служба Педера Понтуса, главного палача Согдарии, освобождала его улицы от «несовершенных». Нищих и людей незнатного происхождения увозили в поселения на Архипелаге Самсо, откуда не возвращались, а лорды и гранд-дамы, которым не посчастливилось потерять часть тела, ослепнуть, оглохнуть или лишиться разума, должны были добровольно уехать в один их монастырей Амирона. В отличие от простолюдин у них было время. Знатный согдариец, ставший калекой, имел право прожить на прежнем месте еще лет пять, но исход у всех был один – затворничество.

Элджерон Регарди, Канцлер Согдарийской Империи, не привык к поражениям. Победа была целью его жизни, а планы всегда выполнялись. Сын должен был окончить Военную Академию, получить титул гранд-лорда, занять прочное место в Совете и стать преемником его идей и политики, а в будущем – главой новой Империи. Слепота наследника стала вызовом судьбы, который следовало принять с высоко поднятой головой.

Во все концы Империи – от Барракского моря на севере до царства Шибана на юге – отправились десятки гонцов за лучшими врачевателями мира. Элджерон считал, что если не верить в правду, она превратится в ложь и изменится. Так, он не верил, что Гургаранские горы непроходимы, посылая в безжизненные края каргалов и разведчиков. Так, он не поверил, что сын ослеп навсегда, считая, что есть лекарство, которое может его излечить.

Едва ли не впервые в жизни, отец ошибался.

Сначала Арлинг поддерживал Канцлера, потому что его уверенность дарила ему надежду. Несмотря на то что у младшего и старшего Регарди были разные цели, беда сблизила их, отодвинув в туманы прошлого события минувшего года. Наступило перемирие. О нем не говорили вслух, но оно позволяло не чувствовать запаха дыма от костра, на котором сожгли Магду. Неожиданно для самого себя Арлингу захотелось жить. Так сильно, что он соглашался на все, что придумывали доктора, которым хотелось получить обещанное вознаграждение – замок в Гиленпессе с пожизненным содержанием.

Арлинг глотал порошки и микстуры, носил на глазах повязки, пропитанные лекарствами, делал странные упражнения, нюхал зажигательные смеси, слушал лечебную музыку и даже молился. Были и более неприятные процедуры. Его парили в бочках с горячей водой, укутанных сверху одеялами, обертывали в холодных простынях, вываленных в крупной соли, пускали кровь и заставляли лежать на иглах. Регарди терпел, потому что страшнее всех лекарств было оставаться наедине с собой.

Слепота изменила все. Мир, в котором он очутился, был пустым и чужим. Комнаты стали безгранично длинными, коридоры заканчивались неожиданно, а вещи покидали свои привычные места, принимая странную форму. Арлинг узнал, сколько шагов от порога комнаты до кровати, от кровати до уборной, от уборной до камина, от камина до окна, от окна до порога комнаты. Дальше его самостоятельные передвижения заканчивались.

К присутствию сиделки удалось привыкнуть не сразу. Одиночество стало роскошью, которая была недоступна даже в уборной. Элджерон боялся, что слепой сын повредит себе что-нибудь еще, поэтому младшего Регарди не оставляли без внимания ни на минуту. Арлинг с отцом не спорил. Уже давно. Его вечными спутниками стали Холгер, который его одевал, мыл и кормил, Бардарон, который был его поводырем по дому и саду, а также сиделка. Ее имя он не помнил, но теперь она жила в его комнате. С ней было легче всего. Женщина почти не разговаривала, и Арлингу было нетрудно представить ее мебелью, которая научилась дышать и храпеть во сне.

Редкие минуты самостоятельности счастья не приносили.

Как-то проснувшись раньше сиделки, он решил дойти до кушетки у окна. Сделав семь шагов, Регарди, не раздумывая, сел и тут же провалился вниз, упав на ковер – все полы в комнате были давно устланы мягким покрытием, чтобы он не ушибся.

Женщина-тень не проснулась, и Арлинг продолжил. Подняв руку, он нащупал край кушетки. Ошибка составила два шага. В последнее время их было так много, что Регарди даже не разозлился. Просто добавил новое расстояние в «Словарь Шагов», который стал составлять в голове с тех пор, как понял, что глаза ему больше не помогут.

Регарди вернулся к кровати, трогая все предметы, которые попадались на пути. Он думал, что хорошо знал обстановку комнаты, в которой вырос, но только сейчас понял, как сильно ошибался. Картины ползали по стенам, не желая висеть на одном месте, фарфоровые статуэтки коней, которые он собирал с детства, разбегались с полок, ковер собирался в складки, а многочисленные столики, тумбы, статуи и декоративные колонны, которые когда-то украшали комнату, превратились в препятствия.

Убрать все, сжечь, уничтожить, в ярости думал Арлинг, потирая ушибленное место. Оставить только кровать, стул, стол – ничего лишнего. Зачем ему красивый интерьер, если он его не видел? Зачем цветы в вазах, запах которых его только раздражал? Зачем открывать и закрывать занавеси на окнах – этот звук по утрам злил его не меньше, чем крики сиделки, которая, обращаясь к нему, всегда повышала голос, словно он был не только слепым, но еще и глухим.

Книжный шкаф задержал его надолго. Покачавшись на пятках, Арлинг вытащил первую попавшуюся книгу. Она оказалась неожиданно тяжелой, и ему пришлось подхватить ее второй рукой, чтобы не уронить. Металлическая обложка с тисненым орнаментом, шелковые закладки с золотыми нитями, страницы, пахнущие древностью, – это могла быть только «История коневодства Согдарийской Империи», которую ему в детстве подарил отец. Богатое, коллекционное издание, купленное на аукционе. Положив книгу на пол, Регарди наугад открыл ее посередине и провел рукой по шероховатому листу. Только сейчас он понял, что никогда по-настоящему не читал ее, лишь разглядывая рисунки, мастерски выполненные художником. Арлинг нащупал царапину на обратной стороне обложки, которой когда-то пометил книгу, представляя, что ставит клеймо на лошади, и усмехнулся. Теперь ее содержимое навсегда останется для него тайной. Чтение было привилегией зрячих.

С трудом заставив себя не швырнуть книгу в камин, Регарди дошел до кровати, медленно отсчитывая шаги. Неужели жизнь превратится в сплошной отчет? У него никогда не было столько свободных, ничем не занятых часов, минут и секунд – время вдруг резко замедлилось. Оно ползло, словно само превратилось в калеку, который ощупью прокладывал путь в неизвестность.

Уже на второй день Бардарон принес ему трость, но она до сих пор стояла в углу – Арлинг прикасался к ней редко. Ему казалось, что если он начнет ходить с тростью слепого, то зрение уже никогда к нему не вернется. Правда, иногда, просыпаясь посреди ночи, которая отличалась от дня только отсутствием шума на улице и в доме, Арлинг нащупывал гладкую, невесомую палку с навершием в виде головы птицы и представлял, что она превращается в продолжение его руки.

Трость всегда будет первой. Легко постукивая, она будет вести его по жизни, став ближе, чем кто-либо. Возможно, он даже ее полюбит. Будет заботиться, полировать тряпочкой и тщательно мыть после каждой прогулки по улице. Может, придумает ей имя. Например, Изабелла. Иногда Регарди пытался танцевать с ней, но она лишь наступала ему на ноги, и он ненавидел трость еще сильнее.

Утренние процедуры превратились в изысканные пытки. Арлинг стал думать о тех вещах, которые раньше никогда не приходили в голову. Как налить воду в стакан, не пролив ее на стол. Как справить нужду, не запачкав обувь. Как съесть поданный Холгером завтрак, не ткнув себе вилкой в щеку. Как одеться, не запутавшись в тесьме от камзола. Регарди и не представлял, какую сложную одежду носил все это время. Пуговицы могли свести с ума. Была б его воля, он ходил бы в одной рубашке, ел руками и не вставал с кровати весь день, но Канцлер требовал, чтобы сын вел прежний образ жизни – хотя бы формально. Арлинг старался, но его терпения хватало только на то, чтобы самостоятельно натянуть чулки.

Сон стал редким удовольствием. Арлинг подолгу ворочался с боку на бок, пытаясь прогнать разные звуки, которые настойчиво лезли в голову. Если раньше можно было закрыть глаза и провалиться в небытие, то теперь ему приходилось зарываться в подушки, чтобы спастись от шорохов, скрипов, шептания слуг и грохота карет за окном. Едва он начинал медленно тонуть в липком море кошмаров, как внезапный треск дров в камине, или храп сиделки выдергивали его обратно, заставляя в бешенстве кусать скомканную простынь. Сон приходил и уходил неожиданно, а Регарди оставалось гадать, спал он или уже проснулся.

Улица стала тяжелым испытанием. Он осмелился выйти из комнаты, в которой чувствовал себя, по крайней мере, безопасно, только через неделю. Уютный мирок из девяти шагов до окна, пяти до стола, десяти до камина и так далее вдруг сменился бесконечно длинной лестницей, которая началась так же неожиданно, как и закончилась, пополнив «Словарь Шагов» новыми цифрами. Пятьдесят три ступени. С трудом спустившись, он понял, что будет пользоваться ими нечасто.

Входная дверь открылась тяжело и со скрипом, выпустив Арлинга в бескрайний мир, который назывался улицей. Они вышли всего лишь во двор, но ему казалось, что он очутился в диком поле, по которому неслись разъяренные буйволы. Пришлось приложить усилия, чтобы не спрятаться за спиной Бардарона, который заботливо придерживал его за руку. В лицо Арлингу дыхнул ветер, который отличался от воздуха из окна, как вино из погребов Канцлера от вина, которое подавали в портовых питейных. Он кружил голову, норовя унести ее с плеч в небо. Подобно звездам, солнцу и луне, небо нельзя было потрогать или услышать. А значит, его существование вызывало сомнение.

Но страшнее всего был шум. Шум, который было трудно понять, и в котором было трудно разобраться. Тысяча звуков и отголосков врывались в уши одновременно, грозя свалить с ног. Регарди точно упал бы, если не вцепился бы в камзол Бардарона.

Первая прогулка была недолгой. Арлингу хотелось поскорее вернуться в комнату, где он чувствовал себя хозяином своего тела, а не полудохлой мухой, которая уже прилипла к паутине, но еще мечтала добраться до вазы с вареньем. Знакомые дорожки сада, где он вырос, превратились в ловушки из корней, камней и неровностей, которые подставляли ему подножки, вынуждая постоянно хвататься за руку Бардарона. И хотя отец настаивал на том, чтобы он гулял чаще, Арлинг появлялся в саду редко. Куда надежнее были стены комнаты. Три шага до стола, пять шагов до книжного шкафа, восемь до камина, четыре до женщины-тени, которая всегда сидела на одном месте – в углу на стуле и чем-то стучала. То ли зубами, то ли вязальными спицами.

Что стало легче, так это говорить. Вместо того чтобы смотреть по сторонам, у него появилось больше времени, чтобы обдумывать слова, которые раньше вылетали из него, как вода из горлышка лейки, рассеиваясь щедрым фонтаном повсюду, где только можно. Сейчас Арлинг говорил мало и медленно, так же, как и ел. Холгер заставлял его пользоваться вилкой, и он мог полчаса ковырять кусок отбивной, уже нарезанной для него поваром.

Однажды поднимаясь по лестнице после прогулки, Регарди услышал, как служанки на кухне обсуждали набежавшую тучу. Она загородила все небо, и теперь во всем доме стояла такая темнота, что не было видно вытянутой руки. Как, наверное, неуютно сейчас в комнате, подумал он тогда и попросил сиделку зажечь свечу. И только после того, как женщина-тень послушно чиркнула спичкой и зажгла настольную лампу, Арлинг вдруг понял, что ему это было больше не нужно. Свет и тьма остались в другом мире. Там, где жила Магда.

О Магде он думал всегда. Она растворилась в комнате, особняке, саду, во всей Согдиане – везде, где протекала его ослепшая жизнь. К себе она его не пускала, и он смирился, довольствуясь тем, что дарили воспоминания. Арлинг просыпался и засыпал с ее лицом перед невидящими глазами, просил совета, делился с ней страхами, сомнениями и надеждами, доверял самое сокровенное. Она стала его утешением и поводырем, его личным Амироном, которому он молился, – впервые в жизни Регарди поверил. Его вера была проста. Магда была светом, его прошлое – тьмой. Ему не вернуться назад, но и не сдвинуться вперед. Слепота была наказанием и испытанием. За его слабость. За поражение. За то, что они не вместе.

А вот о Даррене Арлинг не вспоминал. Пустота вокруг уже проникала внутрь него, вытесняя злость и обиду на бывшего друга. Монтеро превратился в кнут палача – разве можно злиться на орудие пытки? Разве что на руку, его держащую.

Как-то Холгер спросил, хочет ли он знать про Даррена. Арлинг сидел в кресле у камина, вертел в пальцах гипсовую статуэтку кобылы, у которой уже оторвал две ноги, и ни о чем не думал. Ему нравилось такое состояние, и он не любил, когда ему мешали.

– Он в армии? – раздражено спросил Регарди, пытаясь отковырять лошади хвост.

– Да, господин, – Холгер, как и все слуги, говорил с ним громко, стараясь, чтобы его было хорошо слышно. – Молодой Монтеро уже полгода как…

– Достаточно, – прервал его Арлинг и бросил статуэтку в огонь. Она никогда ему не нравилась, а сейчас и подавно злила.

– Никогда не говори мне про Монтеро, понял? – неожиданно для себя набросился он на старика. – Ни про Даррена, ни про его сестру! Мне наплевать, где они сейчас и чем занимаются. У них своя жизнь, у меня своя.

Холгер испуганно замолчал, но скоро вновь затараторил, решив, видимо, что обидел молодого господина:

– Конечно, господин, как прикажете. Я все понял. Никаких Монтеро.

По мере того как в Согдиану постепенно пробиралась осень, фантазия докторов кончалась, но зрение не возвращалось. В душу Арлинга стало закрадываться отчаяние.

Как-то ему не спалось, и он бесцельно бродил по комнате, отсчитывая шаги. Женщина-тень не мешала – то ли уснула, то ли погрузилась в вязание. В доме стояла тишина, которую тревожила лишь тяжелая поступь охраны во дворе, да легкое шуршание стрелок часов на камине. Впрочем, в доме происходило что-то еще. Прислушавшись, Арлинг определил, что звук шел из кабинета отца и был похож на приглушенную речь.

В коридор выходить не хотелось, но любопытство было сильнее. Двадцать шагов до большой вазы, – какой холодный у нее бок! – еще пять до угла, теперь прямо, вдоль стены, осторожно обойти картину и снова к спасительной стенке. На расстояние, которое он раньше преодолевал за минуту, сейчас ушло почти десять.

Добравшись, наконец, до отцовской комнаты, Арлинг приложил ухо к двери, надеясь, что никто из слуг за ним не подглядывал.

– Я пригласил вас в Согдарию не за этим, Хайнан, – гневно говорил Канцлер. – Мне и своих предсказателей хватает. Вы уже делали невозможное, так сделайте это еще раз. Чего вам не хватает? Денег? Смелости?

Собеседник Элджерона закряхтел, и Арлинг не сразу понял, что он смеялся. Он помнил этого Хайнана, лекаря из Арвакса. Его порошки были отвратительны на вкус, а пальцы всегда холодными и слишком шершавыми. Отец рассказывал, что он поставил на ноги сына местного барона, который повредил позвоночник и не двигался несколько лет. Как же теперь хотелось верить в сказки…

– Деньги? Их количество не повлияет на мое решение, Канцлер, – прошелестел доктор. – Я верну то, что вы заплатили. Все до последнего согдария. Вы можете согласиться на операцию, ваше право, но никто не даст вам гарантий, что она поможет. Поврежден зрительный нерв, потребуется вскрытие черепа, а после такого долго не живут. Хирургия спасает людей, но у вашего сына другой случай.

– Дом Света Амирона? – послышался резкий стук, и Арлинг предположил, что отец грохнул кулаком по столу. – Я никогда не отправлю его в эту слепую богадельню!

– Но она лучшая в мире, – возразил Хайнан. – Туда привозят слепых даже из Шибана. Те, которые могут себе это позволить, конечно, ведь содержание в ней обходится недешево. Поверьте, ему там будет лучше. В нашем мире слепым нет места. Здесь ваш сын всегда будет изгоем, простите за честность. А Дом Света Амирона существует уже второе столетие. Там много знатных слепых, Арлинг не будет чувствовать себя в одиночестве. На вашем месте я бы перестал мучить мальчика и себя. Отпустите его, смиритесь.

Отец не ответил, но вдруг его шаги послышались совсем близко. Дверь распахнулось так неожиданно, что Арлинг едва успел прижаться к стене.

– Убирайтесь из моего дома, – сухо проговорил Элджерон, словно выплевывая залетевшие в рот крошки.

Их разговор Арлинг не дослушал, потому что старательно отсчитывал шаги, скользя вдоль стены и надеясь исчезнуть за углом прежде, чем доктор выйдет из кабинета. Сосредоточиться удавалось с трудом, и он чудом не налетел на вазу. В ушах погребальным колоколом грохотали слова отца – Дом Света Амирона! Только не такой конец, только не такой!

– Господин, куда вы ходили? – испуганно вскрикнула женщина-тень, бросаясь ему навстречу.

Арлинг без сил рухнул на кровать. Сиделка еще долго носилась вокруг, приговаривая и стаскивая с него сапоги, но в голове шумели слова доктора, которого он успел проклясть за те двадцать три шага, отделявшие кабинет отца от его комнаты.

Это лишь мнение какого-то арвакского неудачника, пытался он успокоить себя. Какая еще операция? Его вылечат и без нее. Никакой хирургии и никакого Амирона. Это еще не все. Наверное, не все…

Но когда за окном выпал первый снег, Арлинг почувствовал себя привидением. Протянув руки, он погрузил их в холодное месиво на подоконнике и, зачерпнув пригоршни того, что когда-то имело цвет и название, опустил тающую массу себе на лицо. Женщина-тень недовольно завозилась и позвала Холгера, который тут же явился, прихватив с собой Бардарона. Регарди их не замечал. Приятно покалывало щеки, за воротник сползали холодные струйки, пальцы еще помнили податливую форму снежка, но ощущение жизни, которое накрыло его, когда снег коснулся кожи, уходило так же быстро, как зима на щеках превращалась в весну, оставляя талые дорожки в его замороженной душе.

– Какой сегодня день, Холгер?

Старик издал булькающий звук горлом, который, очевидно, выражал недовольство, и проскрипел:

– Пятница, третий день Тихого Месяца. Перестаньте чудить, господин. Дайте нам с Бардароном спокойно доиграть в карты. Вечер уже, скоро ужинать будем.

Прошло уже два месяца, с тех пор как мир превратился в звуки, запахи и ощущения на кончиках пальцев. Ему казалось, что время текло медленно, словно густая патока, а на самом деле, оно неслось со скоростью беглеца, вырвавшегося из плена.

Зрение не вернулось, а надежда с каждым днем таяла, как снег на нагретом солнцем подоконнике. Отношения с отцом ухудшались – перемирие закончилось. Элджерон старался держаться, но и его вера в излечение наследника слабела по мере того, как поток лекарей, обещавших чудо, иссякал, превращаясь в пар несбывшихся надежд. Назревал конфликт с арваксами, и Бархатный Человек появлялся дома все реже. Порой Арлингу казалось, что он специально проводил все дни во дворце, чтобы не видеть слепого сына, который ходил, держась за стены, и проносил ложку мимо рта. Впрочем, Арлинг его понимал. Он стал беспомощным, как новорожденный младенец – таким нужны няньки и сиделки, а не отец.

«Я исчезну, как этот снег», – подумал Регарди. Сомневаться не приходилось – мир и так почти не замечал его присутствия в нем. Элджерон держал слепоту сына в тайне, как и его пребывание в согдианском особняке. Высокие заборы родового поместья Бархатного Человека умели хранить секреты.

Люди Канцлера распространили слухи о том, что Арлинг отправился в Царство Шибана учиться искусству мореплавания у лучших корабелов мира. Как ни странно, но его исчезновение из своей жизни столица Империи приняла спокойно. Кто-то из старых друзей еще писал ему письма, которые приходили в особняк Канцлера и остались нераспечатанными – Холгеру было запрещено их трогать. В первое время горка на письменном столе еще росла, но вот уже несколько недель ее размеры оставались прежними и составляли сорок два послания, адресованные в прошлое. Арлинга там уже не было. Он завис где-то посередине, не зная, куда двигаться дальше – то ли лететь вверх, то ли падать вниз. Пора было определиться.

– Значит, пятница, – прошептал Регарди, прислушиваясь к шуму за окном – по мостовой грохотали кареты.

– А завтра будет суббота, – добродушно проговорил Бардарон, усаживаясь в кресло у камина. – Сходим погулять, а то вы уже два дня на свежем воздухе не были. Станете, как Холгер, желтым, сморщенным и вонючим.

Наверное, это было шутка, потому что Холгер и женщина-тень засмеялись.

– Я принесу карты сюда, – засуетился старик, но Арлинг его остановил.

– Достань мой парадный костюм, – распорядился он. – Бардарон прав, нужно прогуляться. Третий день Тихого месяца – сегодня зимний маскарад, помнишь? Давай наведаемся к Артерам. Поищи мою маску, должна была сохраниться с прошлого раза. Кажется, я был тогда вороном.

– Что вы такое говорите, господин! – ошеломленно воскликнул старик. – Какой маскарад? Покидать особняк нельзя, ваш отец нам всем головы открутит! Если хотите, можем погулять по саду, хотя уже и поздно. Но в город – ни за что! У Артеров весь двор собрался. Вдруг вас узнают?

Арлинг вздохнул. Он и не надеялся, что будет легко.

– Холгер, на чьей ты стороне? Канцлера или слепого калеки? Помнится, раньше ты выбирал меня. Или что-то изменилось?

Конечно, идиот, все изменилось, хотелось ответить ему себе, но он продолжил.

– Мы поедем туда все вместе – ты, Бардарон, она, – Арлинг ткнул пальцем в ту сторону, где, по его мнению, находилась женщина-тень. – Я не собираюсь подводить отца. Надену маску и даже из кареты не выйду. Остановимся перед домом и просто послушаем. Может, вы мне что-нибудь интересное расскажете.

– Господин, умоляю вас…

– Нет, это я умоляю тебя, – перебил его Регарди. – Время, когда я делал то, что хочу, ушло. Осталось надеяться на вашу милость. Это моя первая просьба, Холгер. Не отказывай слепому в его немногих радостях.

– Черт возьми, Холгер, мальчишка просит о мелочи, – неожиданно вступился Бардарон. – Возьмем дежурную карету без гербов и прокатим его на часок, пусть развеется. Канцлера все равно нет в городе.

– Не нравится мне эта затея, – пробурчал Холгер, но спорить больше не стал.

Собрались они быстро. Гораздо больше времени потребовалось Арлингу, чтобы спуститься по лестнице и забраться в карету. Маленькое пространство напоминало клетку и странно пахло – лошадьми, дорогой, человеческим потом и цветами, аромат которых исходил от шелковых занавесок. Очевидно, кто-то пытался уничтожить неприятные запахи. Он взъерошил перья на маске ворона, прикрыв ими глаза, и плотнее закутался в плащ. Идея уже не казалась ему такой оригинальной, а поездка – необходимой. Куда спокойнее было бы сейчас лежать на кровати и ни о чем не думать.

Когда карета тронулась, Арлинг с трудом заставил себя не схватиться за сидевшего рядом Бардарона. Стук лошадиных копыт грозил разбить ему голову, а колеса гремели так, что их должно было быть слышно по всей Согдиане. Он словно превратился в крысу, которую посадили внутрь огромного шара и покатили по разбитой улице. От каждой выбоины сердце проваливалось в пятки, с трудом возвращаясь на привычное место.

Вцепившись в сиденье, которое скользило под вспотевшими ладонями, Регарди попытался расслабиться. Он всегда ненавидел кареты, предпочитая ехать рядом на коне, а не трястись в тесной кабине. «Ничего, – успокоил он себя, – как только доктора вернут мне зрение, я заберу Дарсалама из Ярла и отправлюсь на побережье. Мы проскачем с ним до самого Гиленпесса, и никто нас не остановит». Это было похоже на то, как если бы он убеждал себя в том, что зима кончится послезавтра, а на следующей неделе в садах Согдианы зацветут лилии.

Среди стука колес и лошадиных копыт Арлинг не сразу различил вечерний шум улиц. Голоса прохожих, свист ветра, грохот кортежей и вовсе странные звуки, которые, казалось, доносились из самого ада, лились непрерывным потоком, изредка врываясь в приоткрытое окно кареты. Они были похожи на холодный дождь, который зарядил с самого утра, превратившись в навязчивый шум на весь день. Крики, лай, визг, хохот, свист, невнятный говор – все смешалось в хаос, то достигая невыносимого крещендо, то обрываясь в тишину, которая на миг обволакивала его, чтобы тут же смениться новым всплеском дьявольской какофонии.

– Сейчас повернем на Осеннюю улицу, – любезно подсказал Бардарон. – Впереди нас карета Клоберов. Тоже, наверное, на маскарад едут. После того как старшего Клобера едва не утопили в заливе, все их слуги носят оружие даже на праздники. У кучера клинок с такой здоровенной гардой, что у него рука не опускается. Спорю, что он его ни разу из ножен не доставал. А вот и Осенняя… Все, как обычно. Фонари уже зажгли, но лавки еще открыты. Народ бродит, шлюхи на работу вышли. Вон та, рыжая, очень ничего. Правда, ноги кривые, но красоток здесь найти трудно. Красоту нужно в Нижнем Переулке искать. Там такие девицы, что этим стоять рядом стыдно будет. Я вот недавно…

– Мимо Музея Искусств едем, – неожиданно прервал его Холгер. Он сидел напротив, и Регарди почувствовал на своем лице дыхание старика – тот подался вперед, чтобы Арлингу было лучше слышно. – По указанию Императора его перекрасили в красный цвет, и теперь он похож на городской цирк. Почему бы им еще и императорский дворец не покрасить? Тогда город точно станет похож на один большой плевок чахоточного. На улицах грязь и слякоть. Все в сапогах, даже дамы. Проклятая погода. Я так понимаю, если снег выпал, то он должен лежать, а это, тьфу, ерунда. Ночью все замерзает, днем тает, люди только ноги ломают. Говорят, тепло в эти дни дурная примета. Зима холодная будет, кусачая…

– А вот и омелу проехали, – вдруг вставила женщина-тень, и все вздрогнули от неожиданности – говорила она редко, большей частью отмалчиваясь. У нее оказался грудной, низкий голос, который было приятно слушать. Арлингу подумалось, что она, наверное, хорошо пела.

– Дерево возле шляпного магазина заразилось омелой, – пояснила служанка. – Само почти мертво, зато улицу украшает. Все девчонки к нему бегают, чтобы с женихами целоваться. Вот и сейчас кто-то милуется. Вчера была оттепель, и снег на ветках растаял, а прошлой ночью снова замерз. Теперь все дерево, словно серебром облито. Очень красиво. Я бы тоже там постояла…

Женщина замолчала, и в карете повисла напряженная тишина. Арлинг даже перестал слышать стук копыт, задумавшись о том, почему он не слышал об этом дереве раньше? Непременно привез бы туда Магду.

– Кхр, – откашлялся Бардарон, видимо, желая продолжить рассказ о красивых дамах из Нижнего Переулка.

– Приехали!

Карета дернулась, и тряска прекратилась. Вместе с ней пропал грохот, сменившись более приятными, но такими же непонятными звуками уличного шума. И только один звук Регарди различил сразу, так как не заметить его было трудно. Где-то неподалеку играл оркестр, заливая волнами беззаботной музыки тротуары, покрытые снежной слякотью. Все в этом году было неправильно. Даже смена года наступала так, словно она еще не определилась, кем ей быть – зимой или весной.

Согдарийцы любили гулять и не пропускали ни одного повода, чтобы повеселиться. Церковные праздники, памятные даты, день рождения императора – годилось все. Горожане пропадали до утра в питейных, на рингах и в парках веселья, а лорды – на пышных балах и в ночных салонах, предлагающих все виды развлечений. Но были и праздники, которые объединяли всех. В маскарадных шествиях, особо любимых согдарийцами, участвовали и лорды, и простые смертные. Когда-то вся жизнь Арлинга протекала на богатой гондоле, которая плавала вдоль берегов, где гремели пышные балы, завлекали запретными играми ночные салоны и ослепляли блеском роскошные фестивали. Когда-то он считал, что другой жизни не существует.

Маскарад в Тихом месяце тоже начинался с шествия – встречали зиму. Горожане проходили по улицам от главной площади до императорского дворца, заходя в каждый особняк, где давали бал. По традиции, хозяева должны были налить водки каждому участнику, чтобы все зимние месяцы были тепло на душе и сердце. Редко в какой год колонне удавалось дойти до дворца. Обычно ее ряды редели уж после пятого или шестого дома. Лорды в такие дни не скупились, выставляя у ворот большие чаны с согревающими напитками.

– Гости еще только собираются, – произнес Холгер, выглядывая в окошко кареты. – Каждый год гляжу и не могу понять, что с нашими женщинами время вытворяет. Совсем стыд потеряли – верхние юбки все короче и короче. Уж совсем бы в нижнем белье приходили… Подол даже ступни не закрывает. Вон, пошла одна в маске с синими перьями, все сапоги видать. Бесстыдница! Хоть бы по размеру костюмы подбирали. А это что? Платье на груди еле сходится. Наклонится, и все наружу выпадет.

Бардарон захохотал так громко, что Арлинг дернулся от неожиданности, стукнувшись головой о мягкую обивку потолка кареты.

– Низкий лиф – это самое то! – пророкотал вояка над ухом у Регарди. – Ты, старик, безнадежно отстал. Попомни мое слово, будет время, мы и коленки их увидим. А гостьи Артеров знают толк в моде. Смотри, какие шикарные вырезы!

– Вообще-то в моде сейчас закрытый лиф и высокое горло, – вставила женщина-тень, и Арлингу показалось, что она поджала губы. – Гостьи Артеров – глухие провинциалки. В столице уже давно не носят таких фасонов. Посмотрите на ту девицу в красном. У нее рукава вздуты так, словно она в них ваты набила. Манжеты должны быть гладкие даже на парадном платье. Кружева никуда не годятся. А эти ужасные пояса из лент? Пояса вообще не в моде. Ну ладно, бархатные или кожаные еще допустимы, но шелковые – это вчерашний день. Боже, а ее чепчик похож на плохо пропеченную булку.

Магда любили чепчики, неожиданно вспомнил Регарди. У нее их было много – все белые, словно… Тут он запнулся, пытаясь вспомнить, как выглядел белый цвет. Белыми были снег, облака, башня с часами на главной площади. Холгер сказал, что костюм Арлинга тоже белый, но на выходе из дома Бардарон накинул на него плащ, цвет которого Регарди не знал. Наверное, он был черным, но в гардеробе у него были синие и даже красные накидки. Арлинг провел ладонью по ткани, но ничего не почувствовал. Пальцы рассказали о том, что она плотная, слегка шершавая и теплая, но ее цвет остался для него загадкой.

Твой мир стал бесцветным, равнодушно подумал Арлинг, прислушиваясь к шуму праздника за окном. Это было нелегко, потому что в карете разгорелся жаркий спор о правильной глубине выреза женского платья, в котором принял участие даже Холгер.

Регарди поднял руку и принялся ощупывать обитую бархатом дверцу кареты. Ручка нашлась не сразу, но, в конце концов, поддалась, и в салон хлынул поток свежего воздуха вместе с новыми запахами, которые он раньше не замечал. Завоняло мочой, и Арлинг предположил, что какая-то псина или кот-бродяга успели пометить их упряжку.

– Эй, ты куда? – схватил его за руку Бардарон. – На улице нам делать нечего.

– Я снаружи постою, – поморщился Арлинг. – У меня ноги затекли. Пять минут, и поедем домой. Отходить никуда не буду, обещаю.

– Чего это ты такое выдумал! – возмутился Холгер, с кряхтением выбираясь следом. – Сейчас же садись обратно! На улице слишком людно, тебя могут увидеть.

– Но не узнать, – возразил Регарди, прислушиваясь к людскому говору. Улица гремела на разные лады, напоминая разворошенный улей.

Бардарон предложил ему руку, но Арлинг от помощи отказался, повиснув на дверце. В голову просились воспоминания. Громко захохотала женщина – ему представилась смеющаяся Фадуна, пахнуло дорогими духами – он вспомнил неповторимый запах волос Магды, зацокали женские каблучки – его любовь предпочитала ходить босиком.

– Арлинг, тебе лучше сесть в карету, – сказал Бардарон. – Сюда идет толпа ряженых, и, судя по их виду, они уже побывали у Карленов, а там наливают не рюмками, а ковшами.

Регарди прислушался. Действительно, откуда-то сбоку раздавались громкие пьяные возгласы. От мысли, что он может оказаться на пути разгоряченной водкой толпы, стало нехорошо. Пора было уходить.

– Эй, убери карету! Ты что ослеп? Место занято!

Топот лошадиных копыт, загрохотавших над ухом, легко заглушил гомон пьяной толпы.

– На нем не написано, что оно занято, – огрызнулся кучер Регарди, который привык к тому, что карете Канцлера всегда уступали дорогу. То, что у них не было опознавательных гербов, его мнение не меняло.

– Разворачивай, – не смутился всадник. – Здесь табличка была, вы на нее наехали, идиоты. Это место кортежа госпожи Монтеро. Она прибудет с минуты на минуту.

– Какие еще Монтеро! – вмешался Бардарон, который, как Арлинг давно заметил, по каким-то своим причинам не переваривал семью министра финансов. – Как соберемся, так и поедем.

– Давайте, валите отсюда! – цоканье копыт теперь раздавалось повсюду. Арлингу показалось, что их окружил едва ли не полк всадников.

– Я тебя сейчас научу вежливо разговаривать, молокосос, – пропыхтел Бардарон. – А ты быстро садись в карету.

Последние слова предназначались Арлингу, который заторопился и даже нащупал протянутую руку Холгера, но неожиданный толчок в спину отбросил его в сторону. Потеряв равновесие, он упал в снежную слякоть, которая смягчила падение, но измазала его с головы до ног. А в следующую секунду на него обрушился водопад человеческих тел – они неслись со всех сторон, словно крупные градины в ураганном смерче.

Прокатившись по земле, Арлинг встал на ноги, цепляясь за чьи-то брюки и юбки, но хоровод демонов уже закружил его в бешеном танце. Карета, Бардарон, кучер, Холгер и женщина-тень превратились в призраки, не оставив после себя не следа.

Луженая глотка толпы заглушила его крик, который был похож на писк крысы, смытой с борта корабля в рокочущие волны океана. Регарди даже не успел испугаться. Его пихали в бока, кидали в стороны, щипали, кусали и, кажется, пытались разорвать на части.

«Только бы не упасть, только бы не упасть», – думал он, понимая, что к нему подбирается самый страшный зверь – паника. Вытянув руки, Арлинг цеплялся за все, что попадалось на пути, стараясь остановить дикую пляску и вырваться из цепких объятий толпы. Маски, лица, волосы, одежда и другие предметы, не имеющие названия, кружились вокруг, сводя с ума.

– Бардарон, Холгер! – кричал он, но его голос поглотил шум, в котором утонул весь мир.

Толпа кончилась неожиданно. Толчки и пинки прекратились, а руки почувствовали пустое пространство. Сделав несколько шагов, Арлинг ударился животом о поперечную перекладину, похожую на перила, и, перегнувшись, стал хватать ртом морозный воздух, чувствуя, как сзади проносится лавина человеческих тел. Он не имел ни малейшего понятия, куда его вынесло, но обретенная свобода подарила второе дыхание.

Еще не веря в то, что его руки и ноги остались на местах, Регарди ощупал тело, с удивлением обнаружив маску. Каким-то чудом она не упала, а лишь съехала на шею. Водрузив ее на лицо, он почувствовал себя лучше. На улице было полно ряженых, что могло с ним случиться? Ему нужно просто стоять на одном месте и никуда больше не отходить. Бардарон уже наверняка искал его. Хотя… Старый район, где находились дома лордов, много раз перестраивался и в его переулках, внутренних двориках и садах было легко заблудиться.

Паника проходила, и Арлинг стал прислушиваться, надеясь различить голос охранника. Толпа никуда не делась. Она шумела, словно грозовая туча перед бурей, громыхавшая вдали раскатами грома. Пальцы сжимали гладкие перила – возможно, мраморные. Регарди попытался вспомнить, были ли у Артеров площадки с перилами из мрамора, но прошлое отвернулось и помогать не хотело.

Подмораживало. Подышав на руки, он спрятал их под плащом, досадуя, что перчатки остались в карете. «Так можно простоять до утра», – подумал Арлинг, уже сомневаясь в правильности выбранной стратегии. Нет худшего выбора, чем бездействие, неожиданно вспомнились ему слова отца. Ждать помощи – значить замерзнуть или привлечь внимание. Но отходить от перил тоже было страшно. Ему казалось, что он стоял перед доской, перекинутой через бездонную пропасть. Перейти на другую сторону было жизненно необходимо, но для этого нужно было разомкнуть пальцы и отпустить спасительные перила.

Арлинг нерешительно сделал шаг, по-прежнему крепко держась за поручни. Он будет идти до тех пор, пока они не кончатся, а там, может, и Бардарон подоспеет.

Регарди насчитал десять каменных выступов в виде каких-то фигур, которые украшали перила сверху. На одиннадцатом выступе рука провалилась в пустоту, а под ногой вместо тротуара хлюпнула слякоть. Падение было ожидаемым, но все равно внезапным. Земля с чавканьем заскользила вниз, увлекая его за собой. Арлинг не успел даже вскрикнуть, как его швырнуло на спину и покатило по склону. Раскинув руки, он попытался за что-нибудь зацепиться, но лишь прочертил в грязи глубокие полосы. В лицо летели ледяные крошки, а попадающиеся на пути камни отдавались во всем теле, норовя сломать ему ребра.

Арлинг даже удивился, когда приземлился на ноги. Правда, удержаться в вертикальном положении не получилось, и Регарди нырнул вперед, врезавшись в очередное препятствие. Оно вдруг разразилось страшными криками, за которыми последовал взрыв брани и хохота. Кажется, он нашел людей.

В плащ вцепились чьи-то руки, поднимая его с человека, на которого он налетел. У него самого это получилось бы не так быстро.

Вцепившись в маску, завязка которой едва не задушили его при падении, он быстро вернул ее на место. Почему-то это действие показалось ему самым главным – важнее того, что он сейчас станет объяснять сбитому человеку. Промелькнула мысль о побеге, но клетка из незнакомых звуков и запахов уже захлопнулась.

«Никакого страха», – велел он себе. Страх пусть останется там, на склоне. Бардарон появится с минуты на минуту, нужно только его дождаться. Притворись пьяным, сумасшедшим, кем угодно, только не Арлингом Регарди. Это не самая безвыходная ситуация, встречались и сложнее. Но советы самому себе улетели в пустоту, оставив в голове ростки паники, которые щедро посеяла толпа, и которые расцвели пышным цветом после падения из одной неизвестности в другую.

– Ты мне костюм испачкал, сука! – прошипел кто-то ему в лицо. За словами последовала встряска, от которой у него клацнули зубы. Затрещала одежда, земля под ногами исчезла, и он повис в воздухе, схватившись за чьи-то руки, которые держали его за ворот камзола.

– Помилуйте, благородный господин, не бейте! – выдавил он из себя, старательно изображая пьяного согдианца. Это было нетрудно. После трепки в толпе вид у него был соответствующий.

Похоже, его не услышали, потому что земля неожиданно врезалась ему в бок, а живот взорвался фейерверком боли – пинок пришелся под ребра, заставив его увидеть звезды. «Вот, ты и прозрел», – подумал он, откатываясь наугад в сторону. Это было вовремя, так как рядом послышалось шлепанье сапога по грязи.

– Ладно тебе, Карр, – вмешался другой голос. – Бедолага рассмешил нас, а ты хочешь выбить ему мозги.

– Точно! Давайте нальем ему, сегодня же праздник, – теперь говорила женщина, и, судя по ее голосу, она успела отведать водки не в одном особняке лордов.

– Этот урод и без нас набрался! Лучше окунем его в сугроб, пусть трезвеет.

– Ты мне за костюм должен! – не унимался Карр. – Сто золотых согдариев, понял? Или я размажу тебя по этой грязи.

Пинки временно прекратились, и Арлинг сумел подняться. На ногах удерживаться было трудно – земля постоянно шевелилась, то покрываясь неожиданной рябью, то заваливаясь куда-то в сторону. Из всех пьяных лордов, гуляющих этой ночью по Согдиане, ему повезло встретиться со своими бывшими друзьями, которые исчезли из его жизни после появления Магды. Карр, Фефер, Гундар и Миранда. Возможно, где-то рядом были и другие – Ёсир, Баяна и Явор. Друзья-неразлучники, золотая молодежь столицы и будущее Империи. Все – дети лордов из Совета. Все – скучающие бездельники, ищущие новых развлечений, которые придавали их жизням вкус, смысл и цель.

Он удивился, с какой легкостью вспомнил их имена. Теперь в списке не хватало лишь пары человек – Даррена Монтеро и Арлинга Регарди. Первый предпочел военную карьеру пьяным балам и ночным визитам в салоны, а второй свалился в бездонную пропасть и уже полгода учился летать, чтобы из нее выбраться. Пока получалось только падать.

– Я все заплачу, – проскрипел Арлинг, выплевывая грязь. – У меня нет с собой денег, но моя карета недалеко…

– Птичка ездит в карете? – засмеялся Фефер, обдавая его запахом водки. – А я думал, ты прилетел. Ты же ворон, верно? Тогда каркай! Будешь стараться, простим тебя, голубок. Карр, покажи ему, как надо каркать.

– Пошел к дьяволу, Феф! – взвился Карр, снова хватая Арлинга за отворот плаща. – Он должен мне денег, и я их получу. А маску надо снимать, когда с тобой разговаривают, бестолочь.

Следующее движение молодого лорда был предсказуемо, но стащить с Регарди маску он не успел. Прицелившись туда, где слышалось дыхание и сильнее всего пахло выпивкой, Арлинг выбросил вперед кулак, с наслаждением почувствовав, как тот врезался в чьи-то зубы. Даже имея зрение, он не всегда попадал столь метко. Правда, будучи зрячим, он все же сначала думал, а потом делал.

Карр исчез из его досягаемости, и, судя по звуку, рухнул на землю. Впрочем, Арлинг тут же последовал за ним, не удержав равновесие. Подняться ему уже не дали. Сейчас будут бить, понял он, вцепившись в маску на лице, словно она могла его спасти. Пинок в живот последовал незамедлительно. Регарди сжался, закрыв голову руками, но вместо града ударов на него обрушилось чье-то тело. Впрочем, его быстро убрали, а самого Арлинга аккуратно поставили на ноги.

– Цел? – голос Бардарона раздался издалека и был похож на скрип несмазанного колеса, но Арлинг давно не слышал ничего приятнее.

Кивнув, он вцепился в подоспевшего Холгера, который безуспешно пытался отряхнуть ему костюм, как будто черное могло снова стать белым. Женщина-тень тоже была рядом. Она суетливо вытирала ему лицо, грубо растирая кожу надушенным платком. Регарди почувствовал себя нашкодившим дитем, окруженным армией нянек, готовых простить ему любую шалость. К горлу подступил ком, а незрячие глаза намокли от непонятной влаги. Маска помогла скрыть внезапную слабость, но голос мог его выдать, поэтому Арлинг молчал. Все было ясно без слов.

– Ты даже не представляешь, как влип, дядя, – медленно произнес Гунвар, извлекая клинок. Звук вынимаемой из ножен шпаги было трудно перепутать. Из чего следовало два неутешительных вывода. Во-первых, Бардарон с Холгером пришли одни, не захватив с собой даже кучера. Во-вторых, драки избежать не удастся. А так как Холгер в счет не шел, то им грозили крупные неприятности. Его бывшие друзья были отличными фехтовальщиками, а Бардарон, хоть и участвовал в сикелийских походах Императора, уже разменял пятый десяток. Впрочем, выход был – снять маску и объяснить Карру, кто здесь кто. Арлинг даже протянул руку к лицу, но быстро отдернул ее, словно дотронувшись до ядовитого плюща. Он никому не сможет признаться в том, что стал уродом. Это было чистой правдой, как и то, что ему уже никогда не оседлать Дарсалама и не умчаться с ним по побережью Согдарии к горизонту.

Тем временем, Бардарон доставать свой меч не собирался. По крайней мере, соответствующего звука Регарди не услышал.

– Я так не думаю, Гунвар Карлинс, – вкрадчиво ответил телохранитель Арлинга, не двигаясь с места. – За оскорбление лорда полагается штраф и месяц заточения в Белой Башне, а за нападение на члена императорской семьи отсекают голову или вешают. Принц немного перебрал, – рука Бардарона ласково похлопала Регарди по плечу, – и именно поэтому я не стану звать сюда охрану, которая сейчас ищет его на верхней улице. Хотя мне очень хочется это сделать. Если вы принесете извинения, заберете своих друзей и тихо скроетесь, его величество едва ли вспомнит об этом инциденте утром. Думаю, ни вам, ни вашим родителям не хотелось бы иметь дело с Педером Понтусом.

Холгер умело подыграл, вовремя поправив на Регарди плащ и как бы невзначай продемонстрировав вставку из темного янтаря, которым был украшен камзол. Носить этот камень могли только те, в чьих жилах текла кровь Гедеонов. Все сыновья императора за исключением Дваро обильно украшали себя янтарем, добровольно становясь объектом злых народных памфлетов и дворовых анекдотов. Арлинг янтарь не любил, но костюм был шит по отцовскому заказу.

Регарди казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но тут к их блефу присоединилась женщина-тень, которая, схватив его за руку, громко запричитала:

– О господи! У него кровь идет! Бард, надо задержать этих идиотов. Что мы ответим Цивеону, когда он спросит, кто ранил принца. Еще крайними останемся.

Имя начальника стражи положило конец всем сомнениям молодых лордов.

– Примите наши извинения, Ваше Высочество, – пробормотал Гунвар. – Видит бог, мы вас не узнали. Нижайше просим прощения…

Регарди промолчал, боясь выдать себя дрожащим голосом, но его бывшим друзьям ответа не требовалось. Зачавкала грязь, раздались перешептывания, потом кто-то закряхтел, видимо, помогая подняться Карру, и наступила тишина. Где-то по-прежнему гуляла толпа, гремел оркестр, в небе взрывался салют, чей грохот был похож на раскаты грома, но самого Арлинга окружало безмолвие. Даже женщина-тень прекратила всхлипывать, вцепившись в его руку, словно это она, а не он, нуждалась в поводыре.

– Плохая была идея сюда ехать, – наконец, сказал Бардарон.

– Да уж, попадет нам от Канцлера, – поддакнул Холгер.

– Ничего, хозяин вернется только в конце недели, мы успеем его подлечить, – приободрила всех женщина-тень. – А слуг припугнем поркой, если болтать станут.

Обратная дорога прошла в молчании. Арлинг ковырял ссадины на ладонях и чувствовал себя грязью, которая покрыла не только его одежду и тело, но проникла в ум и сердце, облепив их черной, непробиваемой коркой. Скелет в шкафу Канцлера, который так долго искали его недруги, едва не вывалился из окна на всеобщее обозрение. Такие секреты следовало держать под замком и за высокой оградой.

Страх неожиданно отступил, уступив место правде, которую он старательно не замечал, ожидая чуда. Но чуда не случилось. В первую очередь потому, что Регарди никогда в него по-настоящему не верил. Все стало ясно уже в то раннее утро в Ярле, когда они с Дарреном скрестили клинки. Арлинг боялся поражения всю жизнь, но когда оно произошло, предпочел сдаться, позволив страху и ярости поджарить себя на медленном огне. Настало время смириться и сохранить то, что от него осталось. Ради Магды.

На следующий день Арлинг попросил Холгера написать отцу письмо. Он думал, что никогда не сможет произнести эти слова вслух, но они прозвучали на удивление легко, словно давно родились в его голове и только ждали момента, когда их выпустят на волю.

Письмо получилось коротким.

«Дорогой отец! Выражаю вам свое почтение и обращаюсь с просьбой, которую вы, надеюсь, удовлетворите. В виду того, что мое тайное пребывание в Согдиане сопряжено с высоким риском, как для вашей, так и моей репутации, прошу дать согласие на продолжение моего лечения в Светлом Доме Амирона, где я смогу получать соответствующий уход, но с меньшей вероятностью раскрытия постигнувшего нашу семью несчастья».

Ответ пришел быстро. Наверное, отец отправил сразу несколько гонцов, которые загнали коней, чтобы проскакать Согдарию с одного конца до другого всего за сутки. Бархатный Человек умел не только побеждать, но и проигрывать.

Записка Канцлера была еще короче.

«Дорогой сын! Твоя просьба будет удовлетворена».

Впервые в жизни отец с ним согласился.

***

Дом Света Амирона был действительно светлым. Словно луч солнца, попавший на еще теплую домашнюю выпечку. Или пламя свечи, бережно укрытое толстым стеклом лампы. Пушистое облако, зависшее на небосклоне в погожий летний день. А еще он напоминал горку мягких подушек в садовом гамаке. В нем все было уютно, безопасно и тихо. Так тихо, что в первые дни Регарди казалось, будто вдобавок к слепоте он потерял еще и слух.

Дорога ему не запомнилась. Ехали долго, и он большей частью дремал, так как погрузиться в сон не давали многочисленные ухабы и выбоины, которыми был изуродован тракт. Холгер ворчал и ругал наместника за разбитые дороги, но название провинции от Арлинга ускользнуло. Он старательно не замечал любую информацию, которая касалась приюта. Ему дали пожизненный срок, а таким заключенным все равно, где находилась тюрьма. В нее давно превратился весь мир, и надежды на побег не было.

Несмотря на то что в Доме Амирона на каждого пациента приходилось полдюжины смотрителей, его заключение обещало быть одиночным. Холгер, Бардарон и женщина-тень оставались в мире нормальных людей. Арлинг сам попросил их об этом, поняв, что слишком сильно к ним привязался. Впредь таких ошибок он не допустит.

Прощание было тяжелым. Они провожали его до самых ворот обители, где нового пациента уже встречал весь персонал. Приют был заведомо предупрежден о важном постояльце, хотя о его истинном происхождении знали немногие. Отец с ним не поехал, сославшись на неотложные дела. Арлинг не возражал, согласившись, что это было бы пустой тратой времени. Куда важнее было подготовить Империю к войне, так как арваксы осадили Гундапакс и захватили ряд островов в Барракском море.

Женщина-тень долго плакала, повиснув у него на шее, пока ее не оттащил Холгер.

– Ну же, Люсия, пусти его, – Холгер бодрился, но его выдавал голос.

– Я буду навещать тебя, сынок, – сказал он, крепко прижимая Арлинга к щуплой стариковской груди. Но руки у него были сильными. Регарди искренне надеялся, что Холгер еще переживет его.

– Давай, лечись тут, – грубовато произнес Бардарон, хлопнув его по плечу. Лучше бы он этого не делал – Арлинг ненавидел прощания.

– Вот, это тебе, – взяв его руку, старый вояка вложил в нее какой-то предмет.

Регарди не потребовалось много времени, чтобы понять, что это. Только зачем слепому кинжал? Словно читая его мысли, Бардарон пробурчал:

– Не стоит держать его всегда при себе. Место, конечно, проверенное, охраняется лучше, чем дворец императора, но… так мне будет спокойнее. Положи под подушку, вдруг пригодится. Это хороший кинжал. Я с ним всю Сикелию прошел.

Арлинг задумчиво провел пальцем по лезвию, представляя, сколько крови ему удалось отведать. Что ж, рано или поздно все отправляются на заслуженный отдых.

Женщину-тень, у которой оказалось красивое имя Люсия, Регарди больше не встречал. Холгер, изредка навещавший его, рассказывал, что она вышла замуж за стражника из городского патруля. Арлинг был рад, что она решилась постоять под омелой. Бардарон же, проводив младшего Регарди, записался добровольцем в армию и отправился воевать с арваксами. Больше о нем ничего не было слышно. Арлинг надеялся, что Бардарон нашел то, что искал.

Приют встретил его так, словно он был императором. Похоже, Арлинг стал самым почетным пациентом, сместив с этого поста дочь наместника из Бараката, которая потеряла зрение после болезни и жила в обители с раннего детства. Она первая пришла навестить его, но очень скоро убедилась в том, что лучше разговаривать с мебелью. В новом царстве Арлинг правил по собственным законам, ограничивая в него доступ всех, кто не был связан с его прежней жизнью.

В Доме Света Амирона Канцлер выкупил для него весь последний этаж, наняв целый штат прислуги. У Арлинга было две личных столовых, три спальни, кабинет, комната для отдыха, три ванных, библиотека, к которой прилагалась девушка с хорошей дикцией, готовая прочесть ему любую книгу в любое время, и музыкальный зал, где приглашенные артисты развлекали его пением, чтением спектаклей и игрой на разных инструментах. Любое желание Регарди становилось законом, который исполнялся незамедлительно. Ему ни в чем не отказывали – даже в бутылке. Правда, после двух дней запоя, когда он еще неделю спустя не мог отличить реальность от вымысла, от выпивки пришлось отказаться. В его новом мире сойти с ума можно было и без нее.

Арлингу нередко казалось, что, окружив его роскошью, отец пытался откупиться – заплатить и исчезнуть из его жизни. Хотя, возможно, он снова ошибался. Как бы там ни было, Канцлер навещал его редко, задерживаясь не больше получаса. Во время коротких визитов Элджерон рассказывал о новых заморских лекарях, обещавших очередное чудо, о принце Дваро, который сильно привязался к журавису и скоро должен был исчезнуть с политической арены Согдарии, об императоре, который старел слишком быстро, и о войне с арваксами, которая переходила в затяжную. Арлинг из вежливости кивал, прислушиваясь больше к звучанию голоса отца, чем к смыслу слов, и мечтая, чтобы он скорее уехал. Видимо, Канцлер думал о том же. Его посещения становились все реже и короче, пока полностью не сменились письмами, что принесло облегчение им обоим.

Несмотря на то, что в распоряжении Арлинга было не меньше десятка комнат, почти все время он проводил в кабинете на углу дома. Ему нравилось большое, старинное окно с множеством щелей, которые пропускали звуки и запахи разбитого рядом сада. Под домом росла старая слива, и когда дул ветер – а в этих краях он был частым гостем, – ее корявые ветки загадочно скребли стекло, издавая причудливые, ни с чем несравнимые звуки. Если бы не сиделки, которые беспокоили его прогулками и обязательными лечебными процедурами в виде травяных ванн, он сидел бы в кресле у окна с утра до вечера, слушая сливу и ни о чем не думая.

Прислуга в приюте была хорошая – вежливая, внимательная и набожная. Во время передвижения по дому служанки всегда напевали песни из Золотого молитвенника Амирона, чтобы слепые могли их лучше слышать. Арлинг, которому эта книга успела надоесть еще в школе, требовал изменения репертуара, но его вежливо игнорировали. Вывод был понятен – правила приюта не обсуждались.

Если не считать их пения, сиделки были вполне милыми людьми. Как-то одна девушка даже предложила остаться с ним на ночь. Подумав, Регарди отказался. Она не обиделась, сказав, что зайдет позже, когда он заскучает. Арлинг не был уверен, что ему может стать скучно в таком месте, как Дом Света Амирона, но возражать не стал. Он часто представлял, что умрет просто так – сам по себе, в кресле у раскрытого окна, и это будет величайшим подарком жизни, который ему придется заслужить послушанием и терпением.

Приют во многом походил на рай – прекрасный сад, который изображали в церковных книгах служители Амирона. Воздух всегда был теплым и напоен сладкими ароматами цветов и фруктов. За окнами обители изумительными голосами пели птицы и ласково журчали фонтаны. С трудом вспомнив, что во время его отъезда из Согдианы город осаждала зима, Арлинг решил, что приют находился где-то в южных провинциях, в которых стояло вечное лето.

Правда иногда гармонию райских запахов и звуков нарушал ветер. Он приносил с собой соленые брызги моря, и хотя Арлинг не слышал шум волн, его тревожили запахи йода и водорослей. В такие моменты, он не мог найти себе места, меряя комнату шагами и отчаянно пытаясь понять, что было не так. Но стоило ветру утихнуть, как к нему возвращалось привычное равнодушие к миру.

Иногда его навещали доктора – то ли из приюта, то ли приглашенные Канцлером. Тогда дни протекали в причудливых медицинских ритуалах и приеме лекарств самых разных вкусовых оттенков. Порой ему казалось чудом, что его до сих пор не отравили, но он научился не замечать лекарских экспериментов, превратив их в часть повседневной жизни – как утреннее умывание или принятие пищи.

И еще в его жизни появилась трость. Регарди забрал ее, когда уезжал из родительского особняка в Согдиане, и сейчас не представлял, что делал бы без нее на огромной территории нового дома. В нем оказалось столько мебели, дверей и окон, что ему никак не удавалось запомнить расстояние между ними – приходилось полагаться на деревянное продолжение своей руки. Трость стала настоящим Арлингом Регарди, а он сам – лишь придатком, бесполезным куском плоти, который волочился за своим новым я, не отступая от него ни на шаг.

Во время обязательных прогулок по саду Арлинг слышал робкие шаги, глупые вопросы и легкие постукивания палок других слепых, но старательно их не замечал. В своем мире он был один.

И вот, однажды все изменилось.

День не заладился с самого утра. Разыгравшийся ночью шторм поломал много деревьев в саду приюта, убив и старую сливу. Дерево сдалось не без боя. Падая, оно разбило окно, зацепившись корявыми ветками за подоконник.

В результате, обедать Арлингу пришлось в южной столовой, где воняло цитрусовым мылом, опилки которого были разбросаны по декоративным полкам, украшавшим стены. Врачи приюта считали, что запах лимона улучшает память и обостряет зрение. Последнее Арлингу было бесполезно, а с памятью он перестал дружить еще в отцовском особняке в Согдиане. Здесь она ему была не нужна и подавно. Услужливые девушки-сиделки редко оставляли его одного, постоянно озвучивая окружающий мир. «Пять шагов до двери, господин», – подсказывали они ему, порхая рядом в готовности броситься на помощь в любой момент. – «А теперь порог, поднимите ножку, только осторожно». Он не всегда доверял им, пуская вперед трость, которая лишь доказывала, что врагов в божьем доме нет, и все хотят ему только добра. В особо ленивые дни Регарди забрасывал трость под кровать и цеплялся под руку какой-нибудь девицы, позволяя себя повсюду водить.

Тот день был один из таких – ленивых и ко всему равнодушных. Даже зарядивший с утра дождь был не в силах оживить его, хотя поваленная слива периодически сбивала Арлинга с умиротворенного настроения, мешая сосредоточиться. Он никак не мог понять, зачем ей это было нужно. Может, своим падением дерево дало ему знак? Например, что и ему ждать осталось не долго? Над этим стоило поразмыслить.

Так как в кабинете шла уборка, Арлинг остался в столовой, заняв место под полкой с мыльными стружками. Сейчас ему хотелось, чтобы голова работала лучше. Ответ витал где-то рядом. Но усилившийся к обеду шторм делал все, чтобы ему помешать. Дико завывал ветер, кидая в окна крупные градины вперемешку с ветками и сором, трещали ставни, гремели раскаты грома – ленивый день медленно наполнялся нервозностью и необъяснимой тревогой.

Такая буря не могла принести ничего хорошего. Когда ставни грохнули сотый раз, Арлинг не выдержал.

– Эй, там, – крикнул он сиделке, которая чем-то шуршала, напевая песню из молитвенника. – Закрой плотнее окно. Сколько можно терпеть этот шум?

– Господин хочет пройти в спальную? – сразу отозвалась девушка. – Там толстые стены и крепкие ставни, дождя почти не слышно.

– Никуда я не пойду, – упрямо возразил Регарди. – Надо просто закрыть ставни. В них, наверное, ветка застряла, вот и гремит. И перестань петь, я тебя об этом уже просил. Хочешь – пой в коридоре, здесь и без тебя шума хватает.

– Как скажите, господин, – промурлыкала сиделка. Арлинг давно выяснил, что местный персонал был сделан из прочнейшего булата. Их терпению можно было только позавидовать.

Перестав петь, сиделка прошла к окну, громко топая, чтобы он мог различить ее шаги сквозь бурю. Впрочем, из-за начавшегося града их было слышно с трудом. Арлингу казалось, что он попал внутрь огромного барабана, по которому во всю силу дубасил сумасшедший.

Вместо того чтобы прекратиться совсем, шум со стороны окна только усилился. Наверное, девица пыталась открыть ставни, чтобы вытащить застрявшую ветку. В конце концов, ей это удалось, потому что в столовую вдруг ворвался свист ветра и вихрь колючих брызг, которые вонзились в Арлинга ледяными иглами. Девушка оказалась на удивление неуклюжей: зачем было распахивать окно настежь? Регарди собирался возмутиться, но сиделка опередила его, заговорив осипшим мужским голосом:

– Отдохни, дорогуша… Черт побери, до чего хорошенькая! Ганс, положи ее на стол, на полу холодно. Слюни подбери, идиот, эта девушка не твоего пошива. Ну и гроза, ни черта не видно. Арлинг, ты здесь?

Регарди, который уже набрал полную грудь воздуха, чтобы огласить приют своим самым громким криком, резко выдохнул, выпустив из руки набалдашник трости. Палка с грохотом упала на пол, но гулявшая по столовой буря, поглотила звук, превратив трость в пушинку.

– Да закрой ты это паскудское окно, якорь тебе в глотку! – прокричал Абир Регарди, обращаясь то ли к себе, то ли к демону бури, который принес его на своих крыльях.

Ставни захлопнулись, словно по волшебству, и в столовой наступила почти тишина – буря смутно грохотала вдали, словно ее накрыли гигантской подушкой.

– Ва! Неужели ты? Дьявол сожри мою печень, тебя бы и родная мать не узнала, племянничек!

Дядя, наконец, заметил его и, не церемонясь, заключил в мокрые объятия – от него пахло дождем, выпивкой и пряным сикелийским табаком. Арлинг его не видел, но знакомые с детства запахи говорили за себя. Время шло, Абир оставался прежним.

– Здравствуй, дядя, – ответил Арлинг, не зная, как реагировать на неожиданное появление родственника. Абир сыграл странную роль в недавних событиях, предложив ему помощь принца Дваро, который оказался предателем. С тех пор они не общались. И сейчас Регарди не мог представить, что будет говорить этому человеку, которого когда-то был ему ближе, чем отец.

Впрочем, говорить не пришлось – дядя всегда предпочитал делать это сам, превращая собеседников в невольных слушателей бесконечного потока своих мыслей.

– Будь я проклят, Ар, – пробасил он, отпуская его. – Дваро не жилец на этом свете! Как только я узнал, что случилось, сразу отправил человека перерезать ему глотку, но паскудец оказался хитер. Скрылся за юбкой своих самонийских подружек, а у меня на Западе рук нет. Извини, что пришел так поздно, но я спешил, честно.

– Да все в порядке, – ответил Регарди, не увереный, что говорил правду. – Дваро меня больше не интересует, все в прошлом. Как вы?

– Ну, у меня в отличие от тебя точно все в порядке, – передразнил его Абир, гремя бокалами у бара. – Ганс, поторопи ребят, у нас мало времени. Неприятности мы любим, но сейчас они не нужны. И кстати, извини, за вторжение.

Внятный поток слов прекратился, сменившись бессвязным бульканьем. Дядя пробовал местные напитки. Очевидно, процедура прошла не совсем удачно, потому что столовую огласил хриплый кашель, за которым последовали громкие харчки, отчетливо слышимые даже на фоне дождя.

– Уф, – с трудом отдышался Абир. – Я говорю, извини, что вошел через окно. Понимаешь, твой отец все-таки выписал приказ на мой арест, после того как я угнал две галеры из Гундапакса. Не мог же я оставить своих арвакских друзей в беде. У Согдарии двенадцать боевых дромонов, а у них всего пять. Пришлось восстанавливать справедливость. Чего-то я отвлекся. Ну и задиристая штука! Не знал, что ангелочки из приюта Амирона балуются такими напитками. Ты вещи собирать будешь?

Неожиданный вопрос сбил Арлинга с толку.

– То есть? – недоуменно переспросил он.

– Памятный платочек от девушки, мамино колечко, уздечка любимой лошади…

Регарди растерянно покачал головой, не совсем понимая, о чем шла речь.

– Отлично, – подхватил Абир. – Долгие сборы нам ни к чему. Уже все готово. Завтра отплываем из Ерифреи. Отправились бы еще сегодня ночью, да штормит так, будто у морского черта пузо вспучило. Ганс, шкура тупая, хватит на девку пялиться, готовь веревку.

– Ты уже уходишь? – Арлинг с трудом подбирал слова, чувствуя, что ветер выдул у него из головы все мысли.

– Мы уходим, дорогой племянник! Ар, с каких пор ты стал соображать так, словно у тебя башка песком набита? Да будь я проклят, если ты пробудешь в этом засахаренном сарае еще час. Иди сюда, придется спускаться по веревке. Не хочу поднимать шумиху раньше времени. Ты даже не представляешь, какой сюрприз мы приготовим этому засранцу. Элджерон собственный локоть откусит, попомни мои слова.

– Дядя, – прервать речевой поток Абира было трудно, но Арлинг каким-то чудом это удалось. – Если вы не заметили, я ослеп. И этот засахаренный сарай мой новый дом, я сам его выбрал, отец не причем.

– Да, да я знаю, – рассеянно пробормотал Абир и продолжил ругать помощника. – Ну, ты и оглоед! Рыбья требуха, гнида сушеная! И зачем я тебя, олуха, только с собой взял. Цепляй ее сюда. Так ты совсем ничего не видишь?

Регарди потребовалось время, чтобы понять, какие слова относились к нему, а какие – к нерасторопному матросу. Радость от появления Абира постепенно сменялась злостью – мелкая царапина вдруг стала расти, превращаясь в кровоточащую рану.

– Да. Представьте. Совсем. Ничего. Не. Вижу, – процедил он, чеканя слог. Дядя начинал его раздражать.

– Я слышал про этого сукиного кота Даррена, – озабоченно произнес Абир, подходя к нему ближе. – Элджерон как всегда проявил мягкотелость, я бы его не отпустил. Знаешь, сначала я хотел прирезать этого Монтеро. Но, поразмыслив, понял, что не имею на него права. Он твой, до конца жизни. Ты сам выпустишь ему кишки, когда придет время. А сейчас надо торопиться. Ганс, ты первый, мы с Аром следом.

– Я слепой, – упрямо повторил Арлинг. – Мое место здесь.

– А у меня нет пальцев на правой ноге, – не задумавшись ни на секунду, возразил дядя. – Отморозил зимой у арваксов. Мой лучший друг, капитан Гасс Златоухий, живет без носа, ногтей, губ, ушей и сосков уже третий год. Сбежал от Педера Понтуса, слыхал о таком? Как-то у меня был юнга, у которого не было полбашки – снесли тесаком при абордаже. Хирурги скроили ему новую черепушку из стали, он жил еще год, пока его не сожрала акула. И кок у меня глухой – ни черта не слышал. Слепых, правда, еще не было. Не будь дураком, Арлинг. Согдария тебя похоронила, а мертвым не нужно никому ничего доказывать. Склеп у тебя, конечно, красивый, но, поверь, крепкая палуба под ногами лучше мрамора с бархатными подушками под задницей. Ты потрогай свои щеки, еще немного и они будут на воротник свисать. Однажды я дал слово твоему отцу, что присмотрю за тобой. Признаюсь, кое-что я упустил, но собираюсь это наверстать, черт побери! И лучше ты меня не зли, племянничек, потому что ты спустишься по этой проклятой веревке, хочешь ты этого или нет. Ясно?

Арлингу показалось, что в коридоре раздались шаги. Угадать, кто к ним шел, было нетрудно. Приближалось время обеда, и одна из сиделок направлялась узнать, что он желал отведать сегодня. Если бы в двух шагах от него не стоял Абир, а буря не стучалась в окно столь яростно, он бы с радостью занялся составлением меню – в последнее время еда доставляла ему несказанное удовольствие, став излюбленным развлечением. Что ж, вчера была рыба, значит сегодня должно быть мясо, лучше курятина, бобы он тоже давно не ел, ну и конечно, десерт – ванильное мороженое и шоколад. Их вкусовое сочетание приводило его в восторг. И вино, много вина…

– Приглядывать за слепым на корабле нелегко, – усмехнулся он. – Зачем вам такая обуза? Еще за борт упаду.

Абир раскатисто рассмеялся, словно Арлинг рассказал ему забавную шутку.

– Рыб покормить ты всегда успеешь! Таскать в трюмах сундуки с золотом – вот это обуза. И друзей-пиратов искушает, и врагов притягивает. Ар, ты мне честно скажи. Тебе ведь сейчас наплевать – в приюте остаться или на моем корабле плыть. А раз так, то зачем мы тратим мое время?

Дядя появлялся в его жизни редко, но каждая их встреча оставляла в ней след, который не могла уничтожить ни одна буря. Абир обладал редким умением озвучивать те мысли, которые Арлинг предпочитал прятать в самые дальние уголки сознания.

Он колебался ровно столько, сколько звучали шаги сиделки в коридоре. Дернулась ручка запертой двери, послушался стук, за ним еще один – громкий и настойчивый.

Арлинг подобрал трость и решительно шагнул к окну. Туда, где свистел ветер и грохотал гром. Ему не нужно было собирать вещи. Нож Бардарона, который он всегда носил в правом сапоге, был при нем. Больше в Доме Света Амирона ему ничего не принадлежало. Абир был прав – палуба пиратской галеры была ничем не хуже стен приюта.

– Привяжите меня крепче, – прошептал он, прислушиваясь к странному чувству, растущему в груди. Тоска, страх и тревога клокотали в нем, словно волны, разбивающиеся о камни. Мокрые глыбы щетинились острыми осколками, вырастая из голой, побитой ветрами и временем скалы. У этой скалы было имя. Когда-то ее звали Надежда.

Побег из божьей обители он не запомнил. Уже сидя в каюте Абира, Арлинг пытался собрать его по кускам – так стараются восстановить навсегда ушедший с пробуждением сон. Его обрывки тонули в морской пучине, уносимые подводным течением все дальше и глубже. Ему никогда не вспомнить то, что забрало время. И никогда не понять, почему это произошло именно с ним.

Спуск по веревке длился вечность. Внизу – распахнутые ворота ада. Ветер колотил его о каменную стену, дождь заливал лицо, попадая в нос и уши, мешая дышать и заставляя стучать зубами от холода. Затем тряска в карете вместе с дядей и незнакомыми людьми – они много пили, ругали дьявола и Канцлера. На полпути он провалился в сон и проснулся уже в кровати. Простыни пахли клопами и дешевым мылом. Где-то гремела посуда, разносилась брань и звуки драки. За окном по-прежнему лил дождь, но в комнате он был не один – кто-то шумно вздыхал, перемежая вздохи протяжными стонами и глухими ритмичными ударами. «Абир! – стонала женщина. – Тише, проклятый, мальчишка проснется». На миг они умолкали, но страсть не умеет вести себя тихо, и через какое-то время все начиналось заново. Арлинг старался не дышать, и еще долго лежал без движения, слушая храп утомленных любовников. Догадка, что все это происходило не с ним, переросла в уверенность.

Первые шаги на галере Абира откликнулись болезненными воспоминаниями о предательстве Дваро. Над головой хлопали гигантские крылья парусов, а в уши лились медовые слова дяди о его новом, третьем доме. Что-то подсказывало – скоро счет им будет потерян. Арлинг старательно изображал внимание, но сосредоточиться было трудно. Пальцы крепко вцепились в трость – под ногами была уже не замершая земля, а просмоленная древесина. И она двигалась. Верх, вниз, вбок, снова вверх… Будто он стоял на качающейся доске. Стоит сойти с нее, и все прекратится. Регарди сделал шаг в сторону, но пол повторил движение, словно приклеился к ногам. Желудок подкатился к горлу и остался там навсегда. А дядя продолжал расхваливать корабль.

«Черная Роза», молодая, двухмачтовая красотка, была рождена в Шибане. Ее крестной матерью стала жрица морской богини Куливары. Девицу раздавили при спуске корабля на воду, и теперь ее кровь оберегала «Черную Розу» от бурь, рифов и демонов. Двадцать шесть весел по каждому борту, крепкие паруса, надводный таран для вспарывания боков вражеских кораблей, сотня с половиной человек – все отъявленные головорезы и люди с широкой душой, нанятые Абиром в разных портах мира. И ни одного раба – этим дядя особенно гордился.

Знакомство с экипажем прошло смутно. Имена Арлинг не запомнил – первый помощник, второй помощник, начальник гребцов, какие-то незнакомые титулы и должности. Эти люди ничего не значили для него, поэтому он просто кивал, мечтая остаться наедине со своей тошнотой. Качающийся мир волновал его куда больше того, сколько парусов у «Черной Розы», и почему у судна плоское дно и узкий корпус.

Тем не менее, все происходящее отличалось от его жизни в приюте не только скрипом парусов, плеском волн и шатающимся полом. Впервые он перестал ощущать на себе внимание и заботу желающих помочь слепому калеке. Команда приняла его равнодушно – пираты были заняты погрузкой провианта в трюмы и предстоящим плаванием. До странного пассажира капитана им дела не было.

Абир приставил к нему юнгу по имени Нуф, который не был похож на сиделку из приюта настолько, насколько мальчик отличается от девочки. Показав Регарди каюту, юнга без следа растворился среди незнакомых запахов и звуков.

Новый дом имел пять шагов в длину и четыре в ширину. Нуф доверительно поведал, что раньше в каюте тайно жила любовница Абира, которая умерла во время последнего плавания от укуса бешеной крысы. Крыс на корабле и в самом деле водилось много. По ночам их шуршание раздавалось громче скрипа корпуса и хлопанья такелажа на палубе.

Сундук, прибитое к полу кресло, низкий столик с тазом и кувшином для умывания – обстановка каюты разительно отличалась от роскоши отцовского особняка и покоев в Доме Света Амирона. Жившая в комнате женщина обладала поистине скромными запросами. Справлять нужду полагалось в гальюне на корме. Путь к нему Регарди выучил в первую очередь, так же, как и дорогу до каюты Абира. Это была жизненно важная информация.

Большую часть его нового дома занимала кровать, похожая на гроб с высокими бортами, обитыми мягким мехом. Арлинг мог лежать в ней целую вечность, слушая, как скрипит незнакомый мир, пахнущий солью и просмоленной древесиной. Иногда ему казалось, что корабль треснет по швам – так сильно били в борта волны. Но раздавался крик «Навались!», и галера начинала идти ровнее, воодушевленная силой крепких мужских рук. Все было слишком новым, однако Регарди уже давно перестал удивляться.

Наконец-то, он оказался в долгожданном одиночестве. Нуф приносил ему еду, вкус которой оставался незамеченным. Шатающийся пол заставлял его расставаться со всем проглоченным. Его навестил корабельный доктор, который посоветовал больше лежать, что Арлинг и делал. Абир приходил каждый день, но его визиты длились не дольше минуты. Судя по тому, как к ним постоянно заглядывали какие-то люди, внимания дяди добивались многие. Традиционный вопрос о здоровье, предложение выпить рому, пожелание поскорее поправится и заверение о том, что все будет хорошо, перемешанное с бранью на помощников и плохую погоду. А потом дядя исчезал, уступая место крысам, тошноте и тревоге, которая временами граничила с отчаянием.

Дни потекли плавно и тихо, повторяя движения «Черной Розы», которая не спеша рассекала морские воды, унося его в неизвестность. Арлинг не знал, куда они направлялись, Абир же не спешил рассказывать. Может, ждал вопроса, который так и не был задан.

Из каюты Регарди почти не выходил. Когда тошнота и головокружение одолевали его так, что ему хотелось вспороть себе живот, Арлинг цеплялся за дверь и болтался на ней, слушая рев моря и стоны большого тела корабля, частью которого он стал. Страх приходил неизменно – иногда сразу, с первым порывом холодного ветра в лицо, а порой дожидаясь колючих брызг волн, которым удавалось перелететь через борта и палубу. Арлинг сжимал зубы и терпел, сколько мог, но обычно его сопротивление длилось недолго.

С облегчением сдавшись, он возвращался в каюту, ложился в свой гроб и начинал думать. Тошнота уходила, зато приходили мысли. Ему хотелось мечтать о Магде, но вместо знакомой незнакомки почему-то вспоминался отец. Абир еще в дороге рассказал ему о своей затее – подстроить похищение Арлинга бандитами.

По планам дяди, разбойникам не повезло. В лесу недалеко от приюта у них случилась драка. Между собой или с другой бандой – неважно. Главное, что выживших не осталось. Прирезали даже похищенного, окровавленную одежду которого должны были найти в кустах. Чтобы Элджерон поверил в смерть сына, люди Абира вместе с одеждой подкинули обрубок ноги, одетый в сапог Арлинга. Кому дядя отсек конечность ради достоверности сценария, Регарди не спрашивал, уверив себя, что этим целям послужил какой-нибудь недавно усопший молодой матрос. Сейчас, лежа в похожей на гроб кровати, Арлинг поверил, что затея Абира удалась – он, как никогда, чувствовал себе мертвым.

Пытаясь представить лицо отца, когда ему сообщили о смерти сына, Арлинг долго ворочался с боку на бок – образ не приходил. Наверное, Элджерон должен был спокойно выслушать вестника дурных новостей и, не меняя выражения лица, заняться своими делами, от которых его оторвали. А вечером, оставшись наедине, он налил бы себе стакан водки, осушил его одним махом и вычеркнул непутевого сына из жизни.

А еще отец мог не поверить. В таком случае во все стороны Согдарии уже сейчас были разосланы ищейки и гонцы, обещавшие золото и власть в награду тому, кто найдет пропажу. Но был и третий сценарий. Отец мог не поверить в его похищение и смерть, но похоронить его одежду и публично скорбеть по гибели наследника. Это был бы самый лучший вариант. Он означал бы то, о чем Арлинг давно мечтал, но получил только тогда, когда потерял все. Пусть и слепой, но теперь он мог сам выбирать свой путь.

Регарди переворачивался на другой бок и вспоминал день, когда отец подарил ему Дарсалама. То были редкие мгновения согласия и счастья – оба страстно любили лошадей. Ему вспоминалась первая поездка на Дарсе – он впереди, с глупой улыбкой на лице, отец – позади, с едва заметной довольной ухмылкой на губах. Таких дней больше не повторялось.

Арлинг натягивал одеяло на голову и гнал отца из головы, зовя Магду, но вместо нее приходил Даррен. Он маршировал на плацу в парадной форме военного офицера. У него была аккуратно постриженная борода и начищенные до блеска сапоги. Монтеро стал еще выше, затмевая своим величием солдатню, которая вытянулась перед ним в раболепном страхе. В руках у бывшего друга блестел клинок, и его кромка была замарана кровью – мясник успел отрубить не одну голову. Даррен вышагивал вокруг большой кучи голов с выколотыми глазами.

Сон повторялся из ночи в ночь, затягивая Арлинга в пучину кошмаров, пока однажды к нему, наконец, не явилась Магда. Весь день штормило, и единственным утешением Регарди было то, что бешеная качка свалила не только его, но и половину команды, о чем ему поведал Нуф, который принес с утра каши и не появлялся до следующего утра. Арлинг то просыпался, то снова проваливался в сон, пока реальность перестала иметь какое-либо значение. И тогда пришла она.

Фадуна тихонько присела на край кровати-гроба и погладила его по голове. Это было похоже на глоток воды после долгой жажды. Арлинг поймал ее руку и горячо прижал к губам. Качка сразу прекратилась, и мир перестал бешено раскачиваться из стороны в сторону, превратившись в послушного пса, замершего у их ног. Магда запела. Она часто пела странные песни, из которых он не понимал ни слова, но которые был готов слушать бесконечно. Он и сейчас не понимал ее. Голос Фадуны становился все глуше и неразборчивей, пока не превратился в шум волн и мерный плеск весел. Как всегда, их встреча была недолгой.

Проснувшись, Арлинг еще долго лежал в кровати, пытаясь понять, что изменилось в окружающем его мире. Ему казалось, что в воздухе до сих пор витал запах Магды, словно она действительно приходила к нему из царства мертвых. Перевалившись через стенки кровати и нащупав трость, Регарди, наконец, понял – его больше не тошнило, хотя пол под ногами по-прежнему качался, а в борта «Черной Розы» с неистовой силой били волны. Фадуна по-прежнему творила с ним чудеса – даже на столь далеком, непреодолимом для обоих расстоянии.

Ноги сами вынесли Арлинга из каюты. Его никто не окликнул. Недельная штормовая качка утомила даже бывалых пиратов, которые отлеживались в кубриках. Вахтенный его не заметил, и Регарди беспрепятственно дошел до борта. Собственная смелость изумляла. Он впервые спустился с помоста и пересек палубу. Коснувшись животом мокрого дерева, Арлинг перегнулся вперед, захваченный дикой пляской стихии, которая беззастенчиво покрывала его лицо солеными поцелуями.

Если он уже мертв, то страх не имел значения. Прыгнуть вниз или остаться в слепом мире – грань, отделяющая его от Фадуны, стала тоньше волоса.

– Как мне быть, Магда? – растерянно прошептал Арлинг, не слыша себя в грохоте волн. Он всю жизнь мечтал о том, чтобы самому принимать решения, но когда этот миг настал, не знал, что делать с неожиданно обретенной свободой.

Выпустив из рук трость, Регарди нащупал нижнюю перекладину поручней и поставил на нее ногу. Шаг был сделан, дело осталось за малым. Колени предательски задрожали, но назад пути не было. Он слишком долго был мертвым. Пусть его вернут к жизни или похоронят. Однако первое было невозможно – количество проглоченных порошков до сих пор отдавалось в горле привкусом смерти. Значит, оставался один путь. «Но и его ты пробовал», – прошептал мерзкий голос в голове, напоминая о собственной слабости, когда он не сумел лишить себя жизни после гибели Магды.

Наконец, ему удалось отодрать прилипшую к палубе ногу. Судорожно схватившись за поручни, Арлинг неловко примостил ее к первой. Теперь ему мешали только руки, которые вцепились в мокрую древесину с такой силой, словно желали стать с ней одним целым. Ничего, успокоил он себя, нужно подождать, пока судно качнется на другой бок и тогда его просто выкинет за борт – хотел он этого или нет.

«Черная Роза» вздохнула и стала медленно заваливаться в сторону. Арлинг сжал зубы, чувствуя, как заскользили пальцы.

Пожалуйста, Магда, дай мне силы! Пусть будет так, как ты хочешь.

На этот раз Фадуна не заставила себя долго ждать.

Резкий толчок, и тонкая опора под ногами исчезла. Руки беспомощно схватили воздух, но что-либо изменить уже было нельзя. Полет длился недолго. Море приняло его в объятия, заботливо накрыв сверху волнами. Солено-горькая вода наполнила рот и проникла в легкие. Намокшая одежда потянула вниз, холод сковал тело, которое вместо того чтобы радоваться обретенной свободе, неожиданно стало отчаянно сопротивляться. Это неправильно – он должен был радостно тонуть, а не судорожно бить руками, силясь всплыть на поверхность. Когда-то он хорошо плавал. Когда-то ему не нужно было пускать вперед себя трость или вытягивать руки, чтобы пройти по ровной поверхности. Когда-то…

Магда была рядом. Он чувствовал ее присутствие так же хорошо, как и мощь воды, которая вертела его из стороны в сторону, забавляясь беспомощностью человека. Фадуна ждала, напевая свои странные песни. Ждала, но не помогала. Чувствуя, что боль в груди грозит разорвать его пополам, Арлинг собрал силы, и дернулся всем телом вверх, туда, где, ему казалось, находилось небо и вдруг полюбившийся воздух.

– Я еще не готов! – закричал он, глотая горькую воду. – Прости меня, Магда.

Фадуна рассмеялась и подплыла к нему ближе.

– Не хочу умирать, – прошептал он, чувствуя ее крепкие объятия.

– Держу! – оглушил его голос Нуфа, и Арлинга потянули наверх.

Море отпускало неохотно. Воздух вошел в горло, словно лезвие клинка, с болью рассекая наполненные водой легкие. Фадуна держала его за руку до тех пор, пока к ним не подплыла лодка. Когда их пальцы разъединились, Арлинг понял – Магда сделала свой выбор.

Он пришел в себя на палубе, ощущая спиной мокрые доски. Вода подкатилась к горлу и начала выливаться из него бурным потоком. Регарди чувствовал себя так, будто родился заново. Хотелось кричать на весь мир и смеяться беспричинным смехом идиота. Вместо этого он корчился в руках держащих его людей, извергая из себя морскую воду, которая все не кончалась. А вместе с водой на палубу «Черной Розы» вытекал яд бессилия, отчаяния и равнодушия, которым он заразился весной прошлого года. Сначала – на холме в Мастаршильде, потом – на дуэли с Монтеро. С каждым глотком воздуха, к нему возвращались надежда и желание жить. Пусть так, в слепую, но жить. Магда согласилась подождать – это был ее бесценный подарок.

– Я не подведу тебя, – горячо прошептал Регарди, забившись в кашле.

Людей он заметил не сразу. Вокруг было слишком много шума, и Арлинг не мог понять, какая его часть принадлежала людям, а какая – морю. Наконец, голос Абира пробился сквозь завесу хаоса и заорал у него над ухом.

– Следующего раза не будет, рыбья твоя башка! Тысяча чертей! Да ты бы на рее уже болтался, если бы он утонул. Акулий плавник тебе в глотку! Чего стоишь, как маяк на рифе? Думаешь, раз вытащил его, так тебе все с рук сойдет? Я тебе что сказал? Глаз не своди! Получишь двадцать плетей сегодня же!

– Слушай, Абир, зря ты так с мальчишкой, – пробасил рядом какой-то голос. – Он жизнь ему спас, а ты сразу – плетей… Нуф хороший парень, толковый, а этот, хоть и родня тебе, но, дьявол меня побери, он слепой! Какой от него прок? Овощ, только каюту занимает, будто у нас места навалом. Говорил тебе, давай оставим его на берегу. Море недаром его забрало. Такие – как бабы, только беды…

Басистому договорить не удалось, потому что раздался смачный хруст и звук падающего на палубу тела.

– Кто еще считает, что мой племянник овощ? – тихо проговорил Абир, но его было слышно даже сквозь шумную игру волн.

Много лет назад Арлинг с дядей засиделись за картами в питейной, и один сильно подвыпивший согдианец обвинил пирата в шулерстве. Драки не было. Хватило взгляда Абира – цепкого, обещающего неприятности, застревающего занозой в любом слове соперника. Регарди хорошо помнил его, потому что сам долго и безуспешно тренировался перед зеркалом. И сейчас он впервые был рад тому, что ослеп. Оказаться под прицелом такого взгляда ему бы не хотелось.

– Я в порядке, – прошептал он, пытаясь нащупать руку Абира. – Юнга не виноват, я сам упал.

– Двадцать плетей, – повторил дядя почти в гробовой тишине. – Их получит каждый, кто усомнится в моих решениях.

– И ты тоже, – добавил он, кладя руку на плечо Арлинга.

Вечером Регарди сидел на полу своей каюты и слушал, как бьют человека, спасшего ему жизнь. Любовь к миру, которая переполняла его после купания в море, сменилась на странное чувство тревоги и разочарования. Он думал, что Магда даст ему силы и вернет смелость, но Фадуна не любила легких путей. Регарди мог настоять на том, чтобы юнгу не били, но не сделал этого. Где-то глубоко в нем еще обитал страх, и, наверное, должны были пройти годы, чтобы он исчез без следа. Ему придется научиться жить с ним.

К кровати-гробу прикасаться не хотелось. Арлинг твердо решил, что попросит убрать ее, как только шумиха вокруг его падения в воду затихнет. Бесцельно побродив по каюте, он понял, что заснуть не сможет. Нуф получил уже двенадцать плетей, но по-прежнему не издал ни звука. Регарди вспомнил, как дома пару раз его пороли за непослушание. Роль палача выполнял ненавистный с детства конюх, которому Элджерон доверял наказывать провинившегося отпрыска. Во всех случаях Арлинг орал так, что было слышно далеко за пределами конюшни. Кричал не от боли, потому что били его в полсилы, а от возмущения и обиды. Юнге же должно было быть не только во много раз больнее, но и обидней – ведь он рисковал жизнью ради незнакомого слепого, овоща. Тем не менее, Нуф молчал. И каждый новый свист плети не давал Регарди покоя.

Не выдержав, Арлинг уже известным путем прошел к поручням. В каюте ему казалось, что юнгу наказывали где-то рядом, но на палубе звуки раздавались совсем иначе. Повсюду вздыхали волны, заглушая человеческие голоса и деяния.

– Повторить хочешь? – голос Абира раздался неожиданно, заставив Регарди покрыться испариной и крепко вцепиться в перила. Ему показалось, что звук послышался из самого моря – будто кто-то, плескавшийся в волнах, вдруг заговорил с ним.

– Нет, – Арлинг мотнул головой с такой силой, что у него хрустнуло в шее. Это был один из самых искренних ответов в его жизни.

– Я побил мальчишку не потому, что злой, – дядя взял его за руку, словно опасаясь, что Регарди снова прыгнет в воду. – Люди должны отвечать за свои поступки. Не бойся наказывать тех, кто тебе дорог. Запомни это. Ты им преподносишь урок, за который они будут тебе благодарны. Пусть не сейчас, но со временем дойдет до каждого. По правде говоря, я должен был высечь тебя, но, думаю, тебе хватило и купания в море.

Арлинг не знал, что ответить, поэтому молчал, крепко прикусив губу. Не видя себя, он чувствовал, как его лицо покрылось краской стыда – кожа горела так, что ее не могли остудить даже долетавшие до них брызги волн. Манера речи дяди изменилась, и это не сулило ничего хорошего. Когда Абир не поминал черта через каждое слово, он был похож на своего брата – Элджерона. Голоса у них были почти одинаковые. Да и некоторые повадки тоже. Например, Абиру так же, как и его брату, совсем не требовался ответ собеседника.

– Знаешь, куда плывем? – спросил он, неожиданно сменив тему разговора. Арлинг понял, что наказание закончилось – ударов слышно не было. Только сейчас Регарди догадался, что дядя преподал урок не только Нуфу.

– В Сикелию, – ответил Абир сам себе, не смущаясь молчанием племянника. – И это самая красивая земля, которую я видел. Когда-то я обещал привезти тебя сюда, а обещания надо выполнять.

Арлинг вежливо кивнул, стараясь казаться заинтересованным. Раньше Сикелия была местом, где их с Магдой не могли достать люди Канцлера, но сейчас, когда прах Фадуны был закопан на холме ее родной деревни, а сам Арлинг превратился в беспомощного урода, провинция не имела для него никакого значения. Сикелия, или царство Шибана, или Самонийские княжества – ему было все равно.

– Сегодня был отличный день, – продолжил дядя, и Регарди прислушался внимательнее. Что-то подсказывало – Абир сказал это не просто так.

– Я рад, что ты прыгнул в воду, – теперь казалось, будто Абир ухмылялся. – На самом деле, все эти дни я ждал от тебя чего-нибудь подобного. И юнга это знал, но проявил беспечность. Все могло закончиться по-другому. Что ты чувствуешь, Ар? Ты ведь уже не Арлинг Регарди, верно? Сын Канцлера утонул в волнах Согдианского моря. Ты кто-то другой. Может, будущий капитан «Черной Розы»? Кто знает. Зря улыбаешься. Твой отец присылал тебе докторов со всего света, но там, где мы побываем, его люди не были. Надеюсь, ты не прогуливал уроки кучеярского языка в школе, потому что он тебе пригодится. Жемчужина Мианэ – это самый прекрасный город на свете. Там творятся чудеса. И ты станешь одним из них.

Дядя говорил загадками, и Арлинг начинал нервничать. Ему не нравилось, когда он не понимал собеседника.

– В Балидете живет великий человек, который, по воле богов, стал моим хорошим другом. Он иман одной из боевых школ Сикелии. Ничего примечательного в этой школе нет, кроме ее создателя. Так случилось, что я кое-что знаю о прошлом имана. Этот человек – последний представитель древней секты мистиков, и то, чему я невольно стал свидетелем, убедило меня, что если тебе нужно чудо, то следует обращаться к нему. Нам с тобой нужно чудо, Арлинг, поэтому мы плывем в Самрию, откуда отправимся в Балидет. Придется идти по суше через пески. Путь через дельту реки Мианэ охраняется птичьими племенами, а с ними мало кто нашел общий язык. Говорят, их не смогли покорить даже Жестокие. Я уверен, иман знает лекарство, которое вернет тебе зрение. Нам не откажут. Когда-то я оказал ему большую услугу, и сейчас самое время потребовать плату.

Дядя подбадривающее хлопнул его по плечу, и Регарди покрепче схватился за поручни. Остро не хватало трости Бардарона, которая улетела с ним в море, чтобы навсегда остаться там, где умер Арлинг Регарди.

– Как зовут этого имана?

– Никак, – усмехнулся Абир. – Для всех он просто иман. Такие люди редко открывают свои настоящие имена. Для этого нужно стать для них кем-то большим, чем просто другом. Пойдем ко мне, выпьем рому. Эта ночь создана для того, чтобы ее пропить.

Регарди нащупал руку дяди и благодарно пожал ее.

– Спасибо, что делаете это для меня. Пожалуй, постою здесь еще немного. Нужно привести мысли в порядок.

Арлинг почти почувствовал на себе взгляд Абира. Его испытывали. Что ж, он был готов ко второму шансу. Не сказав больше ни слова, капитан «Черной Розы» зашагал прочь. Регарди пробрал озноб – ему поверили. Это будоражило душу и волновало сердце.

Для него не было разницы, кем был таинственный иман – мистиком, сектантом или простым врачом. Благодаря Магде он уже сделал выбор, а остальное не имело значения. Неожиданно Арлинг понял, что ему очень нравилось стоять у поручней и слушать ночную игру волн – это было совершенно новое ощущение, ради которого стоило жить. Звуки моря завораживали, а соленые брызги пробуждали желание творить чудеса. Как много сегодня было о них сказано… Но, на самом деле, чудо было одно. И Регарди не знал, чем за него отплатить.

Сняв кольцо матери, которое он получил в подарок от Канцлера перед отъездом в приют, Арлинг размахнулся и выбросил его в море. Это был достойный подарок пощадившей его стихии и последняя нить, которая связывала его с домом. Больше не будет страха, пустых надежд и отчаяния. Теперь его мир будет пахнуть морской солью и звучать свежими голосами невидимых волн. Он станет пиратом, даже если чудесные порошки мистика ему не помогут.

– Я никогда не вернусь в Согдарию, – прошептал Регарди, давая клятву себе и ночному морю.

Воздух изменился. Арлинг облизнул губы и вздохнул полной грудью – пахло перцем, пряностями и свободой. Впереди лежала Самрия.

Глава 2. Другой мир

Жаркое дыхание сикелийских песков манило близостью, но «Черной Розе» потребовались еще сутки, чтобы достигнуть берегов Самрии. Воздух дерзко пах перцем, благовониями и раскаленным песком. Ветер стал суше, крики морских птиц громче, а сама галера теплее. Закаленная древесина медленно нагревалась, впитывая в себя лучи пустынного солнца.

Изменилось и море. Он не знал, какого цвета были местные воды, но волны звучали по-другому. Если в Согдарии они сурово били в борта «Черной Розы», постоянно испытывая их на прочность, то в Сикелии вода была ласковой и теплой. Она уже не кусала, а нежно гладила узкие бока, обсыпая их жемчужными брызгами. Шторма остались у берегов Ерифреи.

Арлингу не терпелось вступить на новую землю, которая страшила и манила одновременно. А вдруг Абир прав? Вдруг мистик из Балидета был тем самым последним лекарем на земле, который знал, как вернуть ему зрение? Надежда была похожа на прогоревший уголь, в котором где-то глубоко еще теплилась искра. Случайный дождь мог затушить ее навсегда, но ветер, встречавший его у берегов Самрии, обещал раздуть гигантское пламя.

Последний день путешествия выдался трудным. Урок, который он получил в волнах Согдианского моря, имел продолжение. Если раньше команда была к нему равнодушна, то после порки Нуфа Арлинга заметили, и его пребывание на борту «Черной Розы» вдруг стало невыносимым. О том, что когда-то он сможет занять место капитана галеры, Регарди уже не думал.

Утренняя каша с густо намешанной рыбьей чешуей, ведро с водой вместо сапог у кровати-гроба, подкова, подвешенная в проеме двери – он набил об нее здоровый синяк на лбу, птичий помет на перилах, мокрая лестница со скользкими ступенями и бесконечные веревки, которые появлялись под ногами в самых неожиданных местах. К обеду Арлинг не выдержал и спрятался в каюте Абира, где просидел до самого прибытия, ломая голову над тем, как наладить отношения с командой, и сражаясь с искушением рассказать обо всем дяде. Однако вмешательство родственника было бы равносильно попытке забраться на мачту и пройтись по рее. Еще одно заступничество Абира, и утро Арлинг мог бы не встретить.

Поэтому ему оставалось только злиться, да вспоминать кучеярский язык, так как дядя вдруг резко забыл драганский и общался с ним исключительно на языке Малой Согдарии. Речь кучеяров вспоминалась с трудом, но школьный учитель хорошо знал свое дело и сломал не одну указку, вколачивая в головы юных лордов трудно произносимые слова.

Что до самого Абира, то отношение команды к нему не изменилось. Похоже, пираты были готовы простить ему все – любое наказание или каприз. Даже Нуф и тот бегал по каждому его слову так, словно у него горели пятки. Что нужно было сделать, чтобы заслужить такую любовь, Регарди не знал.

Не знал он и то, как жить дальше. Прежняя жизнь была невозможна без чуда, которое должен был совершить сикелийский мистик, а новая не удавалась. Отказавшись от равнодушия к миру, Арлинг думал, что готов к трудностям, но, как выяснилось, только в мыслях. Он пытался утешиться тем, что с момента примирения с собой прошло слишком мало времени, и помощи просить рано, однако каждый новый вызов, словно болотные топи Мастаршильда, все глубже затягивал его в пучину неизвестности.

Абир не подозревал о душевной борьбе племянника и готовился к высадке на берег, между делом рассказывая ему о Сикелии. Так как говорил он на дикой смеси кучеярских диалектов, Регарди понял только то, что в Самрии все женщины продажные, а водка сладкая, как вино из клубники, но бьющая по голове не хуже журависа.

Рассеянно кивая дяде, Арлинг прислушивался к странному шуму, который постепенно нарастал, пока не превратился в гудение гигантского пчелиного роя, встревоженного непрошеным гостем. Заметив напряженное лицо племянника, Абир усмехнулся.

– Встаем на рейд у Самрии. Чувствуешь, да? Такая вонь, будто у черта в заднице. Это Сикелия, дружок, здесь воняет все – от причалов до шлюх в борделе. Первый раз тебя выворачивает наизнанку, но во второй ты влюбляешься в этот смрад и плывешь сюда только за тем, чтобы почуять его снова.

Теперь и Арлинг чувствовал, что кроме острого запаха пряностей, в воздухе была разлита странная смесь, которая отталкивала и притягивала одновременно. Пахло гнилью, водорослями, тухлыми овощами, а вместе с тем шоколадом, цветочной пыльцой и чем-то похожим на парное молоко, которым его угощали в Мастаршильде. Сочетание было таким неожиданным, что сбивало с толку.

– В город отправимся на шлюпе, – сказал Абир, громыхая по каюте. – Ты, я и еще пара человек. Нуфа тоже возьмем. Люди моего братца повсюду, поэтому будем осторожны. Канцлер человек подозрительный, мог в твою смерть и не поверить, а задержки нам не нужны. Найдем проводников и сразу в Балидет. «Черная Роза» будет ждать на рейде, думаю, за пару недель управимся.

Известие о том, что их будут сопровождать пираты, Регарди не обрадовало, но с Абиром он спорить не стал. Пара пиратов и Нуф – это не вся команда. Возможно, в пути ему удастся найти с ними общий язык, и если не подружиться, то хотя бы сгладить неприятные впечатления после недавнего происшествия. Но оказавшись в лодке, Арлинг понял, что шансов у него мало. Нуф и матросы бесстрастно хранили молчание, а об их присутствии можно было догадаться только по плеску весел.

Плыли долго. Арлинг сидел рядом с Абиром, вцепившись в деревянное сиденье и стараясь не свалиться за борт. Ветер сильно раскачивал лодку, а волны появлялись неожиданно, с разных сторон окатывая их теплыми брызгами. Рубашка пропиталась влагой и неприятно липла к телу. Несмотря на близость воды, воздух нагрелся так, что хотелось снять с себя все, даже кожу. О том, чтобы надеть плащ и защититься от водопада из морского рассола, нельзя было и думать.

Перед отплытием Абир намотал ему на голову странный платок, сказав, что такие носят все кучеяры, и что без этой тряпицы мозги могут превратиться в запеканку. Поначалу Регарди новшество не понравилось, потому что в Согдарии платки на голове носили только женщины, причем в провинциях, но сейчас он был дяде благодарен. Шляпу давно унесло бы ветром, а без защиты его макушка раскалилась бы так, что на ней можно было бы жарить яичницу.

Чтобы отвлечься от монотонной игры волн и мрачных мыслей, Арлинг спросил Абира первое, что пришло в голову.

– Когда мы найдем этого мистика, что потом?

– Потом ты посмотришь на это небо и скажешь, что в жизни не видел ничего прекраснее, – охотно отозвался дядя. – Оно не такое, как в Согдарии. У него свой, особый цвет – желто-зеленый с перламутром, как раковина гребешка. А по утрам оно розовое, словно щечки у девицы, которая провела ночь с возлюбленным. Дьявол меня разрази! Как только вдыхаю здешний смрад, становлюсь похожим на этих черноглазых…

Арлинг поспешил уточнить, потому что дядя его не понял.

– Нет. Куда мы отправимся дальше, когда вернемся?

– Отправимся на восток, – мечтательно произнес Абир. – Говорят, там, за Гургаранскими хребтами, лежат сказочные края, где из земли бьют родники бессмертия, а на деревьях растут плоды, которые возвращают молодость. До сих пор никто не прошел туда по суше. Почему бы, черт возьми, не попробовать поискать путь по морю? С севера не получится, там Плохие Воды, но вот с Юга пройти можно. Шибан и песчаники утверждают, что морского пути туда нет, мол, рифы и утесы остановят любого, кто сунется в Белый Залив, а за ним и край света недалеко. Но я думаю, эти паршивые псы лгут. Дорога есть, нужно только хорошенько ее поискать.

– Я слышал про Белый Залив. Отец посылал туда ни одну экспедицию, причем, вместе с шибанцами. Все они провалились.

– Плохо искали.

– А как насчет того, что «девять войдут и лишь один вернется»?

– Чтобы узнать, как глубока река, бросают камень, – улыбнулся дядя.

Арлинг замолчал, вспомнив принца Дваро, который в обмен на свои услуги потребовал карты экспедиции Элджерона в район Гургарана. Чувствуя подвох, Регарди разделил их на две части, передав половину бумаг Монтеро. Он до сих пор не знал, вернул ли их Даррен Канцлеру. Почему-то ему не пришло в голову спросить у отца об этом раньше.

Поиски волшебного царства, которое Арлинг считал выдумкой, были ему непонятны. Возможно, он чего-то не знал, а может, людям не хватало новизны и приключений. После Великого Завоевания Драганов неоткрытых земель почти не осталось. Последний рай на земле манил многих. Настораживало то, что в него верили те, кто не имел между собой ничего общего – Канцлер, Абир, Дваро… Может, проблема была в том, что для самого Регарди с некоторых пор чужим стал весь мир, и ему не нужно было искать путь через непроходимые горы, чтобы окунуться с головой в новизну. Новые открытия ждали его на расстоянии шага.

Еще до того, как они причалили, Арлинг понял, что шум согдианских портов – жалкое подобие того, что он услышал у берегов Сикелии. Самрия гремела и грохотала так, словно все люди мира вдруг загалдели разом и, сговорившись с природой, принялись изобретать новые звуки. Глухой человеческий говор, оттенявший плеск волн и голоса морских птиц, причудливо вплетался в какофонию порта, состоящую из непонятных тресков, стуков, гудов и криков. Иногда в общий узор вклинивался неожиданный грохот, за которым следовали ритмичные непонятные звуки, после чего все замолкало, чтобы через секунду забушевать с новой силой. Город бурлил кипучими потоками жизни, которые захлестывали и уносили любого, кто оказывался достаточно смелым, чтобы в них окунуться. Путешествие по мятежным водам Согдианского моря теперь казалось Арлингу тихим и спокойным – настоящий ураган буянил на суше.

Ступив на каменную пристань Самрии, Регарди словно ослеп второй раз. Понять что-либо в царившем вокруг гвалте было трудно. Вцепившись в плечо Абира и забыв о трости, которую нашел для него дядя в сундуках «Черной Розы», Арлинг несся по нагретой пристани, проклиная неровные булыжники. Казалось, что в любую секунду из портового марева выскочат черти, чтобы бросить его в раскаленную печь сикелийской земли.

От быстрого шага Регарди запыхался и уже жалел, что Абир не взял повозку. Сказывались месяцы, проведенные без движения сначала в особняке отца, а потом в приюте для слепых. Несмотря на палящий зной и быстрый шаг, пот мгновенно испарялся вместе с любыми мыслями кроме одной: где бы напиться.

Удручала не только жара. Ветер на берегу был тише, но в рот постоянно залетал песок, который скрипел на зубах и отдавал легким привкусом перца. Перцем в главном сикелийском порту пахло повсюду. Порой ему казалось, что они бежали мимо громадных куч жгучего порошка, который лопатами грузили в корзины лишенные нюха рабочие, равнодушные к его острому запаху. Новый мир было другим настолько, что Регарди не раз усомнился, а не умер ли он на самом деле.

– Не так быстро! – выдохнул он, чувствуя, что выбивается из сил.

– Только не сейчас, – пробухтел Абир, резко сворачивая в сторону и ускоряя шаг.

Самрия летела вместе с ними, обдавая их брызгами слов на всех языках мира. В голове сбитого с толку Арлинга они смешивались, словно незнакомые ингредиенты фантастического блюда.

– Чай! Душистый чай! Вторая чашка за полцены!

– Вы не видели моего ребенка? У него желтая ленточка на голове.

– Агабеки скоро лопнут от жадности. Сто султанов за то, чтобы пройти по дороге, которую даже не они строили! Да обрушит Некрабай небо на их пустые головы!

– Еще одна чарка моханы, и я тебе не сестра! Пьяница!

– О чем только наместник думает? Гнать надо из города этих керхов, нам и нарзидов хватает!

– Лучезарный свет моей жизни, мое сердце разрывается от твоей жестокости…

– Лучшие самоцветы из Иштувэга! Самые низкие цены! Только у нас!

– Я от свинины толстею, мясо такое жирное, что его только драганы есть могут. Да они и сами, как свиньи…

– Тупица! Еще мама говорила, что тебя надо было в песок зарыть при рождении. Где мы теперь возьмем деньги на верблюдов?

– Если буран не прекратится, караван выйдет из Муссавората только завтра. А на складе осталось всего три мешка соли…

– Держи вора!

Слова давно превратились в однородную смесь, когда из тягучего сиропа кучеярской речи вдруг выделился драганский говор. Абир резко дернул Арлинга вниз, заставив его присесть, а один из пиратов пригнул ему голову.

– Патруль регулярной армии, – прошептал дядя. – Лучше бы караваны от керхов охраняли, а не по городу шлялись. Наместникова затея – как всегда пустая и бестолковая. Если курьер твоего отца прибыл раньше нас, то тебя уже ищут. Нуф, возьми Ара за руку. «Цветок Пустыни» уже близко, пойдем быстрее.

Куда быстрее, хотел возмутиться Регарди, но потная ладонь мальчишки уже вцепилась ему в пальцы – и они понеслись снова.

С каждой минутой путешествие в Самрию нравилось ему все меньше. Духота раздражала, непонятная гонка утомляла, а прятки от стражи заставляли сомневаться в том, что дядя был с ним до конца откровенен. Даже если отец и не поверил в его смерть, то Арлинга сначала искали бы в Согдарии и только потом – на окраинах Империи. А Сикелия, судя по первым впечатлениям, была той еще дырой мира.

«Цветок Пустыни» оказался дешевой гостиницей, напоминающей жаровую печь. Скрипучий пол, местами устланный пыльными коврами, гортанная речь кучеяров, отдававшая привкусом меда и специй, дикая смесь запахов, из которых выделялась вонь пригорелого мяса и мочи, и нестерпимая духота, которая внутри стен лишь усилилась, убедили Арлинга в том, что сходить с борта «Черной Розы» было ошибкой.

В гостинице дядю и пиратов хорошо знали. К своим сорока Абир, наверное, был знаком со всем миром. Хозяин – судя по голосу, пожилой мужчина, – радостно приветствовал их и пожал руку каждому, обдав ужасным зловонием чеснока и грязного тела. Арлингу захотелось немедленно помыть пальцы, но, как он уже понял, вода в Сикелии была роскошью.

Знакомство Абира с хозяином не повлияло на комфортность отведенной им комнаты. Помещение было таким маленьким, что Регарди пересек его в пять шагов и уткнулся в шершавую стенку. Под пальцами осыпалась штукатурка, и прошмыгнуло что-то юркое, покрытое теплым хитином. Брезгливо отдернув руку, Арлинг выпрямился и стукнулся головой о потолок. Он слышал, что все кучеяры были низкорослыми, но, похоже, строители просто пожалели камня.

Из мебели в комнате находились лишь соломенные тюфяки, которые, наверное, служили кроватями, да медный таз с кувшином в углу. Внутренние стенки посудины были осклизлыми на ощупь, а на дне плескалась затхлая вода – путешественникам любезно предлагали ополоснуться после дороги. Регарди не смог подавить брезгливость и уступил место дяде, который вылил себе на голову едва ли не всю воду, нисколько не позаботившись о том, чтобы оставить ее другим. Впрочем, судя по звукам, Нуф и два других пирата, Гастро и Марус, не побрезговали тем, что осталось от Абира в тазу.

Понимая, что не заставит себя сесть на кровать-тюфяк, от которой пахло телами сотен спавших на ней людей, Арлинг нашел место у дыры в стене, которая должна была изображать окно. Стекол не было, и с улицы беспрепятственно залетали звуки и запахи портового города, обильно сдобренные песком и пылью. Впрочем, в комнату изредка заглядывал ветер, который приносил с собой тучи сора, но Регарди был рад и такому подобию прохлады.

Арлинг надеялся, что они пробудут в этом захолустье недолго, но дядя был безжалостен.

– Ну и пекло, – проворчал он, роясь в дорожных мешках. – Чую, что из-за этой чертовой ярмарки застрянем надолго. И чего Гебрус так боится? Охраны столько, будто сам император вздумал посетить это сборище уродов. Вот же зараза! Даже шибанское отродье здесь. Портовые крысы, чтоб им на этой жаре спечься. Гастро и Марус, пойдете со мной, а ты, Нуф, побудешь с Аром. Должен же быть хоть один караванщик с башкой на плечах, а не в заднице. Будем к вечеру. Не шумите тут и не высовывайтесь. Нуф, за моего племянника головой отвечаешь.

Лучше бы дядя этого не говорил, потому что малец отозвался тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

– Не волнуйтесь, капитан! Я о нем позабочусь.

Подозрения Регарди были не напрасны.

Как только Абир вышел, Нуф опасно приблизился, а в следующий миг Арлинг почувствовал его руки на своих ногах – его пытались связать. Похоже, о том, чтобы подружиться с юнгой придется забыть. Терпеть такое отношение Регарди не собирался и с ревом навалился на мальчишку, вцепившись в него мертвой хваткой. Однако Нуф не растерялся и ловко перевернул его на спину – судя по всему, он побывал не в одной потасовке. Не желая уступать, Арлинг замолотил руками, и они покатились по полу, задевая тюфяки и шершавые стены, которые обсыпали их известкой и насекомыми. Так они докатились до таза, который с дребезгом загремел по полу, заставив обоих испуганно замереть. На грохот должны были сбежаться все соседи вместе с хозяином, но ничего не случилось. Или такие звуки были привычным делом в гостинице, или всех сморила жара, и никому не было до них дела.

– Ты что творишь? – прохрипел Арлинг, не разжимая пальцев на волосах Нуфа. Впрочем, положение у него было все равно проигрышное, потому что Нуф держал его за горло.

– Хочу тебя привязать, чтобы ты не сбежал, – прошипел в ответ юнга, разжимая хватку. Видимо, вспомнил про свою голову, которую Абир обещал повредить, если с Арлингом что-нибудь случится.

– Тронешь меня еще раз, и останешься юнгой на всю жизнь, – угрожающе прошептал Регарди. – Двадцать плетей тебе мало? Еще получишь! Я в своем уме и высовываться на улицу не собираюсь. Куда я, слепой, денусь?

Какое-то время Нуф держал его, но потом все же отпустил. Шумно поднявшись, он загромыхал засовом двери.

– Кто знает, что творится в твоей лордовской башке, – пробурчал мальчишка, пристраивая медный таз у закрытой двери. Догадаться было нетрудно – если бы Арлинг захотел выйти, неслышно отодвинуть железку у него бы не получилось.

– Не знаю, как ты, я а буду спать, – уже почти беззлобно сказал Нуф, заваливаясь на тюфяк и поднимая в воздух тучу смрада от соломенной кровати. – Если проснусь от того, что ты пытаешься выйти, отлуплю. И Абир не поможет. Обо мне можешь не беспокоиться. У меня шкура на спине дубленая, а вот твоя мягкая и холеная кожица будет зудеть и чесаться еще долго, это я тебе обещаю.

Когда со стороны Нуфа раздался здоровый храп молодого организма, Арлинг даже позавидовал. Ему уже давно не удавалось заснуть с такой легкостью.

Примостившись у окна, Регарди постарался успокоиться. В груди бушевала злость, а в сердце страх. Что он здесь делал? Зачем? Ужасная, грязная, неприглядная земля дикарей. А он еще хотел привезти сюда Магду!

Наверное, Арлинг все-таки задремал. Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо, а в нос бил вонючий пар, поднимающийся от чего-то совсем испорченного.

– Поешь, – невнятно пробурчал голос Нуфа. – Хозяйка сегодня щедра, масла столько, что все фонари на галере можно заправить. Поспеши, пока Абир не пришел. После него обычно ничего не остается.

– Он еще не вернулся?

Чавкая, мальчишка промычал что-то невразумительное, но вопрос ответа не требовал. Судя по шуму на улице и прежнему пеклу, Арлинг проспал недолго. Время всегда тянулось бесконечно долго тогда, когда хотелось, чтобы оно пролетело, словно падающая звезда.

– Что это? – Регарди брезгливо коснулся пальцами горячего варева в круглой деревянной миске. Нуф поставил еду прямо на пол, расстелив какую-то тряпицу, которая служила скатертью. Ложки не было, зато он нащупал лепешку, которая пахла более-менее съедобно.

– Вареный горох с чесноком и маслом, – торжественно заявил Нуф, смакуя каждое слово. – Пир для живота. Очень полезная штука. Бери лепеху, зачерпывай ей кашу и кусай. Кучеяры едят руками, вилок у них нет.

Подумав, Арлинг решил с горохом не рисковать, но перед водой не устоял. И хотя она была слегка кислой на вкус, Регарди не заметил, как выпил весь ковш. Затолкав в рот кусок лепешки, он прислонился к шершавой стене, мечтая о том, чтобы день поскорее закончился, а новый начался сразу, по волшебству, причем как можно дальше от этого места.

– Давно ты на «Черной Розе»? – спросил он юнгу. За стеной надрывался ребенок, и его крики могли расколоть даже самую крепкую голову. Регарди был готов разговаривать о чем угодно, лишь бы его не слышать.

– Три года, но кажется, что всю жизнь, – с набитым ртом произнес Нуф. Даже не видя его, Регарди понял, что он улыбался.

– И как? Нравится?

– С Абиром хоть к дьяволу в пекло, – хохотнул мальчишка. – Если не будешь горох, давай его сюда.

– И даже в Белый Залив? – ехидно поинтересовался Арлинг, пододвигая миску. – Туда, откуда не возвращаются?

– Именно, – мечтательно протянул Нуф, и в его голосе послышались знакомые нотки. Такие же, как у Абира, когда тот рассказывал о царстве за Гургараном. Такие же, как у отца и у Дваро, когда они говорили о восточных землях. Еще один сумасшедший, готовый потратить свою жизнь на поиски мечты. С другой стороны, он сам занимался чем-то подобным. Разве можно вырастить новую руку на месте отрубленной?

– Сказки все, – пробурчал Арлинг. – В них верят дети, и те, кому нечем заняться. Они все жизнь чего-то ищут, никому не давая покоя.

– В точку! – воскликнул Нуф. – Их называют безумцами. Если бы не они, человечество одевалось бы в шкуры и охотилось каменными топорами. Не мои слова – Абира. Фомас, первый из Гедеонов, считал, что за Согдианским морем начинается конец света, а рассказы мореплавателей про богатые золотом песчаные земли – не более чем выдумки. Когда Седрик Первый, правивший тогда при регенте, снаряжал экспедицию на Восток, Совет Гранд-лордов не поддержал его, посчитав затею очередной причудой избалованного наследника. А сейчас Сикелия наша золотая жила. Представь, что еще сто лет назад согдарийские дамы не знали шелка и подводки для глаз. Все эти красивые платья, роскошные наряды, обворожительный макияж пришли с Востока. Я уж не говорю про сикелийские сталь, бумагу, перец…

– А ты хорошо разбираешься в истории, – заметил Арлинг.

– Я не всегда был юнгой, – уклончиво ответил Нуф.

– И все-таки про Сикелию знали давно, а за Гургаран еще никто не ходил, – не стал сдаваться Регарди. – Сколько было экспедиций, сколько туда отправлялось каргалов и все без толку. Одни фантазии. Волшебное царство только у людей в головах. Эту сказку кому-то выгодно поддерживать – вот и вся тайна. Может, Шибану, чтобы отвлекать от себя внимание могущественного соседа, а может, сикелийским наместникам – по той же причине. Люди всегда хотят найти рай, сказочную страну, воплощение царства Амирона на земле и тому подобное.

– Про Амирона ты лучше забудь, – усмехнулся Нуф. – Здесь правят другие боги. Сикелия это земля Омара, Икеруна, Негивгая. Еще – серкетов.

– Кого-кого?

– Кто-то их Скользящими называет. Жрецы бога-самума. Страшные люди, не от этого мира точно. Абир рассказывал, что раньше именно они правили городами Сикелии, хотя формально власть оставалась у купцов. А потом у них произошел раскол, который закончился войной. Это случилось, как раз перед приходом драганов. Выжившие серкеты удалились в пустыню и стали отшельниками, но некоторые остались в городах, сохранив знания, которыми их одарил Негивгай. Так вот, по слухам, тот иман из Балидета, к которому мы едем, на самом деле, один из Скользящих.

– И дядя думает, что Негивгай рассказал ему, как вернуть свет слепому? – ехидно спросил Арлинг.

– Серкеты хорошо хранят свои тайны, – вздохнул Нуф. – Мы к иману уже не первый раз ходим, да все без толку. Может, в этот раз сработает.

– Правда? А я думал, вы в Балидет из-за меня плыли.

– Нет, то есть да… – Нуф сбился и, спохватившись, сердито загремел ложкой. – Конечно, из-за тебя! Раньше Абир к нему просто заглядывал, ну там по-дружески, а сейчас – по делу.

У Арлинга на языке так и вертелся вопрос о том, что еще хотел узнать дядя у таинственного имана, но тут заскрипела дверь и послышался раскатистый голос Абира. Дядя смеялся и, похоже, был доволен.

– Нам сегодня чертовски везет, – заявил он с порога. – Во-первых, мы достали свежего пива, а во-вторых, нас возьмут в караван почти бесплатно. Один купец уезжает завтра в Балидет, и ему нужны люди с мечами. Морского ежа мне в печень, если вру, но с этой ярмаркой мы могли застрять в Самрии на неделю. Звезды тебе благоволят, парень. Верь мне, чудо случится!

Дядя от души хлопнул его по плечу и завалился на тюфяк.

– Выезжаем на рассвете, ребятки. Глотать дорожную пыль придется долго, так что наслаждайтесь цивилизацией. Кровати не скоро увидим.

Гастро и Марус ту же последовали примеру капитана – по комнате поднялись волны зловония, исходившие от «кроватей». И хотя Арлинг на грязные матрасы ложиться не собирался, места для него не осталось. Может, дядя решил, что он должен присоединиться к кому-нибудь из них? Впрочем, ответ был прост. В новом мире не было сына Канцлера. Остался лишь слепой, который по милости своего родственника получил надежду на спасение. И эту милость следовало принимать смиренно.

Очень скоро Регарди познакомился с еще одной особенностью сикелийской погоды. По мере того, как пива становилось все меньше, а разговоры пиратов громче и откровеннее, стена, у которой сидел Арлинг, начала остывать. Неожиданной прохладе он радовался недолго – достигнув приятной температуры, поверхность камня вдруг стала леденеть. Регарди терпел до тех пор, пока не застучал зубами от холода. Решив, что оставшееся здоровье нужно беречь, он отбросил брезгливость, и, нащупав тюфяк Нуфа, заполз к нему на кровать. Юнга поворчал, но подвинулся, хотя и натянул на себя большую часть одеяла.

Впрочем, заснуть удалось не скоро. Не спали и пираты. То ли пиво было слишком трезвым, то ли события минувшего дня не давали им покоя. Они ругали местных оружейников, которые, встретив Абира в городе, потребовали денег за заказ двухлетней давности, наместника, закрывшего публичные дома, портовую администрацию, которая в очередной раз повысила сборы, и какую-то Атрею, которая должна была за что-то ответить. Как всегда, говорил Абир. Пираты лишь изредка вставляли пару слов, выражая одобрение или поддерживая капитанское негодование громкими возгласами. В пьяной речи дяди мелькали и вовсе незнакомые слова – икеруны, мохана, теббады, нарзиды, етобары… Все они представлялись Арлингу названиями чудовищ, которые населяли Сикелию до самого Гургарана.

На рассказе о прекрасной самрийке, которая, напоив Абира дарроманским вином, украла у него черный сапфир величиной с голубиное яйцо, Арлинг заснул. Ему снились кучеяры, которые ходили днем в масках людей, а по ночам превращались в отвратительных тварей, пожирающих чужестранцев. Они воняли чесноком и заставляли его глотать песок, смешанный с перцем. Кошмар длился недолго. В голову ворвался грохот, топот мечущихся по комнате людей, лязг клинков, а затем глухой звук падающего на пол тела. На лицо брызнуло чем-то теплым. Слизнув капли с губ, он почувствовал кровь. Решив, что ему это снится, он собирался спать дальше, но тут его рывком подняли на ноги.

– Сматываемся быстро и без шума, – послышался приглушенный голос Абира. – Хозяин, паскуда, у меня еще пописает кровью. Уходим через окно, внизу засада. Гастро, возьмешь Ара.

Арлинг открыл рот для первого из сотни вопросов, но мир куда-то перевернулся. Он сам не понял, как очутился на плече у здоровяка Гастро. Подняв Регарди, пират даже не сбился с дыхания. От возмущения Арлинг собирался врезать ему по спине, но руку перехватил Абир, обдав его пивным духом и едва слышно прошептав:

– Я буду благодарен, если ты будешь висеть смирно и позволишь Гастро спасти твою задницу. Те ребята, которые ждут нас внизу, думают, что все драганы на одно лицо и собираются честно отработать свои денежки. Как ты думаешь, кого зарубят первым? Нуф, полезай в окно. Придется прыгать.

Абир прав, пытался убедить себя Арлинг, болтаясь на плече у Гастро, который, казалось, даже не замечал своего груза. Пират бежал, прыгал, снова бежал, ни разу не останавливаясь и не сбавляя темпа. Голос дяди раздавался то сзади, то спереди, пока не утонул в уличном шуме. Ночная Самрия была не тише дневной столицы, а местами даже громче. Мимо проносились какие-то люди, которые кричали на разные голоса, часто ничем на человеческие не похожие. Повсюду слышался топот ног, будто они бежали посреди взбесившейся толпы, а запахи сменялись так быстро, что он не мог уловить ни одну знакомую ноту. Все смешалось. Бросив бесполезные попытки отличить реальность от вымысла, Арлинг изо всех сил вцепился в пояс пирата, стараясь не свалиться и всерьез опасаясь, что у него оторвется голова.

Вскоре одна тряска сменилась другой, а плечо Гастро – крупом лошади. В ушах засвистел ветер, желудок подскочил к горлу, а он почувствовал себя тюфяком, набитым гнилой соломой. Над ухом раздался свист, похожий на взмах клинка, который тут же превратился в звон, заполнивший все пространство. Где-то наверху разгоралась драка, но Арлинг был от нее далек. Его мир сузился до стука лошадиных копыт, которые взрывали землю, словно падающие с неба камни, бросая ему в лицо острый песок и пригоршни пыли.

Драка утихла так же внезапно, как и началась, а скачка все продолжалась, а песок все сыпался. В какой-то момент Арлингу показалось, что его сейчас разорвет пополам. Голова с туловищем отвалится в одну сторону, а другая часть, с ногами, – в другую. Голос Абира он услышал раньше, чем понял, что лошадь уже больше никуда не скачет.

– Мой нижайший поклон славному хозяину, да не иссякнет лучезарный свет его во веки веков, – цветисто произнес Абир, заставив Арлинга усомниться в том, что дядю не ранили в голову. – Рибар Асдахан и его спутники прибыли, чтобы верно служить великому и храброму покорителю песков до самого Балидета. Ваш жалкий раб приносит свои извинения за столь ранний приход. Только желание как можно раньше выразить свое глубокое почтение может стать оправданием его поспешности.

Арлинг был готов услышать в ответ, что угодно, но к его удивлению, оказалось, что дядя подобрал правильные слова.

– Добро пожаловать в караван Рафики Аджухама, – приветствовали их. – Располагайтесь. Да сохранит Омар вас в пути.

***

Пустыня… Обнаженная до костей земля, которую время превратило в пыль. Арлинг много раз слышал об океанах песка, покрывавших мир от горизонта до горизонта, но не мог представить, что они окажутся настолько бескрайними, горячими и равнодушными ко всему, что попадало в их волны. Он помнил песчаные косы Ерифреи, но жар от миллиона раскаленных мелких камней рисовал в воображении пугающие картины. Песок был повсюду – забивался в сапоги, проникал под одежду, скрипел на зубах… На второй день Арлинг его возненавидел, болезненно реагируя на любые прикосновения сыпучей пыли.

Ветер стал вторым проклятием. Массы нагретого воздуха не останавливались ни на секунду, то лениво шелестя песчаной поземкой, то свирепо рассекая вдоль крутых барханов. О барханах ему рассказал Абир. Арлингу было трудно представить гигантские кучи песка, которые покрывали всю пустыню, образуя подвижные узоры, меняющиеся по прихоти ветра. Но слушая странные звуки, похожие то на свист клинка, то на шепот женщины, он поневоле проникался величием пустынного пейзажа, понимая, что в этом месте можно поверить во все, что угодно.

Воображение рисовало мрачные картины – извилистые гребни песков, множество изломов, шрамы прошедших времен и следы древней катастрофы, которая ощущалась в накаленном воздухе. И конечно, пространство – тихое и безмолвное. Кроме движения каравана не было слышно ни звука. Никогда еще Арлинг не испытывал такого сильного чувства отсутствия жизни. Оно удивляло, настораживало и крепко придавливало к раскрошенной в пыль земле.

Караван казался нелепицей в этом мире. Люди и животные, словно жалкие муравьи, томясь от жары и жажды, ползли по сыпучему песку бесконечной равнины, то изнывая от зноя днем, то леденея от холода и кутаясь в одеяла ночью.

Дядя рассказывал, что солнце в пустыне маленькое, белое и тусклое, но для слепого Арлинга оно было необъятным пламенем, полыхающим на все небо. Непривычный жар томил, и ничто не могло освежить засохший язык. Регарди был уверен, что мог выпить целое озеро воды и все равно бы не напился. Чувство жажды было бесконечно и никогда не ослабевало. Что бы он ни пил, жидкость лишь усиливала жажду вместо того, чтобы утолять ее. Жар испарял влагу из тела мгновенно. Несмотря на духоту, он совсем не потел.

Арлинг никогда не думал о том, что вода может быть вкусной и мерзкой одновременно. От Абира он знал, что ее везли в мешках из овечьей шкуры, которые изнутри смазывали дегтем для сохранности. Этот деготь прибавлял воде ужасный вкус и, по мнению Регарди, делал ее совершенно непригодной для питья. После первого глотка его вырвало, а резь в животе стала постоянной. Абир посоветовал добавлять в воду уксус, но мера помогла лишь частично. До конца путешествия Арлинг так и не избавился от подозрений, что сами кучеяры, да и остальные пираты пили другую воду, подсовывая ему испорченную.

Каждого колодца Регарди ждал с нетерпением, однако короткие островки жизни, которые назывались оазисами, облегчения не приносили. Вода из колодцев была лучше, чем из мешков, но часто имела соленый привкус и была сильно засорена. И все же драгоценнее нее в пустыне ничего не было. Отъезжая от очередного оазиса, Арлинг твердо верил, что проживет не больше часа, но день проходил за днем, и дорога приводила к новой надежде – засыпанной песком и сором, с отвратительным привкусом незнакомых минералов и запахом диких животных.

Третьим проклятием стал верблюд.

– Кучеяры любят этих тварей, – сказал Абир, впервые подводя его к странному животному. – Они верят, что, когда бог создавал человека, он использовал мягкую глину, в которую вдохнул жизнь. Но завершив труд, бог увидел, что глина осталась. И тогда он разделил ее на две части. Из одной была сделана финиковая пальма, а из другой – верблюд. Поэтому финиковая пальма – это сестра человека, а верблюд – его брат. Помни об этом, и тебе будет легче понять Сикелию.

Арлинг провел рукой по теплой шерсти и подумал, что обитатели пустыни так же страшны, как и ее климат.

– Это дромадер, одногорбый верблюд, – пояснил Абир, видя смущение племянника. – За день может пройти до ста арок, жрет колючки и сухие ветки, живет долго, несет почти половину своего веса, по раскаленному песку ходит, как по ковру, ветер и солнце ему нипочем. Чем больше горб, тем верблюд выносливее, а значит дороже. У старых верблюдов горбы висят, как груди у старух. У тебя хороший, верховой верблюд, белый. Кучеяры говорят, что на его спине можно выпить чашечку кофе, не пролив ни капли. Не робей, парень. Верблюд в пустыне – это твои жена, отец, брат, сестра и единственный друг, которому ты можешь доверять.

Что бы там ни говорили кучеяры и дядя, но верблюд показался Арлингу ужасной тварью – громадной, неуклюжей, с толстыми, сухими ногами, безобразной головой и отвратительным наростом на спине. По сравнению с лошадьми, он казался нелепицей природы. С трудом сдерживая тошноту от раскачиваний горбатого, Регарди думал о своем коне, который остался пастись на просторах Ярла. Он помнил каждый изгиб его сильного тела: замечательные крутые бедра, острые, как иглы, уши, точно из железа выкованные ноги, безукоризненно круглые копыта, откинутый в виде совершенной дуги хвост, мягкую, тонкую, блестящую шерсть, длинную, шелковую гриву. Таков был его Дарсалам, и от этих воспоминаний можно было сойти с ума.

Каждое утро Арлинг просыпался от жалобных стонов и криков ярости. Это погонщики начинали вьючить верблюдов, и он не представлял, что можно было делать с животными, чтобы они издавали такие звуки. Тревожные, раздирающие вопли и гортанные понукания кучеяров преследовали его потом весь день.

После навьючивания начинался процесс взбирания на горбатого – хуже занятия было не придумать. Все путешествие Арлинг ни разу не сумел залезть и спуститься с верблюда без помощи Нуфа, который всегда держался рядом – не иначе как по указанию Абира. Верблюжье седло оказалось хитроумным приспособлением. Две широкие перевязи проходили под животом твари, а одна обматывалась вокруг шеи, чтобы устройство не съезжало назад. Само седло покоилось на остове, которое состояло из сиденья, возвышающегося над горбом верблюда. Сиденье было покрыто овчиной, но Арлинг все равно натирал себе все, что можно. К сиденью же крепилась разнообразная утварь – сумка с припасами, вонючий мешок с водой и одеяла.

Как только Регарди садился, верблюд сразу вставал, раскачиваясь, словно подпиленное дерево. Сложность состояла в том, что горбатый поднимался сначала на колени передних лап, потом на задние ноги и только напоследок выпрямлялся полностью. Все эти движения животное делало быстро и так неожиданно, что при втором толчке Арлинг, как правило, съезжал ему на шею под хохот кучеяров и Нуфа. Прошло много времени, прежде чем он научился наклонять тело сначала вперед, а потом назад, удерживаясь на адском устройстве. Регарди очень сомневался, что способ, которым передвигались знатные кучеярки – в корзине между двумя верблюдами – был лучше.

На ночлег Арлинг приезжал разбитый по всем суставам, с глубокой ненавистью в сердце к пустыне и ее обитателям. Засыпая на второй день после мучительной качки, которая была еще хуже штормов Согдианского моря, он не мог избавиться от навязчивой мысли. Рай и ад – это не то, что существовало после смерти. Они находились здесь, на бескрайних просторах Согдарийской империи. Рай был давно и безвозвратно потерян на холмах Мастаршильда, ад же догнал его из Согдианы, обретя поистине извращенные формы.

Кроме дорожных тягот, появилось еще одно неудобство, которое сильно его досаждало. В самом начале пути Абир принес похожую на платок тряпицу и, несмотря на протесты Арлинга, крепко обвязал ее ему вокруг глаз.

– Нет более суеверного народа, чем кучеяры, – пояснил он. – Если узнают, что ты слепой и ходишь без повязки, забьют камнями. Случайно взглянуть в глаза слепого считается в Сикелии дурным знаком, а тем более у торгашей. Они везде видят порчу и до смерти боятся грабежей. Ведь если ограбить такой караван, как наш, можно безбедно жить до конца жизни, еще и детям останется. А капитану-неудачнику водить караваны уже никогда не позволят, таковы правила купеческих гильдий.

По словам Абира, купцы везли целый караван сокровищ: пушнину и мед из северных провинций Согдарии, ракушки из Барракского моря, кожу, хлопок и корабельные канаты из Самонийских княжеств, райские зерна с Архипелага Самсо, по которым сходили с ума сикелийские гурманы, стекло и фарфор из Ерифреи, а также ром из Флерии, который особенно ценился в Шибане. Но, несмотря на разнообразие товаров, Арлинг чувствовал только аромат благовоний, который постоянно витал над караваном.

– Это мирра и ладан, столпы Сикелии, – объяснил Абир, шумно втягивая в себя воздух. – Запахи рая. Говорят, что Затута, бог домашнего очага, забыл закрыть двери в мир людей, вот они и проникли к нам. Мне чертовски нравятся здешние боги. Это тебе не Амирон. В Сикелии для каждого дурака найдется свой покровитель. Даже для чужеземцев. Наш бог – Омар, из всех кучеярских божков он самый понятный. Мне по душе его главная заповедь. Вот послушай. Жизнь человека длится одно мгновение. Поэтому живи и делай то, что хочешь. Если тебе что-то не хочется – просто не делай этого. И наоборот: желаемого нужно добиваться всеми силами. Мудро, да?

Если бы под Арлингом не раскачивался верблюд, а в макушку не пекло сикелийское солнце, он бы, пожалуй, согласился с дядей. Но его нынешние мытарства никак не совпадали с наставлениями Омара. Сейчас он делал как раз то, что хотел меньше всего – продолжал путешествие, не зная, кому и зачем это нужно. По мере того как его горбатый преодолевал все больше барханов, вера в балидетского мистика и его магию становилась слабее.

Им пришлось путешествовать под вымышленными именами – дядя опасался шпионов брата. Легенда была простой и замысловатой одновременно. Абир был отцом, который провожал слепого сына к чудесным источникам в реке Мианэ, надеясь на исцеление. Два пирата изображали их слуг, а Нуф – младшего брата.

В пустыне многие знакомые вещи обрели иной вкус и звучание. Среди песков Арлинг впервые столкнулся с человеческой жалостью. Дома, в Согдарии, отец и слуги тоже жалели его, но то было иное сочувствие. Они знали зрячего Регарди и воспринимали его слепоту, как временную помеху. Однако в Сикелии жалость обрела чудовищные размеры, обжигая его не меньше пустынного солнца.

Языки у кучеяров были длинные. Скоро о слепом драгане знал весь караван. На привале или в дороге к нему постоянно приходили переселенцы, путешествующие за плату вместе с торговцами, а иногда и купцы – чаще всего, их жены. Они приносили ему странные камни замысловатых форм, витые веревочки непонятного назначения, куски тканей, а также лепешки и сладости. Вручая подарки, кучеяры обязательно касались его повязки, бормоча под нос что-то невразумительное. Иногда Арлингу казалось, что в школе он учил совсем другой кучеярский. Этот язык он узнавал все меньше, поэтому предпочитал отмалчиваться. Через неделю подобного внимания, ему хотелось послать всех к дьяволу, но Абир посоветовал терпеть.

– Для них это как молитва о здоровье, – объяснял дядя. – У нас калек прячут за стенами, а в Сикелии они в почете, если, конечно, не выставляют свое уродство на показ. – Тут Абир осекся и поспешил исправиться. – То есть, прикрывают нездоровые части тела. У них считается, что если ты коснулся убогого, то, вроде как, помолился Семерице, богине жизни. В Балидете, к примеру, калеки за счет этого только и живут. Болит у тебя рука, найди безрукого, дай ему монетку и потрогай его здоровую руку. Если болит живот, нужно искать кого-то со страшными ранами в этом месте. Все просто.

– А если болит голова, найти безголового? – попытался пошутить Арлинг, но Абир его не поддержал.

– Можешь смеяться над чем угодно, только не над их богами, – серьезно сказал он. – Кучеяр поймет твою шутку о своей жене, но за неосторожное слово об Омаре или Негивгае, не задумываясь, всадит тебе джамбию под ребра.

– Нечестно, – вздохнул Арлинг, решив перевести тему. – Они меня видят, а я их нет. На кого эти кучеяры похожи? На арваксов, кармокаров?

– Черт побери, и, правда, несправедливо, – рассмеялся дядя.

Следующим вечером, когда лагерь готовился ко сну, а сам Арлинг без сил сидел у палатки и мечтал о колодце, Абир подвел к нему человека.

– Это Азиз. Он не будет возражать, если ты его «осмотришь» руками. Не стесняйся. Парень за это получил монету.

Подумав, Регарди не стал отказываться и, подойдя к кучеяру, положил руки ему на лицо. Его сразу обдало крепким духом моханы – местной водки, которая была еще хуже воды из овечьих бурдюков. Впрочем, пальцы не сообщили ничего интересного – жирная кожа, небольшой, приплюснутый нос, сросшиеся на переносице брови, пухлые губы, жесткие волосы. Обычный человек, которому не мешало бы помыться и почистить зубы. Для слепого все люди на одно лицо, подумал Арлинг, удивившись, как искренне прозвучали собственные мысли.

Все это время Азиз глупо хихикал, а когда Регарди закончил, заявил, что в ответ хотел бы осмотреть и его. Арлинг не нашелся, что сказать, дядя же захохотал так, что притихли стражники, игравшие в кости неподалеку.

– Проваливай, желтомордый, – наконец, выдавил из себя Абир, с трудом отдышавшись от непонятного приступа веселья. Из его слов следовало, что у кучеяров желтая кожа – важный штрих к портрету, нарисованному слепым.

Едва караван отошел от Самрии, Абир снова стал похож на самого себя – много шутил, веселился и играл в кости со всеми караванщиками, включая нарзидов, которые были каким-то отсталым народом с гор, выполняли у кучеяров черновые работы и ужасно воняли. Впрочем, с дядей было нетрудно подружиться. Он умел очаровать любого, а тягот путешествия для него будто не существовало. Арлинг не мог представить, что некоторые люди проводили в пути всю жизнь.

Походный быт – от ужасной жары до укусов клопов – был словно срисован с самых злачных мест ада. Еда огорчала не меньше тряски на верблюде и вечно палящего солнца. Повар каравана готовил дикие смеси из разных круп с несочетаемыми вкусами, сильно сдабривая их приправами и чесноком. Вместо столовых приборов использовались куски хлеба или лепешки, которые были такими горячими, что обжигали пальцы. Скудный рацион разбавляли сухое верблюжье молоко и сладкая водка – мохана, от которой было трудно захмелеть, но можно было получить головную боль на несколько дней. Чаще всего Регарди не наедался и засыпал голодным.

В редкие вечера его навещал Абир, который обычно проводил это время в дозорах, отрабатывая их место в караване. Они садились у входа в палатку и разговаривали до поздней ночи.

С самого начала пути Абир взял на себя роль наставника, обучая Регарди местным диалектам и обычаям. Чаще всего они казались Арлингу глупыми или дикими.

– После пожатия руки нужно поцеловать внутреннюю часть своей ладони, – советовал дядя. – Иначе ты обидишь кучеяра, и он будет вправе на тебя плюнуть.

Арлинг послушно кивнул, но про себя решил, что в Сикелии лучше ни с кем за руку не здороваться. В этой стране вообще было опасно иметь с кем-либо дело, не рискуя получить камень в спину или плевок в лицо.

– Путешественник должен обладать хорошим здоровьем, мужественным характером и быть готовым к любым неприятностям, – тоном опытного караванщика вещал Абир, обсасывая баранье ребрышко. В этот вечер повар их порадовал, приготовив плов с мясом вместо невразумительной похлебки.

– Прежде всего, надо уметь голодать. В жару лучше есть миндаль, говяжий жир, блюда из печени – все это снижает аппетит. Двигаться нужно неспешно, а говорить мало, лучше вообще молчать. Кстати, я достал капли розового масла – помогают от ветра. Их нужно закапывать в нос, тогда глотку не так сушит. Держи.

Арлинг принял теплый флакон, сомневаясь, что капли в нос смогут стать той самой живой водой, которая поможет ему продержаться до Балидета.

– Мне кажется, в Жемчужину Мианэ ты привезешь мою мумию, – горько усмехнулся он. – Зачем мертвому чудо?

– Что я слышу! – воскликнул дядя, хлопнув его по плечу так, что Арлинг едва не поперхнулся рисом. – Знаешь, что говорят у нас в море? Чем больше воды, тем выше корабль! Когда сталкиваешься с трудностями, нужно бросаться вперед, иначе пойдешь на корм рыбам.

Не согласиться с Абиром было трудно, но легче от этого не стало. Как превратиться из корма для рыб обратно в человека, Арлинг не знал.

Если дядя старался облегчить его привыкание к новым землям, делясь с ним знаниями и опытом, то юнга Нуф, который вдруг сделался слишком словоохотливым, отбивал все желание иметь что-либо общее с новым адом под названием Сикелия. Арлинг слушал его болтовню рассеяно, но и того, что проникало ему в голову, хватало, чтобы молиться о скорейшем возвращении на корабль.

Захватив уздечку от верблюда Арлинга, Нуф топал рядом, часами рассказывая о львах, которые утаскивали по ночам путников из палаток, о смертоносных скорпионах, забирающихся в сапоги и одежду, и о крошечных пауках, приносимых ветром, которые откладывали яйца под кожу. Оказалось, что в безжизненных песках умудрялись выживать тысячи насекомых, которые были куда страшнее змей и хищников. Так, Арлинг узнал, что яд каракурта был в пятнадцать раз сильнее укуса гремучей змеи, а чтобы выжить после того, как тебя цапнул тарантул, нужно было быстро танцевать или прыгать.

– Однажды я наступил в темноте на ядовитую виперу, – понизив голос, шептал Нуф. – Не ужалила она только потому, что у нее была занята пасть – давилась тушкой ласточки. А про стрелочников слыхал? Их так зовут из-за стремительного броска при атаке. Говорят, они могут пронзить сердце человека. Просто жуть берет, если представить.

Но кроме живых чудовищ среди песков хозяйничали и мертвые. Не обращая внимания на язвительные замечания Регарди, юнга без умолку болтал о духах-пайриках, которые населяли каждый бархан, о поющих песках и голосах мертвых, раздающихся из-под земли, о самумах, которые уничтожали целые караваны, и о ветрах-теббадах, которые считались дыханием Некрабая, бога серкетов. Теббады, по мнению Нуфа, были страшнее всего, – за секунду они могли высушить из человека всю влагу.

Больше всего юнга любил легенду о райских садах, раскинувшихся многие тысячелетия назад на землях Сикелии.

– Когда-то здесь цвели яблони, – мечтательно говорил он, шумно отхлебывая вонючую воду из бурдюка. – Огромная плодородная долина, а вокруг нее – леса! Между прочим, от Холустая до Гургарана полно высохших рек и впадин от озер. В прошлом году я в таком овраге нашел скелет диковинной твари, похожий на медведя. Медведь в пустыне – полная чушь! Значит, здесь росли настоящие деревья, а не только саксаул, который кто-то по ошибке назвал деревом.

– Откуда же тогда пески? – равнодушно спросил Арлинг, надеясь, что Нуф выговорится и скорее отстанет.

– Кучеяры винят в этом керхов, – охотно пояснил юнга. – Они столетиями выжигали земли под пастбища, пасли скот, в общем, губили пахотные земли, как могли. Кстати, я думаю, пустыня скоро захватит и побережье. В прошлом году степи Фардоса были куда живописнее. А сейчас один ковыль, да и тот чахлый.

Нуф ненадолго задумался, а потом, наклонившись к Регарди, загадочно произнес:

– Но некоторые кучеяры верят, что Сикелию губит древнее проклятие, с каждым годом превращая ее в безводную пустошь. Слыхал о серкетах, жрецов Некрабая? Говорят, это они прокляли здешние земли после того, как их прогнали из городов за колдовство против людей. Кстати, сейчас мы идем мимо Рамсдута, мертвого города. Мрачнее места и представить трудно. Остались одни развалины, но поверь, они впечатляют. Одни размеры чего стоят. Каждый дом величиной с храм. Или его жители были слишком набожными, или здесь жили великаны. Отсюда ничего нельзя брать, иначе пайрики так заморочат, что из пустыни никогда не выберешься. В Рамсдуте жило много серкетов, колдовством до сих пор веет от каждого камня.

После таких разговоров Арлинг долго ворочался в палатке, прислушиваясь к звукам пустыни, в которых мерещились голоса мертвых и пение древних колдунов. Когда же ему удавалось уснуть, на смену дневным байкам приходили ночные кошмары. Особенно часто снилась Согдария – зеленые поля Мастаршильда и крутые холмы Ярла, на которые вдруг обрушивался самум, оставляя после себя превращенную в песок землю. Регарди думал, что утопил воспоминания о родине в Согдианском море, но когда теббады во снах испаряли озера и ломали лесные чащи, ему казалось, будто это его собственное тело разлеталось пылью до самого горизонта.

Сикелия его разочаровала. Когда-то он мечтал о диковинных землях, изобилующих сокровищами, о садах, в которых росли золотые апельсины и сочные фиги, о приключениях и открытиях, витавших в воздухе, а нашел голые обожженные равнины, где не было ничего – лишь сухость, да пустота. Чудо с возвращением зрения пока не случилось, а назвать собственные мучения в дороге приключением он никак не мог.

Но, тем не менее, жизнь продолжалась даже здесь, среди раскаленных дюн и барханов. Кучеяры были шумными, отвратительно пахли, невнятно говорили и питались кашами, которыми в Согдарии кормили бы скотину, но, лежа вечером в палатке и прислушиваясь к разговорам у костра, Арлинг понимал, что эти люди жили теми же заботами, что и согдарийцы. Как разбогатеть? Где купить подешевле и продать подороже? Почему повышают налоги? В чем смысл жизни? Где найти любовь? В общем, ничего нового.

Многие кучеяры сокрушались по поводу быстрого отъезда из Самрии, из-за которого им пришлось пропустить представление именитого канатоходца со звучным именем – Тень Серебряного Ветра. Он давал единственное выступление, после которого уезжал в Шибан. Тень Серебряного Ветра славился своими головокружительными трюками, и во всей Сикелии не было башни, которая осталась им непокоренной. Арлинг не любил циркачей, и переживания кучеяров ему были не понятны.

Череда жарких дней и холодных ночей тянулась, словно цепочка каравана, затерявшаяся среди высоких барханов. Пробуждение под крики верблюдов и погонщиков, скудный завтрак, бесконечная тряска, болтовня Нуфа, долгожданный привал, незаметная ночь и снова крики горбатых, плавное покачивание в седле, вкус протухшей воды на языке и жаркое солнце, впитывающее из тела последнюю влагу. Арлингу казалось, что он шел по кругу, возвращаясь туда же, откуда начинал – песок везде был одинаковый.

Но случались и неожиданности. Как-то караван вдруг встал, хотя они только недавно закончили привал, и остановок не планировалось. Шум голосов притих, чтобы уступить место иным звукам, – шарканью ног, резким окрикам и скрипу обозов. Но еще раньше до Арлинга долетел запах, по сравнению с которым вонь, исходившая от его верблюда, казалась благовонием.

– Рабы, – процедил Нуф. – Угораздило же столкнуться с невольничьим караваном. В Иштувэгу ведут, на продажу. Не к добру это.

Смрад человеческих тел и тяжелое молчание, проходивших мимо людей, еще долго преследовали Регарди.

Он потерял счет дням, когда на них напали керхи. О безжалостных разбойниках, грабивших караваны и убивающих путников, Нуф рассказал ему в самом начале пути. Но в жизни кочевники оказались куда миролюбивее. Арлинг даже не успел понять, что произошло, когда подъехал Абир и сказал, что угроза миновала.

– Нам повезло, – сказал он. – Согласились взять деньги.

– Грозных детей пустыни можно купить? – с удивлением спросил Арлинг.

– Есть разные керхи, малыш, – усмехнулся дядя. – Одни питаются козьим молоком, живут в маленьких шалашах, кочуют между пастбищами, торгуют в городах шерстью и поделками. А есть керхи другие – дикие звери, расселившиеся из Карах-Антара по всей Сикелии. За проход через свои земли они берут плату только кровью. Так вот, мы встретили первых, чему я несказанно рад. В такую жару махать саблей было бы тяжело.

– А как же армия? Где солдаты, которые должны охранять торговые пути?

Воцарилось молчание, и Арлинг решил, что Абир сейчас рассмеется, но дядя ответил серьезно.

– Здесь свои законы, парень. Регулярная армия сидит в Самрии и занимается тем, что гоняет торгашей, которые не заплатили пошлину. В пустыне трудно диктовать правила тем, кто в ней родился. Рафика поступил мудро. Керхов было не много, но если мы порубали бы их на куски, сгинули бы в песках. Морскую звезду мне в зад, если вру. Пустыня только с виду огромна, но поверь, новости здесь разлетаются быстрее, чем в деревне. Даже самый миролюбивый керх станет голодным львом, если ты тронешь кого-то из его племени. Так что, лучше с ними дружить, Ар.

Регарди кивнул, решив, что постарается покинуть эти земли как можно скорее. Пожалуй, в мире найдутся места, куда более приветливые к слепым, чем Сикелия.

Однажды ночью его разбудила громкая музыка. Проснувшись, он долго слушал глухие ритмы барабанов, стоны флейт и звонкое щелканье кастаньет, гадая, что за пайрики вселились в караванщиков. Неподалеку от палатки кто-то заливисто смеялся, а с другой стороны слышались страстные стоны любовников. Скоро к звукам веселья присоединились запахи жареного мяса, кальяна и курильниц, и Арлинг окончательно проснулся. Зная, что уже не заснет, он окликнул Нуфа, однако юнги в палатке не оказалось.

Выбравшись наружу, Регарди снова позвал мальчишку, но его крик утонул в заливистой песне, которую затянула какая-то женщина. Вскоре ее подхватили другие голоса, заглушив звуки пустыни и каравана. Похоже, что кучеяры собирались гулять надолго. Может, они радовались тому, что откупились от керхов? Или что прошли самый трудный участок пути, и ворота Балидета откроются уже завтра? Какой бы ни была причина, но заснуть ему уже не удастся.

Регарди устроился у входа в палатку, чувствуя себя крайне неуютно. С некоторых пор он не любил праздники. Нуф наверняка обо всем знал заранее, но не счел нужным его предупредить, и это стоило юнге припомнить. Может, подложить ему верблюжьего навоза под седло? Пускай потом гадает, откуда смердит.

Решив сделать Нуфа виноватым, Арлинг принялся изобретать изощренные планы мести, когда кто-то схватил его за руку.

– Господин Нил, какая радость! – заверещала кучеярка, назвав его именем, под которым он путешествовал. От нее исходил острый дух чеснока, приправ и моханы. Арлинг помнил ее по пряникам с перцем, которые она ему частенько подсовывала. Женщина была родом из Иштувэга и ехала с мужем в Балидет навестить сестру, которая работала поварихой в семье Аджухамов. В последнее время Арлинг с легкостью запоминал всякую ерунду, но то, в какой цвет был выкрашен дом Магды, уже не помнил.

– Пойдемте к костру! – не унималась женщина. – Все драганы там. О, великий Омар, это благость, чудо!

– Что празднуем? – уныло спросил Регарди, плотнее закутываясь в плащ. Ночь выдалась особенно холодной, и он уже подумывал о том, чтобы скорее забраться в палатку.

– Как? Вы не знаете? У капитана родился наследник! Это счастье для любой семьи, а уж как господин Рафика должен радоваться! До этого жены ему только девочек рожали, а тут, вон, какой подарок! От младшей жены, той, которую он из Иштувэга привез. Да осыпят боги своими щедрыми благами младенца и его родителей!

Арлинг равнодушно пожал плечами, но, вспомнив предупреждения Абира и Нуфа о том, что кучеяры кидаются камнями по малейшему поводу, спохватился.

– О да! Какое, черт возьми, счастье! – воскликнул он, однако кучеярка оставила его только после того, как пересказала последние слухи о семье Аджухамов, которые Регарди благополучно пропусти мимо ушей. От семейных интриг он успел устать и дома, а домашние конфликты кучеяров интересовали его в последнюю очередь. Устав кивать, он повесил голову на грудь, притворившись, что его сморил сон. Впрочем, эту ночь ему не суждено было провести в одиночестве. Едва женщина, наговорившись, ушла, как откуда-то появился еще один кучеяр – судя по шагам, мужчина.

– Мир тебе, – приветствовал его новый собеседник. Арлинг голос узнал – это был Азиз, торговец коврами, которого привел ему Абир, чтобы он мог познакомиться с внешним обликом кучеяров. Впоследствии купец часто приходил к нему поболтать, оказавшись неплохим малым.

Азиз не стал докучать его разговорами, молча усевшись рядом на овчину. От него пахло костром и моханой. Иногда он шумно прихлебывал из кубка и взмахивал руками, отгоняя мошкару. Молчать вдвоем оказалось не так уж сложно. Скорее наоборот – присутствие кого-то рядом не давало тоске закрасться в душу и сердце.

До Арлинга долетел сладкий запах дыма, кучеяр закурил. Странно, он думал, что табак пах иначе. Регарди глубоко вдохнул и почувствовал, как напряжение стало медленно уходить. Тревога, злость и разочарование, наполнявшие его с утра, превратились в струйку дыма и утекли в бесконечность.

Хороший табак был у Азиза. Должно быть, где-то наверху сейчас горели звезды. Интересно, какие они в пустыне? Яркие и крупные, как арвакские бриллианты, или крошечные и тусклые, словно белый пепел, оставшийся от кострища?

– Я делал много ошибок, – вдруг сказал Арлинг, удивившись тому, что мысли вырвались вслух и обрели форму. И хотя Регарди надеялся, что Азиз проигнорирует его слова, кучеяр неспешно ответил:

– Жить без ошибок трудно, – вздохнул он. – В этом весь человек. Людям можно ошибаться. Даже нужно. Поэтому и существуют боги – одному помогут, второго накажут, третьего пожалеют. Чаще обращай свои мысли к богам, ведь любую проблему можно решить молитвой. Кто верует, тот не знает боли.

– Ну да, больно только тому, в кого попало, – горько произнес Регарди. – Я не верю в богов и не знаю ни одной молитвы.

– Ерунда, – отмахнулся кучеяр. – Даже если человек не читает молитв, но в сердце своем чист и идет по пути искренности, боги никогда не оставят его.

– Говоришь, словно жрец, – фыркнул Арлинг. – Может, тебе стоит бросить торговлю и заняться чем-нибудь другим?

– Давно подумываю об этом, – неожиданно согласился Азиз. – Держи, тебе нужно выпить.

Арлинг совсем не хотел пить мохану, от которой на утро болела голова, а весь день глотку терзала жажда, но кучеяр уже сунул ему в руку увесистый кубок.

– Давай, – хлопнул его по плечу Азиз. – Не оскорбляй капитана. Эта ночь создана для того, чтобы гулять до рассвета.

Регарди усмехнулся. Спорить с кучеяром сейчас не хотелось. Впрочем, почему бы и не глотнуть? Возможно, так хоть удастся заснуть скорее.

– Какой странный вкус, – удивился он, ощутив на языке освежающее покалывание. – Это не похоже на мохану, хотя пахнет похоже. Вино?

– Нравится?

Тепло родилось в области живота и мягкими волнами коснулось груди. Задержавшись на мгновение у самого сердца, оно поднялось в голову, наполнив ее легкими, невесомыми облаками. Чувство было приятным, и Арлинг отхлебнул еще раз.

– Еще бы! Что это?

– Журавис, – ухмыльнулся Азиз. – Я мохану только с ним пью. Без него этой отравой лишь верблюдов поить.

Страх появился только на миг, сразу растворившись в мягких складках Азизова табака. Нуф успел рассказать ему не одну байку о страшном наркотике кучеяров, который медленно растворял мозг, погружая человека в мир иллюзий, где тот и умирал, не способный вернуться к прежней жизни. По словам юнги, в первый раз журавис вызывал онемение тела и сильную тошноту. Многие, кто пробовал его в одиночестве, захлебывались собственной рвотой.

Что бы там не рассказывал Нуф, но Арлинг ничего подобного не чувствовал. Наоборот, во всем теле ощущалась необычайная бодрость вместе с теплотой и легкостью. Удивительное сочетание. Ни «Зеленая фея», ни согдарийская водка таких чувств не дарили, и Арлинг протянул кубок за добавкой. Действительно, сегодняшняя ночь была создана, чтобы ее пропить.

– Значит, у доброго хозяина родился мальчик? – Регарди неожиданно наполнили радость и забота обо всем мире.

– Точно! Назвали Сейфуллахом. Это значит «меч бога».

Меч бога… Интересно, какого? Учитывая обширный пантеон богов кучеяров, родителям неплохо было бы уточнить это. Впрочем, они и так молодцы. Сейфуллах – звучало хорошо. Арлинг задумался о значении своего имени и вдруг понял, что ничего о нем не знал. Скорее всего, это было имя какого-нибудь прославленного прадеда, иначе Канцлер вряд ли обратил бы на него внимание. Но лучше все-таки, если бы оно что-то значило.

Азиз привалился к его плечу и шумно сопел, то ли заснув, то ли заглядевшись на звезды. А эти кучеяры не такие уж и дикие, подумал Арлинг, неспешно прихлебывая из кубка. По крайней мере, они знали толк в именах. Наверное, парень вырастет вершителем справедливости и великим воином. А может, пойдет по стопам отца и станет купцом. Но с таким именем он обязательно должен совершить что-то необыкновенное. Например, сотворить чудо.

Наслаждаясь редким теплом на сердце, Регарди искренне пожелал младенцу счастья. Пусть он найдет великую любовь, которая будет рядом, а не за границей жизни и смерти.

* * *

Журавис сыграл с Арлингом злую шутку. Нуф ошибся только в одном – во времени. Регарди отлично выспался, почти самостоятельно взобрался на горбатого и приготовился к очередной тряске под раскаленным светилом, когда тело вдруг перестало слушаться, а содержимое скудного завтрака оказалось на песке и верблюжьей шее. Все произошло так быстро, что он даже не успел удивиться. Ругань юнги, возмущенный рев испачканного верблюда и крики кучеяров заглушил нарастающий звон в голове, который сменился глухим стуком. Кажется, он упал на землю, но онемевшее тело падения не почувствовало.

Оставшиеся дни путешествия Арлинг провел в обозе, плохо отличая реальность от вымысла. И хотя он винил во всем журавис, осмотревший его лекарь был уверен, что слепой драган подцепил пустынную лихорадку. Нуф, которого дядя приставил за ним ухаживать, считал, что молодого Регарди подвело слабое здоровье, и предвещал целую череду болезней, которая обычно поджидала северян в песках южного континента. По его словам, он сам переболел всеми видами лихорадок, из которых «Солнечный Ветер» – так называли пустынную лихорадку – была самой легкой.

Арлинг никому не верил, проклиная щедрого Азиза, неумелого знахаря и свою беспечность. Ему показалось, что он пролежал в душном и вонючем обозе целую вечность. Таких как он, больных и не способных держаться в седле, в караване накопилось много. Всех их сложили в одну крытую повозку, которая плелась позади цепочки груженых тюками верблюдов и напоминала гроб на колесах. Сходство усилилось после того, как один из кучеяров, которого укусила змея, скончался, несмотря на старания лекаря.

Регарди упросил Нуфа посадить его обратно в седло, едва к нему вернулось подобие силы – лишь бы не слышать стонов страдальцев, не вдыхать запахи больных тел и не подцепить настоящую лихорадку. И хотя его желудок все еще был слаб, и ему часто приходилось просить юнгу проводить его за бархан, Арлинг чувствовал себя почти счастливым. Полученный урок был простым и означал только одно: Сикелия была враждебной средой обитания. И ему, как представителю другого, цивилизованного мира, следовало проявлять чудеса осторожности. Не пить, не есть и не нюхать ничего нового и подозрительного. И тогда у него будет больше шансов вернуться на корабль в вертикальном положении и со всеми частями тела.

Когда он, наконец, снова очутился в седле, ко всем его бедам добавились еще и слуховые галлюцинации – ему повсюду мерещился звук, похожий на шум водопада. Проблему решил Нуф. Как-то утром, когда они только отошли от ночной стоянки, он придержал его верблюда и торжественно заявил.

– Слышишь шум? Это Мианэ нас встречает, в Сикелии крупнее рек нет. Сейчас будем проезжать Хранителей. Ты бы их видел… Некоторые верят, что они охраняют реку от засухи, но это чушь. Пустыня все ближе, а Мианэ мельче. Кстати, порадуйся, до Балидета два дня осталось.

Новость действительна ободряла. К тому же, теперь Арлинг знал, что шум раздавался не в его голове. Это Мианэ несла свои воды к городу, а значит, конец его мытарствам был близок. О завершении пути говорило и изменение климата. Воздух стал не таким сухим, а ветер – спокойным и мягким. Песок не вился вокруг ног, а мирно лежал на земле, не стараясь забиться в сапоги или проникнуть под одежду.

Когда караван достиг реки, то был самый счастливый день в его жизни за последний месяц. Растянувшись на мелководье, Арлинг пролежал в воде весь привал, не обращая внимания на верблюдов и детей, которые плескались рядом. И хотя он пытался убедить себя, что ад остался позади, дни, проведенные в фургоне с больными, научили его быть осторожным. Никакой бурной радости. Все может измениться в один момент. Как после кубка вина с журависом.

Дорога пошла оживленнее. Им стали встречаться караваны из других городов, тоже направляющиеся в Балидет. Тишина пустыни исчезала с каждым днем, уступая место человеческому говору, шуму плотин и звукам, не имеющим объяснения. Арлинг терялся в них и требовал объяснений от Нуфа, который стал молчаливым и сосредоточенным. Приближение цивилизации возвращало юнгу с «Черной Розы» – независимого, колючего и чужого.

Сразу за статуями Хранителей начинались шелковичные поля-фермы, где работали нарзиды, и Регарди решил, что большая часть непонятных звуков, которые он слышал, исходила от них. О полях ему рассказал Абир:

– За хороший кусок шелка балидетский купец может родную маму продать на рабские рудники. Каждый сикелийский город славится своим, неповторимым видом шелка, и свои тайны тщательно охраняет. Самый ценный шелк производят в Муссаворате, соляном городе. Его называют «текущей водой». Никто не знает, как они его делают, но, говорят, пряжа этой ткани во много раз тоньше человеческого волоса. Но и стоит она порядочно. Муссаворатцы продают ее только жрецам Омара в обмен на белое золото. Купцы Балидета не один век кипятком писают, чтобы достать секрет изготовления ткани. И шпионов подсылают, и златые горы обещают, да все без толку. Кстати, у них тоже есть чем похвастаться. На этих полях выращивают особый вид куколок шелкопряда, который был завезен из Шибана и скрещен с местными личинками. Балидетский шелк высоко ценится у нас, в Согдарии. Северные наместники скупают его большими партиями, потому что греет он порой лучше, чем овчина. Колонии шелкопрядов хорошо охраняются, а за попытку вывести хотя бы одну личинку за пределы города, тебе, не задумываясь, отрубят голову.

Арлинг мало что понял из речи Абира, кроме того, что от шелковичных полей стоило держаться подальше.

Въезд в город он бессовестно проспал. После времени, проведенного в обозе, Регарди так полюбил верблюжье седло, что даже научился в нем дремать. Проснулся он от того, что Нуф бесцеремонно толкал его в бок. Балидет подступил со всех сторон, и теперь ему оставалось только склонить голову перед местом, где должно было произойти чудо.

Жемчужина Мианэ поражала своим спокойствием. Балидет гудел и разговаривал, но это был особый язык, совсем не похожий на бестолковый гомон портового города. Лишенный шума и суеты, он казался ленивой гадюкой, пригревшейся на солнце. И пах он иначе. Если от Самрии разило перцем и потом докеров, то над улицами Балидета витали ароматы цветов и изысканных пряностей. Неприятных запахов он не замечал – ему хотелось сделать этот город особенным.

– Что это за звук? – спросил он юнгу, пока Абир торговался с купцами. Дядя хотел получить за охрану каравана пару верблюдов, но, похоже, торговые люди считали сделку законченной.

– Ничего не слышу, – проворчал Нуф.

– Будто масло скворчит, – попытался объяснить Арлинг. Звуки, которым он не мог найти объяснение, заставляли его нервничать. – То утихает, то с новой силой разгорается. Вот сейчас, слышишь? Где-то совсем рядом, причем с разных сторон.

– Фонтаны, что ли? – фыркнул юнга, и, схватив его за руку, пошел за Абиром. – В Балидете трудно найти чистую воду, чтобы напоить скотину, зато здесь много фонтанов. Кстати, пить из них нельзя, вся вода освещена и принадлежит какому-то там богу. Просто запомни это, и неприятностей не будет.

– А куда мы идем? – спросил Арлинг, пытаясь докричаться до дяди, который шел впереди. – Снова убегаем от стражи?

Ему казалось, что они покинули караванщиков слишком быстро. Он даже не успел попрощаться с Азизом и теми немногими кучеярами, с которыми успел завести знакомство. Впрочем, возможно, таковы были местные правила – в дороге все друзья, а в конце пути каждый сам по себе.

– Нет, – откликнулся Абир. – Глава Купеческой Гильдии Балидета мой хороший знакомый. Он не то, что эти самрийские кобры. Думаю, нам окажут достойный прием. А спешим только потому, что мне сообщили одну неприятную новость. Иман на днях собирался покинуть город. Было бы обидно проделать такой путь, его не застав. Поэтому сначала к нему, а потом завалим в гостиницу и отдохнем по-королевски.

Арлинга охватило неожиданное волнение. В последнее время он совсем не думал о конечной цели их путешествия. Голова была забита всепроникающим песком, горячим ветром, упрямым верблюдом, плохой едой и собственным грязным телом. И еще водой. В дороге он всегда думал о воде, представляя ее то в большом, исходящем холодной испариной глиняном сосуде, то в хрустальном бокале с драгоценной инкрустацией, то в заводи на мельнице Мастаршильда… А ведь путь был проделан только ради одного – обрести зрение. Он должен был думать об этом каждый день, но почему-то вспомнил только сейчас. И вспомнил так, что желание прозреть обрушилось на него с такой силой, что ему захотелось сунуть голову в петлю от безысходности. В дядином плане было столько дыр, что через них можно было пропустить все воды Тихого моря. А если им откажут? А если средство не поможет? А если иман уехал? Тысячи других «если» бурлили в голове, не позволяя обрести спокойствие духа.

Вцепившись в руку Нуфа, Арлинг запретил себе думать о встрече с иманом, но тут Абир произнес:

– Вот и пришли.

Регарди был готов поклясться, что голос у дяди дрожал. Похоже, он волновался не меньше его. Это было плохо. Хоть кто-то из них должен был оставаться спокойным.

Они стояли на пыльной улице, даже не мощеной камнем. Во всяком случае, на центр города это похоже не было, да и фонтанов он уже не слышал. В воздухе клубами висела пыль, но иногда до него долетали запахи цветов. Наверное, где-то были разбиты клумбы, а может, цвело какое-то дерево.

Арлинг прислушался. Звуки говорили больше. Приглушенно, словно из-за забора, раздавались едва слышные удары, крики, треск и звон – будто толпа дикарей колошматила друг друга палками. Еще лаяли псы. Судя по оглушительному вою, их было немало, и находились они совсем близко – возможно, сразу за воротами. Аромат цветов периодически перебивался волнами зловония, которое могло исходить только от большого скопления животных. Казалось, что за забором находилась псарня или скотный двор, а вовсе не жилой дом.

Из разнообразных шумов выделился свист, на смену которому пришел скрип открываемых ворот. Судя по звуку, это были очень массивные двери, и Регарди с трудом сдержался, чтобы их не потрогать.

От елейной речи Абира, которой дядя приветствовал человека, вышедшего их встречать, у него едва не свело скулы. Впрочем, у кучеяров это считалось простой вежливостью, потому что привратник, открывший им двери, ответил так же витиевато и запутанно.

Им повезло. Иман собирался уезжать на следующий день, но радоваться было рано. Кубок вина с журависом помнился хорошо.

Нуфу с пиратами пришлось ждать снаружи. В дом пустили только Абира и Арлинга, которого дядя представил предметом разговора с иманом. Когда ворота с грохотом захлопнулись за спиной, у Регарди промелькнула трусливая мысль, а не совершил ли он ошибку, согласившись на авантюру с мистиком. Но отступать было некуда, а ладонь дяди мягко, но настойчиво подтолкнула его вперед.

Выдохнув, Арлинг решительно переступил порог. Будь, что будет. Он был готов ко всему. И к разочарованию тоже.

– Какой большой дом, – прошептал Регарди, шагая по шуршащим дорожкам. Он не смог определить, чем они были усыпаны – песком или гравием, но идти по ним было легко.

– Это не дом, а школа, – почему-то тоже шепотом ответил Абир, – потом объясню. Забыл предупредить. Ты лучше помалкивай, разговаривать буду я. И помни, в чудо надо верить, иначе не сработает.

А вот с верой-то у него как раз и были проблемы… На языке вертелось много вопросов, но едва Арлинг открыл рот, как Абир остановился и сжал ему руку. Регарди понял – они нашли имана.

– Почем сегодня бычьи головы, друг? – голос раздавался сверху, гораздо выше человеческого роста. И он был настолько обычным, что Арлинг едва не разочаровался. Не молодой и не старый, не раздражающий, но и не особо приятный. В меру безликий, в меру особенный. Даже кучеярского акцента у него не было. Иман говорил очень чисто, словно по учебнику. Регарди вспомнил, что такая речь была у его учителя по кучеярскому языку в Согдиане.

– Скотиной больше не торгую, – рассмеялся Абир. – Лучше спускайся к нам. Последние две недели я провел в седле, и моя шея разучилась сгибаться.

– Зато твой язык по-прежнему быстр и ловок. Аджухама ты провел хорошо, но у балидетских купцов острые зубы и ядовитая слюна. После твоего прошлого визита мне отказались продавать масло, и мои ученики несколько дней жевали сухую крупу.

– Я к тебе ненадолго, – решил перейти к делу Абир. – А твой зверинец растет. Вон тех мартышек я раньше не видел. Отдашь мне в команду? Иметь пару таких чертят на борту, и все торговые суда твои. Жаль, что Аджухамы не могут простить мне той барки с грузом шибанского оружия. Клинки из булатной стали были особенны хороши. Тебе понравились? У меня еще остался с десяток щитов и столько же двуручников. В следующий раз завезу.

– Ты само благородство, – сухо ответил иман. – Так вопрос все тот же?

Похоже, дядина шутка не удалась. По переменам в голосе хозяина можно было догадаться, что упоминание об участии в пиратской авантюре пришлось ему не по вкусу.

– И да, и нет, – ответил Абир, выдержав паузу. – Как видишь, я не один. Познакомься, это мой племянник Арлинг Регарди. Я пришел поговорить о нем.

Иман не ответил, но Арлинг почувствовал, что его внимательно разглядывали. Стараясь быть вежливым, он поклонился в ту сторону, откуда раздавались голоса.

Рукопожатие имана было неожиданным и странным. Оно никак не вязалось с той внешностью, которую он нарисовал себе, слушая его голос. Мистик перестал быть безликим. Вежливый и сильный. Хитрый и великодушный. Беспощадный и чуткий. В нем ощущалась мощь, словно Регарди опустил пальцы в прибрежную волну во время отлива. Придет время, и она сточит камни и разобьет городские стены. РукРРуРРРРщааааа

Удивительно, как много могло рассказать человеческое прикосновение. Это магия серкетов, пронеслось в голове, и Арлинг попытался выдернуть руку. Создавалось впечатление, что иман вообще забыл о ней. Встревожившись тем, что простое рукопожатие переросло в хватку, Регарди снова дернулся, но в этот момент его отпустили, и он непременно шлепнулся бы на землю, если бы его не придержал Абир.

– Спокойнее, – недовольно прошипел дядя ему на ухо, а вслух сказал. – Мальчишка прошел пески первый раз, он еще там, в Холустае.

– Оно и видно, – хмыкнул иман. – Ладно, пойдем, пройдемся. Шолох, присмотри за гостем.

Арлинг недовольно нахмурился. Ему совсем не хотелось оставаться наедине в странном доме мистика, но шаги дяди и хозяина уже удалялись. Чувство досады получилось подавить не сразу. Абир мог пригласить его с собой, но не стал этого делать. Ощущение беспомощности, которые охватило его после слов дяди, прошло через пару секунд, и Регарди стало стыдно. У Абира с иманом наверняка были еще и свои дела, которые им нужно было обсудить наедине.

Арлинг кивнул невидимому Шолоху и, чувствуя себя дураком, притворился, что полностью поглощен пением птиц, которое, на самом деле, его раздражало. В Сикелии птицы пели по-другому – мелодично и приятно, а здесь они орали так, будто их собирались ощипывать и жарить на вертеле. Из-за них не было слышно ни шагов Шолоха, ни звуков улицы. Хоть бы Абир возвращался скорее. Он давно не ощущал себя так неуютно.

– Я Беркут, – звонкий голос раздался рядом, на уровне его груди, подсказывая, что перед ним стоял подросток или очень высокий мальчик.

– Я думал, тебя зовут Шолох, – пробурчал Арлинг, облокотившись спиной о дерево. Прикосновение шершавой коры дарило иллюзию защищенности.

– Это имя дал мне учитель, – быстро ответил мальчишка. – Он всем придумывает новые имена. А по-настоящему меня зовут Беркут. Хотя… Я уже и не помню, что было вначале – Беркут или Шолох. Если честно, мне все равно. А тебя зовут Арлинг … Как?

– Просто Арлинг, – мрачно произнес Регарди, удрученый тем, что оказался втянут в болтовню с каким-то местным. Сначала он принял его за сына имана, но после того, как тот назвал мистика своим учителем, запутался. Наверное, иман готовил себе преемника. Во всяком случае, с мальчишкой нужно было быть вежливым – он мог оказаться полезным.

Арлинг не сразу сообразил, что последние слова Шолох произнес на чистом драганском, почти без произношения. Они звучали так естественно, что Регарди сперва не обратил на это внимание.

– Тебя иман научил так разговаривать?

– Кто же еще, – голос Беркута дрогнул, а затем раздался с другого места. – Учитель знает все языки мира, а я пока только четыре. Ваш, керхар-нараг, шибанский и птичий.

– Птичий?

Вместо ответа послышались едва слышные удары, похоже на шлепки ладонями по камням. Похоже, стоять на одном месте мальчишка не умел, потому что звуки передвигались по кругу, раздаваясь то спереди, то сзади.

– Ну да, – наконец, пропыхтел Беркут. – На каком языке, по-твоему, разговаривают жители Птичьих островов? На птичьем!

Болтовня с Шолохом Арлингу не нравилась, потому что отвлекала от мыслей о разговоре Абира с иманом. Еще раз вежливо кивнув, он повернулся спиной к тому месту, откуда раздавался голос мальчишки, показывая, что беседа закончилась. Но Беркут был упрям. Над головой Регарди прошелестело, и чей-то палец уперся ему в живот.

– Где твои манеры, драган? – усмехнулся Шолох. – У Абира научился? Этот хитрый пес из племени мерзавцев хорошему не научит. Не думал, что у такого негодяя могут быть родственники.

Разговор плавно и незаметно перетек в опасное русло. Напрашиваться на неприятности в отсутствии дяди Арлингу не хотелось, но и оставлять оскорбление без ответа тоже было нельзя.

– Ты всех драганов считаешь негодяями?

– Нет, но я знаю, зачем он сюда явился, – заявил Шолох. Последние слова прозвучали откуда-то с земли, будто мальчишку перевернули вверх ногами.

– Нетрудно догадаться, – фыркнул Регарди и откинул волосы со лба, чтобы лучше было видна повязка на глазах. – Он проделал этот путь, чтобы вернуть мне зрение. Иман ему кое-что должен, и Абир хочет попросить его найти для меня лекарство. Как видишь, все просто. Разве можно считать человека негодяем, если он хочет помочь своему ближнему?

– Как интересно. Я и не знал, что учитель кому-то должен.

– Ты удивишься, как многого ты еще не знаешь, – процедил Арлинг, чувствуя, что в нем закипает ярость. Поймать бы, да оттрепать этого мальчишку за уши. Если бы Регарди был зрячим, непременно бы так и сделал. Правда, если бы он был зрячим, его б тут не было. Проклятье, Абир, и чего ты так долго?

– Сдается мне, твой дядя тебя обманывает, – не унимался Беркут, кряхтя где-то сверху. – А ты, правда, слепой? Совсем-совсем ничего не видишь? Раньше у меня был слепой пес, но он почти не отличался от зрячих. Лаял громко и по делу, по сторонам его не заносило, в заборы не врезался, птиц и мышей давил постоянно. Правда, прожил он недолго. Однажды иман решил проверить, как он плавает и кинул его в Мианэ. В это время сверху сплавляли бревна, и его задавило.

Арлинг постарался расслабиться, чтобы гримаса злости не выдала его истинные чувства. Мальчишку хотелось убить.

– А насколько сильно ты хочешь вернуть себе зрение? – голос Шолоха раздался в опасной близости. – Например, ты бы согласился расстаться с какой-нибудь частью тела? Допустим, с рукой? У тебя красивые пальцы. Платить нужно чем-то ценным. Как насчет пальцев правой руки в обмен на глаза, а?

Не ограничившись словами, Беркут крепко схватил его за руку. Подавить приступ гнева и вырвать пальцы удалось не сразу. Похоже, мальчишка научился у имана не только драганскому языку, но и перенял кое-какие мерзкие привычки. Или у парня от жары поехала крыша. Несмотря на то что они стояли в тени деревьев, на лбу у Арлинга давно выступила испарина. А судя по тому, что голос мальчишки всегда раздавался с разных сторон, Шолох постоянно двигался. В такую духоту даже рот не хотелось открывать, не то чтобы шевелиться.

– Ты бы лучше под ноги смотрел, – стараясь говорить как можно спокойнее, произнес Регарди. – Я чувствую на земле много корней и сухих веток. Будет обидно упасть и выколоть себе глаза, болтая со слепым.

Шолох звонко рассмеялся.

– Значит, Абир сказал тебе, что у имана есть волшебная мазь?

– И волшебная пилюля в придачу. Иначе он простой фокусник.

Снова смех. Дерзкий и наглый. За него хотелось отвертеть мальчишке голову.

– Жаль мне тебя, ты так легко веришь людям, – голос Беркута прозвучал на удивление серьезно. – Хочешь дам совет? Беги. Я, конечно, не знаю, что решит учитель, но вдруг он согласится. Ведь твой дядя не первый раз к нам приходит.

– Не понимаю, что за чушь ты несешь, – терпению Регарди пришел конец. – Или тебе напекло голову, или все кучеяры чокнутые.

– А что тут не понять. Твой дядя думает, что иман поделится с ним тайнами серкетов.

– Зачем ему это?

– Как зачем? Например, чтобы узнать, как пройти через Гургаран. Согдарийцы спят и видят, чтобы найти проход через Царские Ворота. Кучи сокровищ, источник молодости… Cлыхал, наверное? Абир уже несколько лет наши пороги обивает, вот, сегодня тебя привел. Только мне кажется, ты ему не поможешь.

Не вязалось что-то в словах мальчишки. Если бы Абир был надоедливым гостем, иман вряд ли бы стал принимать их, а может и вообще прогнал. Нельзя слушать этого Шолоха, он перегрелся и бредил. Дядя был честен.

Беркут замолчал, и Арлинг понял, что приближались Абир с иманом. Голос дяди нельзя было назвать довольным. Сердце упало. Отказ был возможен, но до последнего момента казался нереальным.

Разговаривали, конечно, о нем.

– Зря ты это затеял, Абир, – произнес иман. – Дай парню трость и научи играть на флейте. Если из него не получится музыкант, он всегда сможет стать настройщиком. Без куска хлеба не останется.

– А вы не любите трудностей, иман, – холодно заметил дядя.

– Я не люблю спешки. Знаешь, как у нас говорят – медленный человек лучше быстрого. Кто хочет собрать много и быстро, не соберет ничего. Это твой случай. Хоть раз бы меня послушал. А племянника отправь обратно, к отцу. Канцлер его, наверное, уже ищет. У нас ему делать нечего.

Похоже, дядя терпел поражение. Нужно было что-то предпринять, причем быстро. Что угодно, лишь бы оправдать путешествие в эти испепеленные солнцем земли. Ведь не мог же он проделать этот путь, чтобы услышать совет пойти учиться на настройщика. Сейчас или никогда.

– Простите меня, но, кажется, вы боитесь неудачи, – произнес Арлинг, чувствуя предательскую дрожь в голосе. Если бы иман знал, кто из них, на самом деле, боялся…

– Опасаетесь, что не справитесь, и ваша репутация мудреца и мистика будет испорчена? Мой учитель по фехтованию говорил, что неудачи преследуют как раз того, кто боится. Мне было так же страшно приехать сюда, как вам сейчас согласится помочь нам. Но я сумел преодолеть его, и прошу вас о том же. Всю дорогу я ни разу не думал о неудаче. Потому что зрение станет не моей победой, а вашей. Сколько их было у вас в последнее время? Слишком много, чтобы перестать чувствовать вкус каждой? Чтобы одержать победу, нужно сдвинуться с места.

Слова прозвучали нагло, невежливо и глупо, но это была лучшая импровизация его жизни. Никогда ему еще не удавалось так точно передать то, что лежало на сердце. Но после всего произнесенного ему хотелось исчезнуть. Хорошо еще, что он не видел взгляда имана. Храбрости осталось лишь на то, чтобы стоять на ногах и не опускать голову.

Иман не заставил его ждать ответа.

– Чтобы одержать победу, сходить с места как раз не требуется, – хмыкнул он. – Не хочешь быть настройщиком инструментов, стань рабочим на водокачке. Я слышал, там как раз ищут человека.

– Какая муха тебя укусила? – прошипел Абир, крепко хватая Регарди за локоть и встряхивая. – Простите нас, иман, я уже говорил: мальчик еще не пришел в себя.

– Нет, я как раз в себе, – Арлинг сердито выдернул руку. – И я знаю, на что готов пойти ради победы.

Колени согнулись на удивление легко.

– Я не умею говорить красиво и изящно, как мой дядя, но я говорю искренне, – прошептал он. – Если вы знаете как, прошу вас, помогите.

Все. Это был предел его таланта убеждения. А ведь раньше он был способен на большее. «Правда, отца в свое время ты тоже не смог убедить», – горько напомнил себе Арлинг. Несмотря на все гордые фразы о победе, кажется, проигрыш был очевиден. Он понял это по тому, как тяжело вздохнул дядя.

– Ты сказал очень хорошие слова, мальчик, – после недолгого молчания произнес иман. – И я их запомню, чтобы пересказать моим ученикам. Ведь ты прав, препятствия пугают человека, сковывают сознание и ограничивают нас страхом. Но… у меня все равно нет для тебя лекарства. Слепота – это не болезнь. Ты страдаешь лишь потому, что не смирился с ней. Это все равно, как если бы у тебя выросла третья нога, и ты упорно пытался ее не замечать. А она с таким же упорством мешала бы тебе жить. Кстати, можешь подняться. Я тебе ни учитель и ни хозяин, чтобы ты гнул передо мной спину.

Арлинг даже не заметил, как вскочил на ноги. Если бы он мог, то, наверное, вылетел бы из сада стрелой. Сладкое пение птиц, ароматное благоухание цветов, освежающая тень деревьев – все вмиг стало омерзительным. Захотелось сказать иману что-нибудь гадкое и оскорбительное, такое, чтобы поставить кучеяра на место и дать ему понять, что он, сын Канцлера Империи, еще никому не прощал унижения. Регарди уже открыл рот, чтобы позволить гневу и обиде превратиться в слова, но тут послышался голос имана:

– Кстати, почту за честь, если вы согласитесь со мной отужинать. Мы давно не виделись, Абир, будет, о чем поболтать. Да и Беркуту полезно вспомнить драганский.

– С превеликим удовольствием, – согласился дядя, и по тому, как поспешно он это сказал, было легко догадаться, что на такой подарок судьбы пират не рассчитывал.

Обида взорвалась на языке горечью, залив щеки румянцем, а сердце ядом. Арлинг уходил из сада с прямой спиной и едва гнущимися ногами. Когда за их спинами закрылись ворота, Абир не удержался и дал ему подзатыльник.

– Болван, – выругался он. – Едва все не испортил. Это тебе не согдианский двор, а иман – не столичный придворный, с ним такие штучки не проходят. Все игры остались дома, здесь другие правила, черт подери. Нам повезло, что он был в хорошем настроении, все могло кончиться весьма печально. То, что нас пригласили на ужин – это дар богов и наш шанс все исправить. Впредь советуйся со мной обо всем, что собираешься ляпнуть.

Арлинг промолчал. Смущение и гнев, досада и раздражение, стыд и ярость – его переполняли эмоции, а щеки полыхали так, что он чувствовал жар, исходивший от лица. И хотя в пути Регарди представлял разные варианты разговора с иманом, такого конца он не ожидал.

– Все прошло хорошо, – тем временем, рассказывал дядя пиратам. – Птичка все-таки залетит в клетку. Ну? Чего носы повесили? Тут неподалеку есть одна корма – «Черный Святой», там варят отличное пиво, я угощаю!

Они снова побрели по пыльной дороге, но Арлингу уже было все равно. Идти вечером к иману не хотелось. К обиде на мистика добавилось и недовольство поведением дяди. Может, нужно было сначала вставать на колени, а потом обвинять кучеяра в трусости, но сказанного было не воротить – видели боги, он старался. Регарди плохо верил в то, что ужин у имана им поможет. Ему показалось, что кучеяр был не из тех людей, что меняют решения.

Мысли покрутились вокруг Абира, с которым почему-то хотелось поругаться, и снова вернулись к мистику. Странный он был человек – сбивал с толку и говорил загадками. Несмотря на то что иман отказал ему в помощи, сейчас, когда прошли первые эмоции, Регарди не чувствовал к нему неприязни. Дядя и тот вызывал больше раздражения. Возможно, они действительно просили имана о невозможном. Вернуть зрение – такое только богам под силу.

В нос ударила смесь резких запахов, от каждого из которых хотелось полезть на стену – пряности, моча, гнилые овощи и другая тухлятина. Вонь сопровождал растущий шум, такой же хаотичный и беспорядочный, как и она сама. Все говорило о том, что они приближались к оживленному месту.

Представив душную корму, где дядя собирался пить пиво, и расстояние, которое отделяло его от Самрии и «Черной Розы», Арлинг с трудом подавил приступ отчаяния, который подкрался слишком близко. Ему нужно было на корабль – только сразу, без многодневного перехода по пескам. Взять и очутиться волшебным образом на борту уже завтра. Или сегодня вечером. Арлинг был уверен, что сумел бы найти общий язык с пиратами и занять свое место в команде. Главное – уплыть подальше от этих просушенных солнцем берегов, где воздух был соткан из песка, а в лучах солнца можно было жарить яичницу.

– Уверен, вечером он согласится, – слова Абира ворвались в голову Арлинга, вызвав в ней бурную и неожиданную реакцию.

– Согласится рассказать, как пройти к Гургарану? – Регарди поспешно закрыл рот, но сказанного было не воротить.

– Какого дьявола? – Пират резко остановился. – Мы с тобой на одной стороне, племянничек.

Ох, дядя, подумал Арлинг. Досада, звучавшая в его голосе, выдавала Абира с головой. Неужели, правда была так проста и очевидна?

Но ответить он не успел. Все произошло очень быстро – на одном вдохе и выдохе. Регарди вздохнул, когда по ушам резанул крик Нуфа, который вдруг на него навалился, и выдохнул, когда понял, что очутился на дне зловонной ямы. Когда мальчишка упал на него, Арлинг не удержал равновесия, и, сделав шаг в сторону, врезался в колючие заросли, за которыми ничего не оказалось. Падение было недолгим, но болезненным. Яма была засыпана какими-то ветками, которые плавали на поверхности мерзкой пахнущей жижи и чувствительно впивались в тело при каждой попытке подняться. Теперь он знал, что сточная канава Балидета была самым вонючим местом на свете. Представив, сколько заразы попало ему в рот вместе с тухлой грязью, Арлинг принялся отчаянно отплевываться, когда услышал крики дяди.

– Вы не имеете право, чертовы ублюдки! Мы друзья наместника! Убери свой клинок, скотина…

Дальше ругань перешла в несвязное мычание, означавшее две вещи. Абиру заткнули рот. Абира убили. Еще не поняв, что означал второй вариант лично для него, Арлинг начал ожесточенно барахтаться, стараясь подняться. Наконец, его усилия были вознаграждены – ему удалось перевернуться на колени и нащупать стенку ямы.

Но как только он дотянулся до края, чья-то рука вцепилась ему в щиколотку и стянула обратно на дно. Грязь обильно залепила лицо, не дав вырваться крику страха и ярости.

– Тише, идиот – прохрипел на ухо голос Нуфа.

– Надо помочь Абиру! – прошипел в ответ Арлинг, пытаясь выбраться, но юнга вцепился в него мертвой хваткой.

– Издеваешься? Их там человек десять не меньше…

Нуф вдруг закашлялся и судорожно закрыл рот рукой – судя по сдавленным звукам, ему это удавалось с трудом.

– Эй, я видел еще двоих, они не могли уйти далеко, – раздался сверху голос, и его тон не обещал ничего хорошо.

– Глянь в кустах, и пойдем, жарко. Вожака взяли и ладно. Его псы сами подохнут.

Наверху зашуршало, и ладонь Нуфа мягко притопила голову Арлинга в жижу. Более мерзких ощущений он еще не испытывал. В ушах зашумело, к горлу подкатил ком, ноги свела судорога. Понимая, что больше не выдержит, Регарди дернулся, но рука юнги соскользнула сама, отпуская его из вонючего плена.

– Уфф, тебе повезло, – усмехнулся Нуф, пока Арлинг отплевывался, стараясь делать это не очень громко. Хорошо, что он ничего не ел с утра – в отличие от Нуфа, который издавал странные звуки.

– Повезло, что я не вижу той дыры, куда ты меня столкнул? – сердито ответил Регарди. – Долго ты собираешься в ней сидеть? Абира схватили!

– Ну да, схватили, – еле слышно проговорил юнга, отпуская его ногу. – Ветер сменился, принес бурю, такое бывает. Но он выкрутится, ты за него не переживай. Он всегда выкручивался. Каракатица мне в печенку. Я знал, что когда-нибудь этот день наступит, и думал, что буду к нему готов, но… черт побери, это не так.

Нуф захрипел и затих. Заподозрив неладное, Арлинг нащупал его и потряс, но в ответ раздался лишь стон. Уже убирая руку, он наткнулся на предмет, которого не должно было быть в груди юнги – из нее торчала стрела.

– О, дьявол… – Регарди в растерянности опустился рядом. Коснувшись древка еще несколько раз, он убедился, что все иллюзии остались в пустыне. В выгребной яме Балидета была только правда.

– Передай дяде, что я не пойду с ним на Гургаран.

– Молчи и не двигайся, ранение сквозное, ты выживешь, – засуетился Арлинг. – К Гургарану отправимся все вместе, только сначала нужно найти Гастро и Маруса, они нам помогут.

Наверное, такой мерзкий смех мог быть только у людей, близких к смерти. Регарди не разбирался в ранениях, но сквозным оно точно не было – стрела сидела плотно, в области сердца. Мальчишка доживал последние минуты.

– Оставь их, – тяжело проговорил он. – Может, они уже у Амирона, ну и черт с ними. Нет, к Гургарану мы с тобой не придем. Я умру в этой яме, а ты… – тут Нуф снова зашелся кашлем. – А ты… Прости нас, Арлинг, мы виноваты перед тобой. Ведь правду говорят, нельзя обижать убогих. Ты слепой, вот боги за тебя и отомстили. Все просто – как ты с этой жизнью, так и она с тобой.

– Молчи, у тебя бред, – произнес Регарди, понимая, что не хотел слушать последние слова умирающего.

– Нет, я должен это сказать. Да простит меня твой дядя, но мне так будет легче. Знай, серкеты своими тайнами не делятся, но есть обряд… Мы узнали о нем полгода назад и думали, что почти победили. Однако тогда у нас не оказалось подходящего партутаэ. Это значит… да, к черту, какая сейчас разница, что это значит… Когда пришло письмо от Канцлера о твоей слепоте, Абир запил, не появлялся из каюты неделю, а потом вышел и сказал, что ты все равно уже не жилец, потому что не бывает так, чтобы тьма становилось светом. Я его слова как сейчас помню. Ну, а нам было все равно, лишь бы иман согласился. Пойми, твой дядя хороший человек, он просто не хотел, чтобы ты мучился. Капитан всегда говорил мне: Нуф, этот парень достоин лучшего. По крайней мере, ты бы умер не в выгребной яме.

Юнга замолчал и стал медленно сползать на дно. Арлинг не стал ему мешать. Нуф ошибся, что-то перепутал, не так понял дядю… Абир не мог его предать. Он обещал чудо. Которого не случилось.

– Нуф! – позвал он, но в ответ лишь хлюпнула жидкая грязь. Возможно, юнга был не первым покойником, который нашел в ней могилу.

– Что мне делать? – собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо. В этой яме не было Арлинга Регарди, в ней сидел кто-то другой. Кто-то чужой, заплутавший в песках, ненужный. А у Арлинга было все хорошо…

– Нужно выбираться отсюда, – сказал Арлинг, у которого было все хорошо, но тот, другой Регарди, лишь рассеянно пожал плечами. Зачем делать лишние движения? Вонь уже не казалась невыносимой, наоборот, он стал различать в ней приятные ароматы персика и ванили. Ногам было тепло, а то, что он нашел на себе пару пиявок – так это ничего, пускать кровь полезно. Перестав двигаться, он услышал мух. Встревоженные возней людей, они взлетели вверх, а теперь возвращались домой, беспорядочно садясь на лицо и пытаясь проникнуть в нос.

Он ненавидел мух, ненавидел этот город, ненавидел пески и жару. Но больше всего он ненавидел себя. За слабость. За неудачи. За то, что потерял Магду.

О, Магда, не смотри, отвернись. Человек, утративший надежду, являет собой отвратительное зрелище.

Арлинг и не знал, что упоение собственным ничтожеством может завлекать настолько сильно. Когда дневная жара стала спадать, а вместо мух появились кровососы, Регарди пошевелился и стал медленно выбираться из ямы. Жизнь не захотела покидать тело, которое уже давно терзали голод и жажда. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем пальцы нащупали край, покрытый коркой грязи. Вытянув себя на поверхность, которая была божественно суха и прохладна, Арлинг еще долго лежал без движения, раздумывая о том, что ему делать дальше.

А для начала нужно было избавиться от мерзкого запаха, который прилип к нему вместе с грязью и, казалось, навсегда въелся в кожу. Сорвав целую пригоршню листьев с ближайшего куста, Регарди принялся лихорадочно оттираться. Одежду было спасти невозможно, поэтому, он, не думая, выбросил кафтан и рубаху, оставив только штаны, пояс и сапоги, за которыми был спрятан кинжал Бардарона – последняя нить, соединяющая его с прошлым. Дальше в дело пошел песок. Он втирал его в кожу с такой силой, что, наверное, расцарапал ее до крови. Все тело горело, но Арлинг почувствовал себя почти чистым. Добраться бы до фонтана…

Мысль пришла внезапно, но стала утешением и единственной целью его пока бессмысленного существования. Что там говорил бедняга Нуф о фонтанах? Кажется, их охраняли жрецы и сильно злились, если кто-то покушался на драгоценную влагу. Впрочем, разрешения божьих слуг можно было и не спрашивать. Он незаметно проберется к тому фонтану, шум которого уже давно не давал ему покоя, и хорошенько вымоется. А заодно и утолит жажду. Даже если его и заметят, хуже уже не будет. План был прекрасен, и Регарди немедленно приступил к его осуществлению.

Все оказалось на удивление просто. Пока он на ощупь прокладывал себе путь к источнику божественного звука, его ни разу не окликнули и не остановили. То ли улица была пуста, то ли полуголый и грязный драган, бредущий в пыли с палкой в руках, был в Балидете обычным делом.

Дойдя до фонтана, Арлинг, не раздумывая, перевалился через бортик, ощутив себя на вершине блаженства. Вода была теплой, но изумительной на вкус. Он пил ее, не переставая, пока не почувствовал, что скоро лопнет. Позволив телу всплыть на поверхность, Регарди наслаждался внезапным равнодушием к тому, что было и будет. Есть только он и фонтан, остальное не имело значения.

«Я хочу стать водой», – подумал он и услышал свои мысли вслух:

– Хочешь раствориться в фонтане? – ехидно спросил чей-то голос. – Если жрецы Семерицы тебя заметят, то не посмотрят, что ты слепой. Нарежут ремней из спины и ими же выпорют. Давай, вылезай! Это ж надо было так набраться. А где твои товарищи? В других фонтанах?

– Кто ты, дух? – спросил Арлинг, действительно ощущая себя пьяным.

– Асса! Уже друзей не узнаем, – человек поцокал языком, и Регарди подумал, что где-то слышал этот голос раньше.

– Азиз? – удивленно спросил он.

– Кто же еще станет разговаривать с сумасшедшим слепым драганом, который верит в чудо прозрения? Воды Мианэ уже давно не те, о которых в древних книжках писали. Ведь чуда не было, так? И не будет. А вы все просто напились вместо того, чтобы поискать хороших лекарей. Эх, северяне, что с вас возьмешь… Давай руку!

Еще до конца не веря в то, что удача улыбнулась и послала ему Азиза, Арлинг поспешно нащупал протянутую руку кучеяра. Нет, Азиз, чудо все-таки произошло, и это – ты, хотелось кричать ему, но от обилия выпитой воды язык распух и с трудом ворочался во рту. Повиснув на торговце, Регарди мог лишь невнятно выражать радость, понимая, что тем самым, лишь усиливает свое сходство с пьяным.

– Так откуда будем вылавливать твоих друзей? – смеясь, спросил Азиз.

Образ выгребной ямы, представший перед невидящими глазами, обдал зловонием смерти. Счастье улетело, словно невидимый эфир, оставив острый привкус горя и разочарования.

– Случилась беда, – выдавил из себя Арлинг. – Отца и слуг схватила стража, а я… я был в другом месте, и… В общем, не смог им помочь.

Оказывается, трудно было только начать. Слова полились из него потоком, и ему пришлось приложить усилия, чтобы заставить себя замолчать. Да, все плохо. Источники не помогли. Они шли в гостиницу, когда на них напали. Слуг убили, а отца увели. Он добрался до фонтана и провалялся в нем все это время. Он, Нил Асдахан, очень рад встрече с Азизом, потому что…

– У нас с отцом деньги есть, только они в Самрии, – сбивчиво объяснял Регарди, куда-то шагая рядом с торговцем. – Если вы поможете вытащить отца, мы в долгу не останемся. Это какая-то ошибка, потому что Рибар дружил с наместником города, да и с Гильдией у него были хорошие отношения. Вы поможете? Поможете нам, Азиз?

– Эээ, – протянул торговец, и сердце Арлинга упало, потому что обычно так начинали речь, когда хотели ответить отказом. Но Азиз его удивил.

– Конечно, помогу, мой мальчик! – заявил он, обдавая его крепким духом моханы и журависа. – Но для начала, хочу пригласить тебя к себе. Узнаешь, что такое кучеярское гостеприимство! Поживешь у нас, пока все утрясется.

Регарди не верил своим ушам. Кажется, Арлинг, у которого было все хорошо, все-таки победил.

– Я перед вами в долгу, Азиз!

– Не спеши благодарить, – отмахнулся торговец. – Чего не сделаешь для хороших людей! Сейчас уже поздно, ночью все равно во дворец не пустят, завтра с утра туда и отправимся. Выясним, за что повязали твоего папашу. Может, он входной налог не заплатил? Хотя нет, мы ж вместе с ним медяки отсчитывали. Да, Гильдию сейчас понять трудно. Кто бы знал, что Аджухамы взлетят так высоко. Слыхал про наместника?

Регарди покачал головой, но его ответа, похоже, не требовалось. Азиз был рад, что его кто-то слушал.

– Сегодня утром еще до нашего прихода рухнула Южная Охотничья Башня. Можно только гадать, старость ее сразила, шибанцы или заговорщики из молодых купцов, но только Балидет остался без головы, потому что в башне тогда находились городской наместник вместе с главным Агабеком из Купеческой Гильдии. Говорят, их по частям из-под развалин вытаскивали, дюжина сосудов получилась. И тот, и другой порядочными мерзавцами были, но я такой смерти и врагу не пожелал бы. Вполне возможно, что твой папаша попал под горячую руку. Город весь день на ушах стоит, хватают всех, на кого тень косо падет.

Эх, зря дядя кричал о своей дружбе с наместником, подумал Арлинг. По крайней мере, что-то прояснилось. Если бы подобное случилось в Согдиане, всех чужеземцев повязали бы в первый час.

– Совет проголосовал за Рафику Аджухама, – продолжал Азиз. – Не единодушно, правда, но Аджухамов поддержали жрецы, а их голос вес имеет. Решили, что пока Согдиана не пришлет следующего наместника, его должность займет новый глава Гильдии, то есть Рафика. Так что теперь Аджухамы живут во дворце, кто бы подумал… А ведь их семья начинала с торговли удобрениями, их еще дерьмокопателями называли. Даю руку на отсечение, они многое бы дали, чтобы избавиться от такого прошлого.

Теперь все было ясно. Или почти ясно. В караване завелся предатель, который узнал Абира и выдал его Аджухамам. Надо полагать, купцы давно хотели поквитаться с бандитом, грабившим их корабли. Если это правда, то у дяди были большие проблемы. И у него, Арлинга, тоже.

– Вот и пришли, – довольно прокряхтел Азиз и забарабанил в ворота. – Эй, Фариха, открывай, это я! Осторожно, здесь ступенька, – кучеяр заботливо придержал Арлинга за руку. – Ты пробовал дарроманское вино? Его керхи гонят из одного пустынного сорняка. По запаху и вкусу напоминает мочу, но через пару минут ты улетаешь в небо. У меня припасен кувшинчик… Надо отпраздновать наше возвращение, как следует. Заодно и с моей женой познакомишься. Она у меня строгая, но готовит, как бог! Фариха, где ты там? Шевели задницей, наш гость уже устал ждать!

За дверьми послышались приглушенные шаги. Арлинг ожидал их приближения с нетерпением. Несмотря на дневную трагедию, тело напоминало о себе бурчанием в желудке и потребностью вытянуться на чем-нибудь мягком. Если у Фарихи найдется постель и хороший кусок мяса, это будет почти счастье. О том, как вызволять Абира и что делать дальше, он подумает завтра. Азиз, этот посланец богов, поможет ему. Все наладится. Все будет хорошо.

Дверь открылась, и Арлинг приготовился рассыпаться в благодарностях. Но не успел он открыть рот, как высокий женский голос оглушительно заверещал:

– Приперся, пьяный осел! Не успел вернуться в город, как сразу надрался, да еще и событульника приволок. Что это за драганская крыса рядом с тобой?

Из ее слов следовали неутешительные выводы. Во-первых, драганов любили не все кучеяры, во-вторых, ночевать под одной крышей с такой мегерой придется несладко.

– Жена, как ты себя ведешь? – возмутился Азиз, но как-то не особенно смело. – Это сын уважаемого торговца, и сегодня он мой гость. Дай нам войти и принеси розовой воды для умывания. А потом мы съедим молодого барашка и хабу.

– Кукиш мой съешь! – от высоких нот Фарихи у Арлинга заболело в ушах. – Раскомандовался! По кабакам шляться ты горазд, а денежку домой принести, так об этом у тебя ни одна мысль не шевелится! Пьяница!

Тут женщина замолчала, но лишь для того, чтобы закричать с новой силой.

– О Великий Омар! Он еще и слепой? Ты совсем ум потерял, Азиз! Калеку в дом звать все равно, что перед бедой двери открывать. А ну отойди от моего мужа, мальчик, иди своей дорогой, нечего здесь в гости напрашиваться.

В грудь Арлинга уперлась маленькая, но сильная ручка, настойчиво толкнувшая его назад. Очевидно, что главным в семье все-таки был не Азиз.

– Милая, чего ты расшумелась так, – произнес кучеяр, и в его голосе послышались заискивающие нотки. – Нил переночует у нас всего одну ночь, а завтра мы пойдем искать его отца. Кажется, его схватила стража, надо бы помочь, вместе не один ар прошли…

Зря Азиз сказал про стражу, потому что при упоминании о ней в женщину вселились бесы.

– Только с ворьем нам еще связываться не хватало! Ты дурак, Аз, и всегда им был! А ты, урод, пошел вон! Нечего к моему мужу приставать. Может, он и не слепой вовсе, а притворяется только, эти проклятые драганы на все способны.

За свою честь полагалось вступиться, но Арлинг уже понял, что прервать поток брани ему не удастся. Поэтому он молча отступил, потянув за рукав Азиза.

– Слушай, ты извини… – промямлил кучеяр, и Регарди все понял.

Арлинг, у которого было все хорошо, появлялся лишь на короткие мгновения, по большей части, уступая место Арлингу, у которого было все плохо.

– Нет, это ты извини, – вздохнул он. – Не стоит ссориться из-за меня с женой, она у тебя суровая.

– Да, ты прав, – подхватил Азиз, отходя с ним подальше от разгневанной кучеярки. – Во дворце сейчас неразбериха творится. Знаешь, как поступим? Давай завтра у этого же фонтана встретимся? А я за ночь подумаю, что можно для твоего отца сделать. Идет?

– Идет, – быстро согласился Арлинг, услышав вздох облегчения. Он его понимал. Нет ничего тяжелее для совести, чем невыполненные обещания.

– Азиз, если ты сейчас же не пойдешь домой, будешь ночевать на улице!

– Иду, медовая моя! А ты… У тебя есть деньги на гостиницу?

– Да, конечно, – соврал Арлинг, – не беспокойся за меня. Завтра увидимся.

– Хорошо. Спокойной ночи, Нил!

– И тебе тоже, Азиз.

Ворота заскрипели, закрываясь за кучеяром, когда Регарди в голову пришла мысль, которая была самой удачной за весь вечер.

– Азиз, постой! У меня есть одна просьба…

– Денег ему не давай! – голос кучеярки был остр и безжалостен. Им можно было резать мясо и пилить деревья.

– Да, Нил? – робко спросил Азиз, с трудом скрыв нотки разочарования. Видимо, кучеяр уже сделал выбор в пользу хорошего расположения супруги.

Они оба знали, что встречи утром у фонтана не будет.

– Далеко ли отсюда дом имана? – спросил Арлинг, уцепившись за вновь зародившуюся надежду.

– Кого?

– Мистика, мудреца местного. Он должен в этом районе жить. Вроде как знахарь, мой отец его еще иманом звал. У него где-то здесь дом.

– Хм, есть у нас такой чудак на улице. Правда, где его дом, не знаю, но в конце квартала находится школа. Говорят, она принадлежит ему. Тебе, наверное, туда.

– Наверное, – согласился Арлинг, понимая, что найти дорогу сам он никогда не сможет. Его передвижения были ограничены фонтаном, шум которого успокаивал и отвлекал от тревожных мыслей. И рядом был только один человек, который мог ему помочь. И хотя он ожидал услышать в ответ вопли Азизовой жены и его быстрый отказ, но, как ни странно, кучеяр согласился.

– Фариха, я буду через десять минут, чтобы ужин горячий был. Пойдем.

Кучеярка еще кричала им вслед, угрожая мужу не пустить его ночевать, но торговец куда-то свернул, и вскоре ее голос затих.

Школа действительно оказалась рядом.

– Давай, парень, дальше сам, – сказал Азиз и, похлопав его по плечу, быстро зашагал прочь. Видимо, боялся, что Регарди попросит его о чем-нибудь еще.

Арлинг не знал, сколько было времени, но, вероятно, далеко за полночь. Теперь, когда он снова остался один, мысль попросить помощи у имана уже не казалась столь трезвой и умной. Внезапно ему стало страшно. Ночная улица была богата незнакомыми звуками и странными запахами. Особенно настораживали шорохи – будто подолы чьи-то длинных одеяний волочились по дороге, собирая за собой горстки песка и пыли. Шагов слышно не было, зато вздохи и стоны мерещились со всех сторон. Сразу вспомнились сказки Нуфа о местных духах – пайриках, которые высасывали кровь у путников и бродяг. Да и пахло сейчас по-особенному. Солнце скрылось, и дневные запахи преобразились, обретя холодные, чужие нотки. Даже сады, которых на улице было много, благоухали иначе – враждебно и предупреждающе.

За массивными воротами царила тишина. Ему показалось, что он стоял на краю пропасти, которая поглотила в себя все звуки мира. Только его дыхание и пустота. Решившись, Арлинг поднял руку и постучал, удивляясь молчанию собак. Утром их лай был слышен еще издалека. Может, они отвязаны, и это не пайрики ползли по дороге, а мягко ступали когтистые лапы псов, готовых разобраться с непрошеным гостем?

Дверь открылась неожиданно, с лязгом, и Арлинг, не удержавшись, сделал шаг в сторону. И непременно упал бы в канаву, если бы чья-то рука не придержала его за рубаху.

– Спасибо, – смущенно пробормотал он, ощупывая ногой край ямы. – Прошу прощения за поздний визит, но у меня есть дело к иману. К сожалению, оно не может ждать до утра. Я племянник Абира Регарди, его друга, мы приходили сегодня днем. Не будете ли вы так любезны…

– Я тебя помню, но любезным быть не хочется, – сказал человек, и Арлинг почувствовал, как у него поползли мурашки по коже. Мистик говорил по-прежнему чисто и без акцента, но от его голоса становилось не по себе. От него пахло чем-то сладким, словно иман недавно съел пирожное и обсыпал себя сахарной пудрой. Но за этим ароматом – легким и домашним, скрывались более тяжелые запахи. Кислым мог пахнуть метал, и Арлинг предположил, что иман вооружен клинком, а еще от него разило моханой, что не удивляло. Похоже, все кучеяры были отъявленными пьяницами, даже мистики.

– Простите! – спохватился Регарди, поспешно склонив голову. – Я был бестактен с вами утром, и хотел принести извинения.

– Не стоило себя утруждать, – сухо произнес иман. – Если это все, что привело тебя в столь поздний час, то…

– Нет, не все! – поспешно перебил его Арлинг. – Понимаете… Вы, наверное, обижены, что мы не пришли к вам на ужин, но… Абира схватила городская стража, и боюсь, ему грозит виселица. Кто-то из каравана узнал его и рассказал о нем Аджухамам. Если бы вы могли убедить купцов, что Абир простой торговец, а не грабивший их пират, мы были бы перед вами в неоплаченном долгу. Вы влиятельный человек, иман, вас должны послушать. Знаю, прошу о многом, но… мы в долгу не останемся! Абир хороший человек.

– Да никто не сомневается в том, что он хороший, – усмехнулся иман. – Но я не знаю, ни одного купеческого клана, который не точил бы на него зуб. В свое время он сильно обидел Аджухамов, а они злопамятны. Впрочем, ты напрасно беспокоишься. Твой дядя был у меня пару часов назад. У него так ловко подвешен язык, что, я думаю, ему было нетрудно убедить всех в своей непричастности к доблестной фамилии Регарди. Он попросил в займы пару верблюдов, ну и денег, конечно. Абиру деньги всегда нужны. Он не говорил тебе, что должен мне пять тысяч султанов? Второй год отдает.

Радость от того, что Абир сумел выбраться, быстро сменилась тревогой. Наверное, дядя уже давно искал его по всему городу. Эх, не стоило далеко уходить от той ямы…

– Кстати, этот хороший человек не забыл и про тебя, – продолжил иман. – Он просил передать, чтобы ты дожидался его возвращения в таверне «У Зимрана». Она недалеко отсюда, на соседней улице. Твой дядя собирался договориться с хозяином, прежде чем уехать из Балидета.

– Уехать из города? – переспросил Арлинг, не совсем понимая имана.

– Что очень разумно с его стороны. Балидет сегодня – это город Аджухамов. Ему удалось их провести уже два раза, но на третий трюк может и не сработать.

– Он не мог уехать! – Регарди и не заметил, как произнес мысли вслух.

– Абир покинул город с шибанскими купцами еще до заката. Сейчас, наверное, к Холустайскому ключу подъезжает.

Должно быть, Арлинг молчал слишком долго, потому что иман нетерпеливо произнес.

– Послушай, парень, я хорошо отношусь к роду Регарди, но стоять здесь всю ночь не собираюсь.

– Да, конечно… извините, – спохватился Арлинг. – А он не сказал, куда отправился?

– Ну, это не трудно догадаться. «Черная Роза» на рейде в Самрии долго не простоит. Опасное место. Твой дядя любит Сикелию, но друзей у него здесь немного. Сердце пирата жаждет приключений. Думаю, его путь лежит в Белый Залив. Хочешь совет? Вряд ли твой дядя вернется скоро. На самом деле, он думал, что ты погиб, а сообщение оставил на всякий случай. В гостинице ты долго не проживешь. Однако Аджухамы заинтересованы в хороших отношениях со столицей. Вряд ли они откажут тебе в помощи, если ты попросишь их отправить тебя к отцу в Согдарию. Не думаю, что тебе стоит идти по дороге Абира, на ней слишком скользко.

Кажется, разговор был закончен. Во всяком случае, вопросов у Арлинга больше не было. Если иман по каким-то причинам солгал, и Абир все еще в городе, ему следовало вернуться к тому месту, где они расстались и надеяться, что дядя рано или поздно заглянет туда снова. Но что-то подсказывало – мистик сказал правду. Абир его бросил? Нет, дядя не мог так поступить с ним. Пират сбежал от Аджухамов и теперь искал своего слепого племянника, чтобы вместе уехать из города. Это было правдой, в которую он хотел верить, и Регарди цеплялся за нее, несмотря на то, что держаться было не за что.

– Если это все, то позволь мне закрыть дверь и попрощаться.

Арлинг не сразу вспомнил, что все еще стоял у ворот школы.

– Да, все, – пробормотал он, растерянно отступив.

– Тогда хранит тебя Нехебкай.

Дверь с лязгом захлопнулась, поставив точку в его гениальном плане по спасению дяди. В наступившей тишине урчание из пустого живота раздалось слишком громко. Пожалуй, он не отказался бы сейчас даже от самого несъедобного кучеярского блюда. Интересно, и почему ему не пришла в голову мысль попросить у имана немного еды? Собственная гордость была опасным врагом. И, хуже всего, бескомпромиссным.

Заставив себя смириться с тем, что голодать придется еще некоторое время, а у него есть заботы и поважнее, Арлинг подобрал палку и побрел по дороге к фонтану, надеясь, что не перепутал его шум и шел в правильную сторону. Пришлось признать, что найти то место, где на них напали, ему не удастся, а вот у фонтана его будет видно издалека. Пока новых гениальных мыслей не появилось, Регарди решил придерживаться удобной правды.

Совет имана был хорош всем кроме одного. Прошлое утонуло в водах Согдианского моря, а мост к нему разрушили ветры-теббады. Кучеяр вызывал странные чувства. Почему этого человека называли мистиком? Какими знаниями он обладал и чему учил в своей школе? Правда ли, что он был серкетом, и кто они такие на самом деле?

Вопросов было много, но все они не имели отношения к Арлингу и тому, что происходило с ним сейчас. Ничего. Он справится. Сегодня просто трудная ночь. И она когда-нибудь кончится.

Дорога до фонтана показалась бесконечно долгой. Несмотря на браваду, ночные звуки не раз заставляли его испуганно замирать и бороться с желанием заползти куда-нибудь в канаву. Вытащив нож Бардарона, он спрятал его за пояс, и хотя это была слабая защита в руках слепого, близость стали грела сердце и придавала силы.

Понимая, что сидеть ночью посреди улицы в незнакомой стране слишком храбро даже для Арлинга Зрячего, Регарди забрался в попавшуюся на пути телегу. Зарывшись лицом в жесткую мешковину, пахнущую то ли навозом, то ли овощами, он наслаждался теплом и ни о чем не думал. Завтра он будет ждать Абира. Если же дядя не придет… Что ж, у него еще оставалась таверна с гостеприимным названием.

Завтра наступило быстро и неожиданно. Он едва успел окунуться в сон, как грубой пинок вырвал его из объятий Магды и бросил на потрескавшуюся землю Балидета.

– Ах ты, паршивец! – кричал скрипучий мужской голос. – Нашел, где ночевать! Если я не досчитаюсь мешка, рукой ты не отделаешься. Я тебе башку снесу! А ну стой! Я тебя запомнил!

Не став дожидаться пока хозяин телеги перейдет от угроз к действиям, Арлинг вскочил и бросился туда, откуда слышались голоса, намереваясь затеряться в толпе. Однако далеко убежать не удалось. Чья-то рука схватила его за шиворот, грубо встряхнув.

– И куда мы спешим? – пробасил голос – Чего стянул, признавайся!

Регарди дернулся и уперся руками в кучеяра, который оказался крупнее и выше его.

– Я не вор, – поспешно заявил он. – Позвольте узнать, кто вы? Доблестный купец? Искусный ремесленник? Добрый горожанин? Как видите, я слеп, и не могу приветствовать вас со всеми почестями, которые вам полагаются.

У него уже получалось говорить так же, как у Абира. Наверное, дело было в сикелийской жаре. От нее можно было сойти с ума.

– Страж порядка, – усмехнулся человек, и это был совсем не тот ответ, который хотел услышать Регарди. – И ты его нарушаешь. Так, так… Еще и драган. На тебе столько грязи, что и цвета кожи не видать. Слепой что ли?

Арлинг закивал, приложив руки сначала к повязке на глазах, потом к сердцу.

– Зачем мне врать, добрый господин? С рождения света не вижу. Отпустите, я ничего дурного не сделал.

Но человек лишь удобнее перехватил ворот его и так потрепанной рубахи.

– А может, ты каргал?

Голову Регарди бесцеремонно нагнули, оголяя затылок и шею.

– Однако клейма я у тебя не вижу, – задумчиво произнес стражник. – Мог, конечно, свести, но шрам все равно бы остался. – Ты откуда будешь? Драганов у нас здесь немного. А может отвезти тебя в башню? Пусть начальство разберется.

– Постойте, – жалобно произнес Арлинг, на ходу придумывая себе легенду. – Я… У меня нелепая ситуация, но такое в жизни бывает. Сам удивляюсь, почему это произошло именно со мной. Я сын учителя драганского языка. Мы с отцом путешествуем. Вчера должны были покинуть город вместе с шибанскими купцами, но я отстал и заблудился. Такое со мной впервые. Мы остановились в таверне «У Зимрана», я как раз искал туда дорогу, чтобы дождаться там отца. Думаю, мне послали вас боги… Я буду перед в вами в неоплатном долгу, если вы поможете добраться до гостиницы. Прошу вас, добрый господин. Я не бродяга и не каргал, а жертва обстоятельств.

«Ты лгун и гордец, но тебе, похоже, поверили», – подумал он, стараясь не пуститься в бег, когда кучеяр отпустил его.

– А не врешь? Воняет от тебя так, словно ты неделю на улице шлялся.

– Зачем мне врать, добрый господин. Такой внимательный и чуткий страж порядка, как вы, наверняка бы приметили слепого на улицах, если бы я появился здесь раньше. Прошу вас, помогите найти дорогу. Сам я, наверное, не смогу…

– Как же тебя угораздило, – голос стражника неожиданно потеплел. – Так и быть, давай руку.

Человеческая жалость была страшным оружием. Если бы раньше Арлинг догадался о его существовании, то постарался бы научиться ему раньше искусства фехтования, которое преподавали им в школе. Слепому клинок был не нужен.

Стражник взял его за руку и направился в самую гущу голосов – туда, где дурманяще благоухали свежая выпечка и мясная похлебка. Наверное, где-то поблизости находилась закусочная, но Арлингу казалось, что они проходили мимо самой изысканной пыточной на свете. Желудок сжался в комок, требуя пищи. Как же, черт возьми, хорошо пахло!

Регарди заторопился, намереваясь быстрее пройти страшное место, но ноги предательски запнулись, и он повис на сердобольном страже, едва не растянувшись на земле во весь рост.

– Ты не болен случайно? – опасливо спросил кучеяр, поднимая его за куртку и ставя на ноги.

– Нет, что вы! – покачал головой Арлинг, но восстановить равновесие удалось не сразу. – Просто я… – гордость собралась в горошину и рассыпалась сухим прахом терзавшего его голода. – Еще ничего не ел.

– Что ж ты молчал, дурень, – обругал его стражник и чем-то деловито зашуршал. В следующий миг ноздри Регарди защекотал приятный запах теста с мясом, а на ладонь опустилось что-то теплое и мягкое

– Вот, перекуси, – буркнул кучеяр. – Моя стряпала. Такого в своей Согдарии не попробуешь.

Не став раздумывать, Арлинг впился зубами в истекающую жиром лепешку, едва не упав в обморок от свалившегося на него счастья. Да, такой вкуснятины он еще не пробовал. Ни в Согдарии, и нигде в мире. Кусочки тушеного мяса таяли на языке, а хлебная корочка божественно хрустела, отдавая запахом костра и маслом. Удовольствие длилось не дольше секунды. Лепешка кончилась так внезапно, что он еще некоторое время облизывал пальцы, не веря, что на них не осталось ни крошки. «Наверное, я съел обед стражника», – запоздало подумал он, понимая, что хочет бессовестным образом попросить еще.

– Ну ты и ешь, – рассмеялся кучеяр. – Словно месяц по пескам бродил. На-ка хлебни.

К губам Арлинга заботливо приставили фляжку, и он поспешно сделал большой глоток. Во фляжке оказалось вино, которое обожгло горло, но ободрило и придало сил. Жажда осталась, но она была терпимой.

– Вы слишком добры ко мне, – смущенно пробормотал Регарди, понимая, что на этот раз человеческая жалость спасла ему жизнь.

– Да перестань, – отмахнулся стражник. – А вон и гостиница твоя. Тебе ж к Зимрану надо, верно?

Арлинг кивнул и вымученно улыбнулся. Давай, парень, приободрись, ты же пришел почти домой. Твой дядя уже здесь побывал, и все решил. Осталось только найти этого Зимрана и как можно убедительнее представиться.

– Я перед вами в неоплаченном долгу, господин, – сказал Арлинг, пожимая стражнику руку. – Надеюсь, боги дадут мне шанс отблагодарить вас. Дальше я как-нибудь сам.

– Уверен?

– Да, добрый господин. Хозяин меня знает. А то если увидит с вами, то подумает, что я что-нибудь натворил, и не пустит. Он очень мнительный, но его понять можно. Сегодня бродячих людей много.

– Как знаешь, – в голосе кучеяра прозвучала легкая обида.

Арлинг низко поклонился – из уважения и благодарности, но еще и потому, что его щеки полыхали, словно закат. Ему было стыдно. Теперь вся его жизнь зависела от милости других людей, и он не мог к этому привыкнуть.

Регарди зашел в таверну только после того, как шаги стражника затихли. Впрочем, его посещение гостеприимного дома Зимрана было быстрым и закончилось на пороге – дальше его не пустили. У хозяина полностью отсутствовало чувство юмора. Когда Арлинг представился и заявил, что благородный купец Рибар Асдахан сегодня должен был договориться о комнате для своего сына, Зимран, от которого на весь дом воняло чесноком и сгоревшим маслом, даже не рассмеялся.

Позже Регарди долго думал, не допустил ли он ошибки в обращении к хозяину или в использовании какого-нибудь кучеярского слова, что вызвало недовольство Зимрана, но вынужден был признать, что правда была проста – Абир в гостиницу не приходил. Наверное, дядя не успел, предположил Арлинг, у которого было все хорошо, но тот, другой Регарди, мог лишь ехидно улыбаться над собственным незавидным положением. На месте хозяина он поступил бы так же. Не побили – и на том спасибо.

Когда твой план А и план Б летят к чертям, остается одно – делать первое, что приходит в голову. Это были слова Абира. Никому не доверять, и быть сильным – тоже его.

Нельзя злиться на дядю, внушал себе Регарди, бредя вдоль стенки какого-то дома. Она была шершавой и царапала пальцы, но боль напоминала, что он еще жив, а жизнь нужно был поддерживать. Абир очень спешил в Самрию, и если бы они поехали вместе, то, наверняка, застряли бы оба в песках, утешал он себя. Зачем дяде слепая обуза? У него команда, которая готова идти за ним на край света, будь то Гургаранские горы или Плохие Воды. Что до Арлинга, то он появлялся в жизни пирата случайно. Пожалуй, неделя, которую они провели в пустыне, была самым долгим периодом их общения. Он ничего не знал о дяде, кроме того, что тот сам о себе рассказывал. Они были едва знакомы. Тогда почему ногти так сильно впивались в ладони?

Ответ был очевиден, также как и то, что сегодня ему придется ночевать на улице. Абир был один из немногих людей, который видел в нем не сына Канцлера, а обыкновенного мальчишку – заносчивого, сорящего деньгами, вспыльчивого, но мечтающего о том же, что и другие согдианцы его возраста. Дядя не заметил одного. Гибель Магды состарила его племянника раньше времени. Только сейчас Регарди понял, что уже давно ощущал себя глубоким стариком. Жизнь прошла, но нужно было доживать последние дни, чтобы смерть приняла его к себе. Потому что смерть нужно было еще заслужить.

День прошел смутно. Арлинг медленно бродил по улице в поисках тени и спасения от жары – спешить больше было некуда. К домам Регарди подходить опасался. Когда однажды его пальцы нащупали прохладную стену, и он уже собирался отдохнуть в скудной тени, сверху с грохотом распахнулось окно, и ему едва удалось отпрыгнуть от ведра с нечистотами. Уворачиваясь от помоев, он врезался в какого-то жирного кучеяра, который влепил ему такую затрещину, что Арлинг еще долго сидел на земле, пытаясь сообразить, что случилось.

Далеко от фонтана Регарди старался не отходить, постоянно прислушиваясь к его плеску и заливистому журчанию. Когда солнце припекало особенно сильно, он тешил себя надеждой, что с наступлением ночи сможет незаметно подобраться к благостному источнику и, наконец-то, утолить жажду, которая стала его вечным спутником.

Но ему повезло уже вечером. Он забрел в какой-то двор, где слышалось блеяние коз и уже знакомое рычание верблюдов. Побродив вокруг и не услышав сердитого оклика, Арлинг осторожно приблизился к животным. Интуиция не подвела. Двор оказался загоном для скота, оборудованным поилкой, в которой еще оставалось вода. Бесцеремонно растолкав коз и стараясь не думать о том, что делает, Регарди припал к пахнущей навозом жидкости и принялся жадно пить. Вода из корыта показалась нектаром, и он решил не отходить далеко от загона, надеясь, что вечером удастся перехватить у коз что-нибудь из еды. Но его планы были безжалостно расстроены пастухом, который, не задумываясь, вышвырнул его на улицу, объяснив, что от порки Арлинга спасла только его слепота – бить убогих большой грех.

Впрочем, в тот вечер удача улыбнулась Регарди еще раз. Почувствовав сильный запах спелых, почти перезрелых фруктов, он пошел в его сторону, пока не поскользнулся на куче гниющих плодов. Некоторые показались ему вполне пригодными для еды. Мякоть была мучнистой и сладкой – он набил ей рот, решив, что если она ядовита, то это будет знак богов о том, что дорога к Магде открыта. Неподалеку росло дерево с шершавым стволом, под которым Арлинг и устроился на ночь. Жадно глотая расползающиеся в пальцах плоды, он чувствовал себя почти счастливым. Если бы еще найти где-нибудь одеяло, чтобы укрыться от наступающей прохлады, можно было спокойно жить под открытым небом.

Мысль о том, что ему придется провести на улицах незнакомого города остаток жизни, неожиданно взволновала. Он даже подскочил, но ветер тут же пробрался под рубашку, холодя тело, и Арлинг поспешил скорчиться, чтобы сохранить остатки тепла. Бездействовать было нельзя – новая идея согрела не хуже тулупа, но развиваться дальше не желала. А что если купить себе место в караване, идущем в Самрию? Украсть или заработать деньги у него вряд ли получится, но еще оставалась милостыня. Опыт пребывания в Балидете показал, что он выглядит достаточно жалко. Главное, оказаться в Самрии, а там он уже сумеет добраться до «Черной Розы». Абир не сможет отказать ему. Если же ни дяди, ни корабля в порту не будет… Что ж, какая разница, где просить милостыню – в Балидете или Самрии?

План был хрупок, как морская раковина, иссушенная солнцем и ветром, но он придавал сил. Арлинг не знал, сколько стоило место в караване и как быстро удастся насобирать денег, но решил трудиться с завтрашнего дня. Правда, оставался один нерешенный вопрос – научиться просить милостыню.

Утро он встретил с разбитым лицом и без сапог. Оказалось, что у места под шершавым деревом был хозяин, а куча с гнилыми фруктами – его ужином.

– Ах ты, пес шелудивый! На чужое добро позарился! А ну, пшел вон, на этой улице только один слепой, и это я!

Нищий был крепок и бил метко – как зрячий. Ошибку Арлинг допустил тогда, когда извлек из-за пояса кинжал Бардарона. Клинок мнимый слепой у него отобрал, а за попытку сопротивления повалил на землю и принялся бить ногами.

Как ему удалось удрать, Регарди не помнил. Кажется, появились другие нищие, которых привлек блеск кинжала и хорошие сапоги. Урок был получен – у бродяг бить себе подобного грехом не считалось.

Придя в себя в какой-то канаве, Арлинг запаниковал, что не слышал шум фонтана, но успокоившись, сумел различить журчание воды. Нужно найти местечко поближе, решил он, ощупывая свое избитое тело, в котором, к счастью, ничего не было сломано. Только сейчас Регарди понял, откуда раздавалась вонь, которая преследовала его везде. Зловоние исходило от него самого. Размышляя о том, сколько у него было шансов подцепить пустынную лихорадку или холеру, Арлинг врезался в кусты с мягкой листвой, которые внезапно очутились на пути. Постояв некоторое время в ожидании «хозяина» места, он с наслаждением растянулся в прохладной тени. Побитое тело ныло, но больнее было от потери клинка Бардарона. Он и не догадывался, что подарок был ему дорог.

Солнце припекало, воздух нагрелся даже в убежище под кустами, а пить хотелось так сильно, что Арлинг всерьез задумался о том, как отыскать дорогу к фонтану.

– Чай! Кому чай!

Проклятые торговцы. Их крики слышались с самого утра, раздражая не меньше, чем горячий воздух, в котором не было и намека на прохладу. С трудом собрав расплывающиеся мысли, Арлинг решил действовать, так как ждать дальше не было смысла. Место, где он сидел, было трудно назвать людным, но начинать можно было и отсюда. Порой шаги прохожих раздавались совсем рядом.

Сев на колени и расстелив перед собой головной платок для сбора денег, Арлинг вытянул руку, открыл рот и задумался. Полагалось что-то говорить, но язык словно окостенел, не желая произносить слов, которые он слышал раньше от других нищих.

Это легко, убеждал себя Регарди, надо просто повторять: «Люди добрые, помогите, кто, чем сможете, я слепой, света с детства не вижу, киньте монетку».

Когда ему в ладонь опустился прохладный кружок меди, Арлинг подумал, что от жары у него начались галлюцинации, потому что произнести мысли вслух он еще не успел.

– Речь готовишь? – послышался знакомый голос. – Если решил просить денег, то одной протянутой руки мало, нужно постараться. Песенку там придумать, или интонацию нужную подобрать.

И без тебя знаю, зло подумал Арлинг, гадая, какого черта здесь появился иман, но вслух сказал.

– Благодарю вас, добрый господин. Даст вам бог счастья!

– Уже лучше, – рассмеялся мистик. – Почти искренне. Спрячь монету подальше – это султан. Для нищего целое состояние. На твоем месте, я бы купил мыльного песка и хорошенько помылся. Если от тебя будет вонять так же сильно, как сейчас, ни одна купчиха и близко не подойдет. А они – твоя клиентура, замужних женщин разжалобить легче.

– Ваша щедрость не знает границ, – выдавил из себя Регарди. – А совет очень кстати. Непременно приму ванну сегодня вечером.

Шутка не удалась, потому что все тело вдруг дико зачесалось, и он с трудом заставил себя сдержаться. И хотя падать ниже было некуда, становиться объектом насмешек он не собирался. Разговор с кучеяром лучшего всего было закончить. Прямо сейчас.

– Ты нашел гостиницу? – спросил иман, и его голос послышался на одном уровне с лицом Регарди. Кучеяр присел на корточки и внимательно его разглядывал.

– О, да, знаменитое кучеярское гостеприимство превзошло все мои ожидания, – не удержавшись от сарказма, произнес Арлинг. – Но, увы, пришлось от него отказаться. Решил остановиться на улице.

Ему было непонятно внимание имана, а все, чему он не мог найти объяснения, его раздражало. Что двигало этим кучеяром? Любопытство? Жалость? О, да – жалость. Вчера она спасла ему жизнь, но сегодня собиралась убить – медленно и мучительно.

– А я думал вы уехали из города, – сказал он, мечтая избавиться от навязчивого собеседника.

– Уже вернулся, – судя по голосу, мистик улыбался. Интересно, что его рассмешило? Может, бросить ему в лицо султан, да послать к дьяволу? В груди Арлинга медленно закипал приправленный сарказмом и желчью ответ, но иман его опередил:

– Сейчас не самое лучшее время для путешествий, – сказал он. – В Балидете новая власть, а бурю, как известно, лучше пережидать дома.

– Спасибо за заботу, но я полагаю, у вас много дел, – злость кипела в каждом слове, но Регарди заставил себя успокоиться. Никаких эмоций. Они в прошлом.

– Ты ведь лорд, Арлинг, – оказывается, иман запомнил его имя. – Почему не пойдешь к наместнику? Лорды имеют право на кров и убежище в любой провинции Согдарии. Уверен, что Аджухамы почтут за честь принять человека, в котором течет кровь императоров.

– И кто мне поверит? – усмехнулся Регарди.

– Помнится, ты мне что-то говорил про вкус победы, – заметил иман. – К тому же, в Балидете не так много молодых слепых драганов, у которых на лбу так и написано – «я чистокровный согдианский лорд, потому что в отличие от вас, желтолицых, у меня светлые волосы и голубые глаза». Они ведь у тебя голубые, верно?

– Я не лорд, – ответил Арлинг, удивляясь молчанию гордости. Правду говорят: человек ко всему привыкает. Наконец-то у него нашлись нужные слова. – Я не успел получить титул, так что в моем положении все правильно. И моему отцу не обязательно знать, что я здесь. Так же как и другим о том, что я сын Канцлера. Мой отец приложил много сил, чтобы скрыть это порочащее его репутацию обстоятельство. Надеюсь на ваше понимание, иман. Я сюда приехал добровольно и уезжать не собираюсь. – Тему разговора нужно было срочно менять, и Арлинг поспешно произнес. – Какая отвратительная жара. У вас здесь всегда так? Чувствую, будет трудно привыкнуть. У меня даже нос обгорел.

Нос был разбит этой ночью и почти не ощущался, но кучеяру нельзя было давать ни одного повода для жалости.

– И что ты собираешься делать? – словно издеваясь, спросил иман.

Никакой грубости. В ней – слабость.

– Где-то там, под пальмой, сидит нищий и у него мои сапоги, – не задумываясь, ответил Арлинг. – Я собираюсь отобрать их вместе с его теплой курткой, потому что ночи у вас чертовски холодные. Не дай бог, простужусь.

– Хочешь собрать денег, купить место в караване до Самрии и отыскать дядю?

Этот человек видел его насквозь. Мистик становился опасным.

– Глупый план, – продолжил иман, пользуясь его напряженным молчанием. – По пути сюда тебя опекал Абир, который каким-то образом убедил капитана взять в пустыню слепого. Купцы – народ суеверный, но твой дядя мог своими речами поднять мертвого и заставить сплясать для него газаят. Допустим, ты до Самрии доберешься. Караван Аджухама спешил, потому что у капитана родился наследник. Обычно купцы идут осторожно, предпочитая длинные, но безопасные дороги. Пройдет не меньше месяца, прежде чем ты доберешься до порта. А твой дядя уже прошел полпути. Поверь мне, в Самрии он не задержится и суток. Никто тебя там не ждет. Как и здесь. Тебе лучше покинуть Сикелию и вернуться домой. Меня называют мистиком и иманом, значит, люди доверяют моим советам. И тебе стоит к ним прислушаться.

Регарди молчал, боясь открыть рот. Вся сила, которой он жил последние недели, вдруг испарилась, словно капля воды, случайно выпавшая из фонтана на раскаленную мостовую.

– Сейчас ты еще полон сил, но через неделю вряд ли будешь стоять на ногах, – не унимался иман. – В городе полно нищих и калек, которые просят милостыню, куда искуснее сына Канцлера. Сколько дней ты собираешься выжить в городе?

Арлинг молчал.

– А ты слышал о жрецах Семерицы? Они не только охраняют фонтаны, но и часто устраивают облавы на бродяжек и нищих. Куда их увозят, и что с ними делают, никто не знает, но власти одобряют такие меры, потому что после них в городе еще долго не видно бездомных. Ненужным людям трудно себя защитить. А слепым и подавно.

Арлинг молчал.

– Хочешь умереть, потому что ослеп? Или потому что не знаешь, как жить дальше?

– Уходите, – наконец, прошептал Регарди, чувствуя, что злость, скопившаяся в груди, вот-вот вырвется наружу. Отвечать за себя будет трудно. Он ненавидел все – жару, горячие пески, Балидет, Абира, убитого Нуфа, недоступные фонтаны, ни в чем не виноватого Азиза, торговца чаем, нищего под пальмой, но особенно – имана.

Наверное, мистик что-то почувствовал, потому что очередного монолога про опасную жизнь нищих в городе не последовало. Однако его уходящих шагов Арлинг тоже не услышал. Решив, что нужно проявить инициативу, он медленно развернулся и сел к иману спиной.

Оскорбление подействовало. Во всяком случае, никто с ним больше не заговаривал. Где-то наверху свистел ветер, теребя верхушки пальм и гоняя песок по крышам домов, по-прежнему беззаботно журчали фонтаны, по улицам, словно патока, растекался равномерный людской гул, обходя стороной сидящего под кустом слепого драгана.

Отбирать сапоги у бродяги Арлинг, конечно, не собирался. Так же, как и обращаться к Аджухамам за помощью. «Надо же, прошло три дня», – внезапно подумалось ему. Он был слеп и беспомощен, но каким-то образом жил. И хотя от него разило немытым телом, горло пересохло от жажды, а в животе оглушительно бурчало от голода, Регарди почувствовал, что собой почти гордится.

Может, Абир все-таки вернется за ним? Может… Всплеск оптимизма исчез так же внезапно, как и появился. Никто не придет, потому что он теперь – ненужный человек. Сам по себе. И его главная задача – выжить. Столько, сколько получиться.

Магда, я буду сильным, ради тебя буду.

Утро следующего дня было холодным и безрадостным. Мнимый слепой, живущий под пальмой, еще ночью отобрал у него султан, подаренный иманом, заставив задуматься о том, как хранить выпрошенные деньги, которых пока не появилось.

С трудом разогнув ноги, Арлинг поднялся и, нащупав на нижних листьях куста росу, тщательно слизал ее, понимая, что добытой влаги не хватит и на час. Нужно было найти воду, но после ночного грабежа все тело горело сплошным синяком, а ребра болезненно давали о себе знать при каждой попытке глубоко вздохнуть. После того как он отказался отдавать султан добровольно, нищий продемонстрировал качество украденных у Арлинга же сапог. Носки были прочные, почти не изношенные, и били крепко.

Прижав руки к животу, чтобы бурчание было слышно не так громко, Регарди бесцельно побрел по улице. А ведь иман был прав – уже сейчас каждый шаг давался с трудом. Если он ничего не предпримет, через неделю получится только ползать.

С раннего утра в Балидете стоял привычный зной. Мимо шли люди. Арлинг слышал их беспокойную речь, а иногда натыкался на разгоряченные быстрым шагом тела. Подобные столкновения обычно заканчивались его падением и руганью, на которую кучеяры были мастера. Даже Абир не умел так метко выражать свое недовольство. В очередной раз упав на нагретые камни, Арлинг решил там и остаться. Слишком много сил тратилось на поднимание.

Балидет равнодушно шумел, занятый своей, непонятной ему жизнью. Казалось, один ветер интересовался ненужными людьми, потому что он успел спуститься с крыш домов и теперь обвивал его горячими волнами. «Был бы ты чуток прохладнее, друг», – подумал Арлинг, прислушиваясь к шуму в голове. Звук был новый и непонятный. То ли барабаны где-то гремели, то ли сердце стучало так громко.

– Будьте так любезны, поднесите чашу воды его несостоявшемуся величеству, – хрипло произнес Регарди, обращаясь больше к себе, чем к ветру.

Рядом послышался детский смех. Какой-то ребенок швырнул в него горсть песка, но Арлинг отвернулся в сторону и продолжил:

– Канцлер великой империи будет благодарен, если вы спасете жизнь его сыну, ведь старик так надеялся, что в будущем он станет достойной заменой его мудрейшеству Седрику Третьему. А в награду он разрешит вам разъезжать по просторам Большой Согдарии от Арвакского моря до Ерифреи без всяких сборов и податей, честное слово…

Ветер свистнул и умчался к пальмам. Видимо, ему наскучили кривляния выжившего из ума драгана.

Теперь в Арлинга полетел уже камень, а затем послышался задорный смех. Мальчишка привел друзей, которые столпились неподалеку, привлеченные странным человеком, сидевшим на мостовой. Регарди отвесил им шутливый поклон:

– Вы ведете себя недостойно, молодые господа, – назидательно произнес он. – В Согдарии все конфликты решаются благородным клинком, а не презренным камнем. Выберете себе оружие и назначьте время и место. А когда придет час, я накостыляю вам по задницам так, что вы еще долго будете кушать стоя. Понятно?

То ли местные дети были слишком доверчивы и пугливы, то ли его слова прозвучали слишком убедительно, но ребятня внезапно с криком разбежалась, а его обволокла ставшая привычной в последнее время пустота. Впрочем, на этот раз она была недолгой.

– Чего на дороге расселся? – окрикнул чей-то голос. От пинка Арлинг увернуться не успел. Ребра болезненно заскрипели, заставив его согнуться пополам. Он уже давно понял, что не все кучеяры уважительно относились к калекам. Прохожий не ограничился пинком, и, схватив его за шиворот, проволок по камням, бросив в груду каких-то предметов, которые на ощупь оказались корзинами с мусором.

– Нечего у людей деньги вымогать, – процедил кучеяр. – Загородил всю дорогу! Еще раз увижу, уши отрежу, понял?

Регарди не нашел ничего умного, как согласно кивнуть, и уткнулся головой в плетеную крышку корзины, от которой пахло гнильем и навозом. Кучеяр уже ушел, а он все сидел, не решаясь выпрямиться. Ему казалось, что в бок вставили огненную спицу, и если он распрямиться, она непременно проткнет ему сердце. Где-то в груди образовался комок, который постоянно рос, грозя задушить его слезами бессилия. Он не позволит им появиться. Повязка на глазах будет мокрой только от пота, который стекал со лба и впитывался в закаменевшую от грязи ткань.

– Соберись, Арлинг! – прошипел он себе. – Все скоро кончится…

Ему хотелось, чтобы это был сон. Чтобы Магда была жива, чтобы Даррен никогда не дрался с ним на дуэли, чтобы они по-прежнему были самыми лучшими друзьями. Чтобы он снова был зрячим. Интересно, какое оно – небо Сикелии? Ослепительно синее, как в Мастаршильде, или подернутое желтым туманом, как в Согдиане?

Крышка корзины была приятно прохладной и хорошо освежала разгоряченный лоб. Голова чесалась. Наверное, у него завелись вши.

Магда, прошу, дай мне силы умереть достойно.

– Пойдешь со мной, Арлинг Регарди? – послышалось у него в голове.

Никому не доверяй, сказал ему как-то Абир. Но пират сделал свой выбор, а он, Регарди, сделает свой. Дядя останется там же, где и все его воспоминания – в Согдианском море.

– Да, – прошептал он, принимая руку имана. Она была теплой и крепкой. Надежной.

Глава 3. Четвертый путь

Пара ведер горячей воды, миска похлебки и мягкая циновка – ему понадобилось на удивление мало, чтобы забыть о том, что он слепой калека, заброшенный прихотью судьбы в дальнюю провинцию Согдарийской Империи. Сикелия оказалась негостеприимной хозяйкой и, наверняка, выставила бы его за дверь, если бы не рука имана, протянутая из жалости. Другой причины, зачем кучеяру подбирать с улицы нищего чужестранца и приводить к себе домой, Арлинг не знал. Впрочем, у него еще будет время над этим поразмыслить.

Сначала он ел, и все его мысли занимали пряный бульон, истекающее соком мясо и незнакомый, но приятный на вкус напиток, которым угостил его иман. Потом Регарди спал и впервые за долгое время не видел никаких снов. А теперь он отмокал в большой деревянной кадке, с наслаждением вдыхая горячий пар, пахнущий мылом и благовониями. В таком месте, как Сикелия, ванная была роскошью, и одного сострадания, чтобы ее объяснить, было мало.

На нем оказалось на удивление много грязи. Слуга вручил ему бутыль с настоем от вшей и парши, которую Регарди, не задумываясь, вылил себе на голову целиком. Одна мысль о насекомых, кишащих у него в волосах, внушала омерзение. Впервые за долгие месяцы с тех пор, как ослеп, он задумался о собственной внешности. Щетина, которая с трудом пробивалась дома и тут же исчезала сначала благодаря стараниям Бардарона, а потом – монашек из приюта Амирона, сейчас обильно покрывала его щеки и подбородок. Арлинг потер лицо, чувствуя, как волоски царапают ладони, и усмехнулся. В свое время он позавидовал усам Даррена, а теперь и сам мог отрастить хоть бороду. Впрочем, он предпочел бы побриться. Волосы неприятно кололи губы и лезли в нос.

Вздохнув, Регарди погрузился в воду, задумавшись о том, где оказался. Если иман не солгал и привел его в свою школу, то в ней было слишком тихо. Хотя, что он знал о сикелийских школах? Возможно, местные ученики являлись образцом послушания, хорошо учились, не дрались и не дерзили учителю. В таком случае они сильно отличались от скучающих детей лордов, которые обычно скверно учились, зато умели веселиться. Но все это лишь подчеркивало, что времена Согдарии остались далеко позади. И жил в них совсем другой человек.

Когда чьи-то пальцы прикоснулись к его волосам, он едва не захлебнулся, окунувшись в мыльную воду с головой.

– Тише, – раздался над ухом голос мистика. – Ты чего такой нервный?

Бесшумное появление имана, шагов которого Арлинг даже не слышал, напугало его сильнее, чем он думал, и ответ нашелся не сразу.

– Я вас не слышал, – пробурчал Регарди, недовольный, что его застали врасплох.

– Ты многое не слышал, – усмехнулся иман. – Не дергайся, я тебя побрею.

Похоже, согласие Арлинга не требовалось, потому что в следующий миг к его горлу прикоснулся холодный металл лезвия. Иман брил с мастерством заправского цирюльника, а Регарди оставалась напряженно сглатывать слюну, размышляя о том, зачем мистику понадобилось это представление – ведь достаточно было позвать слугу.

– Итак, ты гадаешь, зачем я привел тебя в свой дом, – начал иман, словно прочитав его мысли. – Будь уверен – не из жалости.

– Политика? – выдавил из себя Арлинг, но тут же замолчал, так как лезвие заскребло у самого носа.

– О, это было бы весьма любопытно. Верхушка местной власти гибнет под обломками случайно обвалившейся башни, наместником – пусть и временным, – впервые становится купец из Гильдии, а на улицах города вдруг появляется ослепший сын Канцлера, который не хочет возвращаться на родину. Боюсь, это привлекло бы слишком большое внимание Элджерона, а иметь дело с Бархатным Человеком мне совсем не хочется. Знаешь, чем занимается моя школа?

Арлинг помотал головой, готовый услышать ответ: «Продаем людей в рабство» или «Готовим уродов, отрезая им носы лезвием», но иман его удивил.

– Скажу кратко. Сохранение в тайне твоего происхождения совпадает с моими интересами. Я основал школу десять лет назад. Смешной срок для учебного заведения по сравнению с той же Самрийской Академией Торговли, которая в этом году отметит свое столетие, но мы успели завоевать репутацию в определенных кругах, и мне не хотелось бы терять клиентуру из-за вмешательства драганов.

Регарди открыл рот, чтобы попросить мистика выражаться яснее, но иман густо покрыл его лицо пеной. «Хороший способ вести разговор», – сердито подумал он, отплевываясь от горькой массы.

– Так зачем я здесь? – сумел выдавить из себя Арлинг, прежде чем на его лицо накинули мокрую тряпку, которая должна была означать конец процедуры.

– Кажется, ты хотел прозреть, – деловито произнес иман, переходя к его волосам. Ножницы защелками в опасной близости от ушей. Решив, что он уже достаточно цивилизованно выглядит, и стрижку можно оставить на потом, Регарди попытался встать, но твердая рука мистика усадила его обратно в воду.

– Начинаю понимать, что смертным это не под силу, – ответил Арлинг, которому купание вдруг перестало доставлять удовольствие.

– Возможно. Но кто тебе сказал, что я смертный?

Иман рассмеялся, и Регарди стало не по себе.

– Ты упрям, сын Канцлера, только в тебе нет честности.

– Трудно играть по-честному, когда не знаешь правил.

– По тебе не скажешь, что ты привык к правилам. И к дисциплине. Кстати, твоя одежда пришла в негодность, и нам пришлось ее выкинуть. Но я постарался подобрать кое-что по твоему размеру. Для своих лет ты слишком высок.

– Вы слишком любезны, – Регарди изо всех сил старался быть вежливым, понимая, что общество имана нравится ему все меньше. – Не стоило себя утруждать. К сожалению, у меня нет денег, чтобы отблагодарить вас.

– Зато у тебя есть гордость, верно? Ее никогда не бывает слишком много. Лев может пробежать через огромное поле за пару секунд и даже не заметить этого. Знаешь почему?

Нет, Арлинг не знал.

– Потому что он лев, – довольно произнес иман. – Если ты будешь всю жизнь ограничивать себя скромностью, то ничего не достигнешь. Человек должен иметь великое самомнение. Однажды попробовав плод под названием «гордость», назад дороги можно и не найти. Расскажи мне, как ты ослеп.

Мысли имана метались со скоростью ветра. Чересчур любопытного ветра. Арлинг почувствовал, как в нем закипает ярость, но быстро взял себя в руки.

– Вы много сделали для меня, но я не хочу больше обременять вас, добрый господин. Если вы одолжите мне немного денег и поможете найти проводника, я не останусь перед вами в долгу. Сейчас у меня нет средств, но я даю слово, что расплачусь с вами сполна.

Прозвучало слишком официально, зато понятно.

– Не можешь расстаться с мыслью, что в Самрии тебя ждет «Черная Роза»? – усмехнулся иман. – Абир не тот человек, который меняет свои решения. Он расстался с тобой здесь, в Балидете. Даже если ты отправишься в порт прямо сейчас, скажем, на крыльях пайриков, Абир все равно доберется туда раньше. Корабль отойдет сразу, даже не сомневайся. Для этого есть много причин, и главная – давний конфликт твоего дядюшки с Гебрусом Елманским, наместником Самрии. Я потратил на тебя столько воды вовсе не для того, чтобы ты вновь запаршивел на улицах. Однако в Южной Столице у тебя больше шансов попасться на глаза кому-нибудь из драганских чиновников или сыщиков, которых Элджерон разослал по всему миру.

Похоже, спорить с иманом было бессмысленно. Ножницы щелкали, словно клювы хищных птиц, и Арлинг не мог не признать, что с каждым их движением голова становилась легче. И мысли тоже.

– Я подрался, – наконец, выдавил он из себя. – Был пьян, споткнулся и ударился виском о кадку с цветами. Там росли белые лилии.

– Хм, у нас они тоже растут, – задумчиво протянул иман, словно причина слепоты Арлинга крылась в цветах. – Красивые растения, особенно если их поливать молоком.

Пальцы мистика заскользили по его голове, ощупывая череп, но Арлинг перехватил его руку:

– Помогите мне уехать отсюда. Это единственное верное решение.

– Не думал, что мне придется уговаривать тебя, – хмыкнул мистик. – Ладно, начнем сначала. Я смогу найти лекарство от слепоты. Ты останешься, или мне начинать жалеть о пяти ведрах воды?

– Почему вы хотите помочь мне?

– Если я скажу, что из любопытства и ради моей репутации, ты мне поверишь?

Конечно, нет, подумал Арлинг, но вслух сказал:

– Репутация, думаю, тут не причем. Если дело не в политике, то, наверное, здесь замешана идея.

– Быстро схватываешь. Значит, ты не против эксперимента?

Хороший у них разговор получался. Много вопросов и ни одного ответа.

– Если вы вернете мне зрение, я готов пить навоз и ходить по гвоздям. Правда, предыдущие лекари уже пробовали подобное. У навоза ужасный вкус, а от гвоздей остаются маленькие дырочки, которые чертовски плохо заживают. Поэтому предлагаю к гвоздям и навозу больше не возвращаться.

– Хорошо, – согласился мистик. – Но надеюсь, ты понимаешь, что через месяц сикелийское солнце для тебя еще не засветит.

– Я не спешу. Наоборот, чем дольше ожидание, тем слаще плод.

– Вот и славно, – сказал иман. – Тогда перейдем к делу.

Регарди кивнул, обрадовавшись определенности.

– Сначала о правилах, – произнес кучеяр. – Чтобы игра была всем понятна.

Арлинг снова кивнул. Игры он любил, хотя правила его настораживали.

– Правило номер один, – начал иман, и в воздухе запахло табачным дымом. Наверное, мистик закурил. – Ты можешь уйти из школы в любой момент. Тебя никто не станет держать насильно. Но если уйдешь, обратной дороги не будет. Победа или поражение. Это понятно?

Яснее некуда, подумал Регарди. Что бы такого ни придумал мистик, это будет в тысячи раз лучше глотания пыли на балидетской мостовой. Или возвращения в Согдарию.

– Правило номер два. Дисциплина и послушание. Мои методы не обсуждаются. Я говорю, ты делаешь. Согласен?

С этим было труднее, но пути назад не было. Даже в Самрию.

– И правило номер три. Доверие. Когда однажды тебе в голову придет мысль, что я хочу использовать твое происхождение во благо себе или школы, ты убьешь ее немедленно. Здесь ты не сын канцлера, а слепой драган, которого Рибар Асхдахан, он же Абир, привез ко мне на лечение из Ерифреи. И мы больше не будем это обсуждать.

Арлинг вздохнул. Все, кому он когда-то поверил, его предали. Сначала отец, потом Даррен, затем Абир. Магда тоже была предательницей. Потому что умерла одна.

– И какова цена вашего лечения? – задал он главный вопрос. – Ничто не делается бесплатно.

– О цене мы поговорим тогда, когда ты скажешь мне, что вылечился. Справедливо?

Не совсем… Регарди хотел бы быть уверенным, что от него не потребуют ограбить императорское золотохранилище в Самрии.

Наверное, мысли отразились у него на лице, потому что иман усмехнулся.

– Обычно излечившиеся сами выбирают вид и размер вознаграждения за мою работу, – пояснил он. – Зависит от результата и … твоей благодарности. Я приму все кроме денег. За золото я продаю иные услуги.

– Какие это? – не сдержавшись, спросил Арлинг.

– Обучение в школе стоит недешево, – уклончиво ответил иман.

– Хорошо, – кивнул Регарди. – Мне нравится все, что вы сказали. Если вы сможете…

– Если мы сможем, – поправил его мистик. – Тебе придется работать столько же, сколько и мне. И даже больше.

– Я готов. С чего начнем?

Арлингу не терпелось приступить к лечению немедленно, но иман, похоже, не торопился.

– Нам предстоит вкусить неизведанное, – загадочно произнес он. – Любая спешка может привести к неотвратимым последствиям. А начнем с того, что тебе нужно освоиться. Будешь жить вместе с моими учениками. Среди них есть пара человек твоего возраста. Думаю, вы поладите. С Беркутом ты уже знаком.

Регарди молча склонил голову. Ему еще долго предстоит только соглашаться.

– И еще, – вдруг сказал иман, когда Арлинг подумал, что разговор закончен. – Я хочу, чтобы ты запомнил. Потеря зрения – это не конец. Это лишь другая возможность изучать мир.

* * *

Строение, где жили ученики, называлось Домом Утра. В нем была всего одна комната. Деревянный пол, свободно гуляющий под потолком ветер, окна без стекол на каждой стороне, два ряда матрасов, набитых свежей соломой, – вот и все, что Арлинг смог узнать о своем новом убежище. Временном, как он надеялся.

Ученики имана в нем только спали, а занимались и ели в другом месте. Оно находилось в десяти шагах от спальни и носило название Дома Полдня. Здесь же ученики отдыхали и проводили свободное время. Иман не пригласил его внутрь, но Регарди догадывался, что оно не сильно отличалось от Дома Утра.

А еще на территории школы находились Дом Вечера и Дом Солнца. В вечернем помещении жили учителя, которых приглашали со всех стран мира. Иман рассказал, что в школе работало пять мастеров, однако о том, чему они обучали, умолчал. Решив, что сейчас не самое лучшее время для любопытства, Арлинг от расспросов воздержался.

В Доме Солнца жил хозяин школы, то есть сам мистик. Входить в дом, равно как и приближаться к нему, было запрещено.

– Если услышишь звон колокольчиков, значит, ты не на своей территории, – предупредил иман. – Еще я поставлю у двери плошку с розовым маслом. Этот запах будет предупреждать тебя о том, что следует повернуть. У моего дома так же растут кипарисы. Ветер шумит в их кронах иначе, чем в листве садовых деревьев. Слушай внимательно.

Такая забота трогала, но чем больше иман принимал мер, чтобы к нему в дом случайно не забрел слепой, тем интереснее становилось Арлингу. Однако каким бы сильным не было его любопытство, Регарди был уверен, что сможет с ним справиться. В конце концов, он прибыл сюда не для того, чтобы находить скелеты в чужих шкафах.

Самым большим зданием на территории школы был Дом Неба. Он состоял из пяти комнат и Смотровой Башни. В нем проходили занятия, а также жили гости и родственники учеников, приезжавшие их навестить. Оказалось, что почти половина обучающихся была из других городов.

– А псарня называется «Дом Желтой Собаки»? – не удержавшись, спросил Арлинг.

– Ах да, псарня, – спохватился иман. – Молодец, что напомнил. Она занимает большую часть школы и находится за Домом Неба. Надеюсь, тебе понятно, что туда ходить не стоит. Не все собаки содержатся в клетках, а у многих весьма длинные цепи. Не хотелось бы лечить тебя еще и от собачьих укусов.

– Это шумит городской парк? – спросил Арлинг, чтобы сменить тему.

– Это мой сад! – ответил иман с такой гордостью, словно представлял любимого сына. – Я собрал в нем растения и деревья со всего мира. У меня есть тис, которому тысяча лет. Ты можешь гулять там, только не приближайся к крепостным стенам. В целях безопасности я посадил возле них пару хищников.

Арлинг не стал уточнять, что за хищников имел в виду мистик. Сад интересовал его меньше всего. Ему хватит «прогулок» между утренними, вечерними и солнечными домами, в которых он уже успел запутаться.

– Ориентируйся от фонтана, – сказал мистик, останавливаясь у шумного источника, брызгающего водой. – Я построил его в самом центре школы. От него до каждого дома примерно по пятьдесят шагов. Кроме Дома Солнца – он дальше. Со временем я привяжу к дверям разные предметы, по которым ты будешь определять здания. Ступеньки тебе тоже помогут. К примеру, в Доме Утра их всего три.

Иман ошибся. В Доме Утра их оказалось четыре, и Арлинг ощутимо сбил о порог большой палец ноги, когда мистик повел его показывать помещение.

– Чтобы не беспокоить остальных, будешь спать у двери – распорядился кучеяр, когда они вошли в единственную комнату спального дома. – Скажешь ученику, который здесь спал, что я так решил. Отхожее место в пяти шагах за домом, найдешь по запаху. Завтра с утра я за тобой приду.

– А где все? – вопрос был уместен, так как, судя по холодному воздуху и бодрящему сквозняку, в Балидете давно стояла ночь.

– Отрабатывают, – усмехнулся мистик. – Кто-то сломал куст черной розы, а признаваться не хочет. Поэтому бегают все. Думаю, скоро приползут. До завтра, сын канцлера.

До завтра, добрый человек, подумал Арлинг с сарказмом. Доброта имана имела очень странный характер. Она напоминала мясной пирожок с Улицы Шутов в Согдиане – пышный, горячий, безумно вкусный, но с загадкой в начинке. Никогда нельзя было знать наверняка, родилась она на мясных фермах Флерии или выросла в трущобах Ярла, нож мясника стал причиной ее гибели или голодная смерть, мыла ли повариха руки или отерла их о грязный фартук, после того как вынесла помои. В свое время они с Дарреном проглотили несметное количество этих пирожков – их так удобно было запивать пивом. Холгер всегда безошибочно угадывал, если Арлинг питался на Улице Шутов, и еще долго потом портил ему настроение брюзжанием. Интересно, где сейчас был Холгер? Мысль была пугающей, потому что тянулась туда, куда дороги не было.

Арлинг потер голову и постарался найти удобное положение на циновке. От нее пахло соломой с чердака старой церкви в Мастаршильде. Регарди заскрежетал зубами и сел. Одиночество не шло ему на пользу, однако встречаться с учениками имана не хотелось. Мистик пообещал излечение, но, как бы сильно он не желал ему верить, в нем давно поселилась пустота, которая настораживала больше, чем отсутствие света впереди.

Задумавшись, Арлинг не сразу заметил, что уже был не один. Дыхание людей напоминало шелест ветра, который гулял по Дому Утра, загадочно шурша по углам. Но человеческий взгляд было трудно перепутать. Регарди всегда замечал, когда на него смотрели, а с потерей зрения это чувство обострилось.

Он медленно встал и только потом понял, что не знал, в какую сторону повернуться. Казалось, что на него глазели со всех сторон. В комнате появился едва уловимый запах мыла и более стойкий – пота. Ошибок быть не могло. Это ученики имана вернулись после ночной пробежки.

– Великий Нехебкай! – вдруг закричал один из мальчишек, и его голос показался Арлингу знакомым. – Я тебя знаю. Ты приходил вместе с Абиром Регарди, верно?

Наверное, это был Беркут, потому что Арлинг успел познакомиться только с одним учеником имана, и он оставил у него не лучшие воспоминания.

– Точно-точно, это ты! Иман говорил, что у нас появится новый сосед, но я не ожидал, что это случится так скоро!

Арлинг открыл рот, чтобы представиться, но ученик схватил его за руку и стал ее энергично трясти.

– Я Беркут, помнишь меня? Ребята, это Арлинг, он…

– Я из Ерифреи, – поспешил вставить Регарди, чтобы мальчишка не сболтнул лишнего. Однако продолжить ему не дали.

– Вот как? А я думал из Согдианы, – удивился Беркут, но его мысли были неспособны останавливаться на одном месте и тут же понеслись дальше. – В общем, он из Согдарии. Арлинг, познакомься, это Финеас, рядом Фолк, дальше Сахар, Итамар, Ол и Роксан. Остальные уже дрыхнут. Фин у нас главный, то есть, Финеас. Прости меня, Фин, я больше не буду.

Беркут говорил на смеси драганского и кучеярского, и Регарди понимал его с трудом. Язык Сикелии обладал удивительной способностью превращаться то в хаотичную неразбериху звуков, то в стройную систему четких слов и предложений. Что-то подсказывало – он привыкнет к нему не скоро.

– Это мое место, – глухой голос вклинился в болтовню Беркута, словно нож в загустевшее масло. – Ты испачкал его своими ногами, драган.

Прозвучало не очень дружелюбно, зато понятно. Арлинг был к этому готов. Подобное развитие событий нравилось ему больше, чем показное дружелюбие Беркута, в которое он не верил.

– Ты прав, любезный, – усмехнулся он. – Я его занял на некоторое время. Тебе придется найти другую подстилку. И насчет грязи ты тоже прав. Наверное, тот, кто спал здесь раньше, мылся только по праздникам.

– Ах ты…!

Слово, которым наградил его мальчишка, Арлинг не разобрал. Ответить он тоже не успел, так как оказался прижатым к стене сильными руками, которые вцепились в ворот его рубашки. Ткань протестующе затрещала.

– Со слепым станешь драться? – прохрипел Регарди, схватившись за жилистые запястья, но тут раздался грохот, и руки разжались.

– Шолох, ты чего? – возмутился хозяин места.

– Отстань от него, Сахар, – сказал Беркут, помогая Арлингу подняться. – Если он хочет спать у двери, значит, пусть спит.

– Это почему же?

– Потому что я не хочу, чтобы он наступил на меня ночью, когда будет выходить отлить, понял?

Между Беркутом, который неожиданно встал на защиту Регарди, и схватившим его мальчишкой разгорелась перепалка, а Арлинг тоскливо подумал о том, что бы изменилось, если бы он рассказал о решении имана отдать это место ему. Наверное, ничего.

Перепалка вскрыла какой-то давний конфликт между Сахаром и Беркутом, потому что ни один не хотел уступать первым, но тут вмешался другой голос – спокойный, со вкусом холодной стали.

– Будешь спать рядом с Олом, Сахар, – распорядился он. – Думаю, ему разрешил иман.

– Хорошо, Финеас, – ответил мальчишка, и Арлинг удивился тому, как быстро он согласился. Впрочем, для самого Регарди вмешательство Фина ничего не меняло.

– Кто-нибудь мне расскажет, откуда здесь взялся северянин? – спросил Финеас, и Арлинг понял, что ничем хорошим этот вечер не кончится.

– Очевидно, тебе стоит спросить об этом хозяина школы, – ответил он, делая шаг навстречу голосу. Теперь Регарди глубоко жалел, что его познания кучеярского были ограничены классическим школьным курсом. Несколько хороших словечек на местном жаргоне сейчас бы не помешали. Что ж, если его побьют, пусть это случится скорее. Ждать он никогда не любил.

– Перестань, Фин, – снова раздался голос Беркута. – Расслабьтесь, парни, что вы к нему прицепились? Представьте себя на его месте. Новая страна, новые люди… Посмотрите на него, он похож на щенка гиены, которого отняли от мамкиной титьки и привезли в цирк уродов.

«Ну, спасибо, Беркут. Уж лучше бы ты назвал меня проклятым драганом».

– Так ты его знаешь? – поинтересовался Финеас у Шолоха, обходя Арлинга вокруг.

– Мы познакомились пару дней назад. Его к иману привел дядя, хотел для партутаэ предложить, но учитель не согласился.

– Как трогательно, – процедил Фин. – И чему ты будешь учиться, Арэлинк из Ерифреи? Боюсь, здесь никто не станет водить тебя за руку в отхожее место.

– Боюсь, ты слишком многое на себя берешь, Финегас из ниоткуда, – ответил Регарди, пытаясь заставить себя замолчать. – Мы узнали имена друг друга, и этого более чем достаточно. Отправляйся спать. Возможно, завтра иман снова заставит вас бегать. Стоит поберечь силы.

– Арлинг, остынь, – вмешался Беркут, вклиниваясь между ними. – Ты ведь не в Согдарии. Здесь свои правила, парень.

– А ты всегда такой заботливый? – прошипел Арлинг, с трудом сдерживая приступ ярости. Собственная нервозность удивляла. Оказалось, что нужно было не так уж много усилий, чтобы вывести его из себя.

– Слушай меня внимательно, умник, – Финеас подошел ближе, и Арлинг почувствовал его дыхание на своей шее. Вожак стаи, как и другие кучеяры, не отличался высоким ростом.

– Решай сам – будешь ли ты с нами или против нас. Те, кто выбирал войну, в школе долго не задерживались. Если одумаешься, вот, что ты должен сделать. Иман, наверное, рассказал тебе, что здесь много домов, и у каждого свое значение. Тебе нужен Дом Солнца, а точнее, кладовая, которая находится под крыльцом. Найти ее легко даже слепому. Дом Солнца стоит слева от нашего, примерно в ста шагах. Дверь склада не запирается. Проникнешь внутрь и возьмешь кусок орехового шербета. Принесешь мне. Выполнишь, и мы забудем твое неосторожное поведение. Если оно, конечно, не повторится.

Арлинг выслушал Фина с непроницаемым выражением лица, а когда тот закончил, криво усмехнулся.

– Браво! Воруем у учителя сладости. Весело тут у вас. Наверное, школа имана процветает, раз у него такие изобретательные ученики. Только знаешь что? Придется тебе обойтись без шербета, потому что раньше утра я выходить из этой комнаты не намерен. Я думаю, вот что нужно сделать тебе. Пойти к своей циновке, лечь на нее и заснуть. А завтра мы сделаем вид, что этого разговора не было.

«Сейчас меня будут бить», – подумал Арлинг и на всякий случай поднял руки, чтобы защитить лицо – удары в нос были чертовски болезненны. И хотя на задворках сознания тихий голос неприятно нашептывал, что, если ему поставят фингал, это будет честно заработанный синяк, Регарди поспешно от него отмахнулся. Он приехал в такую даль не для того, чтобы его унижали какие-то школьники.

«Ты мог быть хотя бы вежливым».

«Они первые начали».

«Не они в тебе нуждаются, а ты в них».

«Мне никто не нужен. Никто кроме Магды».

– Слабак, – усмехнулся Финеас, и Арлинг почти почувствовал, как скривились его губы в презрительной усмешке. – Я так и думал. Вряд ли его сюда привезли для партутаэ, Беркут. Такие Нехебкаю не нужны. И иману тоже. Готов поспорить, что учитель взял его из-за денег. Помните, он хотел восстановить старую часть стены? Будем надеяться, что деньги слепца окажутся более полезными, чем он сам.

И они ушли, не тронув его ни пальцем. Арлинг слышал, как ученики негромко переговаривались, устраиваясь на ночлег, но победителем себя не чувствовал.

«Я все сделал правильно. Никаких сомнений – ни в прошлом, ни в будущем», – попробовал убедить он себя. Но чувство, что он допустил ошибку, было сильнее.

– Зря ты так, – раздался рядом шепот Беркута. – Все новички проходят посвящение. Фин выбрал для тебя не самое трудное.

– Я предпочитаю по ночам спать, а не воровать продукты у человека, который согласился мне помочь, – буркнул Арлинг, поворачиваясь лицом к стене. Однако он перепутал стороны, потому что Шолох вдруг оказался еще ближе.

– Мы соседи, – пояснил мальчишка, когда Регарди вытянул руку, чтобы определить, на каком расстоянии находился Беркут. Как оказалось, чересчур близком. Он хотел отодвинуться, но тут Шолох горячо зашептал ему на ухо:

– Ты не понимаешь! Это не воровство, а ребячество, проделка! Иман не запрещает нам брать еду из кладовки. Продукты ведь покупаются на наши же деньги. Это не унижение, а, вроде как проверка. Ее все новички проходят. Я, к примеру, ползал на животе вокруг псарни и…

– Послушай, Беркут, – перебил его Регарди, сумев найти паузу в потоке слов кучеяра. – Мне совершенно не интересно, чем ты занимался на псарне, чтобы заслужить хорошее расположение Фина. Я не ученик имана и быть им не собираюсь. Так что можешь передать Сахару, что скоро он получит свое место обратно. Надеюсь, что скоро. А теперь я буду спать.

Ему бы хотелось, чтобы это оказалось правдой, но надежды на скорое излечение было мало. Впрочем, Беркуту этого знать не следовало. Он не нравился Арлингу, так же как и вся эта страна вместе с ее раскаленными песками, обжигающим ветром и равнодушным светилом. Еда, люди, язык, обычаи – все было чужим, враждебным. От местной пищи тошнило, кучеярская речь сводила с ума, а жители и их традиции вызывали недоумение. Жаркая, больная, непонятная Сикелия…

Но в Согдарии было еще хуже. Там умерла Магда.

Регарди натянул на голову тонкое одеяло и попытался раствориться во сне, чтобы вновь увидеть улыбающееся лицо Фадуны. Но в последнее время она улыбалась ему редко.

Он не ожидал, что Шолох действительно замолчит, однако со стороны мальчишки больше не доносилось ни слова. Может, он обиделся, а может, заснул. Арлингу было все равно. В Доме Утра, наконец, наступила тишина, нарушаемая еле слышным дыханием людей. Знакомство прошло более чем не гладко, но если бы ему выпал шанс вернуться на полчаса в прошлое, вряд ли бы оно прошло по-другому. Завтра обещало быть трудным. Если оно наступит. А вдруг Фин с ребятами просто перережут ему во сне горло? Пара ночей на улицах Балидета научила его быть осторожным, а иман так и не сказал, чему обучал своих учеников.

Арлинг приподнял голову и прислушался, но в комнате по-прежнему было тихо. Где-то тоскливо завыл пес, и от его воя Регарди захотелось вскочить на ноги и пуститься бежать до тех пор, пока хватит дыхания. Если не считать конфликта с учениками имана, сейчас его дорога шла ровно, жизнь продолжалась, и на горизонте брезжили слабые проблески надежды. Но отчего же на душе было так тревожно?

Заглянувший в комнату ветер принес сладкий аромат незнакомых цветов, ночной росы и благовоний. Принюхавшись, Арлинг различил запах дыма и понял, что слуги зажгли курильницы. Этот странный обычай он заметил еще во время путешествия с караваном Рафики Аджухама. По ночам кучеяры жгли благовония в курильницах, отпугивая запахом ладана пайриков и других демонов, которые, как они верили, в темное время суток получали власть над человеком. И хотя Регарди не верил ни в духов, ни в демонов, эта традиция ему нравилась. Легкий аромат успокаивал и внушал уверенность.

Наверное, курильница находился где-то поблизости, потому что Арлинг отчетливо слышал треск пламени. Через какое-то время он повторился, но на этот раз ниже и протяжнее. Впрочем, так могли скрипеть половицы. Раздавшийся следом звук развеял все сомнения. Скрипучий и вздыхающий – несомненно, он принадлежал доскам, прогибающимся под тяжестью крадущегося человека. Вскоре Арлинг различил и его дыхание. Вдохи и выдохи были тяжелыми, сиплыми, с подсвистом. Человек, издававший их, должен был иметь большую массу тела. И замышлять недоброе. Не нужно было обладать острым слухом, чтобы понять, что он двигался к нему. Шаги раздавались все ближе.

Может, закричать?

Единственная промелькнувшая мысль оказалось глупой. Крадущийся был уже рядом. Он успеет сломать ему шею, до того как из его глотки вырвется хотя бы подобие звука. Лязг вынимаемого из ножен клинка подсказал, что шею ему ломать не станут. Взмах острого лезвия, и его голова откатится Беркуту на одеяло. Арлинг сглотнул и замер, стараясь не шевелиться. Несмотря на то что в комнате было зябко, его прошиб пот. Капля влаги скатилась со лба и впиталась в повязку на глазах, которая внезапно стала слишком тугой и шершавой.

Страх был непонятен. Разве он не ждал смерти с того момента, как Магда исчезла из его жизни? Разве не мечтал об этом, когда согласился ехать с Абиром в далекую Сикелию? Прозреть или увидеть Фадуну – он так и не решил, чего ему хотелось больше.

Меч – красивый, хорошо наточенный клинок, пьющий кровь быстро и безжалостно, – опускался целую вечность. Регарди расслабился и разжал зубы. Сейчас все случится. Он чувствовал дыхание человека, который стоял над его матрасом, широко расставив ноги и высоко подняв оружие. От него пахло чесноком и печеным луком. От всех кучеяров воняло одинаково, а в том, что человек был местным жителем, Арлинг не сомневался. Наконец, раздался долгожданный свист опускающегося меча.

Регарди вздрогнул и… ничего не почувствовал. По комнате по-прежнему гулял любопытный ветер, сонно дышали ученики, где-то выл пес, едва слышно пахло дымом. Человек с мечом растворился, словно аромат ладана, унесенный пролетавшим бризом.

Поняв, что заснуть уже не сможет, Арлинг подскочил и, нашарив стенку, побрел к двери. Он и не знал, что у слепых бывают галлюцинации. Ему нужно было выйти из четырех стен, где воображение играло с ним в странные игры. Наверное, слуги подмешали в курильницы журавис, потому что он не был уверен в том, что слышал и чувствовал. На короткий миг ему вообще показалось, что за окнами Дома Утра уже наступил рассвет и вот-вот покажется пышущий жаром край светила. Но ровное дыхание спящих учеников подсказывало, что на улице все еще стояла ночь.

– Молодец, что решил послушаться Фина, – раздался голос Беркута. – Хочешь, я пойду с тобой? Дом Солнца недалеко, но ты слепой…

– Нет! – прошипел Регарди, с трудом соображая, как бы обиднее ответить назойливому мальчишке, но тут руки провалились в пустоту, и он выпал в проем двери, едва не споткнувшись о ступени крыльца. Чудом удержавшись на ногах, Арлинг соскочил на каменную дорожку и, не останавливаясь, бросился вперед, надеясь, что Шолох не отправится за ним.

Но Беркут остался на месте, а Арлинг очень скоро понял, что совершил еще одну ошибку. Дорожка под ногами внезапно исчезла, а сандалии зашуршали по песку – остывшему, колючему, безграничному. Дом Утра рассеялся в ночном мареве, превратившись в еще одного призрака. Регарди замер в замешательстве. Он не собирался красть лакомства для Фина и не понимал, зачем вообще покинул помещение.

«Глупец!», – обозвал себя Арлинг, ощупывая ногой землю в поисках пропавшей дорожки. Он не мог уйти далеко, но почему-то вокруг был один песок. Надеясь, что его никто не видел, Арлинг опустился на четвереньки и пополз туда, где, как ему показалось, он стоял минуту назад. Если он повторит этот трюк днем, Финеас умрет со смеху. Однако ползанье по земле не помогло. Пальцы нащупали лишь жесткую траву, да какой-то мусор.

Поднявшись, Регарди сердито пнул песок носком сапога. В воздухе послышался шелест осыпающихся песчинок. Однако не успели они упасть на землю, как в его мир ворвался отчаянный собачий лай, в промежутках которого раздался еще один звук. Колокольчики на ветру звенели красиво – протяжно, серебряно, как сказала бы Магда. Им вторил аромат розового масла, растекаясь в воздухе маняще и неторопливо. «У моего дома растут кипарисы», – вспомнил он слова имана, и тут же услышал шум ветра в густых кронах. Неужели он успел преодолеть те сто шагов, что отделяли Дом Солнца от Дома Утра, и оказался там, где ему быть не следовало?

Рука уперлась в выступ, похожий на перила. Значит, он все-таки дошел до запретного места. От него полагалось сразу же отойти, но ноги словно срослись с песком и двигаться не желали.

Если дом учеников был сделан из дерева, то иман жил в каменном замке. Регарди прошелся вдоль перил, пока не уперся в кладку из грубо отесанного камня. На ощупь он был холодным и гладким. Прикосновение ему не понравилось. На миг Арлингу показалось, что он касался бока гигантского дракона, который только что закончил выдох и сейчас начнет вдох, отчего его гладкая шкура вздрогнет и наполнится жизнью. Но камень оставался безликим, не подавая признаков жизни.

Арлинг вернулся к перилам и нащупал ступени, которые, наверное, вели к входной двери. Лучше бы иман ничего не говорил ему об этом месте. Запрет всегда заманчив и сладок. Что мистик мог скрывать в своем доме? Сокровища? Трупы? В любом случае, ему, слепому, там ничего не увидеть, поэтому лучше повернуть направо и сделать сто шагов к Дому Утра. Но что-то мешало уйти просто так. Как там говорил Финеас? «Кладовая находится под крыльцом». Регарди по-прежнему не собирался красть для него шербет, но любопытство брало свое. Ничего плохого не будет, если он проверит дорогу к складу с продуктами. Мало ли что могло случиться за время его лечения, а место, где хранилась еда, лучше было найти заранее.

Арлинг медленно прошел вдоль стенки, которая начиналась от перил, и очень скоро наткнулся на дверь. Она с легкостью приоткрылась, выпустив наружу запах пищи – муки, копченостей, хлеба, сыра и других вкусностей. Все было так легко, что сначала он даже не поверил своему везению. С другой стороны, удача баловала его нечасто, поэтому он ей поверил – ему хотелось ей верить. Несмотря на то что иман накормил его ужином, от ароматных запахов заурчало в животе, а рот наполнился слюной. Арлинг снова чувствовал себя голодным. Сказывались дни, проведенные на улицах Балидета. Новая мысль была опасной, но заманчивой. А что если он возьмет у Школы Белого Петуха немного хлеба и сыра? Судя по богатству запахов, еды в комнате было достаточно, поэтому пропажу пары кусков могли и не заметить.

«Интересно, почему Финеас сам не отправился за шербетом, если он так любил сладкое», – подумалось ему. И почему еда хранилась в столь доступном месте? Судя по лаю, который не прекращался, псарня находилась недалеко. А кроме собак, которые случайно могли отвязаться, были еще бродячие кошки, для которых не существовало преград, дикие крысы, мыши, ну и, конечно, люди. Например, воры или нищие. Правда, дверь могли забыть закрыть слуги, но никаких замков он не нашел. Когда желание зайти внутрь стало непреодолимым, Регарди не стал ему сопротивляться.

Оказалось, что он сделал это вовремя. Наверху хлопнула дверь, и послышались голоса. Сердце бешено заколотилось где-то в висках, неприятно защекотало в животе. Вряд ли он сможет найти убедительную причину, чтобы объяснить свое присутствие в кладовой. Арлинг осторожно прикрыл за собой дверь, молясь, чтобы она не скрипела. Створка послушно коснулась косяка, не издав ни звука. Удача все еще была на его стороне.

Один из говоривших повысил голос, и Арлинг узнал имана.

– Цыц, проклятая псина, – крикнул он на собаку, которая замолчала едва ли не раньше, чем он закончил фразу. – Прости, Зерге, но ты ей никогда не нравилась.

– Держи своих псов от меня подальше, или однажды они получат кусок отравленного мяса в подарок!

Голос принадлежал женщине и звучал странно. Словно ее рот был набит незрелым лимоном, отчего речь приобретала горько-кислый оттенок. Хотелось вслед за ней скривить губы и поскорее проглотить скопившуюся слюну.

Арлинг почувствовал себя крысой, попавшуюся на сыр в мышеловке. Можно было спрятаться среди мешков и кувшинов, но страх опрокинуть что-нибудь, заставил его прирасти к полу.

«Все будет хорошо, – убеждал он себя. – Иману совсем не нужно в эту комнату. Уже поздно, и кучеяр, наверное, давно поужинал». Вероятность того, что он пойдет к хранилищу была ничтожной. Но была.

Тем временем, иман с женщиной спустились с крыльца и остановились в паре салей от двери кладовой. Слишком близко, слишком опасно. Арлинг слышал, как шуршат подолы их плащей по песку. Порыв ветра донес до него мелодичный звон. Наверное, у женщины были сережки. Через секунду потянуло табаком. Эх, не то место выбрал иман для курения.

– Не появляйся здесь больше, – после недолгого молчания сказал он, и Арлингу на миг показалось, что иман обращался к нему. – Тебя в городе не любят. Если Баруф сказал, что убьет тебя, однажды он так и сделает. А меня рядом может не оказаться.

– Я редко прихожу к тебе, но ты ко мне еще реже, – горько усмехнулась женщина. – Баруф – червь земной. Такие, как мы, в его глотку не поместимся. Он всю жизнь пожирал грязь, в ней же и помрет. Люди нам не страшны, Тигр.

Значит, у имана все-таки было имя, подумал Арлинг, гадая, что за таинственная кучеярка навестила школу, и за что ее хотели убить. Тем временем, иман подошел совсем близко и облокотился о косяк. Регарди перестал дышать – хозяин школы находился на расстоянии локтя от его лица. Он молча выпускал клубы дыма в воздух, и Арлинг с ужасом понял, что у него першит в горле от крепкого сикелийского табака. Только бы не кашлянуть…

– Ты слишком много времени уделяешь людям, – продолжала упрекать имана женщина с лимонным голосом. – Не замечаешь того, что происходит в мире.

– Как раз этим я и занимаюсь, Мудрая.

– Когда ты последний раз смотрел на солнце? По-настоящему смотрел? На нем пятна! Размером со спелую хурму, не меньше. А воздух? Он сухой, словно глотка путника в Карах-Антаре. Вспомни оазис в то время, когда мы пришли сюда. В нем росли люцерны и папоротник, а вода никогда не опускалась ниже пояса Великих Стражей. А теперь посчитай, сколько раз мы видели их колени за последний десяток лет? Четыре, Тигр, целых четыре раза!

– Я помню то время, Зерге. Но это всего лишь четыре года из десяти. Такое случается. Для этого водомеры и существуют. Люди всегда успевали запастись водой, чтобы справиться с засухой.

– Я тебе не о людях говорю! Мне на них наплевать. Где твое чутье? Даже песок стал иным – он злой и трескучий.

– Приближается сезон самумов, о Мудрая, – прервал женщину иман. – Нет ничего удивительного в том, что солнце, песок и воздух изменились. Буря накроет город на следующей неделе.

– Самумы! – фыркнула Зерге. – Раньше каждая буря была чудовищным концом света, о них слагали легенды, а выжившие становились героями. Сегодня мы ждем самумы каждый год и верим, что так было всегда. Знаки, Тигр! Их становится больше, но ты их не видишь! Или не хочешь видеть. Несчастье близко.

– Знамение лишь в глазах смотрящего, о Светлая, – после недолго молчания ответил иман. – Так, кажется, говорил Махди? Увидев падающую звезду или пятна на солнце, люди начинают говорить о бедах, вот они и случаются. А ведь причины могут быть весьма обычными.

– На твоем языке слишком много человеческого! – прошипела женщина. – Верный жрец повторяет имя бога на каждом вдохе и выдохе. И никогда не забывает о нем. Вернись в Пустошь, Тигр. Бертран ждет тебя, а не твоих учеников, которых ты посылаешь ему каждый год. Скажи мне, что тебя держит? Только не говори, что эта школа или как ее… Белая Мельница. Возьми Бертрана и отправляйся с ним за Гургаран, вот что я пришла тебе сказать, и буду повторять это снова, пока не охрипну.

– Если связать вместе двух птиц, у них появятся четыре крыла, – задумчиво произнес иман. – Но летать они не смогут.

– В тебе опять говорит человек, Тигр, – сплюнула на землю женщина. – Найди Подобного прежде, чем он найдет тебя. Я видела слезы Нехебкая, и если Негус не ослеп, как ты, то тоже заметил их. А он своего часа не упустит. И начнет Второй Исход, пока ты учишь купчонков выпускать друг другу кишки.

– Белая Мельница всегда следила и будет следить за Карах-Антаром, – сказал иман, и Арлингу показалось, что он поморщился. – Подобный не сможет перейти Царские Врата, мы хорошо охраняем их. А насчет слез… Да, я видел что-то похожее на шелковичных полях Мианэ в прошлом месяце. Купцы из Муссавората тоже рассказывали о странной росе в соляных копях. Так же, как и фермеры из дельты. Но, скажи мне честно, Зерге, разве Махди говорил о росе? Кажется, он писал об индиговых кристаллах величиной с куриное яйцо. А то были самые обычные капли влаги бледно-голубого цвета. На Холустайском хребте мог растаять ледник и принести с собой в Мианэ уйму разных примесей, которые и придали речным водам странный оттенок. Шибанцы построили новый рудник на южном побережье. Ввозможно, они смыли в воду какие-то отходы, которые потом попали на берег. Я могу продолжить, но в этом нет необходимости. На этот раз ты ошиблась, Мудрая.

– А ты запутался, – ответила женщина, и в ее голосе послышалась усталость. – Белая Мельница – игрушка, которая приведет тебя к гибели. Ты нужен Пустоши. Ты нужен Индиговому, Тигр.

– К чему все это, Зерге? Слишком много времени прошло. Нехебкай научился обходиться без нас. А нам, его слугам, остается научиться жить без него. Ему нет дела до мира людей. Давно уже нет. И теперь я уже сомневаюсь, что когда-то было.

– Я слышу человека, чьи молитвы бог не услышит. Твои руки пахнут человеком.

– Если Нехебкай не услышит мои молитвы только потому, что я осквернен людьми, я продолжу молиться. Бог, который сбился с пути, ничем не лучше обычного человека. А Индиговый, как известно, и дорогу домой найти не может.

– Это кощунство, Тигр! – взвизгнула женщина, но тут же перешла на глухое шипение, словно из ее рта выливались тугие струи кипятка. – И как давно ты стал на сторону Сомневающегося?

– Сомневающийся обладает природой бога, не так ли, Мудрая? – загадочно усмехнулся иман. – Тебе пора домой, Зерге. Уже поздно, а мы начинаем повторяться. Когда соберешься ко мне в следующий раз, предупреди, я тебя встречу. Не хотелось бы найти твое избитое камнями тело где-нибудь у крепостных стен.

Иман шумно выбил трубку о косяк двери, но Арлингу показалось, что чубук с громким стуком ударился о его лоб. Он ничего не понял из разговора, кроме того, что слышать его ему не стоило. Боги, жрецы, загадочные знаки… У кого же он собирался лечиться? У человека, которого самого обвиняли в слепоте. Впрочем, у каждого свои тайны. Имановы загадки ему были не нужны. Однако он будет осторожнее. Люди, которые слишком часто говорили о боге, не внушали ему доверия.

Услышав удаляющиеся шаги, Арлинг позволил себе свободнее вздохнуть, но тут женщина снова остановилась.

– Я слышала, у тебя появился новый ученик?

Регарди прикусил губу от досады. Он начинал ненавидеть эту женщину, потому что в кладовую забилось слишком много табачного дыма. В глазах неимоверно щипало, а рот наполнился горькой слюной, которая с трудом глоталась. Иман курил чертовски крепкий табак.

– Он не мой ученик, – иман ответил не сразу, и Арлингу показалось, что мистик тщательно подбирал слова. – Этот мальчик… мой гость. Временно. Я не собираюсь вести его к тебе.

– А кто сказал, что я его жду? – фыркнула Зерге. – Мне нужен другой, но, думаю, меня раньше навестит смерть, чем вы с Сохо. Это правда, что он драган?

– Да, Мудрая, – неохотно ответил иман. – Если ты собираешься говорить о нем, давай зайдем обратно в дом, но, по правде, я предпочел бы перенести этот разговор на… как можно дальше.

– К тому же, еще и калека, верно? – в голосе женщины откуда-то появилось много сахара. – Ты всегда любил подбирать животных с улицы, но не кажется ли тебе, что этот пес слишком породист, чтобы держать его в твоей псарне?

– Тебе стоит реже глядеть в свое зеркало, Светлая. Не боишься однажды увидеть в нем отражение?

– Еще одна человеческая игра – вот что я в нем вижу! – неожиданно громко рявкнула Зерге. – Причем, опасная, но по-другому ты играть не умеешь. Я дам тебе совет, Тигр. Отошли его обратно северным людям. Здесь ему не место. Нам не нужны дети гранд-лордов, а тем более их царей. Слепой в доме – плохой знак. Послушай меня хотя бы раз. Может, это он мешает тебе увидеть очевидное? В таком случае, лучше убить его немедленно. Я чувствую, так хочет Нехебкай.

– Нехебкай… – протянул иман. – Когда-то он велел Атрее отдать своего ребенка.

– И она выполнила волю бога!

Арлингу показалось, что у него так громко стучало сердце, что его давно должны были услышать. А что если мистик последует совету этой фанатички? Тогда ему лучше бежать прямо сейчас. И бежать очень быстро.

Казалось, прошла вечность, прежде чем иман ответил.

– Тебе пора, Зерге. Давно пора. Этот мальчишка не должен тебя беспокоить. У тебя есть дела поважнее.

– Моя единственная забота – вернуть тебя Нехебкаю! И я точно уверена, что слепого на твоем пути нет. Избавься от него, сын.

– Не понимаю, с каких пор тебя стали волновать люди, Зерге.

– Если бы ты подобрал дворняжку, я бы с удовольствием налила ей миску молока, но для этого пса у меня есть только камень. Ты ведь сам понимаешь, чем рискуешь. Не хочешь думать о Нехебкае, вспомни о Мельнице. Если Северянин узнает о том, что ты укрываешь его слепого выродка, он пришлет к тебе в гости Жестоких. Думаю, ему не составит особого труда провести от тебя мост к Мельнице. Бархатный человек появятся тогда, когда все наше внимание должно будет принадлежать Индиговому, а это время наступит очень скоро!

– Довольно пророчеств, Зерге. Мне и так сегодня будут сниться кошмары. В Школе Белого Петуха хранится много секретов, о которых Канцлер даже не подозревает. И его сын станет одним из них.

– Нечего так смотреть на меня, – пробурчала Зерге. – Ты знаешь, что все твои тайны умрут со мной. Я стала старой. Мне остается только предупреждать тебя и надеяться, что ты меня услышишь. Избавься от драгана и посмотри в глаза Нехебкаю. Это не так сложно, как ты думаешь.

Арлинг не поверил своим ушам, когда во дворе Дома Солнца разлилась неожиданная тишина. Голова гудела, из груди рвался кашель, все тело ломило от напряжения. Вопросов, которые были у него, когда он попал в школу мистика, стало еще больше. И самый главный из них – сдержит ли кучеяр свое слово и не выдаст ли его Канцлеру? Не давало покоя и то, откуда женщина узнала о его происхождении. Кроме имана в Балидете больше не осталось людей, кто мог знать о его связях с Империей. И если мистик сказал об этом старухе, он мог рассказать кому-то еще. С другой стороны, какой у него, Арлинга Регарди, был выбор? Возвращаться на улицы города ему точно не хотелось.

Подождав еще какое-то время, он позволил себе расслабиться. У него еще будет время заняться поиском ответов. В конце концов, мистик за него заступился. Уже достаточно веский довод, чтобы не бежать дальше. Хотя бы на время. Шаги имана и женщины постепенно удалялись так же, как и страх из его сердца. Он устал бояться. Устал не доверять.

Открыв дверь, Арлинг выбрался наружу, с удовольствием вдохнув холодный воздух. До чего же мерзкий табак был у имана. В одном кучеяр был прав. К Дому Солнца лучше не ходить, особенно по ночам.

Регарди не знал, в какой стороне находился Дом Утра и решил сделать сто шагов наугад. Если он ошибется, то попробует заново. Ночной холод подсказывал, что до рассвета было еще далеко, а значит, времени у него было предостаточно. Главное – не встретить имана, который провожал гостью где-то в глубине школы.

Однако пройдя пару салей, Арлинг остановился, вспомнив, что хотел поживиться сыром из школьных запасов. Мысль была стоящей, так как при ее появлении, желудок призывно заурчал. Регарди недолго сопротивлялся и охотно вернулся обратно. Поход к хранилищу не должен был быть напрасным.

Кладовка оказалась богатой. Ему еще ни разу не приходилось трогать руками такое изобилие разных продуктов, хотя происхождение многих вызывало вопросы. Мешки с зерном и сахаром он осторожно обошел так же, как и большие глиняные сосуды с маслом, а вот полкам, уходящим до самого потолка, уделил пристальное внимание. Несколько раз он попадал лицом в пучки каких-то трав, сушившихся вдоль стен, и долго отплевывался от семян и шелухи, которые сыпались с веток. Рост позволял ему дотянуться до самых верхних полок, но ничего полезного кроме пыли, он там не нашел. Углы, из которых тянуло сыростью, Арлинг тщательно обходил, опасаясь попасть ногой в мышеловку. Больше всего он напоминал себе крысу, которая, отрастив две ноги и длинное туловище, пыталась вернуться в свою нору.

Несмотря на то что сыром пахло повсюду, твердых жирных кусков ароматной массы ему не попалось. Может, в Сикелии сыр был иным, а может, его давно съели, оставив только запах. Зато Арлинг обнаружил то, о чем успел позабыть за время загадочного разговора имана с Зерге. Когда пальцы наткнулись на сверток с твердым бруском внутри, он едва не рассмеялся. Судьба была привередливой дамой со странным чувством юмора. Стараясь не шуршать громко бумагой, Регарди потянул носом и едва не задохнулся от сладкого аромата пряностей и орехов. Не удержавшись, он отщипнул кусочек, чувствуя, как лакомство тает на языке чудесным нектаром. Догадаться было не сложно. Это был тот самый шербет, который просил Финеас.

Отломив еще немного сладкой массы, Регарди задумчиво отправил ее в рот. Похоже, сегодняшняя ночь все-таки закончится.

Подхватив пакет с шербетом, он вышел из кладовки, плотно закрыв за собой дверь. В Доме Солнца было тихо, пес давно замолчал, и только ночная птица звала кого-то в ветвях кипариса, шумевшего неподалеку. Дойдя до перил, Арлинг повернулся туда, где, по его мнению, находилась спальня учеников, и зашагал вперед, считая до ста.

Удача продолжала ему благоволить, потому что Дом Утра нашелся сразу, словно час назад никуда и не исчезал со своего места. Курильница почти догорела, однако слабый запах ладана еще витал в воздухе.

Плотно прижимая сверток к груди, Арлинг тщательно отсчитал ступени лестницы и прополз на четвереньках к своему месту. Постель успела остыть, но Регарди обрадовался ей, словно путник, вернувшийся домой после долгого блуждания по миру. Может, так оно и было.

О том, где спал Финеас, мог знать Беркут, но, послушав мерное дыхание соседа, Арлинг решил его не будить. Светок будет хорошо видно, если он положит его в проходе у двери. О его содержимом говорил запах, который благоухающими волнами расплывался по спальне, смешиваясь с ароматом дерева и ладана.

Если бы Регарди спросили, зачем он украл шербет, он бы не смог ответить. Этой ночью у него были только вопросы. В том числе, и к самому себе.

***

Арлинг глубоко ошибался, когда думал, что его самые трудные дни остались на улицах Балидета. Школа Белого Петуха оказалась шкатулкой с двойным дном, секрет которой не хотел ему открываться.

На следующий день иман пришел с подарком. В руку Арлинга тяжело опустилась связка незнакомых предметов, нанизанных на нитку.

– Я трудился всю ночь, – торжественно произнес мистик. – Твое лечение начнется с этих бус. Здесь дерево, камень, керамика, стекло… В общем, все, что удалось найти под рукой. Твои пальцы должны привыкнуть к миру и научиться узнавать его. Когда справишься с этими, принесу новые.

Сначала Арлинг решил, что ослышался. В его представлении обретение зрения никак не было связано с кусочками стекла на нитке.

– А как же пилюли? – пробормотал он, обращаясь больше к себе, чем к иману:

– Не торопись, – ответил мистик, усмехнувшись. – Ты к ним еще не готов. Позже, все будет позже.

И он ушел, сказав, что уезжает из города, а за Арлингом оставляет присматривать учеников и слуг. Ни одного лишнего слова. Никаких сомнений и колебаний. Никаких попыток придать смысл очевидной бессмыслице.

Ты сам согласился на это, напомнил себе Регарди, касаясь странных предметов. Они пахли гремучей смесью разных ароматов, которые ничего ему не напоминали. Задумчиво покрутив бусы, Арлинг узнал только дерево и глину, остальной же материал был так причудливо вырезан и скручен, что ему потребовался не один час, чтобы различить ткань в туго скрученном шарике, пахнущем еловыми шишками.

Как оказалось, вопросы и загадки в Школе Белого Петуха были обычным явлением. Их любили все – от учителей до учеников и слуг. Арлинг еще не знал, куда отправится, когда обретет зрение, но был твердо уверен, что его путь будет лежать мимо трех мест: Согдарии, Сикелии и Гургарана.

В Согдарии он родился и прожил восемнадцать лет. Эта страна не могла дать ему ничего кроме боли и горьких воспоминаний. От Сикелии ему нужно было только чудо. Местные обычаи, климат и пища вызывали непонимание, а временами и отвращение. Что касалось Гургарана, то Регарди был уверен, что всеобщий интерес к легендарной стране был вызван человеческой скукой и стремлением к наживе. Исключением был Канцлер, который искал новые земли, чтобы оправдать существование Жестоких. Но это была политика, и как многие другие политические стратегии, ей не мешали глиняные ноги мифа, на которые она опиралась. Нет, сказочные земли политиков он обойдет стороной. Арвакское царство, Самонийские княжества, а может, далекий Тибр, который лежал где-то за Песчаными Странами – вот, куда он пойдет, когда случится чудо. Но интуиция подсказывала, что торопиться с выбором не стоило. Если лечение имана будет похоже на эту игру в бусы, то ему стоило запастись терпением.

Отношения с другими учениками складывались похожим образом: загадочно, запутанно и туманно. И хотя Арлинг не ожидал, что Финеас кинется обнимать его и скажет «Добро пожаловать», он не смог избавиться от чувства досады, когда на следующее утро молодой кучеяр молча поднял подношение и, запихав большой кусок шербета за щеку, принялся будить остальных. На Регарди обратили не больше внимания, чем на муху, которая билась под потолком в тщетных попытках найти выход в большой мир, к солнцу.

Другие ученики повторяли за вожаком за исключением Беркута, который по непонятной причине проникся к Арлингу большой симпатией. И хотя Регарди не мог ответить ему тем же, желание выжить заставило его держаться этого странного кучеяра.

Если иман оставил ему в подарок бусы, то Шолох принес более полезную вещь. Это была удобная трость, которой Арлинг обрадовался, как голодный пес неожиданной подачке. Спотыкаться о каждый камень ему надоело. Однако на этом приятное общение с Беркутом закончилось.

– Будешь сегодня со мной, – деловито заявил мальчишка. – Иман велел мне присматривать за тобой, поэтому придется тебе пожить по моему расписанию. Надеюсь, ты не против.

Арлинг неопределенно хмыкнул, понимая, что выбора у него не было.

Жить по расписанию Беркута оказалось неимоверно скучно. Почти все время они проводили либо в Доме Полдня, где Беркут учил драганский, а Арлинг от безделья крутил свои бусы, либо на площадке за садом, которая называлась «Огненным Кругом» и служила местом для спортивных упражнений. Чем там занимался Шолох, Регарди не знал, но по его крикам, выдохам и, порой, кряхтению мог предположить, что мальчишке приходилось нелегко.

Групповые уроки в школе не практиковались. Учителя обучали учеников по отдельности, однако попытки Арлинга узнать, что именно изучали молодые кучеяры, успехом не увенчались.

– Это ты лучше у имана спроси, – ответил Беркут, сыто рыгнув. Они только что пообедали чем-то пряным и сидели в беседке у Дома Неба, спрятавшись от полуденного солнца.

– У него к каждому свой подход. У нас есть общие предметы, которые мы изучаем вместе, например, драганский, но в остальном, все идут своим путем.

Другого ответа Арлинг не ждал, поэтому не стал расспрашивать дальше. В конце концов, у него здесь тоже был свой путь. Ни Шолох, ни Финеас, ни кто-либо другой из этой школы – за исключением, конечно, имана – ему были не нужны, а раз так, то ему было все равно, чем занимались обитатели этого странного места.

Три дня отъезда имана пролетели незаметно. Арлинг повсюду ходил вместе с Беркутом и даже сумел изучить крайние площадки Огненного Круга, где мальчишка проводил большую часть времени. Канаты, ямы, ограждения, столбы и палки густо усеивали поле, одна величина которого заставила его задуматься об истинных размерах школы. Ему потребовалось пройти пятьсот шагов, чтобы достичь крепостной стены, у которой площадка заканчивалась.

Однако большинство его попыток исследовать школу безжалостно пресекались Беркутом.

– Туда нельзя, – невозмутимо говорил мальчишка, поворачивая его, словно курицу, убежавшую из загона. – Там тренируются старшие ученики. Могут убить и не заметить.

Или:

– И туда нельзя. Там огород с травами имана. Многие ядовиты.

А было и так:

– Туда не ходи. Там крокодилы.

Кто такие крокодилы, Регарди не знал, но по голосу Беркута догадывался, что они были не лучше ядовитых трав мистика.

– Ты без меня вообще нигде не броди, – сказал ему Шолох, после того, как Арлинга едва не покусали на псарне. Перепутав расстояние, он слишком близко подошел к будкам.

Поэтому Регарди ничего не оставалось делать, как ждать Беркута, крутить бусы и думать. А мысли его посещали самые разные. Например, что могло ему дать изучение кусочков дерева, камня и другой ерунды, подвешенной на веревочке? Может, иман пропитал их целебными растворами, которые через пальцы действовали на его глаза, возвращая им зрение? Иногда Арлингу казалось, что среди ароматов бусин встречались лекарственные нотки, и тогда в его душе пробуждалась надежда.

Однако большую часть времени она глубоко дремала. Ожидание чуда превращалось в рутину, которая начинала тяготить. Магда грустно глядела на него со стороны и не приближалась во снах. Арлинг догадывался, что это был знак. Он делал что-то не так.

Возвращение имана ничего не изменило. Выслушав его невнятное описание предметов на бусах, мистик хмыкнул и вручил ему новую связку. Арлинг принял ее молча, решив, что бунтовать еще рано – слишком мало прошло времени. Возможно, иман просто испытывал его терпение перед каким-то особым методом лечения. Возможно, бусы действительно были пропитаны целебным настоем. Возможно, Регарди что-то не понимал.

Мистик выполнил свое обещание, расставив по школе миски с благовониями, которые должны были помогать Арлингу ориентироваться. Однако, по мнению Регарди, они только все усложняли – запахов в воздухе было достаточно. Ему пришлось потрудиться, чтобы выучить, какой дом пах розами, а какой сиренью.

Случались и неприятности. Один раз ветер резко поменял направление, и Арлинг, перепутав запахи, попал в Дом Вечера, возмущенно ткнув тростью человека, спящего, как ему показалось, на его месте. Учительский дом был похож на спальню учеников, поэтому ошибка была замечена поздно. Разбуженный кучеяр принял его за вора и успел навесить ему тумаков, пока на шум не прибежали слуги. С тех пор Регарди стал осторожнее, подолгу принюхиваясь к каждой двери, а иногда даже окуная пальцы в плошку с маслом, чтобы точнее определить запах.

На второй неделе иман разнообразил игру в бусы, велев слушать дыхание спящих учеников по ночам. Арлинг должен был сосчитать, сколько вдохов делал Финеас, пока слуги зажигали ночные светильники у Дома Утра или когда дежурный обходил территорию школы. Как подобные упражнения влияли на лечение слепоты, Регарди не знал, однако спорить с иманом не стал и на этот раз.

Новое занятие оказалось труднее. У него ушло немало времени, чтобы научиться различать звук зажигаемых фонарей. Помогало то, что слуги сопровождали этот процесс болтовней и громко топали. С дежурным было сложнее. Его шаги неожиданно возникали из тишины и сразу же в ней пропадали, оставляя его гадать об источнике звука. Что касалось Фина, то его дыхание не отличалось от вдохов других учеников. Иногда кто-то из них начинал громко храпеть, стонать и пускать ветры, превращая задание Регарди в невыполнимую миссию.

Помучившись несколько дней, Арлинг решил задачу старым проверенным способом – придумал ответ, послушав Беркута, спящего рядом. Даже если иман и знал, сколько вдохов делал Фин, пока зажигались фонари, вряд ли каждую ночь мальчишка дышал одинаково. Но мистика провести не удалось.

– Легче всего обманывать самого себя, – недовольно произнес он. – Мы будем играть по-честному. Или расстанемся.

Всю следующую неделю Арлинг тщетно старался справиться с заданием, пока ему не пришла в голову мысль: почему он пытался услышать дыхание Фина на расстоянии? Ведь если подойти ближе, то можно различить не то что вдохи, но и биение сердца! Возможно, иман вовсе не требовал от него чуда, а просто хотел, чтобы Регарди проявил сообразительность.

Арлинг с трудом дождался следующей ночи. Но если в теории план был прост, то на практике едва не стоил ему жизни. Он очень долго подбирался к голове Фина, стараясь никого не задеть, еще дольше ждал появления слуг, которых с центра комнаты было слышно хуже, и до бесконечности долго прислушивался к дыханию кучеяра, стараясь не перепутать его со спящим рядом соседом. Впрочем, скоро Регарди понял, почему иман не поверил его вранью. Фин дышал очень медленно, с длинными паузами между каждым вдохом и выдохом – его дыхание постоянно пропадало между более частыми всхрапываниями мальчишек, спящих рядом.

Казалось, прошла вечность, прежде чем пришли слуги. Но, когда раздался их шепот, и Арлинг приготовился считать, на его горле вдруг сомкнулись твердые пальцы.

– Наивно полагать, что можно незаметно подкрасться к лучшему ученику школы, – прошипел Фин.

Действительно, наивно, подумал Регарди, пытаясь издать хоть звук, но вожак навалился на него всем телом, и даже умудрился придавить ноги, отчего Арлинг почувствовал себя зайцем, попавшим в капкан. Проклятый Фин, проклятый мистик…

– Хочешь меня обокрасть, драган? Неужели ты думаешь, что я сплю вместе с кошельком? А может, тебе чего-то не хватает? Например, остроты ощущений? Пожалуй, в этом я смогу тебе помочь. А иману скажу, что ты выходил ночью отлить, упал со ступенек и сломал шею. Не думаю, что он сильно расстроится.

– Кхрр, – прохрипел Регарди, пытаясь вдохнуть немного воздуха. И хотя он не верил, что Фин мог его задушить, ему показалось, что прошла вечность, прежде чем пальцы кучеяра разжались.

– Если еще раз увижу, что ты покинул ночью свой половик, утром тебе будет кое-что не хватать, – угрожающе прошипел Фин. – Например, ушей.

– Все не так, как ты думаешь, – попытался оправдаться Арлинг, отползая в сторону и чувствуя, что краснеет.

– Я прекрасно тебя понял, драган, – фыркнул Финеас. – Но если хочешь проснуться со всеми частями тела, не высовывайся дальше своего матраса.

У Регарди вертелась на языке пара острот, но, сделав над собой усилие, он промолчал. Кучеяр мог не утруждать себя угрозами. Все, что было нужно Арлингу, умещалось у двери – одеяло, циновка, да проклятые имановы бусы.

– Я стараюсь, но все равно не слышу, – честно заявил Регарди мистику на следующий день. – Наверное, у меня что-то со слухом.

И хотя он ожидал, какой угодно реакции – от брани до ядовитого сарказма, – ответ был непредсказуем.

– Сейчас поправим, – пробормотал кучеяр, и принялся копаться в каких-то коробках. Арлинг почувствовал себя часами, у которых сбился рабочий механизм.

– Что поправим? – спросил он и тут же вскрикнул от резкой боли. Цепкие пальцы мистика ловко ухватили его за ухо и, оттянув мочку в сторону, проткнули кожу чем-то горяче-острым. Почти сразу боль превратилась в легкое жжение, но Арлинг еще долго хватал воздух ртом, пытаясь справиться с удивлением.

– Руками не трогай, – сказал иман, продолжая терзать его ухо. – Подцепить заражение в Балидете можно быстрее, чем сжариться на солнце. Зато теперь будешь лучше слышать. Пока вставлю нитку, а потом что-нибудь придумаем.

«Это ошибка!», – хотелось крикнуть Арлингу, но слова застряли в горле. Почистить уши и проколоть уши – разные вещи. К тому же, у него уже были проколы, так как в Согдиане носить серьги всегда было модно. И хотя сами украшения остались на родине, отверстия не должны были затянуться. Зачем было делать еще одно? Не удержавшись, он спросил об этом имана.

– У тебя были неправильные дырки, – усмехнулся в ответ мистик. – Подержи тряпицу до утра. Да не волнуйся так. У нас, в Балидете, чем больше серег, тем лучше. Вон, у Беркута три кольца в одном ухе. Потом мне еще спасибо скажешь.

Сунув ему мягкий комок ткани, пропитанный чем-то прогорклым, иман ушел, оставив его гадать, не лучше ли было возвратиться на улицы города сейчас, с целыми руками и ногами, а главное – головой. В последнее время такие мысли навещали его особенно часто.

Несмотря на заверения имана, слух у Арлинга не улучшился. Сколько вдохов успевал делать Фин, пока меняли светильники, так и осталось для него загадкой. Иногда ему казалось, что он стал участником гигантского фарса. Нелепые бусы из стекла и глины, непонятные задания имана, странные названия домов… Несмотря на то что ему очень хотелось найти разгадку, ответ был прост. Все это не имело смысла. Зрение не появлялось.

Дни потекли медленно, плавясь, словно куски сахара на солнце. Иман по-прежнему часто отлучался, оставляя его на попечение Беркута, который вместе с другими учениками готовился к какому-то экзамену и стал совсем другим человеком – замкнутым и раздражительным. Их общение свелось к совместным приемам пищи, да редким разговорам ни о чем по вечерам. Регарди продолжал ходить с ним на занятия, хотя не знал зачем. Гулять одному по школе ему не позволяли, ссылаясь на невидимые опасности, в существование которых он не верил.

В последнее время Арлинг вообще ничему не верил. Ложь и обман мерещились повсюду. К примеру, Школа Белого Петуха совсем не была похожа на школу. Здесь не ставили оценок, не ругали за прогулы, не заставляли ходить на уроки. Ученики все делали сами, без понуканий, а если допускали ошибку, старались быстрее ее исправить или добровольно несли наказание, которое тоже было странным. Чаще всего провинившихся заставляли бегать по крепостным стенам.

В Согдарии все было иначе. В школах его родины царила солдатская дисциплина, а указка в руках учителя была орудием не преподавания, а наказания. Она очень больно била по пальцам. И хотя лично Арлинг указкой получал редко – преподаватели опасались Канцлера – подзатыльники и тычки учителя фехтования Бекомба он помнил хорошо.

В Школе Белого Петуха Регарди ни разу не слышал, чтобы иман и остальные учителя кого-то били. Они были похожи на большую семью с добрым папой во главе. Только он ей не верил. Эта семья жила по своим правилам, скрывая истинные личины под масками доброты и человечности. На самом деле, у ее членов были острые зубы и наточенные когти, и с людьми они имели столько же общего, сколько главный палач империи Педер Понтус с ангелом. Арлинг не знал, что за тайны скрывало заведение имана, но был уверен в одном – слепому драгану в ней места не было.

Однажды Регарди сидел в саду, слушал, как тренировался Беркут, и думал о том, что ему нужно уехать. Рядом лежали надоевшие бусы, невыносимо пекло солнце, болело незажившее ухо. Дерево хурмы, под которым он устроился, давало тень, но без ветра она не играла никакой роли. Мысли лениво утекали из головы, превращаясь в зыбкие миражи, тут же исчезавшие в раскаленном мареве полдня.

В мире было много мест, которые стоило посетить, но он был уверен, что ни одно из них не сможет стать его домом. А теперь Арлинг даже не знал, был ли он когда-нибудь «своим» на родине, в Согдарии.

«Мне нужно уехать!» – повторил он про себя, но от мысли о том, чтобы вновь пересечь пустыню и выбраться из этого знойного мира, хотелось зарыться головой в песок и больше не двигаться. С одной стороны, ему было неплохо. Он был сыт, одет, имел крышу над головой и даже кое-какие надежды на лучшее будущее. Но, с другой стороны, назвать жизнью то существование, которое он сейчас вел, было трудно. Мир ускользал от него, словно песок из неплотно сжатого кулака.

Может, он где-то ошибся и не там свернул? Похоже, в Балидете рождались только вопросы. Ответы придется искать в других землях.

Рядом шлепнусь перезревшая хурма, обрызгав его вязкой мякотью. Дерево считалось священным, поэтому урожай с него не снимали. Ветки с перезрелыми плодами опустились почти до самой земли, дразня сладко-пряными ароматами. Нащупав упавший фрукт, Арлинг принялся очищать его от сора, намереваясь съесть. Вокруг никого не было, а религиозные суеверия ему были чужды. Поток мыслей уменьшился до тонкой струйки, а потом и вовсе прекратился, высушенный палящим зноем. И как Беркут мог заниматься акробатикой или, чем он там занимался, в такую жару?

– Навлечь гнев богов просто, а вот добиться их милости порой невозможно даже праведникам, – раздавшийся голос был приятным, с низкими, грудными нотками. Он мог принадлежать молодой девушке или зрелой женщине. Такой голос был у Магды, и на какое-то мгновение ему показалось, что это она упрекала его в поедании плодов со священного дерева. Но это, конечно, была не Магда. В Школе Белого Петуха все было обманом.

– Сколько хурмы нужно съесть, чтобы боги покарали тебя смертью? – спросил Регарди, гадая, как она сумела к нему незаметно подкрасться. Он не услышал ее шагов, хотя сейчас отчетливо различал звяканье браслетов. Возможно, это были серьги или ножные украшения. Как говорил дядя Абир, настоящая кучеярка носит все свои драгоценности сразу. Он даже не мог представить, как это выглядело. Наверное, ужасно.

– Для этого вмешательства богов не требуется, – усмехнулась женщина. – Достаточно купить мясную лепешку на ночном рынке в Мерве. А я тебя здесь раньше не видела.

– Я тебя тоже, – съязвил Регарди, поправляя повязку, чтобы было лучше заметно, что он слепой.

– Конечно, – фыркнула дама, – ведь это мужская школа. У женщин есть дела поважнее, чем вертеть саблей и размахивать кулаками.

– Например, приставать к чужеземцам?

Кучеярка расхохоталась и, ничуть не смущаясь, присела рядом с ним на песок. Арлинга обвеяло терпким ароматом духов, а его ступни коснулась шелковая ткань юбки. Материя была почти невесомой, гладкой и даже прохладной, но Арлинга словно обожгло искрой, отлетевшей от огромного пламени. Он был уверен, что она сделала это специально.

– Нитка в ухе – это пошло, – тем временем заявила незнакомка. – Лучше замени ее серебром, его цвет подойдет к твоей коже.

Регарди решительно откинул со своей ноги подол ее платья и повернулся к ней лицом, надеясь, что не перепутал стороны.

– Ты кто? – спросил он прямо, устав от загадок. Пару лет назад Арлинг с удовольствием окунулся бы в игру, а после пригласил незнакомку на романтичный ужин, плавно переходящий в совместное любование звездами в одном из отцовских замков. Но все интриги остались в прошлом. Сейчас он мечтал только о том, чтобы белое было белым, а черное черным.

– Я Атрея, – женщина произнесла свое имя так гордо, словно Арлинг должен был устыдиться того, что не узнал ее сразу. Возможно, она принадлежала к местной знати, но в свое время Регарди мало интересовался провинциальной аристократией.

– Понятно, – протянул он, не собираясь представляться в ответ.

– А ты кто? – спросила Атрея, и Регарди показалось, что она улыбнулась. Он был уверен, что кучеярка прекрасно знала, кто он, и спросила только для того, чтобы поддержать разговор.

– Человек, сидящий под деревом, – ответил Арлинг уже спокойнее. У нее было четкое произношение, и ему не приходилось напрягать слух, чтобы разобрать ее кучеярский. А еще от нее хорошо пахло. Духами, кофе, сладостями и просто красивой женщиной. Почему-то он не сомневался, что Атрея была красива. Так или иначе, но ему впервые за долгое время не захотелось, чтобы его оставили в покое.

– Шолох очень способный, – неожиданно изменила тему женщина. – Хочешь, я расскажу, что он сейчас делает?

Арлинг кивнул. Незнакомка могла собой гордиться, потому что ее интрига удалась. Пламя его любопытства разгоралось сильнее.

– Сальто назад, – сообщила женщина. – Однако пока у него не получается. Он неправильно начинает и еще хуже заканчивает. Еще пару таких прыжков, и мальчишка сломает себе шею. Иман дал ему три дня, но, думаю, такая спешка ни к чему. Тигр всегда торопится.

– Ты давно его знаешь? – спросил Арлинг, догадываясь, что Атрея упомянула мистика не случайно.

– С рождения, но мы долго не общались, – призналась кучеярка. – Он приехал в Балидет всего лет десять назад. А мы с матерью живем здесь уже вечность. – Атрея вдохнула. – Тигр хороший человек, поверь мне. Ты правильно сделал, что пришел к нему.

– Если честно, то лекарь из него никудышный, – хмыкнул Арлинг, понимая, что может поплатиться за свою откровенность. Наверное, хурма действительно была священной. Его давно так не тянуло рассказать о наболевшем, как в эту минуту.

– Не торопись с выводами, – ответила женщина. – Однажды один ученик упал с Алебастровой башни. Разбил себе голову, поломал ребра и руки. Иман поставил его на ноги за три недели, хотя лучшие врачи Балидета заявляли, что парень – нежилец.

– Сломанная кость зарастет сама, но зрение просто так не вернется, – горько парировал Регарди.

– Просто так – нет, – согласилась Атрея. – Зерно ячменя может дать побеги, но если рядом не будет воды и земли, оно превратится в горстку пыли. Ты – зерно, Арлинг, а иман – дождь, который может тебе помочь. Только вам не хватает солнца.

– Может, это ты? – улыбнулся Регарди.

– Быстро учишься, драган. Еще немного и заговоришь, как настоящий кучеяр.

– Ты думаешь, иман мне поможет? – вопрос был риторический, но Арлинг почувствовал, что должен его задать. Это был правильный момент и правильное место.

Подул долгожданный ветер, и в духах собеседницы раскрылись новые нотки – слегка тоскливые, но вместе с тем чуткие, заботливые, надежные. Регарди не узнавал аромат, но на душе вдруг стало очень спокойно. Словно Атрея уже ответила на его вопрос, и ответ был именно тот, какой он хотел услышать.

– Не знаю, – призналась кучеярка, и Арлинг почувствовал облегчение. Правда была приятной.

– Но у вас могло бы все получиться, – добавила она. – Если вы пойдете в нужную сторону. Иман может дать куда больше, чем ты просишь, Арлинг. То, что ты не найдешь ни в одной стране, хоть бы и обошел весь мир. То, что ценнее способности видеть цвет неба.

Голос женщины замолчал, уступив место кряхтенью Беркута и пению птиц в садовых зарослях. Регарди не удивляло, что она знала его имя – он догадывался об этом с самого начала. Разговор вдруг стал казаться не только интересным, но и важным.

– И что же это?

Однако женщина не любила быстрых разгадок.

– Я расскажу тебе одну историю, – произнесла она, придвигаясь ближе. На мгновение Регарди почувствовал ее дыхание – словно крыло бабочки коснулось его щеки, оставив на коже ароматный след цветочной пыльцы.

– Когда-то у нас не водились соловьи, – начала Атрея. – Люди, видевшие их в других землях, стали молиться, чтобы они появились в наших краях. Первым услышал молитву Затута, бог семейного очага, до которого долетели ароматные курения с домашних алтарей кучеяров. Но Затута любил покой и уют, звонкое пение птиц ему было ни к чему, и он не ответил. Вторым молитвы людей услышал Омар, который почуял кровь теленка, принесенного ему в жертву верными жрецами. Но когда Омар понял, о чем молились люди, то счел просьбу недостойной его величия. Также поступили и другие боги. Последним, до кого донеслась молитва, был Нехебкай, Великий Скользящий. Люди уже не возжигали ароматные курения на домашних алтарях и не резали жертвенных животных. Они лишь молились в ночной тиши до тех пор, пока однажды Изгнанный не нашел людские чаяния среди дюн Карах-Антара – туда принес их ветер после того, как другие боги о них забыли. Теперь соловьев можно услышать в каждом саду Балидета. – Атрея вздохнула. – Мне бы хотелось, чтобы в будущем кипарисы росли не только в городских парках, но и на барханах Холустайских песков тоже. А так как этого хочу не только я, то мое желание непременно сбудется. Когда-нибудь в будущем.

– Ты хочешь сказать, что мне нужно молиться? – сделал вывод Арлинг. – Знаешь, у драганского Амирона, возможно, меньше красивых имен, чем у вашего Нехебкая, но он очень на него похож. И ему молились не только жрецы. Поверь, у меня больше шансов прозреть, если я продолжу крутить эти бусы.

– Люди упускают мгновение, а затем ищут его, словно оно находится где-то далеко, – прошептала Атрея, и Регарди вдруг стало не по себе.

Что-то изменилось в ее голосе, но что – понять было трудно. Ему даже показалось, что рядом сидела не женщина, а огромная змея, которая обвила его тело кольцами и только ждала момента, чтобы крепко сжать их, ломая кости и выворачивая суставы.

– Жизнь человека – мгновение, – продолжила кучеярка прежним голосом: бархатистым и располагающим. – Тот, кто постиг это, становится другим. Ты хочешь стать другим, Арлинг? Поверь, прозрение – это фарс, обман самого себя. Надежда не спасает. Иногда от нее стоит отказаться, чтобы однажды не проснуться человеком с мертвой душой. Глупо жить в мире и делать то, что тебе не нравится. Глупо убегать от самого себя.

Кажется, их разговор зашел в тупик. Арлинг чувствовал себя человеком, которого завели на мост, а потом сказали, что никакой реки под ним нет. Он не понимал, зачем она рассказывала ему все это. Зачем вспомнила молитвы и Нехебкая. И почему думала, что он убегал? Регарди уже месяц топтался на одном месте. И в этом месте не было ничего кроме песка и пыли.

Как ни странно, но ответ нашелся сам – стоило лишь внимательнее прислушаться к словам Атреи. Да, он хотел стать другим. Давно хотел. Но новый Арлинг должен был родиться на костях прежнего, а тот еще продолжал дышать, цепляясь за жизнь, которой был не нужен.

«Если не сделаешь чего-то сразу, не сделаешь этого никогда», – вспомнились ему слова учителя фехтования Бекомба, которые когда-то не произвели на него впечатления, но, тем не менее, поселились в закоулках памяти.

– Что я забыл сделать, Атрея? – спросил он, понимая, что задает вопрос самому себе.

Стало тихо, словно на них опустилось плотное покрывало, оградив от остального мира. Арлинг не знал этой женщины, не знал, зачем она появилась в его жизни и что ей было от него нужно. Но он уже очень давно не разговаривал с кем-то так честно и искренне, как сейчас.

– Ты забыл, что, упав, всегда можно подняться, – ответила Атрея. – Иман – тот человек, который может научить тебя этому. При условии, что ты не станешь больше никуда убегать. В Школе Белого Петуха начинается много дорог, и среди них есть твоя. Поверь мне.

– Я верю тебе, – ответил Регарди, сомневаясь, что говорил правду.

– Потому что выбора нет? – усмехнулась кучеярка.

– Потому что я этого хочу.

– Тогда стань учеником имана. Индиговым Учеником.

Женщина произнесла это так, словно советовала ему больше гулять на свежем воздухе.

– Я не знаю, чем расплатиться за приют, а ты предлагаешь мне напроситься в ученики? – спросил Арлинг, справившись с удивлением. – В школе много учеников, но я не заметил среди них ни одного калеки. Они учат драганскую литературу и тройное сальто. Сомневаюсь, что это подойдет для слепого чужестранца.

– Во-первых, это уроки Беркута, а, во-вторых, я говорила не о школе.

– Но разве…

– Не все мальчишки из Дома Утра настоящие ученики Тигра. Большинство – те, на чьи деньги живет школа. Они платят иману за репутацию и получают то, на что способны. У Тигра же всего четыре последователя – это Беркут, Финеас, Ол и Сахар. Те, кого он выбрал сам. Но никто из них еще не стал Индиговым Учеником, хотя Тигр обещает назвать его каждый год после летних экзаменов. Именно к ним Беркут сейчас и готовится.

– Кто такой Индиговый Ученик?

Наступило короткое молчание. Арлинг услышал, что они вздохнули почти одновременно.

– Тот, кто идет по пути смерти, – наконец, сказала Атрея, и по ее голосу Регарди понял, что она улыбалась. – Он не знает, что может случиться в следующий миг. Он не думает о победе и не останавливается, когда понимает, что проиграл. Ступать по воде для него все равно, что идти по земле, а по земле – что по воде. Он ждет неизбежной смерти. Он будущий воин Нехебкая. Тот, кто очнулся от сна. Индиговый.

– Понятно, – протянул Арлинг, на самом деле, ничего не поняв. – Но зачем это тебе? Почему ты хочешь, чтобы я стал Индиговым? Извини, но в бескорыстные поступки я не верю так же, как и в силу молитвы.

Женщина ответила не сразу – то ли выдумывала ложь, то ли решалась на правду.

– Иман не молод, хотя выглядит так, словно разменял четвертый десяток, – произнесла она. – Он уже очень давно идет навстречу смерти. Его путь сокращается с каждым днем, однако он до сих пор не выбрал преемника. А, как известно, когда дрова догорают, огонь гаснет. Но если после выгорания одних дров искра с них переходит на другие, такой огонь горит вечно. Я хочу, чтобы огонь Тигра горел всегда. Очень хочу.

Это был странный ответ, запутанный и полный противоречий, но Регарди с ним согласился. Он чувствовал, что Атрея сказала правду.

– Одного твоего желания мало, – усмехнулся Арлинг. – Почему ты думаешь, что у драгана с Севера, который не верит даже собственным богам, к тому же еще и слепого, шансов стать, как там, Индиговым, больше, чем у Финеаса или Беркута, которых иман знает не пару недель?

– Неправильный вопрос, – фыркнула кучеярка. – Ты должен задать его своему сердцу, а не мне. Но я отвечу. Потому что Тигр уже выбрал тебя, хотя сам еще этого не понял. Потому что в тебе горит меч, меч Изгнанного. Ты знаешь, что это? Мечу Изгнанного нет равных. Он легко рассекает все от желтого металла и каленой стали до твердых жемчужин и драгоценных камней. Во всем мире нет ничего, что могло бы затупить его. Того, кто пробудил в себе меч Нехебкая, не смутят вражеские полчища – ни людей, ни демонов. Достоинства такого человека подобны мечу Изгнанного. Он есть у каждого, но загорается лишь в немногих. Я вижу его в тебе, Арлинг. И я могу помочь разбудить его.

Ладонь Атреи коснулась его щеки, и Арлинг вдруг понял, что его больше ничто не тревожит. Простой жест был сильнее тысячи слов.

– Вот, – прошептала Атрея совсем рядом, и ему показалось, что ее голос раздавался у него в голове. – Держи. Мы зовем его «Слеза Нехебкая». Иман не имеет права отказать тому, кто покажет этот камень. О чем бы его ни просили.

Регарди почувствовал, как ему в руку опустилось что-то влажное и твердое. Камешек был совсем маленьким, не больше ногтя, но, странное дело, постоянно сочился влагой. Ему даже захотелось попробовать его на вкус, чтобы проверить, не соленый ли он ко всему, но рука Атреи опустилась на его ладонь, закрыв подарок.

– Никому не показывай его кроме имана, – велела она. – Даже Беркуту. Если непосвященный увидит «Слезу Нехебкая», она испарится. А теперь слушай внимательно. Знаю, что ты придешь к Тигру не сразу. Но когда это случится, и ты почувствуешь, что время настало, скажи ему следующее. «Великий мастер! Избавь меня от сомнений. Я стою прямо и прошу об Испытании Смертью». Все. Эти слова нетрудно запомнить. Трудность будет в другом. Он станет тебя отговаривать. У всех это происходит по-разному, но ты должен повторить эти слова не меньше трех раз. Если иман не согласится и после третьего раза, покажи ему камень. Но не раньше, ты понял?

Арлинг задумчиво покатал камешек в руке. Атрея знала, кому дарить такие вещи – непосвященный слепой вряд ли мог принести ему вред. Разве что раскрошить или разбить на части, потому что Регарди очень хотелось узнать, из чего он сделан, и откуда продолжала сочиться влага. В волшебную силу камня с красивым названием «Слеза Нехебкая» он не верил так же как в святость дерева хурмы, плодами которой недавно лакомился.

Однако кое-кому в этот день он все-таки поверит. И не потому, что у него не было выбора. Ответ был прост – так говорило ему сердце, а в последнее время, он почти перестал слышать его голос.

Регарди вздохнул и спрятал подарок за пояс. К его удивлению, ткань не промокла, хотя стоило ему поднести к нему палец, как на поверхности камня снова выступили капли.

Тихо зашелестел песок, звякнули браслеты – женщина встала. Необычный и неожиданный разговор подходил к концу.

– Кто ты такая, Атрея? – спросил Арлинг, понимая, что должен был задать этот вопрос в самом начале. Но так случилось, что ему предстояло стать последним.

Впрочем, шкатулка с ответами уже захлопнулась.

– Я человек, который желает тебе счастья, – произнесла кучеярка. – Ты сказал, что хотел бы поверить мне. Так вот, этот момент настал.

– А вдруг я ошибся?

– Если проглотить горошинку перца, не разжевав ее, то его вкус навсегда останется тайной. Путь, который я тебе предлагаю, подобен вкусу перца. Когда ты разжуешь и попробуешь его, тогда и узнаешь правду. Одна сокровенная истина несомненна дороже тысячи общедоступных учений. Не упусти ее, Арлинг. За эту цель можно умереть.

И она ушла, оставив его слушать шепот ветра в листьях хурмы и сопение Беркута на спортивной площадке. Если бы не легкий аромат ее духов, он бы подумал, что женщина была призраком, навестившим его из царства мертвых.

Испытание Смертью… Звучало пафосно, громко, страшно. Впрочем, кучеяры любили красивые названия. Оно ему нравилось.

Абир привез его на край света, но незнакомка звала еще дальше. Что-то подсказывало – ее дорога была очень близка к Магде. А раз так, то это было то, что ему нужно.

***

Арлингу понадобилась неделя, чтобы обдумать слова незнакомки. Иногда ему казалось, что она была пайриком, которого принес ветер с песчаных барханов, но стоило опустить руку в карман и коснуться мокрого камня, как память подсказывала – Атрея была человеком. Ее прикосновения и запах было трудно забыть. Однако больше кучеярку в школе он не встречал, а расспрашивать о ней не хотелось.

В жизни Регарди по-прежнему было много ничем не занятого времени, которое он тратил на изучение надоевших бус и редкие разговоры с иманом и Беркутом. Слуги замечали его лишь тогда, когда он случайно приближался к запрещенным участкам – псарне или дому имана, – а ученики брали пример с Финеаса, обращая на него не больше внимания, чем на случайного гостя. Впрочем, Арлинга это устраивало. В его мире было место только для одного.

Очень скоро он понял, что те ученики имана, которых Атрея назвала настоящими, действительно отличались от остальных. У избранных, как их он назвал четыре, оказалось много общего. Все четверо двигались очень осторожно, словно ступали по битому стеклу, опасаясь порезаться. Арлингу приходилось сильно напрягать слух, чтобы услышать их шаги, поэтому он больше полагался на запахи. К его счастью, пахли эти кучеяры по-разному.

Финеас любил поесть и часто проводил время на кухне. По запахам, которыми пропитывалась его одежда, можно было сразу догадаться, что готовили на обед. Беркут сильно потел и много мылся, поэтому от него пахло либо потом, либо мыльным порошком. Средство плохо смывалось, потому что кучеяры не тратили много воды на помывку. Сахар был щеголем и использовал много благовоний. Его было труднее всех отличить, потому что учителя и слуги тоже обильно поливали себя ароматными эссенциями – у кучеяров это было в крови. Ол же ничем не пах, но любил свистеть, поэтому его было слышно издалека.

Избранные были вежливы со слугами, послушны с учителями, справедливы с остальными учениками, дружелюбны друг с другом. Они производили впечатление образцовых подростков, если бы не червоточинки, которые ему удалось обнаружить, подслушивая их разговоры и случайно оброненные фразы.

Финеас был самым старшим, и Регарди догадывался, что он был первым кандидатом на прохождение Испытания Смертью. Судя по тому, что никто из взрослых учеников не хотел становиться с ним в пару на занятиях по фехтованию, он очень неплохо обращался с саблей. Разбирался Фин и в другом оружии. Однажды, когда Арлинг ходил по саду, пытаясь определить, какое растение так сильно пахло шоколадом, кучеяр неожиданно появился рядом и вежливо попросил отойти в сторону. Подумав, что обращались не к нему, Регарди не отреагировал. Второй раз Фин повторять не стал, и через секунду мимо головы Арлинга пролетел тяжелый предмет, выбивший щепки из соседнего дерева.

Позже Регарди тщательно исследовал ствол. Оказалось, что к нему была прибита большая мишень, а топор впился прямо в середину круглой доски. В меткости Финеаса можно было не сомневаться. Впоследствии, ему часто приходилось слышать, как лучший ученик стрелял из лука и метал ножи, и иман ни разу не делал ему замечаний.

Однако Фин хорошо разбирался не только в оружии. Один случай, который произошел ночью незадолго после разговора с Атреей, произвел на Арлинга сильное впечатление, заставив его изменить свое представление о кучеяре.

Как-то ночью Регарди разбудил странный запах. Сладкий, почти приторный, но с тревожными нотками горечи. Он долго принюхивался, ворочаясь под одеялом, пока не понял, что не сможет заснуть, не выяснив его источника. Судя по глубокому дыханию соседей, других учеников запах не беспокоил. Поиски привели его во двор, однако курильница у двери Дома Утра, о которой он вначале подумал, была не при чем – от нее поднимался едва заметный дымок, пахнущий лавандой. Арлинг прошел мимо, стараясь не стучать тростью по камням дорожки. Иман не любил, когда ученики бродили по школе ночью.

Наконец, источник был найден. У фонтана посреди школьного двора благоухал кустарник, на который он раньше не обращал внимания. Видимо, растение зацвело впервые. Запах был знакомым. Так пахли лилии в отцовском замке, когда случилась злополучная дуэль с Дарреном.

Арлинг хотел коснуться лепестков, чтобы проверить, были ли они действительно похожи на лилии, когда сзади раздался голос Финеаса:

– Все драганы так любопытны? Если не хочешь лишиться руки, держись от куста подальше. Он цветет редко, но кому-то это стоит жизни. Чуешь запах крови? Это мыши. К утру от них даже хвостов не останется.

– Что это?

– Клавеас Пурпурный, – ответил Фин и зашагал прочь.

Позже Арлинг спросил Беркута, знал ли он, что за куст растет возле фонтана, на что мальчишка уверенно ответил, что это обычный сорняк, каких в городе полно. Но когда Регарди обыскал землю возле растения, его пальцы наткнулись на клочки шерсти – то, что осталось от мышей.

После случая с хищным кустом отношение Арлинга к Фину изменилось. Способствовал этому и случайно подслушанный разговор в столовой. Однажды после ужина у Регарди упала на пол трость, а так как ногой ее нащупать не удалось, пришлось лезть под стол. Провозившись, Арлинг не заметил, как все разошлись. В зале остались только Финеас с иманом, который иногда трапезничал с учениками.

– Нет хуже поступка, чем неблагодарность детей к родителям, – недовольно произнес учитель, решив, что они остались с Фином одни. – Ты должен выбить эти слова у себя над кроватью и каждое утро их повторять. Никто не заставляет тебя жить той жизнью, что хочет для тебя отец, но бунтовать и кидать в него камни, значит, уподобляться пайрикам.

– Учитель! – возмущенно воскликнул Финеас. – Я чту свой род. И я почтительный сын, ведь родители дали мне жизнь. Но со временем они хотят навязать мне и свои жизни тоже.

– Почтительный сын – этот тот, кто огорчает отца и мать разве что своей болезнью, – отрезал иман. – Это не мои слова, но тебе стоит их запомнить. Мы оба знаем, что ты учишься в Школе Белого Петуха не для того, чтобы стать аптекарем. Однако нет ничего постыдного в том, чтобы продолжать дело своих предков – будь-то аптекарство или кулинария. Подумай об этом, Фин. И когда твой отец в следующий раз приедет тебя навестить, постарайся найти для него время. Иначе я отправлю тебя пешком в Муссаворат, чтобы передать мое почтение главе твоего семейства.

Вот так. Оказалось, что и у чудесного Фина были изъяны. Такие похожие на его собственные. Арлингу пришлось сидеть под столом до самой ночи, потому что после ухода имана, Финеас еще долго бродил по столовой, погруженный в раздумья. Регарди мог его понять. В свое время он тоже не захотел жизни, навязанной ему отцом. Однако последствия его отказа получились непредсказуемы. В последнее время ему все чаще думалось о том, мог ли он изменить судьбу Фадуны, если бы выбрал путь, предложенный Канцлером. Но сердце подсказывало. Все случилось так, потому что другой дороги у них не было. Ни у него, ни у Магды.

У Беркута, самого младшего из избранных, проблем с родителями не было. Его семье было все равно, по какому пути он пойдет и станет ли когда-либо продолжать дело рода, не такое благородное, как у отца Финеаса, но не менее важное в таком месте, как Сикелия. По случайно подслушанным фразам Арлинг выяснил, что Беркут вырос в многодетной семье водоноса, но был продан папашей за долги на рудники Иштувэга, как только смог держать в руках кирку. Сколько лет Беркут провел на рудниках, было неизвестно, но судя по некоторым изощренным ругательствам, оставшимся в его словарном запасе, он прожил там достаточно времени, чтобы атмосфера каторги навсегда впиталась в его кровь и душу. И хотя Шолох был самым открытым и общительным учеником школы, Арлингу так и не удалось узнать, что скрывалось под этой маской. Беркута выкупил с рудников иман, но причина, чем мальчишка привлек внимание учителя, в школе не обсуждалась, а сам Шолох вспоминать о своем прошлом не любил. И эта его черта очень напоминала Арлингу самого себя.

Сахар тоже был чем-то на него похож. В первую очередь, тем, что был чужаком. Регарди не сразу обратил внимание на странный акцент избранного, приняв его за один из уличных диалектов Балидета. Помог разобраться случайно подслушанный разговор двух учеников. Воспитанники имана возмущались «нечистотой» выбора учителя, который обучал грязного керха наравне с остальными – кучеярами. Когда же речь зашла о странной симпатии такого «замечательного» парня, как Фин, к дикарю из пустыни, Арлинг понял, что говорили о Сахаре.

Сахар был его ровесником и самым молчаливым из всех учеников школы. Его общение сводилось к редким разговорам с Финеасом и обмену короткими фразами с другими избранными. Наверное, с иманом он общался на жестах, потому что Регарди ни разу не слышал, как они разговаривали. Однако угрюмость Сахара возмещалась его любовью к животным. Он был одним из немногих учеников, которым было разрешено ходить на псарню. Если Финеас свободное время проводил на кухне, то Сахар с удовольствием помогал ухаживать за домашними животными, пропадая на скотном дворе школы. При этом Арлинг ни разу не чувствовал, чтобы от него пахло свиньями или коровами. Возможно, именно это увлечение Сахара объясняло его любовь к благовониям, которыми он обильно себя поливал. И хотя Регарди занял его место в Доме Утра и не мог рассчитывать на взаимную симпатию, керх ему нравился. В нем чувствовалась какая-то сила, которая манила и пугала его, словно яркое пламя дикого зверя.

Что касается Ола, четвертого избранного, то он не отличался ни загадочным прошлым, ни чрезмерной болтливостью или угрюмостью. Он производил впечатление самого обычного мальчишки, который любил шумно поиграть, вкусно поесть и хорошо повеселиться. Какими-то особыми талантами и способностями Ол не обладал, учился он тоже посредственно. Арлинг часто слышал, как учитель недовольно бурчал на него, заставляя остаться на спортивной площадке после занятий или заново переписать сочинение. По-драгански мальчишка говорил хуже других учеников – Регарди лучше понимал его, когда он разговаривал на своем родном языке. Родители Ола служили в Купеческой Гильдии Балидета и очень гордились тем, что их сын был принят в Школу Белого Петуха. Несмотря на то что Ол обучался бесплатно, его семья вносила неплохие пожертвования на благоустройство школы.

Ответ на мучивший Арлинга вопрос – чем Ол привлек внимание имана – нашелся сам. В одну жаркую ночь, когда хотелось снять с себя кожу и окунуться с головой в кадку с ледяной водой, Арлинга разбудили дикие крики. По всему дому бегали проснувшиеся ученики, словно вдруг решили поиграть в салки. Громче всех кричал Фин:

– Да зажгите кто-нибудь свечу, черт побери, я его не вижу!

Наверное, свет все-таки появился, потому что вопли учеников усилились.

– Вон он, на потолке! – заорал кто-то. – Позовите имана! О великий Омар! Он такого еще не делал!

– Не нужно никого звать, – прикрикнул Финеас. – Успокойтесь все, вы его пугаете. Ол, это я, Фин. Брось нож и спускайся! Все хорошо, слышишь меня?

Среди топота ног и беспокойных перешептываний послышался странный звук, от которого у Регарди зашевелились волосы на голове. Звук исходил с потолка, словно в дом проник ночной демон из пустыни. Арлинг был уверен – человеческое горло на такое способно не было.

– Не бойся, малыш, я тебя не обижу, – прошептал Фин во внезапно наступившей тишине. – Вот так, я уже рядом, все хорошо…

Арлинг никогда бы не подумал, что суровый Фин мог разговаривать так ласково.

– Киньте мне одеяло, – тихо произнес кучеяр. – И отойдите. Сахар, поищи его лекарство. Оно должно быть в сумке рядом с кроватью.

Возня на потолке была недолгой и закончилась шумным падением двух тел. В поднявшемся хаосе различить что-либо было трудно, но Арлингу захотелось забраться с головой под одеяло.

– Проклятье, он тебя порезал! – крикнул кто-то. Кажется, это был голос Беркута, хотя в таком шуме Регарди ни в чем не был уверен.

– Ничего, царапина, – пропыхтел Фин. – Где эта чертова микстура? Сах, подержи ему рот.

Раздался громкий ритмичный звук, словно кто-то изо всех сил барабанил пяткой по полу. А может, головой. Но, наверное, Финеасу все-таки удалось влить в Ола лекарство, потому что стук стал реже, а потом и вовсе затих. Урчанье зверя захлебнулось в приглушенном всхлипывании, сменившимся громким сопением. Уже человеческим.

В ту ночь Арлинг заснуть не смог. Ему все время казалось, что действие микстуры закончилось, и вот, Ол уже крадется к нему, чтобы… Вариантов развития событий могло быть много.

– О том, что произошло, никому не говори, – посоветовал ему Беркут утром. – Иман и так знает, а бедняга Ол ничего не помнит. Он хороший парень, но болячка у него плохая. У Ола в роду все больные. Иман называет их «Говорящие с Нехебкаем», но в народе их зовут проще – психи.

Итак, мальчишка, стыдящийся своей семьи, бывший раб, дикарь и сумасшедший. Странных учеников выбрал себе иман. Они были не похожи, но все отличия затмевало одно большое сходство. Испытание Смертью. Оно объединяло их, словно глухая беззвездная ночь, которая превращала все различия мира в однородную темноту. И чем дольше Арлинг вслушивался в нее, тем больше ему казалось, что слепой драган, как нельзя кстати, вписывался в эту компанию безумных и загадочных людей, у каждого из которых была своя причина желать смерти.

Пустые пространства мозаики его жизни стали заполняться. И хотя некоторые ее части были потеряны навсегда, он вдруг почувствовал уверенность в том, что сможет выжить и без них. Путь, предложенный Атреей, по-прежнему страшил, но все чаще казался единственным, который у него остался. Ему нужно было поговорить с иманом – решиться сказать «да» самому себе.

И однажды этот день настал.

В Балидете с утра лил редкий для этого места дождь. По улицам гремели грязевые потоки, замешивая тесто из глины и пыли. Ходить было невозможно даже по вымощенным дорожкам школы.

Из-за шума дождя Арлинг чувствовал себя почти оглохшим. Ученики собрались на террасе Дома Неба, устроив какую-то шумную игру. Своими воплями они умудрялись перекричать даже грохот ливня. Беркут неуверенно позвал его присоединиться, но Регарди отказался, понимая, что это было сделано из вежливости. Вряд ли кто-то из учеников хотел, чтобы в игре принял участие слепой драган – ведь не замечать его стало бы труднее. И хотя Арлинг покривил бы душой, если бы сказал, что он совсем не нуждался в их обществе, в этот дождливый день ему больше всего хотелось тишины. Но ее смыл дождь. Чем сильнее стучали капли и струи льющейся с неба воды, тем острее он понимал, что медлить больше не было смысла. Этот мокрый и шумный день был идеальным для того, чтобы сделать следующий шаг.

Регарди нашел имана на смотровой башне, но учитель принял его не сразу. Ему пришлось дожидаться в душном и влажном коридоре, и, пока он слушал шум ливня и приглушенные голоса из кабинета, его не раз посетила мысль о том, что момент выбран неудачный. Но он никогда не шел назад. Не собирался и сейчас.

Посетители покинули имана не скоро. Арлинг успел два раза дойти до лестницы, ведущей к выходу, и вернуться обратно. Слуга, стоявший у двери, наблюдал за его передвижениями с равнодушием статуи. Регарди не ожидал, что его будут развлекать разговорами, но молчание кучеяра настораживало и злило.

– Ты закончил с зелеными бусами? – спросил иман, когда Арлинга, наконец, впустили. Ему показалось, что в голосе учителя слышалась усталость, хотя дождь, хлещущий за окном, сильно искажал звуки.

– Да, – соврал он.

Несмотря на то что Арлинг был уверен, что все бусы состояли из камня, иман заверил его, что нанизанные предметы происходили из разных материалов. Только цвет у них был общий – зеленый. Регарди перебирал их уже третий день, но ему все больше казалось, что учитель над ним издевался: бусины имели одинаковую, гладкую структуру, так похожую на камень.

– Хорошо, доставай и рассказывай, – вздохнул иман, и у Арлинга сразу упало сердце. Разговор начался неправильно.

Чтобы не увязнуть во лжи, как это обычно с ним случалось, Регарди решил действовать прямо.

– Великий мастер! – воскликнул он. – Я хочу пройти Испытание Смертью.

Возможно, шум дождя заглушил его слова, так как со стороны учителя не раздалось ни звука. Словно Арлинг обратился к пустому креслу.

Нет, что-то было не так. Кажется, слова Атреи звучали иначе. Ах да, он забыл о сомнениях… Регарди откашлялся и повторил:

– Великий мастер! Избавь меня от сомнений. Я прошу об Испытании Смертью.

Снова молчание. Арлинг почувствовал, как у него на висках выступили капли пота, тут же впитавшиеся в повязку. К грохоту дождя добавилась барабанная дробь внутри черепа. Ему нужно было успокоиться. Регарди глубоко вздохнул и, наконец, вспомнил недостающие слова.

– Великий мастер! Избавь меня от сомнений. Я стою прямо и прошу об Испытании Смертью.

Все. Лучше он уже не скажет. Теперь настал черед имана, только кучеяр не спешил. Новый звук был едва различим, но постепенно становился громче, пока не превратился в бульканье, которое могло иметь только одно объяснение. Иман смеялся. И по мере того как нарастал его смех, Арлинг чувствовал, что его лицо начинало полыхать, словно факел.

Голова еще не успела осознать, что делало тело, но он очнулся лишь тогда, когда понял, что уперся в стену. Негнущиеся ноги сами понесли его к двери, но ошиблись направлением. Регарди, наверное, рассыпался бы на части от злости и досады, если иман не прекратил бы смеяться. Учитель вдруг оказался рядом, положив руку ему на плечо, которая мягко, но настойчиво развернула его к нему лицом. Более неловких моментов Арлинг давно не испытывал.

– Прости меня, – сказал иман, обдав его крепким запахом табака. – Женщин нельзя винить за болтливость, но когда-нибудь я все-таки отрежу ей язык. Это доставит мне огромное удовольствие.

Похлопав его по плечу, учитель отошел, а через секунду табаком запахло сильнее – кучеяр закурил.

Возможно, стоит повторить проклятые слова еще раз, подумал Регарди, понимая, что момент, когда можно было убежать, упущен.

– Нет, повторять в четвертый раз не нужно, – произнес иман, словно прочитав его мысли. – Ты все сделал верно, как и написано у Махди, малыш. Теперь мне нужно сказать «да» или «нет», и мы закончим этот неудобный для всех разговор. А когда Атрея явится в школу в следующий раз, позови меня и не трать время на ее болтовню.

«Боюсь, что ответ может быть только положительным», – подумал Арлинг. Потому что Атрея умеет не только болтать, но и делать правильные подарки. Интересно, что скажет иман, когда он покажет ему «Слезу Нехебкая»? Регарди нащупал в кармане камень, чувствуя, как пальцы становятся мокрыми, словно он высунул их из окна под дождь.

– И ваш ответ? – спросил он, заранее зная, что скажет кучеяр. Арлинг был готов, потому что в его кулаке скопилась уже целая лужица воды.

– У меня ведь уже есть ученики, – задумчиво произнес иман. Это было не совсем то, что хотел услышать Регарди. «Слеза Нехебкая» вдруг выскользнула из пальцев и нырнула в глубину кармана.

– Атрея тебе наверняка о них рассказала. Четыре способных мальчугана, из которых я никого пока не выбрал. И она решила ускорить события, прислав тебя. Очень женский подход. Терпение никогда не входило в ее лучшие качества. Честность тоже. Ведь в отличие от тех четырех, ты не знаешь, о чем просишь.

Это было чистой правдой, но он ни за что бы в этом не признался.

– Я хочу познать тайну смерти, – произнес Арлинг, прислушиваясь к пустоте, растущей в груди.

На этот раз иман смеяться не стал.

– Я тебе кое-что объясню, – вздохнул он. – Весь мир состоит из тайн, а наши жизни слишком коротки, чтобы познать хотя бы одну из них. Древние верили, что человек является космосом, малой вселенной. Кожа – это земля, волосы – трава, кости – высохшие деревья. Красиво, правда? Махди писал: «Рот человека – это бездонная впадина, нос – источник влаги, уши – ущелья и пропасти, а череп – небесный свод. Мигание глаз подобно ветру, кашель – удару грома, чихание – непогоде и дождям». Ну и так далее. Мы состоим из тайн, Арлинг. Чтобы развеять мрак, нужно зажечь факел. А чтобы он не погас, нужно уметь его поддержать. В Школе Белого Петуха никто никого не учит. Мы лишь поддерживаем огонь, который каждый зажигает в себе сам. Когда твой факел начинает гореть ровно – так, что ни один ветер мира не в силах его задуть, – тогда наступает самое интересное. Перед тобой открываются пути, которые приведут тебя к настоящему свету. Их много, но я знаю всего четыре. Первый путь – для того, кто хочет достичь власти над своим телом, чтобы через него получить ключ к тайнам мира. Второй путь лежит в совершенстве сердца. Это путь глубоко верующего человека. Третий помогает развить ум. Он самый сложный. А четвертый… Четвертый открывается тем, кто не может идти первыми тремя. Он исчезает в одном месте и возникает в другом. Он непостоянный, вечно меняющийся. Тот, кто ищет Испытания Смертью, отправится именно этой дорогой. Никто не знает, куда она приведет, потому что у нее нет конца. А теперь ответь, почему именно ты сможешь пройти ее, а не один из тех учеников, которых я выбрал?

И хотя Регарди немного понял из всего, что сказал иман, последнего вопроса он ждал.

– Потому что во мне горит меч Избранного, – гордо заявил он, вспомнив слова Атреи. – Этот меч есть в каждом, но…

– Подожди, – остановил его иман. – Во-первых, не Избранного, а Изгнанного, а во-вторых, я это уже слышал. Лучше расскажи своими словами. Попробуй убедить меня, что достоин четвертого пути. Смелее. Ты ведь пришел ко мне не потому, что решил послушать женщину. Уверен, тебя привело что-то другое, то, чему у тебя нет объяснений.

Что ж, по крайней мере, ему дали шанс, а не указали сразу на дверь.

– Хорошо, – решительно произнес Регарди. – В первый раз в жизни я точно знаю, куда хочу идти и что делать. Я молод, во мне полно сил и…

– Молодость – не самый лучший довод, – снова перебил его кучеяр. – Мои ученики начинают заниматься с пяти лет. Беркут – исключение, но он очень способный.

– Я тоже способный! – подхватил Арлинг, радуясь, что иман пока не указал на его главный недостаток. Тот, из-за которого он здесь оказался.

– У меня хорошее образование – Императорская Военная Школа. Окончил с отличием. Я слышал, как Беркут учил языки, литературу, математику. В Согдарии мы все это проходили в младших классах. Я разбираюсь в военном управлении и праве, стратегии, в вопросах военно-инженерного искусства, знаю военную историю и географию, – Арлинг выдохнул, стараясь не забыть ни один предмет, который когда-то изучал в школе. То, что он помнил только названия, сейчас не имело значения.

– Как вы можете убедиться, я почти свободно разговариваю на кучеярском, – продолжил Арлинг, обнадеженный тем, что иман его не перебивал. – Также знаю арвакский, шибанский и самонийский, понимаю керхар-нараг. Неплохо фехтую, то есть, фехтовал…

Тут он сбился, потому что в горле вдруг образовался ком. Ложь была слишком явной. Ведь если бы он хорошо фехтовал, вряд ли проиграл тогда Даррену.

– Не убедил, – почти ехидно сказал иман, заполнив воцарившееся молчание. – Атрея наверняка говорила о трех попытках. У тебя осталась еще одна.

Регарди захотелось немедленно достать «Слезу Нехебкая», но он взял себя в руки. Нужно быть терпеливым – всему свое время. Когда-то у него не было проблем с тем, чтобы убедить собеседника в своих достоинствах, но, похоже, со временем он лишился и этого.

– Я умный, – проникновенно сказал Арлинг, собравшись с мыслями. – Быстро учусь всему, что слышу и чувствую. Во мне течет кровь не последних людей этого мира. Готов поспорить, что ни один из четырех, выбранных вами, не может похвастаться таким родом. Моя мать была сестрой императора, а отец – потомок великих воинов. Я достоин вашего доверия, иман.

Он собрал в кучу все, что пришло на ум, но солянка не удалась. Иман цокнул языком и шумно поднялся. Регарди медленно выдохнул. Грохот дождя заглушал все, кроме стука его сердца.

– Давай остановимся на том, что я попробую тебя вылечить, – предложил учитель, дав понять, что и третья попытка не увенчалась успехом. – Зачем тебе Испытание Смертью? Интригует название? Поверь, это очень грязный ритуал, к которому допускают после долгой, тяжелой подготовки. У некоторых она длится десятилетиями. Или продолжается до конца жизни. Ты останешься моим гостем, Арлинг.

На этих словах мистик замолчал, давая понять, что разговор закончен.

Регарди медленно выдохнул, чувствуя, как в груди разгоралось пламя досады. И он не был уверен, что даже ливень, бушевавший на улице, был в состоянии его затушить. Разве, что волшебный камень Атреи, льющий слезы.

– Тебя проводить? – великодушно спросил иман.

Арлинг сглотнул и стиснул пальцы вокруг мокрой бусины в кармане. «Сейчас вы сильно удивитесь, учитель», – подумал он, собираясь произнести давно приготовленную фразу, но к своему удивлению услышал, как из него вырываются совсем другие слова:

– Я хочу быть вашим учеником, – упрямо произнес кто-то незнакомый. – Вы должны выбрать меня, потому что… на улице идет дождь, а в Балидете это редко случается. Я пришел, как этот дождь, которого не ждут, но на который надеются. Не отказывайтесь от меня. Вы назвали три пути, но ни один из них не может быть моим. Первый – потому что я слаб. Слепота забрала мою силу, которой, возможно, никогда и не было. Когда пропадают иллюзии, остается пустота. Второй – путь сердца – тоже не мой. Я не верю ни в богов, ни в людей. Мое сердце умерло слишком давно, чтобы когда-нибудь воскреснуть. Третий, как вы сказали, самый сложный. Я всегда искал легкие пути, хитрил, обманывал, изворачивался в погоне за мнимой правдой и легкой добычей. Я слеп и жалок. Поэтому…

Арлинг задохнулся от нахлынувшего презрения к самому себе, но продолжил:

– Поэтому первые три пути – не мои. Мне нужно Испытание Смертью, как вода – вашему миру. У меня нет страха. Нет веры. Нет надежды. Но я хочу идти вперед. Хочу избавиться от сомнений.

Хочу, чтобы Магда пустила меня к себе, мысленно добавил он, но вслух не сказал. Сегодня в этой комнате и так было произнесено слишком много слов. «Слеза Нехебкая» уютно опустилась на дно мокрого кармана. Он собирался выбросить камень в саду. В его жизни, пусть и недолгой, хватало ошибок, чтобы прибавлять к ним еще одну.

Ему вдруг стало спокойно. Никакой досады, никакого разочарования… Волнения и тревоги ушли, уступив место смирению. Последнее давалось нелегко, но было новым и неожиданно приятным чувством. И к его удивлению, оно питало куда большей силой, чем кокон гордыни, в который он кутался раньше.

Арлинг склонил голову, показывая, что готов принять волю имана. Провал был очевиден, но он примет его снова, как и все предыдущие – когда, ему не удалось свести счеты с жизнью в отцовском особняке в Согдиане, в монастыре делавитов и на корабле Абира. В конце концов, он должен быть благодарен за то, что его приютили. И дали надежду на излечение. А то, что он вызывал жалость и презрение к самому себе, то это ничего, к этому можно было привыкнуть.

Регарди успел дойти до двери, когда ему на плечо опустилась рука имана.

– Погоди, – остановил он его. – Я согласен. Ты умеешь убеждать.

Сердце скакнуло, но тут же остановилось, потому что иман продолжил:

– Но у меня есть условие.

И хотя Арлинг надеялся на чудо, в услышанное не верилось.

– Через восемь месяцев, весной следующего года, состоятся испытания новичков, которые пришли этим летом. Ты тоже будешь участвовать. Договоримся так. Если не справишься, вернешься к тому, с чего мы начали несколько недель назад. Если у тебя все получится – станешь пятым.

Это были самые лучшие слова, которые Регарди слышал за последнее время.

– Учитель… – начал он, еще не придумав, как отблагодарить мистика, но тот его перебил:

– Пока нет. Сегодня ночью я проведу обряд посвящения. Для тебя это простая формальность. Для меня – разрешение на право быть твоим «учителем». А теперь мы расстанемся. Мне нужно многое обдумать. Дверь слева.

Арлинг поспешно кивнул и, еще раз поклонившись, направился к любезно указанному выходу, но тут вспомнил вопрос, который хотел задать уже давно.

– А кто такая Атрея? – спросил он прямо, подумав, что если иман не захочет отвечать, то форма заданного вопроса вряд ли повлияет на его решение.

Но мистик ответил.

– Ах, Атрея… – вздохнул он, и в его голосе послышались нескрываемые нотки нежности, которых Арлинг не замечал в нем раньше.

– Ты познакомился с ней слишком рано. Атрея из тех, кто отдает свою жизнь богу, не задумываясь о том, что вместе со своей прихватывает парочку чужих.

– Почему тогда вы разрешаете ей появляться в школе?

– Эта женщина, конечно, безумна, но пока никого не убила, – фыркнул иман. – К тому же, она здесь преподает. Атрея – учительница танцев. Самая лучшая в Сикелии. Моих учеников обучают только те, кому я доверяю.

– Наверное, кроме доверия есть что-то еще? – осторожно спросил Регарди, опасаясь, что переступил черту допустимого любопытства, но мистик лишь рассмеялся.

– Вижу, ты научился задавать правильные вопросы. Кроме доверия есть еще любовь. Ведь она моя сестра.

***

Наступившая ночь была одной из самых волнующих в его жизни. Все дело было в ветре. После дождя поднялся сильный ураган, который сломал хищный куст у фонтана вместе с двумя кипарисами у дома имана. Он принес пронизывающий до костей холод, который словно подарок с родины напомнил о том, что время или опережало его, или отставало, но никогда не текло рядом.

Арлинг кутался в плащ, стараясь не стучать зубами и не упустить ни слова из речи собравшихся вокруг людей. Ожидая мистика, он бодрствовал всю ночь, позволив себе уснуть только к утру – как раз тогда, когда иман пришел за ним

И хотя стылый ветер прогнал остатки сна, Регарди не смог узнать место, куда его привели. Ему казалось, что они не покидали территории школы, но, с другой стороны, он помнил длинный спуск, а затем переход по сырому, пахнущему глиной и затхлостью подземному коридору, который вывел их в поле. Оно могло находиться где угодно.

Из-за сильного ветра города было почти не слышно – лишь свист воздуха, да шелест мокрой от росы травы под ногами. Наверное, это оазис Мианэ, решил он. Трава была высокой, доставая шершавыми макушками почти до колен. Ветер нещадно бил мокрый после дождя ковыль о его сапоги, облепляя их стеблями и шелухой. Судя по пению птиц, приближался рассвет, но Регарди хотелось вернуться обратно в ночь. Там было спокойно и безопасно, а день, хоть и обещал принести тепло, не внушал доверия.

Их поджидали двое. Почему-то Арлинг не удивился, когда услышал голоса Атреи и Зерге. Присутствие последней настораживало. Он хорошо помнил ее совет избавиться от чужака с севера.

Старуха шипела и плевалась, бормоча под нос непонятные слова. Атрея что-то напевала – тоже невразумительно, но, по крайней мере, приятно. Иман чем-то гремел по земле, и Арлинг даже не мог представить, что он там делал. Ему оставалось стоять, стучать зубами и чувствовать себя лишним.

Он уже собирался пройтись, чтобы размять затекшие ноги и согреться, когда на него, наконец, обратили внимание.

– Арлинг Регарди, мы приветствуем тебя, – торжественно произнесла Атрея, разворачивая его за плечи в нужную сторону. Наверное, там вставало солнце, потому что он почувствовал странное тепло на лице.

У кучеярки слегка дрожали руки, и Регарди удивился ее волнению. Беспокоиться, кажется, нужно было ему.

– Тебе оказана большая честь, драган, – проскрипела Зерге, и Арлинг поклонился в сторону голоса, решив, что это было приветствие. Злить старуху не стоило.

– Готов? – просто спросил иман, и у Регарди нехорошо засосало в животе.

Конечно, он не был готов, но ему ничего не оставалось, как кивнуть. Будь что будет.

– Тогда пей, – проскрипела Зерге. В следующий миг к его губам прислонился край миски, а в нос ударила вонь, которую трудно было с чем-то сравнить.

Но Арлинг пришел сюда по своей воле, поэтому послушно сделал большой глоток, о котором тут же пожалел.

– Что это? – выдавил он, когда смог говорить. Горло горело, а в животе плескалось море тошноты, рвущееся наружу.

– Бычачья моча, – произнес иман едва ли не с восхищением. – Божественный напиток. Он считается одним из даров, который Нехебкай оставил людям. В нем даже младенцев купают. Теперь ты чист. Зерге, можете приступать.

Неужели ему нужно было приложить столько усилий для того, чтобы его напоили мочой? Тошнота постепенно проходила, но мир приобрел характерный запах, который он забудет не скоро.

– Протяни руку, – велела Зерге, неожиданно оказавшись рядом. Арлинг слышал, как она сипела где-то на уровне его груди. Как и все кучеяры, женщина была небольшого роста.

Что ж, хуже уже не будет, решил он. Разве что для посвящения требуется отдать часть тела, и сейчас ему отрубят палец. Или кисть.

Регарди молча вытянул руку, чувствуя, как ветер теребит рукав рубашки и холодит пальцы.

– Перед тобой четыре предмета, – прошептал в голове голос Атреи. Она подошла так близко, что едва не касалась его плеча. – Эти вещи Нехебкай оставил тем людям, которые захотели служить ему и стать серкетами. Тебе нужно выбрать один. Всего один. Только не ошибись. Выбирай сердцем.

Это было уже лучше, чем коктейль из мочи. Выбирать он любил. Только зря она вспомнила про ошибки. В последнее время он слишком часто допускал их.

Ничего сложного, подумал Арлинг и опустил руку, которая сразу же наткнулась на холодный предмет. Узкий, гладкий, длинный. Могущественный. В нем чувствовалась сила, которая бурлила, словно воды родника, прокладывающие себе путь сквозь камень. Пальцы осторожно дотронулись до острой кромки и поползли вверх, пока не нащупали изящный эфес. Обхватив рукоять, он взял саблю, почти физически ощутив ее голод по крови. Странно, но это ощущение ему понравилось.

– Я так и знала, – гордо заявила Атрея, отбирая у него оружие. Он даже не заметил, как это произошло, словно сабля сама перелетела из его руки в ее.

– Совпадение, – хмыкнула Зерге. – Это было слишком легко.

– Вряд ли, – задумчиво протянул иман. – Что ж, выбор сделан. Заканчивайте, Мудрая. Сейчас встанет солнце.

Регарди, все еще ждущий, что его станут резать, хотел потребовать объяснений, но тут старуха затянула заунывную песню, да так громко, что ему захотелось зажать уши руками. У кучеярки был сильный голос.

– Ты выбрал «Сорок Шагов», Арлинг, – произнесла Атрея. Ему пришлось сильно напрячь слух, чтобы ее услышать. – Этот клинок принадлежал первому воину Нехебкая. Ему много лет, но со временем он становится только лучше. Я опишу его тебе. По всему клинку ползут узоры, одни отливают серым, другие черным. Эти волнистые нити подобны водным струям, текущим сквозь сеть. Говорят, с каждой жизнью, которую забирает «Сорок Шагов», на нем появляются новые узоры. Сейчас их невозможно сосчитать, лезвие испещрено ими полностью. Он так красив, что на него можно смотреть вечно.

– Почему он так называется – «Сорок Шагов»?

– Ровно столько шагов сделал его хозяин, после того как Нехебкай отрубил ему голову.

Наверное, у Арлинга было очень глупое выражение лица, потому что Атрея рассмеялась.

– Пусть эту легенду тебе лучше расскажет иман. Ведь он теперь твой учитель.

– Еще нет, – прохрипела Зерге, которая, наконец, перестала завывать.

– Осталась формальность, – отмахнулась Атрея. – Итак, я начну. Тигр из рода воинов Нехебкая, готов ли ты взять в ученики Арлинга из рода Регарди, чтобы указать ему путь, приготовленный для него великим Изгнанным?

Похоже совсем на другую церемонию, подумал Арлинг. У него на родине такие вопросы задавали молодоженам, собирающимся вступить в брак. Такой вопрос должен был задать ему священник на их с Магдой свадьбе. Странная все-таки земля, эта Сикелия. Интересно, что должен был ответить иман? Да, я согласен?

Но мистик не торопился с ответом. Он неожиданно появился рядом, положив одну руку ему на плечо.

– Тсс, – прошептал он. – Так надо.

Вторая рука имана вдруг оказалась плотно прижатой к груди Арлинга, там, где гулко билось сердце.

– Под свою власть я беру этого человека, – четко произнес он. Ветер свистнул над их головой и унес слова мистика в небо. – Твой ум последует за моим, а твое тело станет глиной в моих руках. Да соединит нас Нехебкай.

От услышанного Регарди стало не по себе. Так же, как и от осознания того, что он не мог шевелиться. Словно иман действительно забрал власть над его телом, велев ему стоять неподвижно.

– А теперь слушай меня внимательно, – произнес кучеяр, не отнимая руки от его груди. – И пусть мои слова навсегда поселятся в твоем сердце. Я могу указать тебе только путь, но идти по нему ты будешь сам. Запомни главное – никогда не довольствуйся половиной. Всегда иди вперед. На середине не останавливайся. Путь, к которому ты стремишься, не приемлет сомнений. Ты выбрал саблю Первого Воина. Немногим выпадает такая честь, но об этом пока стоит молчать. Доверяй себе, и у тебя все получится. Нужно лишь стать отчаянным. В отчаянии есть все, – помолчав, иман добавил. – На этой дороге не стоит искать что-то еще, потому что плохо, когда одна вещь превращается в две. Твой путь един.

Мистик вздохнул и убрал руку, хотя Регарди уже забыл, что она там находилась. То ли ветер утих, то ли солнце встало, то ли его бросило в жар, но ему неожиданно стало очень тепло, словно он очутился в уютном еловом лапнике мастаршильдской тайги, где они любили валяться с Магдой.

Магда… Куда ты ведешь меня?

– Если проявишь решимость, то сдвинешь небо и землю, – снова раздался голос имана. – Только не сворачивай в сторону.

– Он не свернет, – промурлыкала Атрея, легонько пожимая ему руку. – Добро пожаловать в школу, ученик.

Глава 4. Изменения

На следующий день мир стал другим.

После бессонной ночи и таинственного ритуала Арлинг собирался выспаться, но у имана были другие планы.

– У тебя слишком мало времени, чтобы тратить его на сон, – заявил он. – Время пролетит незаметно, а я обещал подготовить тебя к Испытанию. Поэтому твое обучение начнется прямо сейчас.

И хотя Регарди нестерпимо хотелось спать, охвативший его восторг бы сильнее. Да! Наконец-то бездействие закончится! Ради этого он был готов не спать месяцами.

Но когда иман сунул ему в руку незнакомый предмет, оказавшийся ведром, энтузиазм Арлинга испарился, словно роса с листка чингиля под палящими лучами солнца.

– Теперь ты часть школы, – пояснил мистик. – И должен поддерживать ее существование. У каждого из нас есть обязанности. Финеас отвечает за дрова, Сахар кормит и пасет скот, Ол моет котлы. Я, вот, подметаю дорожки. Ну а ты будешь носить воду для кухни. А так как завтрак готовится рано, тебе придется вставать затемно. И слушайся Джайпа, это наш повар. Пойдем, я покажу, где колодец.

Я бы тоже хотел подметать дорожки, подумал Арлинг, стараясь скрыть разочарование. Труд – это, наверное, хорошо, особенно, если учесть, что за свое пребывание в школе он ничего не платил, но подготовка к испытанию и ношение воды для завтрака имели мало общего. В этом Регарди был уверен. Однако время возражений осталось в прошлом. Так же, как и то, когда он принадлежал самому себе.

Арлинг не нашелся с ответом и молча последовал за иманом, который старательно перечислял ему ориентиры для запоминания. Псарня, косогор, заросли жасмина, клумба с гиацинтами, два эвкалиптовых дерева, тополь, десять шагов по гравию до крепостной стены. Отсюда еще пять шагов вправо, и колодец.

– Как справишься с водой, приходи ко мне, – велел мистик. – Я буду ждать в Смотровой Башне. Только помни. Вода считается священным даром Нехебкая, поэтому носи ее аккуратно. А трость оставь, она для калек. Будешь использовать ее в крайних случаях, когда я разрешу.

«Интересно, он специально не сказал про завтрак или случайно забыл», – тоскливо подумал Арлинг, плетясь за кучеяром. Предстоящая работа не воодушевляла. К тому же, у него отняли трость, с которой он научился ходить, почти не спотыкаясь. Иман дал понять, что не считал его калекой, но отчего-то это не радовало. Регарди даже не представлял, как сможет дотащить ведро воды «аккуратно». Путь от колодца до кухни был полон препятствий. Ухабы, рытвины и неровности попадались на каждом шагу.

Просто сделай это, велел себе Арлинг, запретив думать о чем-либо кроме колодца. Однако в тот день школа едва не осталась без завтрака, потому что воду ему удалось принести гораздо позже рассвета.

Первое ведро Регарди разлил у псарни, второе – на клумбе с гиацинтами, третье – на ступенях кухни. Он почти физически ощутил, как по нему хлестнул суровый взгляд повара Джайпа. К этому времени почти вся школа проснулась, и учителя с учениками подтягивались к Дому Полдня, собираясь позавтракать горячей кашей с лепешками. Они еще не знали, что их распорядок дня будет серьезно нарушен. Однако никто не проронил ни слова, словно иман заранее предупредил всех о том, что Арлинг с утра будет разливать драгоценную воду, выполняя трудовую повинность.

Даже Беркут удержался от привычной болтовни, хмуро попросив кусок вчерашнего хлеба. Другие ученики молча проходили на кухню и также молча выходили, разбредаясь по территории школы. Но были и те, которые никуда не уходили, терпеливо ожидая, когда принесут воду. Словно вся школа не могла приступить к своей привычной деятельности без завтрака, приготовленного на воде, которую должен был натаскать Регарди. Только повар сердито стучал ножом, да так громко, что Арлинг слышал его даже у колодца.

Ну и черт с вами, решил он, злясь на себя, имана и его воспитанников. Что это за кухня такая, где воду не запасают заранее? Теперь пусть ждут хоть до вечера!

И хотя желание бросить ведро в собравшихся у кухни людей было велико, Арлинг отправился к колодцу в четвертый раз. Спина горела от сердитых взглядов учеников, но Регарди заставил себя думать только о ведре, воде в колодце и пятидесяти трех шагах, которые отделяли его от цели. Если он хотел получить кружку горячего чая, ему придется превзойти себя.

Пятнадцать шагов мимо псарни – самый большой участок пути, но самый ровный. Подсказками служили возня собак и звон цепей, но пару раз он все равно едва не коснулся ограды. Имановы псы уже не лаяли на него как в первые дни, но всегда настороженно наблюдали, словно ждали, когда человек потеряет бдительность и подойдет ближе. К счастью, псарня закончилась быстрее, чем он успел сбиться с пути. Регарди никогда не питал особой симпатии к собакам, а теперь и вовсе занес их в черный список тех тварей, с которыми хотел бы встречаться в последнюю очередь.

Дальше начинался косогор – шесть шагов по заросшему редкой травой склону. Между тонкими стеблями проступал песок, который осыпался даже на утоптанной дорожке. Здесь можно было легко потерять тропинку и свернуть в сторону, но выручал жасмин, чьи заросли подступали сразу за холмом. Еще четыре шага вдоль кустов с жесткими листьями и мягкими, благоухающими цветами.

Преодолеть клумбу, которая была разбита следом, оказалось сложнее, потому что какой-то любитель красоты придал ей сложную многоугольную форму. Арлинг предпочел бы пройти прямо по гиацинтам, запах которых ему совсем не нравился, но иман вряд ли одобрил бы такой поступок. Пришлось медленно отсчитывать восемь шагов, проверяя ногой начало очередного изгиба. Сосредоточившись на клумбе, Регарди едва не пропустил эвкалипт, вспомнив о новом препятствии, когда до дерева оставалось не больше шага. На лбу заныл синяк, который он набил, возвращаясь от колодца в первый раз. Еще пять шагов, чтобы обойти проклятую древесину. Дальше дорожка была посыпана гравием и хорошо чувствовалась под ногами. Плохо было то, что ее создатель тоже не отличался любовью к прямым линиям и сделал тропу настолько кривой, насколько это возможно. Наконец, ладонь коснулась шершавого камня крепостной стены. Он почти достиг цели – пять шагов вправо до источника уже не считались.

– Мне одного ведра мало, – ехидно сказал повар, когда Арлинг, торжествуя, опустил к его ногам кадку, полную прохладной жидкости.

К этому времени он был готов выпить её до дна – утреннее упражнение изрядно его измотало. Похоже, Джайп решил ему отомстить. Регарди чувствовал, как кучеяр напрягся, ожидая сопротивления, но ему не стоило волноваться. Арлинг развернулся и отправился к колодцу в пятый раз. Он хотел добиться права на Испытание. И утро без завтрака было мелочью, которая меркла на фоне грез о Магде.

Итак, его жизнь изменилась. Если раньше Регарди страдал от безделья, то теперь свободного времени стало очень мало. Оно внезапно исчезло, уступив место бесконечным походам к колодцу, которые не всегда заканчивались удачно.

– Вода – это ерунда, – заявил ему Беркут. – По крайней мере, не грязно. Вот чистка нужника – та еще мерзость. Не поверишь, но Фин выгребал его полгода, пока не появился Гасан. Новенькие чаще всего на такое попадают. Поэтому считай, что тебе повезло. Я бы с тобой поменялся. Натаскал с утра воды на весь день и свободен! А на мне стирка. Пока чан наполнишь, пока все белье отколотишь, пока высушишь… Тьфу! – мальчишка в сердцах сплюнул, но тут же спохватился. – Хоть бы скорее кого на мое место пристроили.

От слов Беркута легче не стало, а в то, что гордый и ловкий Фин когда-то выгребал нужник, не верилось. Впрочем, ему никогда не понять этих кучеяров.

Когда Арлинг, наконец, добрался до Смотровой Башни и вошел в комнату, где совсем недавно состоялся памятный разговор с мистиком, то подумал, что перепутал помещения и попал в парфюмерную лавку, в которой на ночь оставили пару гуляющих котов вместе со свиньями. Запахи оглушали – смердящие и благоухающие, легкие и тяжелые, дразнящие и волнующие… Их было так много, что он почувствовал, как тонет в них, словно корабль, оставшийся без мачты и с дырой в борту. В прошлый раз в помещении пахло разве что табаком, а сейчас ему не удавалось определить ни одной ноты – все слилось в хаотичную вонь. Регарди громко чихнул и попятился, но тут послышался голос имана.

– Проходи, садись, – пригласил наставник, и его тон не показался Арлингу дружелюбным.

Наверное, будет за воду ругать, решил он и, нащупав подушку, опустился на нее, неловко подогнув ноги. Регарди никак не мог привыкнуть к тому, что у кучеяров не было нормальной мебели. Вместо стульев в домах были циновки или подушки, вместо столов – низкие подставки на четырех ножках, вместо кроватей – тюфяки с соломой и циновки.

– Пахнет, как в парфюмерной лавке, – осторожно заметил он, стараясь не зажать нос руками. Сказал просто так, не особо надеясь увести разговор от неприятной «водной» темы, но, похоже, попытка удалась.

– Еще бы, – усмехнулся мистик. – Ведь я специально попросил одного моего друга-парфюмера одолжить мне кое-что из его товаров. А так как он человек щедрый, то принес столько духов, кремов, масел и эссенций, что хватит на всех жен нашего нового наместника. Ну и от себя я тоже добавил. Кстати, как вода?

– Обед будет вовремя, – буркнул Арлинг и приготовился к обороне.

Однако, как оказалось, вода интересовала имана в последнюю очередь.

– Вот и отлично, – потер руки учитель. – Через полгода придумаем тебе новую обязанность. Чтобы не скучно было. А теперь, приступим. Наш первый урок будет посвящен запахам. Ты живешь в стране, где ароматы имеют особое значение. Если в Согдарии духи и благовония до сих пор используются для того, чтобы перебить запах немытого тела, то в Сикелии они важны так же, как одежда, прическа или макияж. Ими пользуются все – мужчины, женщины, дети, старики. Благовония указывают на статус человека, выражают его чувства, отражают настроение или рассказывают о том, что не может быть передано словами. Как говорят старики, если хочешь богато жить в Балидете, торгуй благовониями. Чтобы говорить и понимать язык запахов, так же свободно, как кучеярский, тебе придется во всем этом разобраться. А заодно вспомнить мир, на который ты когда-то смотрел. Поверь, ты удивишься, как многого не знал, изучая его только глазами.

Арлинг хотел было возразить, что драганы не настолько невежественны, и от запаха грязного тела избавляются с помощью воды и мыла, но вовремя спохватился. В конце концов, кем теперь были для него драганы? Только прошлым.

С тех пор они разговаривали о запахах каждый день. Комната в Смотровой Башне превратилась в лабораторию, где Регарди нюхал флаконы и пузырьки, в которых иман умудрился спрятать весь мир. Запахи будили его даже по ночам – он подолгу ворочался, пытаясь определить, откуда так сильно пахло снегом или осенними листьями, и лишь потом понимал, что они ему снились. Уроки имана крепко въедались в память, пробуждая давно забытые образы.

– Человек может чувствовать много запахов, – учил мистик, всыпая в пробирку новый порошок. – Чувствительность зависит от вида пахучего вещества, его концентрации, от того, где оно находится – в воде, воздухе или песке, например. Важна температура. Запомни, что для правильного определения нужна последовательность. Сначала находи слабый запах и только потом – сильный. Вслед за сильным, слабый различить трудно. Ты чувствуешь здесь запах травы?

К его носу поднесли флакон, но травой в нем не пахло.

– Похоже на землю, – неуверенно протянул Арлинг. – Мокрую землю.

– Верно, – согласился иман. – Она лежит в основе, а нотка травы едва заметна. Будь внимательнее.

Регарди никогда не думал о том, что мире существовало столько запахов. Если раньше они легко делились на приятные и вонючие, то теперь их стало в тысячи раз больше.

– Есть много классификаций, но тебе не стоит забивать ими голову, – говорил иман, размешивая очередную смесь. – Можешь пользоваться самой простой. Она делит запахи на ароматические, анисовые и лимонные ароматы, далее на эфирные, тошнотворные, кислые, жженые, едкие и мятные. Есть еще бальзамические, например, запахи цветов, и каприловые – так пахнут кошачья моча, пот и козлиный сыр.

Перечисленные иманом категории отнюдь не показались Арлингу легкими для запоминания. Он путался в названиях и страдал от того, что приходилось полностью полагаться на память. Только теперь Регарди понял ценность таких человеческих изобретений, как перо и бумага.

– Кучеярские лекари широко используют благовония в практике, – продолжал иман в другой день. – Тебе нужно будет выучить их все. Вот, имбирь. У него острый, кисловато-горький аромат. Он облегчает дыхание, устраняет тошноту. У календулы мускусный, слегка терпкий и горьковатый запах. Если не можешь расслабиться, натри виски календуловым маслом, и тревога рассеется. А вот эвкалипт. Опиши мне, как он пахнет.

– Очень резко, – изрек Арлинг после долго изучения.

– Еще.

– Пряно?

– Не угадал.

– Кисло?

– Нет.

Регарди вздохнул и попытался вспомнить другие названия, но в голову ничего не приходило. Она была забита ароматом хвои, который они изучили в начале урока. Стекляшка стояла где-то на столе имана и просилась в руки, обещая напомнить запах мастаршильдской тайги после осеннего ливня.

– У эвкалипта терпкий, вяжущий, резкий аромат, – сердито произнес мистик, возвращая его в Сикелию. – Он укрепляет память. Как раз то, что тебе нужно. А еще улучшает настроение и отпугивает насекомых. Когда в прошлом году у нас на кухне завелись древесные мухи, отвар из эвкалиптовых листьев прогнал их меньше чем за сутки.

Непременно воспользуюсь им, когда меня замучают мухи, тоскливо подумал Регарди, стараясь вновь уловить запах хвои, но он уже утонул в ароматах фенхеля и черного перца, которые расхваливал иман.

Горячий шоколад, сушеные яблоки, черствый хлеб, уличная пыль, мокрая овечья шерсть, древесные грибы, грязные волосы, спелая хурма, дубовый мох, свежий кофе… Ароматы играли множеством оттенков, оживляя воспоминания и рождая диковинные картины нового мира.

Флаконам не было конца – и запахам тоже.

– Назови первый цвет, который придет тебе в голову, – велел мистик, и Арлинг послушно нюхал поднесенный к его носу пузырек. Пахло яблоком.

– Синий, – брякнул он, запоздало сообразив, что таких яблок не бывает, но иман довольно хмыкнул и сунул ему под нос другую пробирку, от запаха которой его едва не стошнило. Не выдержав, Регарди сморщился, чем заслужил неодобрение мистика.

– Нет плохих или хороших запахов, – проворчал кучеяр. – Однако важны эмоции, которые они порождают. С ними их легче запоминать. И еще – чем слабее запах, тем он лучше сохранится в твоей голове. Чувствуешь, чем пахнет эта бумага?

Арлинг взял листок и внимательно его обнюхал. Древесные нотки соперничали с ароматом лаванды, который мог остаться от благовония, лежащего рядом, а также с легким запахом табака, который, несомненно, принадлежал иману.

– Человек может слышать запахи на расстоянии двухсот салей, – продолжил мистик. – Это примерно как от ворот школы до крепостной стены, где колодец. А если повезет, и нет ветра, то и до кормы «Черный Святой», что на рынке. Когда-нибудь я спрошу тебя: «А ну-ка, Арлинг, скажи мне, готово ли абрикосовое пиво у старика Джаля?», а ты мне ответишь: «Нет, учитель, но старый пройдоха уже вовсю его наливает». А теперь вопрос простой. Ты еще помнишь запах того листка бумаги?

Арлинг подумал и кивнул.

– Хорошо. Тогда на каком конце стола он лежит – левом или правом?

К концу недели Регарди научился угадывать почти без ошибок. Он напоминал себе пса, которого натаскивали на след. И хотя он давно запутался, какие упражнения относились к лечению, а какие – к обучению, желание поскорее начать урок, с которым он стал просыпаться по утрам, удивляло. Ощущение победы после того, когда ему удавалось угадать запах или найти пахнущий им предмет, было непередаваемым чувством. Оно дарило свободу.

Похоже, что от их занятий с угадыванием не меньшее удовольствие получал и иман. Если он и притворялся, то это было очень искусной и бессмысленной игрой. Зачем врать тому, кто находился в гостях и зависел от милости хозяев? Как бы там ни было, но кучеяр охотно придумывал новые упражнения, заполняя ими и без того занятые дни своего подопечного.

Мистик любил заставать Регарди врасплох, когда тот отдыхал в саду или на циновке в ученической спальне, и довольный произведенным эффектом, предлагал угадать по запаху, что лежало у него в сумке. Как-то учитель разбудил его даже ночью и был очень недоволен тем, что Арлинг долго не мог сосредоточиться.

Лучше всего Регарди определял по запаху фрукты и цветы, но иман с каждым днем усложнял задания. Так, он прятал ветку пахучего кипариса где-нибудь в комнате или коридоре, а Арлинг должен был отыскать ее за пятнадцать минут. Позже, ветка кипариса сменилась на менее «пахучие» предметы, минуты сократились до пяти, а затем и вовсе до одной. Если он не укладывался во времени, вещь менялась, и все начиналось заново.

Труднее всего было угадывать растворенные в жидкости вещества, которые иман подбирал с большой фантазией.

Однажды мистик начал занятие с того, что дал ему понюхать воду, которая совершенно ничем не пахла. Как Арлинг не старался, ничего в ней не чувствовал. Иман не ограничил его во времени, поэтому он взял стакан в руки и приготовился тщательно его изучать, как вдруг понял, что его неудержимо тянет засмеяться. Однако повода для веселья не было, потому что день не заладился с утра – за водой пришлось ходить раза три, новая связка бус не поддавалась разгадыванию, а от проглоченной наспех каши с незнакомыми пряностями болел живот. И, тем не менее, ему хотелось смеяться. Арлинг даже поставил стакан обратно на стол, чтобы сосредоточиться и подавить непонятное желание, однако с ужасом понял, что улыбается самым дурацким образом. В конце концов, он не выдержал и расхохотался, понимая, что делает большую ошибку. Собственное поведение пугало, но иман не сказал ему ни слова, дождавшись пока его приступ веселья закончится. Смех прошел так же неожиданно, как начался, и Арлинг нервно заерзал на подушке, гадая, какую ложь придумать в оправдание своего поведения.

– Это был пример того, как запахи могут влиять на психическое состояние человека, – спокойно пояснил мистик. – Необъяснимые страхи, тревога или веселье порой имеют вполне земную причину. Причем, чаще всего такие запахи невозможно уловить носом. Однако если ты будешь хорошо работать над собой, возможно, когда-нибудь сможешь почувствовать и их. Запах может быть опасным оружием. Оно ранит не хуже острого клинка. Запомни это.

Постепенно их занятия перешли из пропахшей разными смесями комнаты на улицу, и Регарди понял, что флаконы и пробирки не могли рассказать и половины того, что раскрывалось в трепещущем от зноя воздухе.

– Эй, Ол, подойди к нам – крикнул иман, приведя Арлинга на Огненный круг, где занимались ученики.

Регарди слышал, как мальчишка легко спрыгнул на землю, и потянул носом – в последнее время у него вошло это в привычку. Впрочем, он тут же пожалел об этом, так как от ученика резко пахнуло потом и грязью.

– Ты угадываешь мои мысли, – довольно протянул иман. – Скажи мне, какой запах ты чувствуешь.

Регарди послушно наклонился в сторону Ола, но, как ни старался, кроме пота других запахов не почувствовал. Понимая, что иман не стал бы спрашивать очевидное, Арлинг ответил с осторожностью:

– Ну… Наверное, песком.

Мальчишка обиженно шмыгнул носом, а иман усмехнулся.

– Ол пробежал триста салей и час работал на Деревянном Солнце. Как ты думаешь, чем от него должно пахнуть, учитывая, что на небе нет ни облака? Потом от него пахнет, Лин, потом.

Арлинг сконфуженно переступил с ноги на ногу, а Ол отчего-то напрягся. Регарди чувствовал, что его сердце забилось быстрее.

– Но я хотел обратить твое внимание на другое, – смягчился иман. – Пот человека может рассказать многое. У нас разные запахи, когда мы сыты, голодны, устали или хорошо отдохнули. Два человека могут использовать одинаковый аромат, но на каждом он будет пахнуть по-своему. Поэтому в следующий раз, когда я спрошу тебя, чем пахнет Ол, ты должен будешь ответить мне так: «Вчера днем Ол выпил стакан моханы». Он знает, что я об этом знаю, поэтому боится. Страх в его поту чувствуется очень хорошо. Я не ошибся, Ол?

– Не ошиблись, учитель, – упавшим голосом ответил мальчишка.

– Хорошо, – кивнул мистик. – Можешь идти.

Ол отбежал от них с такой поспешностью, словно иман собирался его побить. Арлинг подумал, что в Согдарии ученики никогда не испытывали такого страха перед наставниками. Или это был не страх?

– Ему нельзя водку? – спросил он кучеяра, когда они покинули площадку.

– Можно, но не нужно. А вот тебе нельзя.

– Почему? – удивился он. Не то, чтобы ему хотелось кучеярской водки, у которой был отвратительный сладкий привкус – его как-то угостил Абир, – но слова уже сорвались с языка.

– Хорошая учеба начинается с хороших вопросов, а этот вопрос глупый, – неожиданно рассердился иман. – Алкоголь разрушает вкусовые участки на твоем языке и рассеивает внимание, которого у тебя и так нет. Если будешь курить, нюхать журавис или пить мохану, то можешь вернуться на улицы Балидета и не тратить мое время.

Больше к вопросу об алкоголе они не возвращались, а вот пот учеников, слуг и учителей ему пришлось нюхать не один раз – иман внес это неприятное упражнение в список ежедневных.

Разговор об алкоголе вспомнился Арлингу, когда однажды утром Джайп с непонятной торжественностью заявил, что отныне получать еду из общего котла он больше не будет.

– Это почему? – возмутился Регарди, догадываясь, что у кучеяра наверняка имелась веская причина. Однако с некоторых пор они с Джайпом недолюбливали друг друга и не упускали случая поспорить.

– Тигр сказал, что от нашей пищи ты становишься глупым и толстым, – насмешливо сказал повар. – И что тебе надо готовить, как для девчонки – салаты и супчики.

И хотя Арлингу хотелось ответить что-нибудь язвительное, но он заставил себя сдержаться. Возможно, учитель считал, что диета улучшит его восприятие. Если это требовалось для достижения цели, то Арлинг был согласен питаться, чем угодно. «Суп» – звучало по-человечески и вполне съедобно.

Однако попробовав приготовленную для него Джайпом стряпню, он не удержался и спросил мистика, за что его наказали. Помимо отвратительного вкуса, а вернее его полного отсутствия, блюда резко уменьшились в объеме, оставляя его голодным.

– Горькое, соленое и сладкое влияет на твои вкусовые ощущения, – говорил наставник. – Поэтому, пока ты учишься, тебе лучше питаться ограниченно, небольшими порциями. Однако твою диету разнообразят наши новые уроки. Уверен, они тебе понравятся. С завтрашнего дня начнем изучать кучеярскую кухню.

Иман ошибся. Теперь по ночам помимо непонятных запахов Арлинга стало терзать еще и желание наведаться в кладовку с припасами. Уроки по «дегустации пищи» оказались тяжелыми, хотя вначале он принял их восторженно. Во-первых, кусочки еды, которые давал ему пробовать иман, есть запрещалось – после определения названия их полагалось выплевывать. Во-вторых, некоторые блюда были настолько противными на вкус, что Регарди хотелось избавиться от них немедленно. Однако приходилось перекатывать отраву во рту, гадая, из чего она сделана. И, в-третьих, на таких уроках часто присутствовал Джайп, который не раз портил ему настроение и сбивал с мысли ехидными замечаниями. В общем, окончание «кулинарных» занятий Арлинг ждал с нетерпением. Однажды иман сильно его расстроил, заявив, что они не изучили и половины вкусов, присутствующих в кучеярской кухне, и что к национальным блюдам других стран Сикелии они приступят только в следующем году – это означало, что испытывать свой желудок и терпение Регарди придется еще долго.

Изменения коснулись не только его питания, но и всего быта. В первую очередь, ему пришлось научиться следить за своей одеждой и внешним видом, хотя он никогда не уделял этому внимания, даже когда был зрячим. Обычно такие вопросы решал за него Холгер.

– Ты всегда должен знать о том, как выглядишь в глазах других людей, не торчит ли у тебя из зубов кусок мяса, и нет ли на твоих штанах грязных пятен, – учил иман, заставляя его опрятно одеваться, тщательно умываться и аккуратно расчесываться. Он по-прежнему помогал ему бриться, но обещал, что скоро Арлинг научится делать это сам. Регарди в это не верил, так как угадывание запахов и бритье не имели ничего общего, однако с учителем не спорил.

– Даже если ты уверен, что никто на тебя не смотрит, веди себя так, словно за тобой наблюдает толпа, – продолжал наставлять кучеяр. – За столом сиди ровно, голову держи высоко, но не задирай ее, иначе будешь похож на гордеца. И помни, что ты живой человек, а не кукла. Слепой отличается от зрячего еще и отсутствием мимики на лице. Поэтому, когда общаешься с людьми, старайся проявлять больше эмоций. Заставляй себя хмурить брови, надувать щеки, морщить лоб. Сначала тебе придется делать это нарочно, но потом привыкнешь.

И Арлинг отчаянно жестикулировал и корчил гримасы, изрядно смеша Беркута. Но ему было все равно. Он хотел вылечиться. Он хотел пройти Испытание Смертью.

Как-то иман позвал его к себе в кабинет и велел снять повязку. Это было неожиданно, и Регарди подумал, что ослышался, но мистик нетерпеливо повторил просьбу:

– Хочу посмотреть на твои глаза, – заявил он, выпуская ему в лицо клуб табачного дыма.

– А разве вы не боитесь навлечь на себя несчастье? – спросил Арлинг, стараясь не закашляться. – Кучеяры не смотрят на слепых и не трогают безруких.

– Молодец, что помнишь о наших суевериях, – уклонился от ответа иман. – Однако впредь поступим так. Когда мы с тобой одни, ты всегда будешь ее снимать.

Арлинг так и не узнал причины столь странного решения мистика, однако оно было ему приятно. Небольшая полоска на глазах давно стала клеткой, от которой он мечтал избавиться.

А изменения продолжались.

С тех пор как Арлинг стал носить воду для кухни и заниматься с иманом, Финеас с другими учениками перестали его игнорировать, хотя по-прежнему держались отчужденно. Но теперь он мог подойти и сесть рядом, когда они играли вечером в карты, и никто не вставал и не уходил, как это случалось раньше. А когда однажды за обедом Сахар обратился к нему с просьбой передать лепешку, Арлинг едва не почувствовал себя победителем.

Регарди не знал, было ли ученикам известно о том, что он хотел стать пятым – по крайней мере, его об этом не спрашивали. Сам же он, разумеется, молчал. Как бы там ни было, но никто из Избранных соперничать с ним не собирался. Даже наоборот, они общались с ним куда охотнее остальных. И хотя их общение, за исключением Беркута, сводилось к бытовым вопросам, Арлинг понимал: его еще не приняли, но уже и не гнали.

Однако самым заметным из всех изменений было то, которое произошло с ним самим. Регарди запретил себе думать о чем-либо кроме одного – Испытания Смерти. Разногласия с Джайпом, незнакомая пища, которая просилась обратно, странные задания имана, настороженное отношение учеников – все это не имело значения. У него была лишь одна дорога. На ней пока еще было темно, но он уже слышал, как где-то вдали пела Магда.

Арлинг никогда в жизни не учился так прилежно. Сколько он себя помнил, учеба всегда была чем-то навязанным извне, абсолютно ненужным и отнимающим время занятием. В Согдарии он посещал школу только для того, чтобы получить деньги от отца за примерное поведение, видимость которого он научился создавать куда лучше, чем писать сочинения по военной географии.

Иногда ему казалось, что это другой Арлинг Регарди просыпался затемно, чтобы успеть принести воду Джайпу, наспех позавтракать и скорее начать урок в кабинете имана, который продолжится в саду или на Огненном Круге, или на крыше Смотровой Башни. Но все было взаправду, по-настоящему.

В последнее время мистик почти никуда не уезжал, а если и отлучался, то всегда оставлял ему столько заданий, что Арлинг едва успевал с ними справиться. Он научился почти безошибочно угадывать материал бус, которые по-прежнему мастерил для него кучеяр. Дыхание Фина тоже перестало быть загадкой. Секрет оказался в том, что лучший ученик школы почти не дышал – он делал один вдох, когда Регарди делал целых двадцать. Иман объяснил это особым строением его тела, но Арлинг решил, что наставник чего-то недоговаривал. Фин ему нравился, и он собирался разузнать о нем больше, когда у него появится свободное время.

Но его-то как раз и не было. Когда иман сказал, что им нужно торопиться, потому что заканчивалась осень, Арлинг сильно удивился. Значит, в Сикелии тоже менялись времена года, хотя ему казалось, что в этой стране навсегда поселилось жаркое лето.

– К счастью, оно у нас короткое, – заметил мистик, когда однажды после ужина они разговорились на эту тему.

Стоял тихий безветренный вечер – дневная жара уже спала, а ночной холод еще не появился. Ученики должны были вернуться поздно, потому что в тот день иман отправил их в деревню дружественных керхов практиковать язык кочевников, и в школе царили редкие тишина и спокойствие.

– Когда я только приехал в Балидет, стояла такая жара, что можно было печь лепешки на мостовой, – вспоминал кучеяр, прихлебывая пряный чай. – Воздух обжигал глотку, жизни почти не было, все прятались по подвалам. Слава Нехебкаю, такое лето бывает не часто. Осенью тоже жарко, но к этому времени из дельты Мианэ обычно приходят ветра, а вместе с ними прохлада. По ночам даже заморозки случаются. Затем наступает зима, и с востока появляются самумы. Это плохое время. Днем спасаешься от жары, ночью от холода и круглые сутки – от ветров, которые дуют, не переставая. Стоит засуха, посевы вянут, караваны задерживаются. А вот весну люблю. На две-три недели наступает сезон дождей. Он здорово портит дороги, зато потом наш мир превращается в рай. Все цветет и старается успеть пожить до того, как наступит гибельное лето. Природа играет наперегонки сама с собой. Чудесное время.

– А я весну не люблю, – задумчиво произнес Арлинг, принюхиваясь к напитку учителя. Заманчиво пахло корицей и медом. Он бы тоже отведал такого чая, но Джайп плеснул ему какой-то отвар из сена, которым Регарди давился весь ужин и продолжал давиться сейчас, потому что иман одобрительно заметил, что нет в мире ничего полезнее, чем чай из молодых побегов чингиля.

– За что ты ее так? – усмехнулся учитель.

– В Согдарии весна очень длинная, почти бесконечная, – ответил Регарди и, спохватившись, наморщил лоб, решив, что при воспоминаниях нужно хмуриться. – Все время стоят туманы, а влажность такая, что одежда набухает от сырости за минуты. На улицах грязь, в домах холодно, потому что дуют северные ветра. Зато хорошо летом, хотя в городе оно не заметно. Когда тебя перевозят из одного дворца в другой, то тебе все равно жарко на улице или холодно. – Тут Арлинг запнулся, но, поняв, что иман внимательно слушал, продолжил. – Совсем другое лето в деревне, в лесу. Есть такое местечко, Мастаршильд называется. Деревня принадлежала отцу, и я иногда там… охотился. Так вот, в Мастаршильде лето было незабываемо. Только представьте. По небу гуляют облака, отчего мир становится полосатым от бегающих теней, воздух теплый, дышать им приятно, потому что иногда дует легкий ветер. Он несет запах грибов и земляники. Не жарко и не холодно. Деревня стоит на берегу реки Кары, у который есть приток – Сизый. Его так из-за цвета воды назвали. Не знаю почему, но вода в нем действительная непонятного цвета. За день она хорошо прогревалась, а вечером мы шли купаться. Как-то до самого утра там застряли…

Арлинг вдруг остановился, сообразив, что хотел рассказать совсем о другом. Сердце глухо стукнуло, а Магда брызнула ему в лицо водой, заставляя вернуться в реальность. Но ему отчаянно хотелось остаться с ней – на берегу Сизого. Там, где заманчиво пахли ночные фиалки, а с неба падали звезды.

– А какая у вас осень? – пришел на выручку иман, и Регарди с благодарностью продолжил:

– Это хорошее время. Красивое даже в городе. Листья становятся сначала желтыми, потом красными или бурыми, а затем опадают. Погода стоит еще теплая, хотя в последний месяц случаются заморозки, а по утрам выпадает иней. Ну, а зима… Наверное, она в чем-то похожа на вашу, потому что в это время в Согдарию приходят бури. Только не песчаные, а снежные. Знаете, что это такое?

Иман покачал головой, и Регарди, довольный, что тоже может чему-то научить, принялся описывать, как снежные сугробы заносят дороги, дома и людей, покрывая мир толстым мягким одеялом, по которому неслышно ступает Белая Дама.

После этого разговора в их отношениях что-то поменялось. Иман по-прежнему заставлял его носить воду для кухни, ломать голову над пахучими смесями и отгадывать на ощупь предметы, но в его голосе появились незнакомые нотки, которые делали его внимательнее и теплее.

Время шло, задания мистика усложнялись.

– Каждое утро ты должен слушать мир, – сказал ему как-то иман, разбудив его рано на рассвете. – Слушать так внимательно, как только можешь. И не только ушами, но даже кожей, волосами, ногтями – всем организмом. Любой звук так же, как и запах, переводи в ощущение, определяй, какие чувства он вызывает, задумывайся, нравится он тебе или нет. Запоминай любую мелочь, которую подсказывает тебе тело.

И Арлинг слушал. Это ему нравилось больше, чем нюхать или пробовать. По крайней мере, после этого не болел живот, и не хотелось оставить завтрак на полу комнаты.

Особенно ему понравились занятия со свечей, которые начались незадолго после разговора о временах года.

Теперь каждый урок в Смотровой Башне начинался с того, что Арлинг ложился на циновку и слушал горение свечи, которая стояла рядом. И хотя вначале задание показалось странным и бесполезным, уже через неделю он понял, что ошибался. Свеча научила его многому. Так, Регарди выяснил, что, если лежать на животе, то звуки слышались отчетливее, а если на спине – слабее. В темной комнате звуки раздавались четче, чем при свете, а с прижатыми к мочкам ушей пальцами, слух обострялся настолько, что можно было различить, как стекал воск по свече, которую иман с каждым днем отодвигал от него все дальше.

И хотя Арлинг не раз клялся, что больше не удивится ни одному поступку учителя, некоторые упражнения по-прежнему вызывали недоумение. Однажды кучеяр посадил его напротив себя и велел угадывать выражение своего лица. Подумав, что ослышался, Регарди прижал пальцы к мочкам ушей, но этот жест, которому иман сам его научил, почему-то разозлил мистика.

– Пока ты не веришь, ничего у тебя не получится! – в сердцах бросил он. – Все должно начинаться в твоем сердце. Ты можешь не верить в богов, но без веры в себя ты так и будешь угадывать яблоки, лежащие у меня в кармане.

Знал бы иман, что Арлинг пытался поверить в себя всю жизнь. И что до сих пор терпел только поражение.

Однако поразмыслив над словами мистика, Регарди понял, что выход все-таки был. Если поверить в богов трудно, а в себя – почти невозможно, он мог поверить в человека, который дал ему надежду. Он мог поверить в имана. И хотя Арлинг знал, что однажды уже обещал это кучеяру, осознание сказанных им когда-то слов пришло только сейчас.

После того как ему удалось договориться с собой, задания мистика стали понятнее.

– Твой ум и тело неразрывно связаны, – говорил кучеяр, пока Регарди безуспешно пытался различить шаги курицы среди писка цыплят. Занятия на скотном дворе проходили тяжело, потому что раньше Арлинг имел мало общего с фермерством и даже в Согдарии не смог бы отличить блеянье овцы от меканья козла. А многих животных Сикелии Арлинг вообще не знал. Например, ему до сих пор было непонятно, как выглядели верблюды, которых в Балидете было больше, чем дворовых кошек и собак вместе взятых.

– Некоторые звуки ты можешь вообще не услышать, – наставлял иман. – Это как с порошком гальского камня, который не имеет запаха, но вызывает беспричинное веселье. Поэтому ты должен доверять всему телу – коже, внутренним органам, костям, даже волосам. Почувствуй, как они откликаются на мир, как понимают его… Воздух, ветер, движения людей, природы слышат не только твои уши, но все тело. Тебе нужно научиться понимать его, научиться слышать мир, а не только себя.

– Обрати внимание на свои руки, особенно на пальцы, – продолжал он. – Они способны видеть так же хорошо, как глаза. А иногда и лучше. Любой незнакомый предмет можно определить за секунду. Делай так. Сначала легко касайся его кончиками пальцев, потом ладонью, затем начинай двигать обеими руками вместе и очень быстро, сближая и удаляя их друг от друга. Представь, что гладишь женщину, – тут иман усмехнулся, но быстро снова стал серьезным. – Пока твои пальцы скользят вдоль поверхности, ты определяешь ее форму, материал, размер, а затем очень быстро складываешь всю информацию в одно целое. Зрячий может за секунду окинуть взглядом весь мир. Тебе нужно научиться делать то же самое. Только вместо глаз ты будешь использовать нос, уши, руки, а прежде всего – голову и сердце. Думай, и у тебя все получится.

В один солнечный день после обеда иман привел его в комнату на Смотровой Башне и как обычно предложил сесть на циновку. В помещении было тихо и ничем не пахло, хотя Арлинг слышал, что где-то горела свеча. Его невольно охватила гордость. Он сумел различить ее треск без подсказок учителя. Прислушавшись, Регарди определил, что свеча стояла на расстоянии одного-двух салей, скорее всего, у коленей имана, который сидел напротив. Оставалось только дождаться вопроса, потому что ответ был уже готов. Но мистик как всегда оказался непредсказуем.

– Протяни руки и выстави вперед ладони, – велел он. – Чувствуешь тепло?

Арлинг послушался, но ничего не ощутив, сердито помотал головой – он был раздосадован от того, что иман не дал ему похвастаться готовым ответом.

– А так?

Треск свечи стал ближе, зато теперь ладони почувствовали, что воздух нагрелся.

– Это твое новое задание, – произнес мистик, дождавшись кивка Арлинга. – Я закрою тебе уши и нос, а ты попробуй определить, где находится свеча только с помощью ладоней. Ищи ее тепло. У тебя получится. Верь в себя.

Арлинг кивнул и мысленно повторил последние слова имана, уже по-своему: «В себя я поверю вряд ли, но в вас, наверное, смогу, учитель».

Со временем свечу заменили другие предметы, тепло которых он должен был определять на расстоянии – раскаленная подкова, свежие, только что приготовленные Джайпом лепешки, нагретые солнцем камни, а однажды иман принес кошку, которая умудрилась не издать ни звука, пока Арлинг пытался понять, что за пахнущий шерстью предмет, нашел для него мистик. Но иману все было мало.

На одном из занятий, когда Регарди успешно угадал все предложенные предметы и, не удержавшись, гордо упер руки в бока, учитель хмыкнул и велел ему раздеться до пояса.

– Руки спрячь за спину, – продолжил командовать он, пока Арлинг пытался сохранить серьезное выражение лица.

– Мне не жарко, учитель, – попытался пошутить Регарди, но иман нетерпеливо сдернул с него рубашку.

– Не только твои ладони и пальцы могут чувствовать мир, – продолжил кучеяр, обходя вокруг него и недовольно цокая языком. – Любой участок тела может улавливать малейшие колебания воздуха, температуры, перепады высоты… Твоя кожа может реагировать на свет так же, как и глаза. Представь, что вместо двух слепых глаз у тебя появился один большой зрячий – это твое тело. Не все в мире можно услышать или понюхать. Стоящее на пути дерево почти не пахнет, а если ветра нет, то его листья не издают ни звука. Ты его не видишь, не слышишь, зато можешь почувствовать. Ощутить, как по его стволу текут жизненные соки, а их бег отдается в твоем собственном теле.

Это было трудно. Гораздо труднее, чем определять, в каком углу комнаты стояла свечка. Арлинг старался, как мог, но почти все время проигрывал. Ладони и пальцы были созданы для того, чтобы ощущать тепло, исходящее от людей, животных и предметов, но разве можно почувствовать канаву животом или коленом? Иман требовал невозможного.

– Хочешь всю жизнь ходить с тростью, как калека? – безжалостно спрашивал его мистик, когда Регарди в очередной раз терпел поражение и начинал сердиться, еще больше сбиваясь. – Костыль нужен тому, у кого нет ноги. А у тебя с ногами все в порядке. Ученик Школы Белого Петуха не может ходить, опираясь на палку.

Порой Арлингу казалось, что иман специально придумывал для него невыполнимые задания только для того, чтобы не пустить на Испытание Смертью. Это были плохие моменты – они случались редко, но были неизбежны. Тогда Арлинг ненавидел себя и весь мир. Себя – за то, что не верил и боялся своего «неверия», а мир – за то, что ему было наплевать на него и его страхи. Впрочем, вправе ли он был ждать от него большего после всего, что случилось?

Однако порой Регарди понимал, что ошибался. Был в школе один человек, которому он был не безразличен. Несмотря на ворчание мистика, Атрея навещала его часто. Иман их общение не одобрял и всегда предупреждал его быть осторожным, однако чего именно боялся мистик, Регарди не знал. А может, не хотел знать.

Атрея была умной женщиной и брата понапрасну не раздражала. Чаще всего она приходила, когда Арлинг занимался один: разучивал новые запахи в Доме Утра, слушал птиц в саду или голоса учеников на Огненном Круге. Ее визиты радовали и настораживали одновременно. Он знал, что кучеярка не была с ним до конца откровенна, но в ее присутствии ему было легко, даже когда она подтрунивала и издевалась.

– Ты сопишь, словно беременная ослиха, – смеялась Атрея. – Разве это трудно? Отличить мед от патоки?

– Хочешь, сама попробуй, – огрызался Регарди, стараясь не отвлекаться от двух плотно закрытых банок, содержимое которых он угадывал на протяжении последнего часа.

Иногда они просто молчали, и такие моменты нравились ему больше всего. Не нравилось ему то, что время текло слишком быстро.

– Лето скоро, – тихо прошептал он, когда они сидели под хурмой, где встретились первый раз. Кажется, Атрея заснула. По крайней мере, в течение часа с ее стороны раздавалось лишь мерное дыхание спящего человека. То был редкий день, когда иман уехал с утра в город и не оставил ему новых заданий. Справившись со старыми сразу после завтрака, Арлинг наслаждался временным бездельем.

– Да, скоро, – сонно согласилась кучеярка, положив голову ему на плечо. – Сначала придет зима, потом весна. А там и лето.

Наверное, она могла слышать стук его сердца. По крайней мере, ему казалось, что оно сейчас выпрыгнет из груди. И вовсе не потому, что рядом с ним спала красивая женщина – а в том, что Атрея была красавицей, Регарди был уверен. От обычных кучеярок не пахло так хорошо и заманчиво, как от сестры имана. И голос у них был не такой сладкий. И вели они себя гораздо скромнее.

Причина его волнения была проще. Время уходило, неизбежно приближая момент, когда должна была определиться его судьба.

И хотя Регарди уже не был похож, на того Арлинга, который перебирал бусы, тщетно пытаясь угадать, из чего они сделаны, он чувствовал, что выбор имана может быть не в его пользу. Потому что он по-прежнему чувствовал себя калекой. Ущербным. Чужим. А чужак не мог стать пятым учеником великого учителя.

Арлинг прислонил голову к стволу хурмы и задумался.

Он знал наизусть все пряности и специи Сикелии, мог рассказать, чем отличался запах розового куста днем от его благоухания ночью, чувствовал движения людей в соседней комнате, научился запоминать запах человека при первой встрече, выучил наизусть все тропы между школьными зданиями, а по некоторым мог даже пробежать, не споткнувшись. Находясь у колодца, Регарди слышал, как к дальним воротам школы подъезжала повозка с припасами или мог проснуться от громкого храпа, не сразу поняв, что звук раздавался из другого дома. Запахи улицы уже не сливались в одну неразборчивую смесь, а выстраивались стройными рядами, дополняя подслушанную картину мира яркими красками. Он стал просыпаться в одно и то же время, ухаживал за собой, следил за одеждой и делал много других вещей, которые не умел, даже когда был зрячим.

Но Арлинг по-прежнему оставался слепым. Он спотыкался, попадая на незнакомый участок дороги, не чувствовал дерева, стоящего у него на пути, не мог угадать мимику собеседника и не ощущал его жесты. О том, что другие ученики, готовясь к летним испытаниям, все больше времени проводили на Огненном Круге, Регарди старался не думать. Какое-то там колесо или кувырок назад… Он и ходить-то толком не научился.

– Я не успеваю, – сказал Арлинг вслух, обращаясь к самому себе, но ему ответили.

– Время – вечность, – загадочно шепнула Атрея и потрепала его по волосам. Наверное, раньше Регарди страшно разозлился бы на подобный жест, но сейчас он его позабавил. Эта женщина странно к нему относилась. Интересно, кого она видела в нем? Во всяком случае, ему хотелось надеяться, что не просто слепого калеку. Возможно, друга?

– Я многому научился, но иман требует от меня невозможного, – произнес Регарди, и хотя он не собирался жаловаться, в словах послышалась обида. И прежде всего, на самого себя.

– Разве можно почувствовать спиной, как ты красишь губы? Или завтракаешь? Или танцуешь? Возможно, Нехебкай на такое и способен, но я вряд ли. Я всего лишь человек. Я никогда не смогу так сделать, Атрея!

– Значит, не сможешь?

– Нет.

– А давай проверим!

Не успел он понять, что она имела в виду, как кучеярка ловко отодвинула его от хурмы, устроившись у него за спиной. У нее оказались на удивление сильные руки.

– Я собираюсь кое-что сделать, а ты попробуешь угадать, что я задумала, – шепнула она. – И заткни уши – игра должна быть честной.

Регарди хватало игр с иманом, и он совсем не был настроен играть еще и с его сестрой. Тем более, на виду у всей школы. Несмотря на то что ученики были заняты на Огненном Круге и вряд ли за ними наблюдали, ему не хотелось давать поводов для сплетен.

Но отказать ей он тоже не мог. Выдохнув, Арлинг кивнул.

– Только давай быстро, – сказал он упавшим голосом, заранее жалея, что согласился.

– А это зависит от тебя, – прошептала она. – Закрой уши ладонями и сосредоточься. Представь меня – такой, какой я тебе показалась с нашей первой встречи. Не думай о своей спине, от которой требуют невозможного. Просто почувствуй меня. Почувствуй сердцем, умом, всем телом… Ты удивишься, как это легко. Итак, я начала.

«Она начала», – пробурчал про себя Регарди, но заткнул уши пальцами. Чему иман его действительно научил, так это дисциплине. Наверное, если бы Атрея велела ему потрогать ее юбку и определить, из какой ткани она сделана, он так бы и поступил, не задумываясь о последствиях. Впрочем, сегодняшняя игра тоже могла привести к неприятностям – ведь он еще не знал, чем она закончится.

Арлинг вздохнул и погрузился в себя, пытаясь вспомнить все, чему обучил его иман. Выдохнуть, задержать дыхание, а затем медленно вдохнуть, ощущая, как воздух проникает внутрь, наполняя его всего жизнью и силой. Он становится податливым, словно глина, тонким, словно волос, легким, как ветер…

Но все это были только слова. Тело оставалось тяжелым, словно мешок с песком, не желая чувствовать ничего, кроме нагретой земли и тени листвы, игравшей на его лице. Мир, который не дул ему в лицо и не шептал в уши, для него не существовал.

Ничего не получится.

Хотя… На какое-то мгновение ему показалось, что подсказка была совсем рядом.

– Ты пишешь? – наугад спросил Регарди, не особо надеясь на правильный ответ. Что бы там ни делала Атрея, но ему вдруг захотелось скорее закончить эту игру. Она становилась опасной.

– Правильно, – прошептала кучеярка, отнимая его ладони от ушей. – А как я это делаю?

– В воздухе, – глухо ответил он. – Водишь пальцем у моей спины.

– Снова верно. А что я пишу?

Вот этого Регарди знать уже не мог. Так же, как не знал он, откуда ему в голову пришел правильный ответ. Возможно, это была просто удача.

Арлинг сердито оттолкнул ее руку, собираясь встать, но кучеярка его удержала.

– Страх перед правдой – это хорошо, – серьезно произнесла она. – Тебе действительно стоит бояться. Потому что слова, которые я написала, подсказало мне сердце. А значит они – твое будущее.

– Я не верю в будущее, – буркнул Регарди и, поднявшись, направился к Дому Утра, запоздало вспомнив, что забыл трость под хурмой. Ну и дьявол с ней, подумал он, зажимая уши руками. Объяснить приступ неожиданного гнева было так же трудно, как попытаться отгородиться от последних слов Атреи, которые донес до него заботливый ветер.

– А написала я вот что, – зловеще прошептала кучеярка. – Пятый ученик Тигра – это ты, Арлинг.

***

Регарди отер пот со лба и вновь ухватился за толстую травину, пытаясь вырвать ее с корешком. Пальцы заскользили по жесткому стеблю, оставляя в нем глубокие борозды, но сорняк крепко сидел в земле и умирать не собирался. Из царапин, оставленных его ногтями, обильно выделялась едко-пахнущая слизь, которая щипала кожу и мешала взяться за траву крепче. Арлинг возился с ней уже минут десять, весь измазавшись в грязи и вонючем соке, который прыскал из растения каждый раз, когда его пальцы вонзались в упрямый сорняк с новой силой.

Так похож на меня, внезапно подумал он. Арлинг-садовник упорно уничтожал остатки живого в саду, где когда-то в беспощадном пожаре погиб редкий, очень ценный, неповторимый и самый красивый цветок в мире по имени Магда, а Арлинг-сорняк с таким же упорством цеплялся за жизнь, сумев поднять голову над пепелищем. И хотя это был уже совсем другой Арлинг Регарди – изрядно помятый, местами опаленный, бредущий наугад с вытянутыми вперед руками, – он продолжал стоять на ногах, шатаясь и кренясь под порывами незнакомых ветров. И каким-то чудом не падая.

Запоздало сообразил, что проклятый сорняк можно удалить с помощью мотыжки, которую одолжил ему Беркут, пыхтевший поблизости над собственной грядкой, Регарди нащупал инструмент и с размаху рубанул им по грядке – там, где, по его расчетам, растение впивалось в спекшуюся от жары землю. В лицо полетели мелкие камни, песок и комки глины, послушался характерный хруст ломающегося стебля, а в воздухе одуряющее запахло… свекольным соком.

С упавшим сердцем Арлинг выронил мотыгу и нащупал убитое им растение. Пышный куст свеклы, переживший засуху и нашествие саранчи, не смог пережить драгана, решившего избавить его от сорняков-соседей. Растение было срезано под корень идеально ровно – словно Регарди целился специально в него. Это была седьмая свекла, которую он уничтожил за сегодняшний день.

– Дьявол! – в сердцах выругался Арлинг, сопротивляясь желанию вгрызться зубами в сорняк, который, как ни в чем не бывало, торчал из земли в четырех пальцах от погибшей свеклы.

– Все равно ты сдохнешь, – прохрипел он и, вооружившись мотыгой, принялся пилить острым краем мясистый стебель.

Шла зима, но лучше погода в Балидете не стала. Днем по-прежнему невыносимо пекло солнце, а по ночам приходилось кутаться в одеяла и закрывать ставнями окна. Обещанный иманом самум пока не появлялся, но Арлингу хватало и ветров, которые дули с такой силой, что могли опрокинуть ребенка. Лишившись зрения, он не мог похвастаться особой устойчивостью, поэтому чувствовал себя калекой каждый раз, когда, заслышав шум приближающегося ветра, хватался за косяк дома или дерева, чтобы не свалиться.

Приход зимы он запомнил особенно хорошо. В тот день, когда Беркут уныло сообщил ему о том, что наступила зима, иман добавил к трудовым обязанностям Регарди еще одну.

– Молодец, справляешься, – похвалил его мистик, когда Арлинг торопливо тащил кадку воды Джайпу. Он немного опаздывал, потому что хотел успеть к приходу Сахара, чей голос уже раздавался из Дома Утра. Мальчишка обещал взять его с собой на скотный двор покормить птиц. Регарди совсем не питал симпатии к пернатым, однако уже вторую неделю пытался безуспешно выучить крик индюшки и пользовался каждым случаем, когда Сахар ходил к животным. Одного Арлинга туда не пускали.

Слова имана застали его врасплох. Они могли означать, что угодно, но только не похвалу. В последнее время кучеяр редко отзывался о нем хорошо, ругая за малейшую провинность или невнимательность.

– Думаю, ты готов присоединиться к другим ученикам.

– Учитель?

Сердце скакнуло, потому что фраза, произнесенная иманом, прозвучала как те заветные слова, которые он надеялся услышать летом.

– Ты когда-нибудь работал с землей? – спросил мистик, и нехорошее предчувствие Регарди усилилось. Оно полностью оправдалось, когда кучеяр привел его на небольшое поле, начинающееся за садом.

– Здесь все овощи мира, какие мне удалось собрать, – торжественно заявил иман, ведя Арлинга по узкой меже. – Капуста, морковь, лук, помидоры, тыква… Все ученики Школы Белого Петуха участвует в том, чтобы эти растения смогли выжить под нашим солнцем. За каждым закреплен определенный участок – грядка. Отвечает за все это великолепие Пятнистый Камень, он из нарзидов, но дело свое знает. Работу будешь спрашивать у него. Эта грядка со свеклой будет твоей. Кажется, ее надо полить.

С тех пор времени у Регарди стало еще меньше, хотя Беркут позавидовал ему и на этот раз.

– Везет же тебе, – протянул он. – Вот у меня – шибанские кабачки. А у них ботва так ботва, это тебе не свекольные листики. Пока до сорняков докопаешься, все руки исцарапаешь. Еще и корни у них такие хилые, что чуть заденешь, сразу отрываются. Одно хорошо – наши грядки рядом, не так скучно будет. Сейчас из работы только прополка, а я ее ненавижу.

Соседство Шолоха порадовало впервые, так как обычно его болтовня Арлинга раздражала. Но он никогда не работал в огороде и понятия не имел, что такое прополка. Ношение воды на кухню неожиданно показалось приятным и легким занятием.

Внимательно ощупав листья отданного ему под присмотр растения, он пришел к выводу, что о свободном времени придется забыть. Свекла ничем не отличалась от ростков другой травы, обильно покрывающих грядку. Измерив ее длину и насчитав тридцать шагов, Регарди почувствовал, что краснеет от гнева. Неужели, для того чтобы заслужить доверие имана, и получить право на Испытание Смертью, ему нужно было уподобиться крестьянину и поселиться на этом огороде? Впрочем, злость вспыхнула и пропала так же быстро, как падающая звезда. Когда-то они с Магдой любили считать их сквозь щели в крыше старой мастаршильдской церкви.

Любая мысль о Фадуне действовала на него освежающе.

– Да, Беркут, это хорошо, что мы рядом, – уже спокойно сказал он, заставляя себя принять волю имана. – Ты познакомишь меня с Пятнистым Камнем?

Хозяин школьного огорода оказался неприветливым, тучным, пахнущим сахаром и сладостями человеком. Он тяжело дышал и много потел, но для своего веса оказался очень подвижным человеком – Арлинг едва за ним поспевал. Пятнистый Камень говорил на смеси кучеярского и нарзидского, а так как язык нарзидов Регарди не знал, то понимал его через слово. Впрочем, то, что они вряд ли поладят, стало ясно сразу.

– Если свеклу на этой грядке сожрут червяки, я велю Джайпу сварить тебе из них суп, – мрачно заявил Пятнистый Камень после краткой лекции о том, что такое свекла, как за ней ухаживать, и почему она считается одним из самых целебных растений мира. Из его слов Арлинг уяснил две вещи. Во-первых, нарзид был помешан на овощах и еде. Во-вторых, до супа из червяков лучше было дело не доводить. Регарди слышал, как Пятнистый Камень огрел одного ученика ведром по спине за то, что тот слишком обильно полил грядку с маками, и всерьез задумался, сможет ли он сдержаться, если нарзид сделает подобное с ним.

– А почему его так странно зовут – Пятнистый Камень? – спросил он Беркута вечером. От непривычной работы болели руки, спина и ноги, а результат был смешной. За час работы от сорняков было освобождено всего пять кустиков свеклы, причем три из них он закопал обратно, случайно выдернув вместе с молочаем, который обильно рос на грядке.

– У нарзидов свои причуды, – протянул мальчишка. Он был расстроен, потому что один кабачок с его грядки погрызли мыши, однако возможность поговорить всегда улучшала его настроение.

– Я знал этого типа, когда его еще звали Райтом, – охотно поделился Шолох, – но после того, как, напившись моханы, умерла его дочь, он взял себе имя «Пятнистый Камень», никому не объяснив, что это значит. С другой стороны, что спрашивать с нарзида? Иман предположил, что пятнистым был камень, о которой расшибла себе голову его дочурка, когда возвращалась домой из кабака, но, по мне, это как-то слишком просто. Хотя, возможно, учитель пошутил. Временами у него бывает дурацкое чувство юмора. Кстати, Пятнистый Камень уже грозил тебе супом из сорняков с жуками?

Арлинг кивнул и улыбнулся. После стряпни Джайпа суп из червяков не казался таким уж страшным наказанием. Дело было в другом. В последнее время, каждое новое задание, которое поручал ему иман, становилось принципом. Новым рубежом, который он должен был преодолеть. Вызовом, который не мог быть не принят.

Вместе с грядкой свеклы в его жизни появилось то, что он ждал с того момента, как попал в школу. Иман, наконец, приступил к его лечению пилюлями, но с первого дня приема лекарств Арлинг пожалел, что мистик вообще вспомнил об этом.

Прежде всего, кучеяр обратил внимание на его руки. А вместе с ним обратил на них внимание и Регарди. Да, когда-то они были в лучшем состоянии. Осторожно ощупав их, он с удивлением обнаружил твердые корки мозолей и сеть мелких ранок, которых никогда не было и не могло быть у сына Канцлера. Исследуя мир руками, Арлинг так часто получал повреждения, что со временем перестал их замечать. Ему было просто некогда.

– Руки важны для тебя, – ворчал иман. – Ты «смотришь» ими на мир. Это твои глаза, хоть и выглядят они так, словно их вынули, изваляли в песке и вставили обратно. Чтобы глаза служили тебе хорошо, о них нужно заботиться.

Но заботиться о руках оказалось сложнее, чем угадывать, в каком углу комнаты горела свеча. Мир часто не желал того, чтобы его познавали, оставляя на пальцах и ладонях Арлинга многочисленные следы своего сопротивления – ожоги, царапины и ушибы. И он ничего не мог с этим поделать.

Выход нашел иман. На следующий день он принес ему перчатки, пропитанные дурно пахнущим веществом, и Регарди понял, что выбора у него не осталось. Приговор был вынесен.

– Будешь носить их неделю, не снимая, – велел мистик. – Занятий пока не будет. Потом я приготовлю тебе другие перчатки, которые придется носить года четыре, правда, только ночью.

Названный кучеяром срок показался Арлингу вечностью. Уже через два дня он был согласен на любые царапины и ушибы, лишь бы избавиться от перчаток, которые ослепили его во второй раз. Предметы потеряли свои очертания, а их запахи перебивала устойчивая вонь имановой мази.

Регарди не раз вспомнил мистика, когда вместо сорняка выдергивал свеклу, перепутав ее листья с проклятым молочаем, который почему-то облюбовал именно его грядку. Пыхтевший рядом Беркут признался, что молочаем у него и не пахло, зато среди его кабачков было полно репейника с лопухами, а молочай по сравнению с ними – укропчик с нежными листьями.

В перчатках не только ничего не чувствовалось – они еще и быстро грязнились. Арлинг не нашел ничего умнее, как полоскать руки в ведрах с водой, а потом сушить перчатки прямо на себе, стараясь не показываться на глаза учителям или слугам, которые такой расход воды вряд ли бы одобрили.

Вместе с перчатками появились и настойки, словно иман вдруг вспомнил, что лечение может состоять не только из диковинных упражнений. Пространство рядом с циновкой Арлинга в Доме Утра заполнили микстуры и отвары, которые ему нужно было принимать ежедневно. Для отличия все баночки имели рельефные крышки, однако их число увеличивалось с каждым днем, и Регарди чувствовал, что вместо того чтобы прояснятся, его голова начинала идти кругом. Вкус лекарств он старался забывать сразу после принятия, потому что одна мысль о нем вызывала устойчивую тошноту на весь день. Впрочем, некоторые отвары были вполне приятны, однако опыт показал, что их стоило опасаться в первую очередь. В лучшем случае, у него начиналась рвота, в худшем – головокружение, которое порой заканчивалось обмороком. Но иман говорил, что все в порядке, и Арлинг ему верил.

Впрочем, пилюли и настойки не шли ни в какое сравнение с мазями, которыми он должен был натираться перед сном. На их запах ворчал даже Беркут, а несколько учеников во главе с Сахаром как-то пытались отправить его ночевать на улицу, но за него неожиданно не вступился Финеас. Однако труднее всего было переносить не запах, а само действие «чудодейственных» мазей, от которых тело зудело и чесалось, пока не впитывалась последняя капля. Что входило в состав лекарств, так и осталось для него загадкой – все запахи были незнакомы. Учитель же на расспросы отвечал неохотно, пользуясь одним и тем же веским аргументом – еще не время.

Проклятый сорняк все-таки поддался. Отложив мотыжку в сторону, Регарди не выдержал и, сняв перчатку, которая пропиталась едким соком и срочно нуждалась в стирке, ощупал пальцами спиленный под корешок стебель. Такого сорняка он еще не встречал. Возможно, его стоило прихватить с собой и при случае спросить у Пятнистого Камня название. Временами толстяк был разговорчив и сообщал много полезного.

Поддавшись внезапному порыву, Арлинг провел рукой над грядкой, касаясь макушек растений. Чащоба сорняков резко обрывалась, уступая место редким невысоким кустикам с глянцевыми нежными листьями. Состояние свеклы не радовало. Как бы ему не получить ведром по голове от Пятнистого Камня в конце недели, когда нарзид будет делать обход, осматривая работу учеников. Арлинг задумался, гадая, что бы такого предпринять, чтобы оживить чахлый овощ, когда вдруг понял, что едва не пропустил нечто важное. Стараясь не потерять мысль, он поспешно вытянул руку и вновь провел ею над грядкой, удивляясь ощущениям, на которые вначале не обратил внимания.

Чем бы там не пропитал иман его перчатки, они, похоже, делали свое дело. Его ладонь с небывалой четкостью ощущала стебли растений – от малейших ворсинок на листьях до острых лепестков крохотных соцветий. Среди них ростки свеклы различались без труда. И как он мог перепутать их с сорняками?

Задумавшись, Арлинг не сразу заметил вкрадчивые шаги, звук которых оборвался у его грядки. Поспешно натянув перчатку, он выпрямился и поклонился учителю. Иман, как всегда, застал его врасплох, хотя Регарди тысячи раз обещал себе выучить его запах и походку. Но это было невыполнимой задачей, потому что от мистика всегда пахло по-разному. А ходил он и вовсе бесшумно – особенно тогда, когда не хотел, чтобы его слышали.

– Я еще не закончил, учитель, – сконфуженно произнес Арлинг, решив, что кучеяр пришел проверить его работу. Гордиться было нечем, и он приготовился к обороне. К счастью, имана свекла не интересовала.

– Собирайся, – велел он. – Сегодня мы идем в город.

Когда Арлинг впервые попал в Школу Белого Петуха, стояло знойное лето, а сейчас на улицах Балидета хозяйничала сухая и ветреная зима. За это время он ни разу не выходил за школьные ворота, ставшие границей, отделявшей его от прошлого. Где-то там на улицах незнакомого города по-прежнему бродил слепой сын Канцлера, сбежавший из дома. Где-то там остался мир, наполненный пустотой и отчаянием. Арлинг не хотел туда возвращаться. Призраки прошлого еще были сильны, и он не был уверен, что сможет одолеть их.

Но его страхи оказались напрасны. Когда иман дал ему в руки трость и велел внимательно запоминать запахи и ориентиры, которые он будет называть, Регарди почувствовал облегчение. Мистик не собирался от него избавляться. Ему предстоял всего лишь урок, всего лишь еще одно упражнение.

И хотя прошло много времени, он удивился тому, как хорошо запомнил дорогу от школы до фонтана, где когда-то ожидал возвращения Абира.

– Запах от псарни чувствуется вдоль всего забора, – наставительно произнес иман, а Арлинг согласно кивнул, вспомнив, что долго гадал, откуда шла такая вонь, когда самостоятельно искал дом мистика в первый раз.

– Сразу за школой – роща с апельсиновыми деревьями, у них характерный запах, который трудно перепутать. Обрати внимание на дорогу. Здесь она ничем не покрыта, идем по утоптанной глине. Однако за сквером начинается плитняк, который остался от старой мостовой. Не знаю, когда она была построена, но, говорят, еще до того, как Балидет заселили кучеяры. У нее очень гладкие, отполированные камни. Попробуй пройтись по ним босиком и в сапогах, чтобы запомнить разницу в ощущениях.

Арлинг помнил и мостовую. Он провел на ней несколько дней, так и не решившись просить милостыню. У нее действительно были скользкие камни, и он вспоминал нерадивых строителей каждый раз, когда поскальзывался на них.

– А здесь воняют отбросы из канавы, – тем временем, продолжал иман. – Это хороший ориентир, потому что вряд ли новые власти ее скоро почистят. Дальше слышно фонтан. Кстати, хочу предупредить. Если не хочешь неприятностей со жрецами, не пей из него.

Мне об этом уже говорили, учитель, хотел ответить Регарди, но благоразумно промолчал. Мистик не любил, когда его перебивали.

– Остановись здесь, – велел кучеяр, и Арлинг послушно замер, удивляясь тому, как быстро реагировало тело на слова этого человека. Наверное, все дело было в голосе. Слушая его, не возникало и мысли, чтобы поступить иначе.

– Опиши, что происходит у фонтана, – поступило новое распоряжение, и Арлинг задумался.

– Кажется, там играют дети, – неуверенно начал он. – Что-то про мяч кричат… Ага, у них упал в воду мяч, и они не знают, как его достать.

Довольный собой, Регарди повернул голову в сторону имана, но учитель не разделил его восторг.

– Это все?

– Ну да… Там же дети, я слышу их голоса.

– Плохо, – мрачно заявил мистик. – Очень плохо. В следующий раз ты должен будешь ответить мне так. У фонтана шестеро детей возрастом около пяти лет. Двое из них – нарзиды, один – керх. Все мальчишки, босые, слышно, как они шлепают пятками по пыли. Дети-кучеяры опрятно одеты, от них не пахнет грязью, у всех проколоты уши, в которые вставлены золотые кольца от сглаза. Украшения слегка звенят при движении. Вероятно, эти дети из одной семьи, так как у них похожие голоса и манера речи. Их родители не бедствуют, потому что не каждый отец может позволить купить золотые серьги для своих детей. Нарзиды, скорее всего, дети слуг из того же дома, керх – дружок по играм с улицы. Он сильно чешется, а на одной ноге видна язва, она уже пахнет. Детям стоило бы держаться от него подальше, однако, похоже, он у них главный. Они действительно уронили мяч в воду, но это не их мяч, а двух девочек, которые плачут неподалеку. И еще тысяча и тысяча подробностей и деталей, которых не может увидеть зрячий, но должен заметить слепой. Ты понял?

Регарди вздохнул, потому что вопрос был риторический.

– Твое тело – это дверь, через которую ты «смотришь» на мир, – уже более мирным тоном произнес иман. – Если она закрыта, ты не увидишь ничего. Если держишь приоткрытой, такие же получишь сведения – скудные и половинчатые. Однако если откроешь ее нараспашку, вход будет свободен, и от тебя не скроется ни одна мелочь. Помни, ты должен уметь узнавать вкус золота, растворенного в воде, и слышать, как проповедник собирает людей на молитву в другой части города.

Арлинг снова вздохнул, невольно прислушиваясь к детям у фонтана. А иман-то был прав. Мяч действительно принадлежал девчонкам. Похоже, они пожаловались какому-то взрослому, который пытался найти виновного. Но Регарди все равно не мог различить голоса детей, которые наперебой кричали, что мяч упал в фонтан сам, а они тут не при чем. Кто из них был керхом, кто кучеяром, понять было невозможно, так же как не чувствовал он запаха язвы на ноге мальчишки или звона серег в ушах его товарищей. Иману было хорошо умничать, он был зрячий.

Неожиданно Регарди с новой силой захотел вернуть себе зрение. В последнее время он совсем забыл о том, что на мир можно смотреть глазами, и это было куда проще, чем пытаться собрать его по кусочкам из запахов и звуков. Звезды нельзя услышать, а заходящее солнце – понюхать. Он мог бесконечно долго ощупывать страницы книги, но так и не узнать, о чем она. И ему никогда не узнать цвета повязки у себя на лице и не увидеть выражения глаз учителя, когда тот сердится.

От мрачных мыслей отвлек голос имана, который раздался откуда-то с земли, словно мистик присел на пятки.

– Какой красавец! – пропыхтел кучеяр. – А ну-ка отгадай, кто это?

Арлинг озадаченно принюхался, но раздавшееся поскуливание облегчило задачу.

– Пес?

– Еще нет, – рассмеялся иман. – Всего лишь щенок. Похож на крысолова. Давно я не видел их в этих краях. Где же твои родители, малыш?

Регарди с удивлением слушал ласковое воркование учителя, который минуту назад отчитывал его со всей строгостью. И хотя он не мог пожаловаться на плохое обращение, иман никогда с ним так не разговаривал. Впрочем, и с другими учениками тоже.

– Подберем его? – спросил мистик, а в следующее мгновение в руки Арлингу опустился комок теплой шерсти с мокрым носом и длинным языком, который тут же облизал его лицо и шею.

– Держи аккуратно. Когда-то у бедолаги были переломаны ноги. Может, при родах, а может, крысы погрызли. Я слышал, что они ненавидят этих псов и мстят им, убивая щенков. У него неправильно срослись кости, и он волочит таз по земле. Наверное, поэтому его и выкинули. Это очень ценная порода. В Сикелии их единицы. Таких собак еще называют драганскими ищейками. У них чудесный нюх и быстрая реакция, хотя в детстве они очень ранимы. Чудо, что этот малыш сумел выжить на улице.

– Вы хотите его вылечить? – спросил Арлинг, стараясь удержать в одной руке щенка, а в другой – трость, и при этом не отстать от имана, который целеустремленно шагал впереди.

– Придется заново ломать кости, – деловито сказал кучеяр, словно они говорили о покосившемся заборе. – Ничего, ему уже месяцев пять, вытерпит. Или погибнет. Однако он в любом случае не протянул бы долго на улице. Подох бы от голода, или его самого съели бы раньше.

Несмотря на жару, Регарди почувствовал, как по телу пробежали мурашки озноба. Трудно было не провести сравнение. Рассуждал ли иман подобным образом, когда прошлым летом подобрал с мостовой умирающего от голода слепого драгана из далекой Согдарии? Ценная порода, которая вряд ли протянула бы больше недели…

В горле образовался ком, но от мрачных мыслей отвлек иман.

– На Мерве нет приличного табака, – перешел на новую тему кучеяр. – Сейчас направо. Курение – плохая привычка, но у человека должны быть слабости. Однако к тебе это не относится. Кстати, я забыл сказать, что мы идем за табаком. Так вот. Если тебе скажут, что на Мерве можно купить все, не верь им. Хорошего табака ты там не найдешь. Только здесь – на Гарском Переулке. Рядом находится рынок мяса, чувствуешь, как в воздухе пахнет жиром и кровью?

Нет, Арлинг не чувствовал. Он ощущал лишь запах пыли, табака и раскаленных булыжников. А еще шерсть псины, которая уютно устроилась у него за пазухой, вполне довольная сложившейся ситуацией. «Как бы блох от нее не набраться», – раздраженно подумал он, прислушиваясь к собственным ощущениям. Зудело между лопаток, но почесаться он не мог, потому что руки были заняты щенком и тростью. Наверное, это от грязи, успокоил себя Регарди и попытался снова почувствовать запах мяса.

– Проклятье, – пробормотал иман, резко останавливая Арлинга за плечо, от чего тот едва не уронил щенка на землю. – Дьявол, все равно уже не успеем.

– Не успеем чего?– не понял Регарди, гадая, что вызвало недовольство учителя.

– Приветствую тебя, почтенный, – раздался вкрадчивый голос, который вряд ли можно было назвать приятным.

– И тебе мир, любезный друг, – ответил иман, и Арлинг поразился тому, как быстро раздражение в его голосе уступило место приятному удивлению. Но если это был его друг, зачем иман собирался от него убегать? Впрочем, ответ не заставил себя долго ждать.

– Какая честь встретить великого Тигра, прогуливающегося пешком на улицах нашего знойного города, – продолжал расточать любезности незнакомец. – А я думал, что основатель Школы Белого Петуха передвигается исключительно на носилках.

– Решил брать пример с не менее почтенного Шамир-Яффа, который сам выбирает себе мясо для обеда, – парировал иман, и по его тону Арлинг понял, что быть друзьями они не могут. – Впрочем, смею заметить, что потребление курятины в это время года плохо влияет на самочувствие. Замедляет реакцию и притупляет сознание.

– Твоя правда, мой друг, – согласился Шамир-Яфф. – Скормлю-ка я эти окорока свиньям, а себе закажу что-нибудь растительное. Чем ты там угощал меня в прошлый раз? Ах да, вареная капуста в луковом соусе. То-то у тебя все ученики такие подвижные и сообразительные. Однако рекомендую включить в их питание немного мяса. Грядет сезон самумов, как бы не сдуло кого.

– Учту непременно, – сухо ответил мистик. – И все же, мой друг, хочу обратить твое внимание…

– Кстати, ты не представил меня своему спутнику, – перебил его Шамир-Яфф, и Регарди почувствовал, что его пристально рассматривают. – Вижу, ты изменил свое отношение к драганам. И к калекам. Бедняга слепой, верно?

Этот бедняга когда-то мог купить тебя с потрохами, захотелось ответить Арлингу, но он заставил себя промолчать. Это была дуэль имана. «Просто скажите, что вы меня не знаете, и мы случайно шли вместе одной дорогой», – мысленно посоветовал он учителю. Каждому встречному было не обязательно знать, что за драган сопровождал великого мистика. Но, похоже, Шамир-Яфф не был «первым встречным».

– Мой новый ученик, – представил иман Арлинга.

Регарди не знал, нужно ли ему тоже приветствовать незнакомца, поэтому решил промолчать. Холгер когда-то говорил, что молчание – лучший ответ.

– Ну-ну, – ехидно протянул Шамир-Яфф. – А я думал это тот самый партутаэ, которого Абир Регарди хотел обменять на твои секреты.

Сердце подпрыгнуло, да так и осталось висеть где-то в области горла. Откуда этот человек знал то, чего не знал сам Арлинг, пока ему не рассказал бедняга Нуф перед смертью? Слово «партутаэ» по-прежнему оставалось для Регарди загадкой, однако теперь ему было понятно, что ничего хорошего оно не значило.

– Вижу, ты по-прежнему собираешь сплетни с улицы, – спокойно ответил иман, но в его голосе послышались опасные нотки. – Весьма неосторожно. Можно испачкаться. История этого мальчишки проста, хоть и трагична. И чтобы избавить тебя от слухов и растрат на шпионов, охотно ее поведаю. Его зовут Арлинг Двора-Заид. Он из Шибана, а его родители – купцы, хотя и драганы. Редко встретишь северян, занимающихся благородным делом торговли. К несчастью, по пути в Балидет на их караван напали керхи, и родителей этого юноши убили. А так как я хорошо знал его отца, то взял мальчика к себе. Вот такая грустная история. Прости, что развеял твои иллюзии. Что касается партутаэ, то мне действительно его предлагали. Но то был не юноша, а барашек. А так как баранов у нас в городе полно, то я отказался.

– И, правда, невеселая история, – задумчиво протянул Шамир-Яфф, и Арлинг с небывалой четкостью ощутил, как его буравят взглядом.

Интересно, что кучеяр хотел в нем увидеть? Третий глаз, скрытый повязкой? А иман молодец, с ходу такую историю сочинил! Надо бы ее запомнить, очень уж складно она звучала. На душе потеплело, хотя напряжение на сердце осталось. Ему не нравился этот человек. И ему не нравилось, что иман не говорил раньше о партутаэ. С другой стороны, он ведь и сам не спрашивал.

К счастью, внимание Шамир-Яффа отвлекла сабля имана, рукоять которой была сделана из какого-то редкого камня, и Арлинга замечать перестали. Когда после обмена любезностями вперемешку с колкостями, учитель и незнакомец, наконец, расстались, Регарди чувствовал себя прескверно. Он ничего не мог поделать с толстым налетом сомнений и беспокойства, который остался у него на душе после этой встречи.

– Кто он? – не удержавшись, спросил Арлинг, когда понял, что мистик первым заговаривать не собирался. Но вопросы требовали ответов, а Шамир-Яфф затронул слишком больную тему, чтобы оставлять ее без внимания.

– Глава другой школы, – неохотно откликнулся иман. – Она называется Школа Карпа, а в народе ее зовут рыбьей. В ней практикуют особую систему боевых искусств, которую разработал сам Шамир-Яфф. Он опытный воин. В детстве учился у шибанских горцев, прошел не одну войну и даже сражался с Жестокими. Но в мирное время воинам выживать труднее. Открывая свою школу, Шамир-Яфф сделал ставку на богатых. У людей с достатком есть все, кроме бессмертия, и он им его обещает. В Сикелии карпы считаются символом вечности. Кстати, это работает. Насколько я знаю, недостатка в учениках у него нет.

– То есть он ваш… соперник? – уточнил Арлинг, надеясь, что подобрал правильное слово и не обидел мистика.

– Я бы так не сказал, – ответил иман, и Регарди показалось, что он поморщился. – У нас разные взгляды на мир. И разные способы обучения. В Школе Карпов считают, что только боевые искусства могут выработать качества, присущие воину, и привести к бессмертию. Чтобы стать настоящим воином нужно всю жизнь посвятить изучению боевых искусств. Шамир-Яфф учит достигать цели любыми средствами. Не взирая ни на что. Уметь выходить победителем из любой ситуации, даже если ты уже проиграл. Четко осознавать, что твои способности выше способностей обычного человека. Чувствовать себя первым везде и во всем.

– Но разве вы учите не тому же? – спросил Арлинг, понимая, что запутался.

– Чувство цели не должно затмевать разум, – веско произнес мистик. – Твоя главная победа – это победа над собой, над своими эмоциями и действиями. Быть в ответе за свои поступки, не бояться страха, понимать себя – вот, чему я учу. Победа не главное. Поражение может быть гораздо ценнее, потому что оно несет опыт. Боевые навыки важны, но победа зависит не от того, насколько хорошо ты фехтуешь или стреляешь из лука. Любое сражение – это борьба не с противником, а с собственными слабостями. Возможно, сейчас это понять трудно, но постарайся запомнить. Не обязательно заниматься боевыми искусствами, чтобы стать настоящим воином.

Иман замолчал, а Регарди задумался. Последние слова мистика его озадачили. Учитель фехтования Бекомб говорил, что воин рождается в тот момент, когда в его ладонь ложится рукоять меча. Как можно стать воином, не владея рукопашной? Или не зная фехтования?

– А у вас есть своя боевая система? – с интересом спросил Арлинг. Случайно начавшийся разговор вдруг получил неожиданно увлекательное продолжение.

– Нет, – почти с удовольствием произнес кучеяр. – Я не учу особым приемам или работе с определенным оружием. Мои ученики должны уметь использовать то, что у них есть под рукой, будь то сабля врага, шейный платок проходящей мимо женщины или чашка с кофейного столика. Нельзя привыкать к оружию – это опасно. Настоящее воинское искусство – это умение применять свои боевые навыки, которые есть бесчисленное множество, против навыков врага, которые есть неизвестность. Используй то, что знает противник, изменяй его и меняйся вместе с ним сам. Однако помни. Каким бы умным и способным ты себя не считал, всегда есть кто-то, кто знает и может больше.

Имана было трудно понять, и на душе у Регарди стало пасмурно. Разве можно учить будущих воинов тому, что всегда есть кто-то сильнее? Чтобы окончательно не запутаться, он решил увести разговор в другую сторону.

– Откуда Шамир-Яфф знает моего дядю?

Но иман его уловку разгадал.

– Я еще не закончил, – сказал он, проигнорировав его вопрос. – Задача моей школы – воспитать человека, который находится в гармонии с самим собой. Человека, который не смотрит на мир, как на еще одного соперника, которого нужно одолеть. А теперь о твоем дяде. Когда-то они с Шамир-Яффом были лучшими друзьями. Вместе участвовали не в одном сражении, вместе пытались дойти до Карах-Антара… А потом появилась женщина, которая не смогла сделать между ними выбор и повесилась. С тех пор они в ссоре. Уже более пяти лет.

Рассказ об Абире вызвал у Арлинга неприятный осадок. Ему вдруг стало страшно. А если бы Магда выбирала между ним и, к примеру, Дарреном, и не смогла выбрать. Что тогда? Стала бы его ненависть к Монтеро сильнее? К счастью, Фадуна не выбирала. Ее просто убили.

Следующий вопрос так и вертелся на языке, но Регарди заставил себя промолчать. Если бы он не спросил о дяде, сегодняшний день был бы лучше.

Но иман еще раз подтвердил подозрение Арлинга в том, что умел читать мысли и первым нарушил молчание.

– Хочешь спросить, кто такой партутаэ?

Да, он очень хотел задать этот вопрос. И даже не один. Если Абир действительно привел его в качестве партутаэ, то почему иман от него отказался? Неужели Арлинг показался ему настолько неподходящим для этой роли?

Но в ответ он произнес совсем не то, что ожидал:

– Нет, не хочу, учитель, – твердо сказал Регарди, и, запустив руку за пазуху, почесал задремавшего щенка за ухом.

Он почти почувствовал это – иман улыбался.

***

Зима в Балидете, несомненно, отличалась от зимы в Согдарии, но у них было одно большое сходство, которое затмевало все различия. Они тянулись бесконечно долго.

Сначала Арлинг даже радовался, ведь это значило, что у него все еще было время, но когда один ветреный день сменялся другим – точно таким же, как и предыдущий – в душу закрадывалась паника. Когда-нибудь зима кончится, и через короткую весну наступит лето, а с ним – время испытания.

И хотя его жизнь была по-прежнему наполнена уроками и заданиями, которые должны были укреплять его внимание и усиливать восприимчивость, Регарди все отчетливее казалось, что проверку имана он не выдержит. Беркут прыгал через голову в любую сторону, Финеас без промаха стрелял по любой мишени, а Арлинг мог похвастаться лишь тем, что проходил от одного конца школы к другому без трости и почти не спотыкался. Вряд ли это могло впечатлить комиссию, которая каждый год приезжала проверять учеников имана. Официально она состояла из приглашенных профессоров и мастеров разного уровня, но Шолох считал, что в нее также входили серкеты из легендарной Пустоши Кербала, последнего оплота слуг Нехебкая, за которым и было последнее слово.

Несмотря на то что Арлинг не терял надежду, втайне от самого себя он готовился к худшему. В конце концов, быть пациентом в школе имана, наверное, не так уж и плохо. После таких мыслей становилось особенно тоскливо.

Уж кому нравилась эта зима, так это щенку, которого подобрал иман. Его назвали Тагром, что по-кучеярски означало «загадка». Мистик объяснил, что появление в Сикелии такой редкой породы, как крысолов, да еще и брошенной на улице, уже тайна. Арлинг считал, что имя выбрано неудачно, однако держал свое мнение при себе. Тагр хорошо перенес операцию и уже через две недели ковылял по клетке на перебинтованных лапах.

Регарди не удивился, когда заботу о щенке поручили ему. Он должен был чистить клетку, следить, чтобы у Тагра всегда была чистая вода, и гулять с ним не реже трех раз в день. И хотя выгребать собачьи фекалии было неприятно, гораздо меньше ему нравились прогулки, которые превращались в бесконечную игру «найди и догони меня, если сможешь». Иман запретил выгуливать Тагра на поводке, поэтому Регарди приходилось бегать за ним по всей школе, рискуя сломать себе шею. Ошейник с колокольчиком помогал только первое время. Щенку игра понравилась, и вскоре он научился прятаться, не издавая ни звука. Прогулки с крысоловом в саду порой оказывались сложнее занятий в Доме Неба.

Сегодня утром Тагр спрятался особенно тщательно, и Арлингу пришлось пропустить завтрак, чтобы его найти и успеть на урок к иману. Заперев щенка в клетку, он торопливо направился к Смотровой Башне, так как учитель не любил, когда на его занятия опаздывали. До Дома Неба Регарди прошел, ни разу не споткнувшись, а оставшиеся десять салей преодолел бегом. Довольный собой, он гордо вошел в комнату, но иман его разочаровал.

– Сегодня будем заниматься на улице, – сухо сказал он, шурша какими-то бумагами. – Ступай на Огненный Круг, я следом.

Регарди неохотно покинул комнату, так как нюхать пот других учеников ему не хотелось. Он часто приходил к Огненному Кругу, но никогда не пересекал его границы, терпеливо дожидаясь, когда к нему выйдет выбранный иманом ученик. Площадка была почти не огорожена, если не считать линии камней, выложенных в один слой, которые, тем не менее, служили отличной преградой. Арлинг даже научился чувствовать ее на расстоянии. Подсказкой служил крупный зернистый песок, которым была усыпана территория участка. Ветер беззаботно выносил его за пределы Огненного Круга, щедро посыпая жухлую траву, растущую вокруг.

Услышав скрип песка, Регарди всегда замедлял шаг и вскоре касался ногой теплого булыжника. Дальше ему было нельзя, дальше начиналась совсем другая тропа. Там звенели клинки, падали тела, слышались крики, ругань и стоны, но чаще – восторженные возгласы победы. Этот мир был для него закрыт. Ему оставалось лишь нюхать его пот – резкий, терпкий, смелый запах вызова и свободы. Камни отделяли победителей от проигравших, и Арлингу не трудно было догадаться, на чьей он стороне.

– Ты хорошо справился с первым этапом обучения, – сказал иман, когда они подошли к запрещенному участку. – Сегодня начнется второй. Следуй за мной, я познакомлю тебя с Огненным Кругом.

Еще не веря своим ушам, Арлинг поспешил подчиниться. Иман хвалил его редко, и малейшего одобрения хватало, чтобы Регарди начинал действовать с еще большим усердием. Однако следующие слова мистика его не обрадовали.

– Ты двигаешься, словно старый бык, которого ведут на забой. Цепляешься за каждую корягу, спотыкаешься на ровном месте, ходишь по лестницам, как столетний дед. При этом шумишь так, что тебя слышно на другом конце города.

Арлинг открыл рот, не зная, чем заслужил такую отповедь. Неужели иман забыл, что его ученик слеп и не мог сбегать по ступеням с той же скоростью, что и Беркут? Правильные слова никак не приходили, но, похоже, они были и не нужны.

– Не переживай, – уже другим тоном сказал иман, и в его голосе звучала улыбка. – Мы все исправим. Я хочу, чтобы ты показал мне чудо.

Регарди почтительно склонил голову, с трудом удержавшись от ухмылки. Он ждал чуда с того момента, как Абир привел его в Школу Белого Петуха. А теперь учитель хотел, чтобы чудо показал он сам. Как удивителен этот мир. И как несправедлив к своему слепому сыну.

– Здесь ступай осторожно, – тем временем, говорил иман, ведя его по Огненному Кругу. – Следи, чтобы под ногами всегда были кирпичи. Не сходи в сторону, это опасно. Держи уши открытыми. Если услышишь свист, двигающийся по направлению к тебе, быстро падай на землю. Не все стреляют так метко, как Финеас. Не пытайся определить незнакомые звуки. Здесь их много, но это – не учебная комната. Единственное место, где ты можешь пока находиться, – вот эта площадка. Если ты заметил, до нее тридцать два шага. Она круглая, мы стоим на самой границе. Сначала обойди ее и постарайся запомнить приметы, по которым ты будешь ее отличать. Потом перейдем к уроку.

После таких наставлений хотелось немедленно вернуться в Дом Неба, который вдруг показался самым уютным и безопасным местом в мире. Огненный Круг изнутри разительно отличался от того, что он слышал и чувствовал снаружи. Арлингу показалось, что он очутился внутри огромной ловушки, наполненной смертельными механизмами, которые только и ждали, когда он сделает неверный шаг в сторону. Несмотря на то что они стояли в тени какого-то дерева, ему казалось, что с него сняли кожу и собирались зажарить в печи заживо. Окружавшие его запахи уже не напоминали свободу. Огненный Круг пах изнурительным трудом, страхом и смертью. И звучал точно также. Крики, раздававшиеся с разных сторон, были не возгласами победы, а стонами боли и разочарования. Регарди готов был поклясться, что слышал плач. Какой-то мальчишка неподалеку хныкал, что у него кровь на руках, а суровый мужской голос безжалостно повторял, что он должен поднять палку и вернуться к уроку.

– Новички занимаются, – пояснил иман, видя, как напрягся Арлинг. – Этого, скорее всего, придется отправить обратно. Хотя жаль. Его родители давали неплохие деньги. Ну, так что там с приметами?

– Простите, учитель, – спохватился Регарди. – Камни на площадке холоднее, чем на дороге. И выложена она не из кирпича, а из мрамора. Очень гладкая, хотя чувствуется узор. Где-то рядом цветут азалии. Справа слышны стуки, будто на учебных палках фехтуют, но людей там нет. Похоже, это какой-то механизм. А вот слева раздается плеск воды и будто скрип цепей. Еще деревом пахнет, но мертвым. Наверное, бревно, а может, скамейка.

Регарди остановился, вспоминая, что еще он забыл, но иман, как ни странно, остался доволен.

– Молодец, – сказал он, и это была уже вторая похвала за один час. Достаточно, чтобы насторожиться. Внутренняя интуиция не подвела.

– Твоим первым уроком на Огненном Круге будет равновесие, – почти торжественно объявил иман, и Арлинг понял, что не ошибся. Ничем хорошим этот день для него не кончится.

– Забирайся на этот пень, – велел мистик. – Вот так. Теперь подними левую ногу. Просто подними, ничего делать не надо. Только стой.

– Стоять? – недоуменно переспросил Регарди.

– Да, стоять, пока не упадешь. Весь день. Сначала на одной ноге, потом на второй. На обоих нельзя. Сегодня твои занятия отменяются, работа в саду тоже. Я буду присматривать за тобой из башни.

Арлинг обреченно забрался на колышек, с тоской отметив, что он выше его коленей. Значит, падать будет больно. О том, как стояние на пеньке могло повлиять на его обучение или прозрение, он не спрашивал. Из всех заданий, которые поручал ему иман, это было самым бессмысленным.

И самым трудным. Он понял это через минуту, когда рухнул со столба, больно ударившись о землю. Брусок был гладкий и совсем маленький, рассчитанный на ноги невысоких кучеяров. У Арлинга же с него свисала пятка и выглядывали за край пальцы ног. Ему не удалось простоять и трех секунд – тело неумолимо тянуло вниз.

– Ты словно первый раз падаешь, – недовольно заметил мистик. – Равновесие – это ключ ко всему. Научись ловить крен и компенсировать его. Ты выбрал путь воина Нехебкая. Считай, что сегодня ты сделаешь первые шаги по нему. Или не сделаешь.

А ведь когда-то я мог не только стоять на одной ноге, сердито подумал Арлинг, вспоминая занятия с Бекомбом в императорской школе. Сложные финты и батманы на дуэлях с соперниками, бешеная рубка на учебных мечах с товарищами по классу фехтования, не менее сумасшедшие пьяные драки на кулаках с уличным сбродом – все осталось в прошлом. Сейчас он был рад, если ему удавалось пройти от отхожего места до Дома Утра, не споткнувшись.

– Слепой воин, – пробурчал Регарди про себя, – такое только в сказках бывает…

Но учитель его услышал.

– Сегодня ты стоишь на ноге, завтра фехтуешь двумя мечами.

– Я и один меч не удержу, – фыркнул Арлинг. – Меня любой ваш новичок одолеет. Загонит в угол и отдубасит моим же оружием. На его месте я поступил бы так же.

– А ты подумай о крысе, – предложил иман, и это прозвучало так неожиданно, что Регарди снова свалился. Пятый раз за минуту.

– О крысе? – не поняв, переспросил он.

– О ней самой, – серьезно кивнул иман, помогая ему подняться. – Подумай, во сколько раз она уступает человеку по массе и силе? Думаю, раз в сто. Тем не менее, никто с крысой без нужды не связывается. А знаешь почему? Потому что когда ее загоняют в угол, она бросается в атаку, сопротивляясь любым попыткам ее уничтожить. Острые зубы быстро впиваются в твои руку, ногу или в лицо, ты в ужасе отшатываешься и терпишь позорное поражение. Спрашивается, что толку в твоем физическом превосходстве?

Сравнение с крысой было смешным, но Арлинг задумался.

– Сильная и толстая ветка ломается под тяжестью снега, а слабая прогибается и выживает, – закончил иман и зачем-то его пихнул. Регарди незамедлительно полетел на землю, чувствительно ударившись носом.

– В следующий раз, уклоняйся, – наставительно произнес мистик, удаляясь с площадки.

Арлинг это запомнил. И остался стоять на ноге весь день. Вернее, пытался это сделать, потому что большую часть времени он провел на земле. К вечеру его тело покрылось ссадинами и синяками, голова кружилось от голода, а мышцы дрожали от непривычных усилий. Но когда через несколько дней иман снова привел его на мраморную площадку, Регарди послушно забрался на уже знакомый столб. А еще через неделю приходил туда сам, тщательно слушая звуки и осторожно ощупывая кирпичи под ногами, чтобы не попасть под стрелу или случайно не сойти с дорожки.

Несмотря на то что вначале новое задание имана показалось ему глупым, понимание его значения пришло уже на следующую ночь. Он долго ворочался, пытаясь найти удобное положение для своего разбитого тела, но поняв, что болит везде, растянулся на спине и задумался. И чем больше он думал, тем легче становилось на душе. Его допустили на Огненный Круг. Пусть только на одну площадку, и лишь для того, чтобы постоять на столбе, но это случилось. Теперь Арлинг почти ничем не отличался от других учеников. А значит, надежда на победу все-таки была.

Помимо ссадин и ушибов занятия на Огненном Круге имели и другие, более неприятные последствия. Если с его присутствием в Доме Утра или на кухне ученики мирились, то там, где каждый был сам за себя, его принимать не захотели. Решение имана еще не означало согласие всей школы. И хотя Финеас и другие «избранные» прилюдно его не трогали, он никогда не был уверен в том, чья стрела пролетела мимо его уха или чья рука положила булыжник на его пути – Ола, Сахара или другого мальчишки.

Но сдаваться Регарди не собирался. Даже наоборот – вызов его обрадовал. Он был похож на самум, который так и не появился в Балидете в ту зиму. Простого ветра Арлингу уже не хватало – ему нужна была буря, которая должна была уничтожить его сомнения и страхи. Превратить их в пыль. Унести прочь. Так далеко, как только возможно. И чем больше внимания уделяли ему ученики на Огненном Круге, тем с большим желанием он мчался на мраморную площадку. Не для того, чтобы стоять на ноге, а для того чтобы бороться за право быть равным. Он еще никогда не чувствовал себя настолько живым. Словно он стал частью организма – пусть и плохо прижившейся, но уже не чужой.

Из всех учеников самый большой интерес к его упражнениям на столбе проявлял Ихсан из Муссавората. Он был ровесником Арлинга и тренировался на соседней площадке, где занимался фехтованием. Судя по звукам, мальчишка отрабатывал там удары на деревянном манекене, после чего уходил на другие участки, где, закреплял выученные приемы в парах с другими учениками.

Ихсан приветствовал его еще издалека, каждый раз придумывая ему новые прозвища – «слепец», «северянин», «верзила», «белый», – фантазии молодого кучеяра не было предела. Иногда он подходил к самому краю участка, но никогда не пересекал его. На Огненном Круге нарушать границы площадок было запрещено.

Язвительные замечания Ихсана лучше всяких похвал имана заставляли Арлинга подниматься и снова карабкаться на проклятый столб. Обычно Регарди отмалчивался, боясь потерять с трудом найденное равновесие и получить еще один синяк. Но иногда его язык оказывался быстрее ума, и тогда случались неприятности.

– Чем ты сегодня занимаешься, северянин? – спросил его однажды Ихсан, подойдя к краю мраморной площадки.

– Из нас двоих слепой только один, – не удержался от ответа Арлинг. – Как видишь, стою на ноге.

– Ты прав, – рассмеялся Ихсан. – Прости, забыл. Ты хочешь стать воином. Кхм… Ну да. Наверное, это поможет. Продолжай в том же духе, и твои враги устрашаться одним твоим видом. Нет, действительно, страшно. У тебя такое выражение лица, словно ты осу проглотил. Кстати, у нас похожие желания. Я тоже собираюсь стать воином. И хочешь знать, что я для этого делаю?

Нет, Арлинг не хотел, но почему-то спросил:

– Прыгаешь вокруг деревянной куклы?

– Отрабатываю удары на чучеле, – гордо заявил Ихсан, покрутив клинком в воздухе. – Знаешь, что такое рубка мечом?

– Знаю, – усмехнулся Регарди, чувствуя, как от напряжения начинает дрожать колено. – Только то, чем ты занимаешься, не рубка мечом, а размахивание палкой в воздухе.

Ихсан переступил с ноги на ногу, словно хотел подойти к нему, но границу не нарушил.

– Если бы мы скрестили клинки, я атаковал бы тебя в голову, – произнес мальчишка, сопроводив слова взмахом меча, который он направил в сторону Арлинга. – Выпад, скачок и твоя башка раскроена до зубов. Одним точным и четким движением. Вот, что такое рубка.

– Движение может быть точным, но при отсутствии опыта, удар пройдет вскользь, – наставительно произнес Регарди, подражая тону имана. – Я слышал, как ты рубишь. У тебя не хватает мощности. Ты, словно женщину гладишь, а не с врагом сражаешься. Почти все целятся в голову – здесь я с тобой согласен. Но такие удары обычно приводят к ее отсечению, а не разрубанию пополам. К тому же, их легко отклонить. Простейшая защита со сближением и нападение с уколом в горло. Бац, и ты мертв. Кстати, знаешь ли ты, что на каждые пятнадцать попаданий, девять приходятся по рукам? Это в любом учебнике по фехтованию написано. После второго и третьего удара я отсек бы тебе все пальцы. А потом голову. Ты снова мертв.

Эх, слышал бы его учитель Бекомб. Он и на экзаменах не ответил бы лучше.

И хотя Регарди не надеялся, но, похоже, его слова Ихсана задели.

– Слушай меня, северянин, – прошипел мальчишка. – Не знаю, как там у вас в Согдарии, но у нас с такими умниками разбираются просто и быстро. Тесачный удар. Наносится с локтевого замаха и разрубает противника пополам. Даже доспехи не помогут. Ты мертв.

– Чистый, точный, убийственный, рубящий удар, – протянул Арлинг, с наслаждением смакуя каждое слово. – Люблю такие. Тесачный удар всем хорош, но мне по душе больше вспарывание. Взмахиваешь рукой снизу и вверх, меч движется вперед и вспарывает брюхо врага. Ты мертв.

Словесная игра затягивала и заставляла кровь быстрее течь в венах. Он почти ощутил рукоять клинка в ладони, а кисть протяжно заныла, словно в предвкушении хорошей драки.

– Принято, – уже спокойно ответил Ихсан, сумев взять себя в руки. – Но есть одно но. Возможно, когда-то у тебя действительно были чистые и точные удары. Но сейчас тебе потребуется чудо, чтобы вспороть кому-то брюхо. Ты слеп, северянин. И с этим ничего нельзя поделать. Поэтому, если бы мы скрестили клинки, это было бы похоже на убийство котенка, который умеет только шипеть. Прости, но ты был бы мертв еще до того, как поднял свой меч.

Как же ты чертовски прав, Ихсан, подумал Регарди, теряя равновесие. И почему проклятую площадку выложили камнем, а не посыпали песком? Падать было бы куда приятнее. Приземление получилось неудачным, и он расшиб локоть. Пальцы нащупали влагу, а значит, у него на руке появилась еще одна ссадина.

– Возможно, тебе лучше стать настройщиком музыкальных инструментов, – уже более миролюбиво произнес мальчишка. – Говорят, эта профессия создана для слепых. Желания это хорошо. Но они должны исходить от способностей. Прости, парень, я тебя отвлек, и ты снова упал. Бедняга. Позвать лекаря?

Если бы не поднявшийся крик на соседних площадках, Арлинг услышал бы скрежет своих зубов. Закрой глаза и встань на мое место, малыш, хотелось ответить ему. Но одних слов уже было мало. Интересно, как будет выглядеть драка слепого драгана со зрячим кучеяром? Первый помнил теорию из военной школы, а второй, хоть и плохо рубил мечом, зато практиковался каждый день, а не в воспоминаниях. И какое наказание полагалось за нарушение дисциплины на Огненном Круге?

Однако ему так и не удалось этого узнать, потому что рядом послышался голос Фина:

– Отстань от северянина, Сана, – велел он, и его заступничество удивило Регарди не меньше своего желания затеять драку. – Способности здесь не причем. Любой может стать тем, кем захочет. Нужно только уметь принимать себя нового. Никакого чуда здесь нет.

Арлинг не знал, что нашло на Финеаса, но это были самые мудрые слова, которые он от него слышал. Наверное, недаром его считали лучшим учеником школы.

В тот день Регарди простоял на ноге до самого вечера, упав всего один раз. Да и то по вине Атреи, которая пришла посмотреть на его занятия и в шутку бросила в него камешек. Ихсан не отказался от обидных прозвищ, но больше к его площадке не приближался и разговоры про фехтование не заводил.

Арлинг и сам не заметил, как перешел от стояния на ноге к упражнениям на других площадках Круга. Изменения следовали непрерывной чередой. Он так привык к ним, что даже удивлялся, когда их долго не наступало.

Один пенек в центре площадки сменился пятью столбами, вбитыми по кругу с разными уровнями высоты. Сначала иман потребовал, чтобы Регарди не просто взбирался на них, а запрыгивал без помощи рук. Арлингу показалось, что прошла вечность, прежде чем он сумел удержаться на самом низком колышке, но мистик тут же усложнил задание, велев прыгать на столбы боком, спиной и с разворотом. Регарди мысленно нарисовал новые ушибы на своем теле и подчинился. Падения стали так же привычны, как дыхание или прием пищи.

Арлинг не удивился, когда мистик заставил его стоять на руках, опираясь на столбы сначала ладонями, потом кулаками, и наконец, только одним кулаком. К синякам и царапинам он привык. Страх появлялся тогда, когда в голову проникали предательские мысли о том, что все его старания напрасны, а сам он навсегда останется слепым драганом с севера, которого приютили из жалости. Такие мысли любили приходить по ночам, когда его будил зуд на коже от новой мази имана или болезненный ушиб в ребрах после неудачного падения на Круге. Потом он еще долго не мог заснуть, обливаясь холодным потом и мечтая раствориться в сумраке ночи.

Но с первыми лучами солнца появлялись мысли иные. Их приносила Магда, нежно касаясь его лица теплыми ладонями. «Финеас прав», – шептала она ему. Любой может стать любым. Нужно только поверить. Это куда труднее заданий мистика, но у Арлинга все получится. Потому что она любила его. А он ее.

После утренних разговоров с Фадуной Регарди бежал к колодцу за водой с такой охотой, словно он только что искупался в живительном источнике. Весь день пролетал озаренный ее лукавой улыбкой, а вечер тянулся бесконечно долго, томя его ожиданием ночи. Вдруг Магда придет снова?

И хотя занятий на Огненном Круге у него стало больше, стояния на ноге не прекратились. Правда, теперь Арлингу приходилось держать в руках или на голове тяжелую плиту, а порой стоять с привязанными к поясу мешками, набитыми песком и камнями. Падать с ними было больнее, но он не жаловался. По словам имана, такие занятия должны были приблизить его к успешной сдаче летнего экзамена, а значит – к Фадуне.

Другие упражнения были сложнее. Некоторые из них Регарди даже не старался понять, бездумно выполняя приказы мистика, который иногда заставлял его делать действительно странные вещи. Например, стоять на голове или растягиваться в такие нелепые позы, что будь он зрячим, его наверняка одолел бы смех от подобного зрелища.

Когда однажды мистик сказал ему, что они приступают к изучению безоружного боя, Арлинг вздохнул едва ли не с облегчением. Время летело быстрее песка, гонимого ветром по мостовым, а вечерние разговоры учеников, обсуждающих боевые приемы, которые могли встретиться на испытаниях, заставляли его нервничать. Слепота закрыла ему путь в мир кулаков и блестящих лезвий, но иман собирался его открыть. Регарди желал и боялся этого одновременно.

Его состояние не укрылось от глаз учителя.

– В тебе страх, – сказал он, когда они пришли ранним утром на незнакомую площадку, усыпанную мягким, утоптанным песком, впитавшим в себя пот проигравших и победителей. Арлинг молча склонил голову, соглашаясь. Чертовски трудно было признавать, что тебя читают, как открытую книгу, а ты не видишь в ней ни строчки.

– Страх – это плохое чувство, – наставительно продолжил мистик. – И абсолютно глупое, потому что ты боишься иллюзии. Боишься того, что должно произойти только в будущем. На самом деле страх не наступает никогда. Потому что когда зверь вот-вот вцепится тебе в глотку, у тебя нет времени на страх. Только на реакцию.

Регарди кивал, соглашаясь с мудрыми словами кучеяра, но когда иман поставил его у деревянного чучела, велев внимательно изучить каждую деталь, испытал легкое чувство паники. Раньше Арлинг мог сломать противнику нос, даже не задумываясь об этом, но сейчас ему нужно было ударить бездушную куклу, а он даже не знал, как правильно это сделать.

Высоко в небе пекло солнце, вдалеке звучали крики тренирующихся учеников, совсем рядом терпеливо стоял мистик, ожидающий, когда его слепой подопечный приступит к упражнению, а Регарди никак не мог заставить себя коснуться чучела, зная, что если он сделает это, то до поражения или победы останется всего один шаг.

– Странно, что ты боишься, – задумчиво произнес иман. – Тебе не хватает ответов?

– Не бывает новых ответов, есть только новые вопросы, – прошептал Регарди, поразившись тому, что мысли обрекли столь четкую форму. Ему редко когда удавалось говорить так искренне.

Наверное, мистик удивился тоже, потому что в тот день они так и не приступили к тренировкам на деревянной кукле. Иман неожиданно его отпустил, велев прийти на площадку, когда он будет готов. Сначала Регарди разбирала злость на себя, потом чувство досады на кучеяра, а к обеду эти два чувства вдруг лопнули, словно мыльные пузыри, оставив в нем странную пустоту. Она разбудила его на следующую ночь и заставила прийти на Огненный Круг, когда в небе еще горели звезды.

Присутствие имана на мраморной площадке Арлинг воспринял как должное. На какой-то миг ему даже показалось, что кучеяр никуда и не уходил, поджидая, когда Регарди разберется с собственным «я». Кивнув учителю, он подошел к кукле и, размахнувшись, ударил туда, где должна была находиться голова.

– Хорошо, – довольно произнес мистик, пока Регарди шипел от боли, прижимая к груди разбитый кулак. – А теперь я покажу, как это надо делать правильно.

Если раньше Арлинг думал, что его день расписан по минутам, то теперь он понял, что ошибался. Работа на поле и ношение воды на кухню превратились в отдых, а короткие перерывы на обед – в бесконечно долгие часы передышки, занятые наслаждением изысканными яствами. Стряпня Джайпа вдруг показалась безумно вкусной, а аппетит вырос пропорционально времени, проводимом на Огненном Круге. Арлинг проглатывал все до последней крошки и бежал на площадку, уже не задумываясь о том, что кто-то мог положить на дороге кирпич.

Когда он перепрыгнул через камень в первый раз, то даже не обратил на это внимание. Уже ночью, проваливаясь в сон, Регарди вспомнил, что на тропе был булыжник, и он почувствовал его на расстоянии.

На следующий день Арлинг специально замедлил шаг и понял, что не ошибся. Вчерашний булыжник действительно существовал. Камень лежал там же, где он его перешагнул, не подумав о том, что сумел заметить препятствие на расстоянии. Однако ликование было недолгим. Победа на тропинке сменилась поражением от деревянной куклы на площадке, но Регарди оно не расстроило. В нем постепенно зарождалось новое чувство. Пока осторожная, едва ощутимая, почти невидимая, но, тем не менее, это была она – вера. И ее могущество было неоспоримо.

– Вера важнее истины, – сказал иман, когда Арлинг поделился с ним новыми ощущениями. – Не веря себе, не веря в себя, ты в каждом бою будешь в опасности. Истина может заключаться в том, что ты не способен справится с более тренированным врагом. Но если противник верит, что ты можешь одолеть его, это меняет все. Запомни, твое лучшее оружие находится в сознании твоего врага.

И Арлинг запоминал. Он изучал безоружный бой в Императорской Военной Школе и на улицах Согдарии, но то, что рассказывал иман, отличалось от всего, что он слышал раньше.

– Девять раз вниз, десять раз вверх, – безжалостно повторял мистик, подталкивая упавшего Регарди носком сапога. – Это золотое правило. Пусть оно будет твоим гимном.

Когда учитель велел ему отойти от куклы и встать напротив, Арлинг понял, что время игр закончилось. Кучеяр атаковал со скоростью ветра. Регарди полетел на землю с полной уверенностью, что был бы мертв, приложи мистик чуть больше усилий. Удар пришелся в грудь, и Арлинг до вечера валялся бы на песке, пытаясь вдохнуть, если бы иман не поднял его за ворот рубахи.

– В бою нужно действовать по принципу: убей либо будешь убит, – сказал учитель, обходя его кругом. – Если у тебя всего один удар, то ты должен сделать его смертельным. Бить с первого раза, но так, будто этот раз – последний. И не позволять опрокидывать себя на землю, потому что можно уже не подняться. Ты даже не пытался защититься. Плохо, очень плохо.

– Если бы я знал, что вы нападете, я бы защищался, – огрызнулся Регарди. – А еще лучше, если бы вы показали мне этот ваш особый прием вместо того, чтобы избивать слепого.

– Не существует «особых» приемов, – вздохнул иман, и Арлинг почувствовал его задумчивый взгляд. – Самый лучший прием – это твои естественные движения. Испытанные приемы поражают врага вернее, чем ни разу не опробованный кинжал. В Школе Белого Петуха не учат одному боевому стилю. Я хочу, чтобы ты понял это сразу, до того, как мы начнем заниматься. Мне нравится, как дерутся в Школе Карпов, я уважаю традиционный бой шибанских горцев, восхищаюсь боевой системой Жестоких. И я не стесняюсь заимствовать у них, выбрасывая любую ненужную, на мой взгляд, позицию или прием. За это нашу школу критикуют, но, если ты с нами, то тебя не должно это волновать.

Ответ Арлинга мог быть только один.

– Я с вами, учитель, – быстро произнес он. – И всегда буду.

– Хорошо, – кивнул иман. – Хочешь спросить про оружие?

– Да, – усмехнулся Регарди, стараясь не удивляться прозорливости учителя. Он уже привык к тому, что тот читал его мысли. – В Согдарии предпочитают шпаги, а в Сикелии – сабли, верно?

– Правильнее будет сказать: драганы любят шпаги, а кучеяры – сабли, – ушел от прямого ответа иман, – но мы в равной мере используем оба вида клинков. Что касается Школы Белого Петуха, то, как ты уже догадался, я не отдаю предпочтение ни тому лезвию, ни другому. Можно прекрасно обойтись без клинка вообще. Любая часть тела – это оружие. Твой меч – это рубящие руки, а кинжал – режущие, протыкающие и колющие пальцы. Оружием может быть не только тело. Головной платок, одежда, плащ, обувь… Опытный воин использует все для того, чтобы уничтожить врага. Я не учу красивым прыжкам через голову и ненужным приемам с акробатическими трюками. Я учу убивать противника. Лучше одним ударом. Лучше в голову. Как говорится в одной старой пословице: убей голову, и тело умрет. И еще. Между людьми гораздо больше сходства, чем различий. Не требуется особых приемов, чтобы их убить. Все умирают одинаково.

Иман приложил ладонь к груди Арлинга, которая еще горела от удара.

– В следующий раз я снова буду целиться сюда. Будь готов.

Однако Регарди не оказался готов ни в следующий раз, ни в позаследующий. И, тем не менее, слова имана глубоко запали ему в душу, напоминая о том, что его появление в Школе Белого Петуха было не случайным.

Время уже не просто бежало. Оно летело, словно запоздалый зимний самум, спешащий в Балидет на жарких крыльях песка и солнца. «Страха нет», – повторял про себя Регарди, но через секунду слышал, как на соседней площадке ловко фехтовал Беркут и понимал, что все его попытки стать пятым учеником имана – иллюзия. Глупая игра слепого драгана, не имеющая смысла и цели.

Маленькую проблему нужно решать до того, как она перейдет в большую, вспомнились ему слова отца. Однажды Арлинг благополучно их проигнорировал, но, как оказалось, они все-таки задержались у него в голове. Мудрость Канцлера нельзя было не признать. Правда, когда именно его собственная маленькая проблема успела перерасти в большую, Регарди-младший не знал. Когда убили Магду? Или когда он встретил Фадуну мерзлым осенним днем в дебрях мастаршильдской тайги? А, может, еще раньше? Когда самый великий человек империи захотел решить за своего сына его судьбу? Странно, но в последнее время мысли об отце навещали его часто. В основном, в виде вопросов, на которые не было ответов.

– Ты знаешь, что будет на Летних Испытаниях? – спросил Арлинг Атрею, вынырнув из воды. С одной стороны, купание в жаркий летний день было приятным занятием, но с другой, это была его пятая попытка пройти по бревну, подвешенному над ямой с холодной водой. Регарди решил, что канава наполнялась от родника, бьющего из земли. Другого объяснения, почему вода была такой ледяной, у него не было.

– Это тайна, – уклончиво ответила Атрея, шутливо наступив ему на пальцы, когда он попытался выбраться из ямы. – Никто не знает кроме имана. Но он не говорит даже мне.

Ее лодыжка находилась так близко от его руки, что он с трудом сдержался, чтобы не сбросить кучеярку в воду. Поблизости слышался голос имана, которому вряд ли понравилось бы такое обращение со своей сестрой. Регарди не знал, что было причиной, но с тех пор как он был допущен на Огненный Круг, учитель стал спокойнее относиться к их встречам с Атреей.

– Хочу кое в чем признаться тебе, – сказал Регарди, вытирая ноги о сухую траву, чтобы они не скользили во время очередной попытки одолеть бревно.

– Не стоит, – покачала головой кучеярка, и Арлинг с удивлением отметил, что уловил это движение. – Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Но это будут пустые слова. Лучше послушай меня. Ты выбрал саблю Первого Воина, а точнее, она выбрала тебя. Не Ола, не Беркута, не Сахара и даже не Финеаса. Это о многом говорит. Ты уже принадлежишь Нехебкаю.

– Я принадлежу только себе! – Арлинг не ожидал, что получится так громко, потому что голоса на других площадках вдруг стихли.

– Я сам выбрал свой путь, – повторил он тише, но Атрея будто не слышала его.

– Все получится, – прошептала она, касаясь его плеча и ничуть не смущаясь, что на них могли смотреть другие ученики, а, возможно, даже иман. – Вся жизнь состоит из начал. Твое решение пройти Испытание Смертью тоже будет только началом. Мы учимся всю жизнь, заканчивая обучение в день нашей смерти. Она – наш самый близкий друг, потому что только в сравнении с ее горечью можно в полной мере оценить сладость жизни.

Регарди давно потерял нить разговора вместе со способностью понимать эту женщину. Она всегда была странной, но сегодня ему не хотелось отгадывать ее загадки.

– Говоришь так, будто все про нее знаешь, – буркнул он, освобождаясь от ее руки и взбираясь на качающееся бревно.

– Я знаю то, что она придет, – просто ответила Атрея. – Но когда именно – тогда ли, когда ты сделаешь этот шаг… или следующий… или еще один, – этого знать не могу. Все зависит от того, насколько ловко ты умеешь от нее ускользать. От того, насколько усердно ты занимаешься, Арлинг.

Регарди фыркнул, решив, что разговора у них сегодня не получится. Он хотел предупредить ее, чтобы она не питала иллюзии насчет того, что иман сделает его пятым учеником, а она, как обычно, слушала только себя.

Ухватившись за цепь одной рукой, Арлинг закачался, ловя равновесие и готовясь к тому, чтобы отпустить крепление.

Если ты читаешь мысли, Атрея, просто уйди, подумал он про себя. Пальцы оторвались от металлических звеньев, и он остался наедине с бревном под ногами, ветром, свистящим в ушах, и водой, шумевшей где-то внизу.

– Как хочешь, – бросила сестра имана, удаляясь. Украшения на подоле ее юбки печально заскребли по песку, но на границе площадки кучеярка остановилась.

– Подлинное мастерство не пишется чернилами на бумаге, – сказала она. – Оно вырезается кровавыми буквами в твоем сердце. И на сбитых костяшках пальцев.

Атрея всегда любила, чтобы последнее слово оставалось за ней. И Регарди не мог не признать, что она снова одержала победу.

* * *

– Весна наступила, – протянул Беркут, останавливаясь у апельсинового дерева, покрытого ароматными нежными цветами. – В городе сады цветут. Чувствуешь, как хорошо пахнет?

Арлинг пожал плечами, неохотно замедляя шаг. Ему не хотелось отстать от других учеников, но у Шолоха сегодня было на редкость болтливое настроение. И лиричное.

– По-моему, сады в Балидете цветут постоянно, – пробурчал Регарди. Ему не нужно было подходить к дереву, чтобы почувствовать, как пахли его цветы. Апельсиновая роща благоухала так сильно, что заполнила своим ароматом всю улицу.

– С чего ты взял, что уже весна? – спросил он, стараясь сохранять спокойствие. В последнее время любое упоминание о скором приближении лета заставляло его нервничать.

– А ты послушай, – загадочно ответил Беркут.

Регарди замер, сосредоточившись на звуках и запахах улицы, но услышал только удаляющиеся шаги других учеников, да вонь из ближайшей канавы, которую заглушало цветение апельсиновой рощи.

– Ничего особенно, – пожал он плечами.

– Воздух другой! – торжественно заявил Беркут. – Ярче, сочнее, с любовью! Цветы крупнее, ароматы глубже. Эх ты, северянин. Тебе посчастливилось жить в лучшем городе мира, а ты этого не ценишь. В других местах не так. У нас солнце ярче, девушки красивее, еда вкуснее.

– Пошли скорее, а то мы отстали, – перебил его Арлинг, услышав, что Финеас с учениками нетерпеливо остановились, заметив их отсутствие.

– Подождут, – отмахнулся Шолох, отламывая веточку с благоухающими цветами. – Подарю той девчонке-булочнице, которая угощала нас сахарным хлебом на прошлой неделе. У нее такие щечки! Словно шафрановые лепешки, которые подержали над открытым огнем. Кстати, наш Джайп их готовить совсем не умеет. Вот будешь в Иштувэга, обязательно купи целую корзину. Не пожалеешь.

Речевому потоку Беркута не было конца, и Регарди, махнув на него рукой, направился к остальным, постукивая тростью по старой мостовой. В последнее время к его обязанностям добавилась еще одна – ходить за продуктами на рынок, а вернее, сопровождать группу старших учеников, которые не очень обрадовались компании слепого, но с решением имана, конечно, не спорили. Арлингу новое занятие тоже не пришлось по душе. Он предпочел бы провести это время на Огненном Круге, чем глотать пыль на улицах Балидета, но приходилось брать трость и покорно следовать за Финеасом.

Несмотря на то что Регарди хорошо знал дорогу до рынка, выходить за ворота без палки он не решался. У трости было два неоспоримых преимущества. Во-первых, с ней он двигался быстрее и не задерживал других учеников, которые и так терпели его с трудом, а во-вторых, привлекал меньше внимания горожан, которое ему было совсем не нужно.

– Постарайся быть незаметным, – посоветовал иман, отправляя его на рынок в первый раз. – В Балидете всяких людей полно, а встречи с ищейками Канцлера ни тебе, ни мне не нужны.

Это был очень веский довод, ради которого Арлинг был готов закрывать платком все лицо и кутаться в покрывала, однако мистик решил, что трости и повязки на глазах будет достаточно, чтобы его не узнали. И хотя Арлинг Регарди тешил себя надеждами, что в Балидете полно драганов, и еще один чужак не будет никому интересен, очень скоро он понял, что ошибался.

В самом далеком городе могучей Согдарийской империи оказалось на удивление мало завоевателей. Регулярные и щедрые выплаты повинности или мудрая политика местных властей были тому причиной, Арлинг не знал, но драганов на улицах Балидета действительно было мало. На рынке они вообще не встречались. Из Согдарии чаще всего приезжали чиновники, которые за покупками посылали слуг или местных и сами пешком по городу не ходили. Регарди чувствовал, как ему оборачивались вслед или, поравнявшись, замедляли шаг, пристально разглядывая. Его одежда не отличалась от одежды других учеников, а светлые волосы были прикрыты платком, но с ростом он ничего не мог поделать. Кучеяры редко доставали ему до плеча, а ходить с опущенной головой и на полусогнутых ногах, как в шутку посоветовал ему Беркут, Арлингу не позволяли гордость и слепота.

Впрочем, придуманная иманом история об осиротевшем сыне шибанских купцов, распространялась быстро, и уже через пару недель Регарди почувствовал, что внимание к нему, если не ослабло, то, по меньшей мере, стало не таким пристальным.

Услышав звуки рынка, Арлинг окликнул Тагра, велев ему идти рядом. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как иман поручил Регарди заботиться о щенке, но этого времени хватило, чтобы бездомный крысолов привык к нему настолько, что стал второй тенью. Тагр по-прежнему любил прятаться в саду, но выигрывать у человека ему стало труднее. К тому же пес взрослел, и его увлечения менялись.

Однако его новые игры нравились Арлингу еще меньше пряток среди клумб и деревьев. Когда в курятнике нашли задавленного петуха и характерные отпечатки узких лап, попало не Тагру, а Регарди. Иман заставил его чистить весь сарай, наказав лучше смотреть за щенком, который уже доставал Арлингу до колен и мог с легкостью перекусить несколько толстых веток. После операции Тагр еще прихрамывал на одну заднюю ногу, но, в общем, был здоровым, как волк, и учитель частенько заставлял Регарди бегать с псом наперегонки, что неизменно заканчивалось победой крысолова.

Арлинг не испытывал к животному большой симпатии, но с его присутствием в своей жизни смирился. Иногда от него была даже польза. Большой пес, трусивший рядом, отпугивал любопытных, а однажды, когда иман отправил его на рынок одного, и город неожиданно накрыла буря, смешавшая все звуки и запахи, помог ему найти дорогу домой. Шерсть Тагра всегда воняла так сильно, что Регарди мог различить ее даже в непогоду.

Но чаще всего его посылали на рынок вместе с другими учениками – Финеасом, Беркутом, Сахаром и Олом. Первый выбирал товар и расплачивался, а последние тащили покупки. Арлинга тоже записали в носильщики, но так как одна рука у него всегда была занята тростью, а носить груз на голове, как Ол или Беркут, он не умел, то помощник из него был плохой. Поэтому Регарди держался в стороне и старался не мешать, внимательно слушая и запоминая все, что улавливали его нос и уши.

Сегодня к ужину в школе ожидали важных гостей из Купеческой Гильдии, и за покупками пришлось идти с утра. Джайп выказал им удивительное доверие, поручив купить излюбленное лакомство кучеяров – крошечные пирожные из ореховой пасты, которые называли хабой, а также аракос – терпкий напиток из солодового корня и сыворотки. Он хорошо утолял жажду, и кучеяры пили его ведрами. Повар боялся не успеть с десертом, а школьного аракоса могло не хватить, поэтому отправил учеников к хозяину кормы «Черный Святой», где, по его мнению, готовили лучшие хабу и аракос во всем Балидете.

Корма находилась на территории Мерва, самого большого базара города. Арлингу Мерв не нравился. Во-первых, рынок находился в старой части Балидета. Идти туда было долго, и он никак не мог запомнить дорогу. Во-вторых, огромное разнообразие запахов и звуков базара ослепляло, превращая его в прежнего Арлинга, который цеплялся за юбки монахинь из приюта для слепых и боялся сделать шага без трости. В-третьих, его злило потраченное время. Купить аракос можно было и ближе к школе, так как рынки в городе встречались едва ли не чаще, чем фонтаны. Но иман с Джайпом в вопросах еды был солидарен и отправил их в корму, пригрозив, что если они купят напиток у торговки с улицы, то будут драить котлы для плова, а их на кухне было великое множество.

Когда они, наконец, дошли до Мерва, солнце уже полностью встало, щедро поливая город кипящим маслом раскаленных лучей, а ветер лениво гонял столбы пыли, от которых постоянно хотелось чихать. Арлинг никак не мог привыкнуть к тому, что жизнь в столь непригодном для нее месте, как пустыня, бурлила с огромной силой, а там, где он вырос, и где были созданы все условия для ее процветания, едва плескалась, сразу успокаиваясь, если волны начинали бить в борт ее корабля чуть сильнее. Жители Балидета всегда были чем-то заняты, доверяя открытому небу большинство своих дел и ничуть не страдая от зноя и раскаленного воздуха. Только в самый пик жары улицы немного пустели, но стоило солнцу начать клониться к закату, как горожане снова наполняли их, набиваясь между нагретыми стенами домов, словно спелые зерна проса в кувшине.

Если людей было много на улицах, то на рынках их было еще больше. А Мерв, считавшийся самым главным базаром города, так и вовсе состоял из одной толпы, которая энергично переливалась от одного его края к другому, напоминая бурлящую похлебку, приготовленную поваром-фантазером из всех продуктов разом.

Но в тот день Мерв превзошел себя. Регарди показалось, что он попал в осиное гнездо, в который сунули раскаленный прут, пошевелив им внутри. Казалось, сам воздух гремел, шипел, топал, кричал и свистел, создавая такой гвалт, что ему пришлось схватиться за руку Беркута, чтобы самому не раствориться в хаосе звуков. Тагру рынок тоже не нравился. Пес приник к нему вплотную, предпочитая случайно получить по лапе тростью, чем потеряться в толпе. Когда Финеас прокричал им, что сегодня День Керхов, и на рынке немного людно, Арлинг поразился тому, как осторожно отозвался лучший ученик о царящем вокруг человеческом хаосе. Он вспоминал это «немного людно» каждый раз, когда получал локтем в ребро, когда чувствовал ловкие руки воришек, ныряющих в его пустые карманы, или когда чей-то каблук впивался в его ступню, обутую в мягкие ученические туфли. Они были идеальны для быстрого бега по Огненному Кругу, но совсем не подходили для прогулок по городу. «Сам виноват», – невесело подумал он. А причина была в лени. Наивно предположив, что поход на рынок займет не больше часа, Регарди не захотелось терять время на переобувание в сапоги, о чем сейчас серьезно жалел.

На рынке действительно было много керхов. Их странная речь раздавалась повсюду, и хотя иман дал ему несколько уроков по керхар-нарагу, Арлинг мало понимал из того, что говорили кочевники. Финеас углубился в поиски заказанного лакомства, пробегая мимо со скоростью залетевшего из пустыни теббада. Ему тоже не терпелось вернуться к упражнениям на Огненном Круге. Из Регарди помощник был плохой, и он занялся любым делом – изучением запахов.

Арлинг начал с кофе, который было легко угадать, так как они пробежали мимо целого кофейного ряда. Затем он уловил ароматы мыла, шоколада, меда и овчины, быстро определил лавку жестянщика, от которой пахнуло медью, – последние бусы имана состояли как раз из этого металла. Запах топленого сала заставил его задуматься, потому что до мясного ряда они еще не дошли, но, услышав щелкающий язык, понял, что мимо прошли нарзиды, которые смазывали тела жиром, чтобы защитить их от солнца. От винной лавки пахнуло сладкой водкой моханой и бузой – крепким керхским напитком из комков просяной муки, от одного запаха которого хотелось расстаться с наспех проглоченным завтраком. Где-то опрокинулась телега со спелой хурмой – было слышно, как ругался продавец на извозчика, – и Мерв на многие сали превратился в один большой благоухающий фрукт. Земля под ногами воняла плевками табака и журависа, а воздух – смесью человеческого пота, благовоний и перца, которым в Балидете несло отовсюду, словно на каждом углу возвышалось по огромной огненной куче. Но многие запахи по-прежнему оставались для него загадкой.

– Чем это пахнет? – спросил он Беркута, когда их накрыло облаком ароматного варева.

– Зашли в хлебный ряд, – расплылся тот в улыбке. – Здесь керхи торгуют. Между прочим, у них отличные пироги и лепешки из проса, но Финеас у керхов покупать не любит. Он у нас в еде знаток, если где-то упрется, то его ничем не убедишь. А пахнет сезамом, вернее маслом из него. Женщины керхов его прям тут делают. Растирают зерна в ступках, варят муку в сосудах, а когда масло всплывает наверх, собирают в тыквенные бутылки и продают. Кстати, нам масло тоже надо было купить. Почему бы не взять такого здесь? Эй, Фин, стой!

Пока Беркут объяснял Финеасу, зачем им нужно масло из сезама, Арлинг тщательно принюхивался, стараясь запомнить новый аромат. И чем дольше он нюхал, тем отчетливее понимал, что помимо запаха масла и привычной смеси рыночного зловония, чувствует что-то еще. Одновременно сладкий и слегка тошнотворный запах напоминал вонь гниющих продуктов, но, тем не менее, от них отличался. Заинтригованный, Регарди сделал шаг в сторону, стараясь лучше уловить струю воздуха, принесшую непонятное зловоние, но его задержал Ол.

– Туда не ходи, – буркнул он. – Нам вообще в другую сторону надо. Сейчас эти два барана определятся и пойдем.

Однако у Беркута с Финеасом разгорелся нешуточный спор, а запах интересовал Арлинга все сильнее.

– А что там? – спросил он с любопытством, всем видом показывая, что готов отправиться за ответом самому, тем самым, усложнив Олу жизнь.

– Виселица, – мрачно заявил мальчишка и направился разнимать товарищей.

Значит, вот как пахнет смерть, заключил Арлинг и почувствовал, что, несмотря на жару, его пробрал озноб. Такого запаха в пробирках имана еще не было. Пожалуй, его стоило запомнить. Хорошенько запомнить.

– Пошли, – дернул его за руку Беркут. – Финеас – свинья. Вот увидишь, сегодня на тренировках я уложу его на лопатки. А ты что застрял? На мертвяков удивляешься? Привыкай, у нас всегда так. Тут молоко продают, а рядом людей вешают. Этим никого не удивишь.

– Кто они?

– Преступники, конечно, – фыркнул Шолох. – В основном, ворье. Власти рынка могут казнить любого, кого поймали на воровстве на своей территории. Кому руку рубят, а кого сразу вешают. Вон в той лавке сидит судья с писцами и стражей. Все происходит очень быстро – по закону и без лишних проволочек.

– А если не того поймали? Или ошиблись?

Но Беркут проигнорировал его вопрос, шумно втянув носом воздух.

– Черт возьми, а ведь обед скоро. До чего хорошо пахнет! Керхи умеют готовить… Спорим, что это баранина на меду? А, может, и голуби, вареные в чугунах с перцем. Мы, кучеяры, тоже любим перец, но с тем, как его едят керхи, не сравнится ни одно кучеярское блюдо. Я как-то попробовал их курятину. У меня во рту потом всю неделю горело. Они перец кислым молоком запивают, представляешь?

Арлинг слушал болтовню Шолоха, старался не отстать от Финеаса, а сам вспоминал запах смерти. Он никогда бы не подумал, что смерть пахла так… странно. Совсем не отталкивающе, и даже наоборот, – маняще. Такие мысли настораживали, и Регарди поспешил скорее их отогнать.

Корма «Черный Святой» была популярна. И хотя люди толпились на Мерве везде, у здания их было особенно много. Арлингу пришлось уцепиться за Беркута, чтобы не потеряться. Он был в корме всего раз – с иманом, – и нашел в ней только одно преимущество. Внутри было свежо и бодряще. Толстые стены здания не пропускали раскаленного воздуха с улицы, а хитрый архитектурный замысел, о котором ему рассказал учитель, позволял сквозняку беспрепятственно прогуливаться по внутренним помещениям, создавая ощущение прохлады.

– У нас не очень много времени, а народу там тьма, – с досадой проговорил Фин, останавливаясь у входа. – Пока найдем Джаля, пока дождемся аракоса, уйдет не меньше получаса. Поступим так. Я с Олом пойду добывать напиток, а Беркут с Арлингом отправятся за цыпленком. Мясной ряд начинается за углом. Как управитесь, ждите нас там.

– Кажется, наш умник сам себя обманул, – довольно произнес Шолох, увлекая Регарди туда, где пахло жиром и кровью. – Столько монет дал, что их не только на курицу хватит, но и на хорошую лепешку с мясом. Не знаю как ты, а я хочу есть.

Беркут вклинился в мясной ряд, как острый нож в куриное филе. Похоже, он действительно проголодался, так как прямиком направился туда, где слышались крики торговки, зазывавшей отведать свежие лепешки с чесноком и мясом ягненка. В желудке Арлинга с утра плескалась лишь пресная каша с непонятными корешками, но запах, который доносился из корзинки кучеярки, слишком напоминал тот, который он почуял у виселицы. «Это иная смерть», – пытался убедить себя он, но слюна отчего-то стала горькой, а горло сжалось, отказываясь ее глотать.

– Тебе купить? – спросил Беркут, возбужденно втягивая воздух носом.

– Нет, – буркнул Арлинг, мечтая о том, чтобы скорее вернулся Финеас, и они пошли обратно. К тому же, иман все равно узнал бы об этой лепешке, и ему пришлось бы снова драить котлы Джайпа. Учитель всегда догадывался, если он пробовал запрещенные продукты, а жирная лепешка, несомненно, к ним относилась. Возможно, кучеяр улавливал запах, а может быть, читал мысли. Недаром же его звали мистиком. В последнее время, Регарди считал это лучшим объяснением всех возникающих вопросов.

– Ну и зря, – фыркнул Шолох. – Лепешки очень вкусные. Их сейчас при мне вылепят, начинят мясом и пожарят. Я себе две штуки купил, могу одной поделиться.

Но аппетит у Арлинга пропал окончательно. Прикинув, что на приготовление лепешек потребуется время, он решил проявить инициативу.

– Курицы там? – спросил Регарди Беркута, кивнув в ту сторону, откуда, как ему показалось, раздавалось кудахтанье. Джайп заказал самое свежее мясо, какое только можно найти. Живая птица должна была превзойти его ожидания.

– Ну да, – рассеянно кивнул Шолох, занятый созерцанием готовящейся лепешки.

– Вот и отлично. Дай мне денег, я куплю цыплят сам. А ты пока спокойно поешь. Не волнуйся, я справлюсь. Тут недалеко. Если что, я тебя позову.

Беркут колебался недолго, и через мгновение в ладонь Арлинга опустилась пара тяжелых султанов, пахнущих сотнями рук людей, их держащих.

– Только проверь, чтоб не подсунули какую-нибудь падаль, – наказал Шолох. – И сразу не покупай, а то вас, чужестранцев, легко обдурить. Золотая цена цыпленку – султан, не больше. Вторую монету я тебе на всякий случай дал. Ну, ступай, я скоро буду.

Воодушевленный первым самостоятельным действием за долгое время, Арлинг направился туда, где слышались птичьи крики. Сейчас в той стороне раздавались лишь голоса торгующихся кучеяров, но запах куриных перьев, который он хорошо выучил на скотном дворе школы, служил правильным ориентиром.

– Кто продавец? – громко спросил он, подходя к спорящим кучеярам, которые никак не могли сойтись в цене. Чтобы придать себе важности, пришлось вспомнить некоторые привычки из прошлого. Повязка на глазах и одежда ученика замыслу не мешали. Он вполне мог сойти за слугу богатого господина из Согдарии, а такие на рынок ходили с деньгами. Главное не переиграть.

Почувствовав, что на него обратили внимание, Регарди небрежно облокотился о трость, слегка задрал подбородок и спрятал сжатую в кулак руку в карман. Пусть думают, что у него там спрятан пухлый кошель, набитый золотыми монетами. Уловка помогла быстрее, чем он ожидал, потому что один из кучеяров тут же подбежал к нему, вежливо поинтересовавшись, чего желает молодой господин.

– Цыпленок есть? – спросил он, стараясь подавить неожиданное воспоминание. Давненько его не называли господином.

– Э… есть один, – ответил торговец, и Арлинг с удивлением отметил, что кучеяр насторожился. Словно он попросил продать ему мешок журависа или бочку моханы. Его ответ Регарди не понравился. Почему один? А куда делись остальные? Он был уверен, что слышал кудахтанье нескольких кур.

Заподозрив неладное, Арлинг решил проявить бдительность.

– Принесите, – распорядился он. – Я хочу потрогать, что покупаю.

Продавец снова замешкался, а потом начал громко звать какого-то Харипа. Несколько кучеяров остановились и принялись глазеть на происходящее, заставив Регарди нервничать. Ничего удивительного он пока не сделал, и особых причин для любопытства не было.

Харип оказался на редкость нерасторопным парнем. Когда он, наконец, явился, вокруг Арлинга собралась небольшая толпа. Кучеяры перешептывались, но разобрать, что вызвало их интерес, у него не получалось. Обилие диалектов, шум и собственная невнимательность мешали и сбивали с толку.

– Вот, добрый господин, извольте потрогать, – произнес торговец, указывая, как показалось Арлингу, на подошедшего парня. Возможно, тот держал цыпленка на руках, но если это было так, то птица была на редкость тихой и неприметной. Как Регарди ни старался, почувствовать ее не получалось.

– А что именно ты хочешь потрогать? – выкрикнули из толпы, которая в следующий миг грянула сначала нестройным, но потом все более набирающим силу хохотом.

– Да ты ближе подойди, не стесняйся!

– Для себя или для хозяина выбираешь?

Крики сопровождались смешками и хлопаньем, словно Арлинг устроил для всех хорошее представление.

Не понимая, что смешного он сделал, Регарди начал злится. Он уже жалел, что вызвался покупать этих проклятых птиц. Нужно быстрее с этим заканчивать, подумал он и, протянув руку, коснулся голого торса стоящего перед ним Харипа. Накачанные мышцы, потная кожа и никакого цыпленка. Хохот толпы перешел в улюлюканье, а Арлинг почувствовал, что краснеет от гнева.

– Ты издеваешься надо мной? – обрушился он на продавца, который все это время с надеждой дышал ему в ухо. – Мне цыпленок нужен, а не этот увалень. Цыпленок! Понимаешь? Мясо для еды. Я его есть буду.

Когда хозяин неожиданно завопил от ужаса, а толпа шарахнулась в сторону, Регарди растерялся. Харип, который все это время хранил молчание, вдруг бросился в ноги торговцу, умоляя простить его за все и не отдавать страшному северянину. Затем очнулись другие кучеяры, и на Арлинга обрушился водопад брани.

– Ах ты, собака драганская!

– Извращенец!

– Повесить его и дело с концом!

– Кто твой хозяин, негодник?

– Стража, позовите стражу!

Когда упомянули виселицу, Регарди по-настоящему испугался. И хотя рядом глухо рычал ощетинившийся Тагр, вряд ли он мог спасти его от разбушевавшейся толпы. До сих пор не понимая, где совершил ошибку, Арлинг стал пятиться, однако кучеяры обступили его плотным кольцом, требуя расправы.

Помощь пришла неожиданно.

– Вор! Держи вора! – закричал где-то Финеас, а в следующий момент послышался грохот опрокидываемой телеги вместе со стуком падающих с нее арбузов. Касаясь земли, они лопались с гулким треском, наполняя воздух свежим, дурманящим ароматом спелой мякоти. Арлингу показалось, что время замедлилось, но на самом деле все произошло за секунды. Между телами кучеяров просунулась рука Беркута, которая схватила его за рубаху и ловко потащила сквозь толпу. Регарди оставалось только поднимать ноги, чтобы не растянуться на мостовой.

Гонка закончилась у каменного забора, к которому его толкнул Финеас. Арлинг ощутил спиной каждую выбоину поверхности, но разгневанный ученик не дал ему даже пошевелиться. Рев быков, крики птиц и резкий запах шерсти и навоза подсказали, что они были недалеко от скотного ряда, который начинался за мясными лавками.

– Ты чего там устроил? – набросился на него Фин. – На виселицу захотел? У нас судят быстро. Пока будем за иманом бегать, тебя успеют повесить раз десять. А до этого побьют камнями или отрубят руки.

– Я цыпленка покупал, – прохрипел Арлинг, хватаясь за запястья Фина и понимая, что с таким же успехом он мог пытаться разжать челюсти Тагра, когда тот держал любимую палку.

– Кого? – с недоумением спросил Ол, а со стороны Финеаса послышался звук, похожий на шипение змеи. – Ты спятил?

Нет, Ол, сумасшедший из нас только ты, хотелось крикнуть Регарди, но он заставил себя повторить, с трудом разжав стиснутые от злости зубы.

– Цыпленка! Сговорились вы, что ли? Маленькую, пушистую, желтую тварь с клювом!

Но ученики по-прежнему напряженно молчали, а Арлинг чувствовал, как у него бешено пульсирует в висках кровь – от жары и обиды. Наверное, у него было очень страшное выражение лица, потому что Финеас ослабил хватку, но по-прежнему не отпускал, словно Арлинг был зверем, у которого обнаружилось бешенство.

– Я понял! – вдруг крикнул Беркут. – Он имел в виду цыпленка. Точно, я же его за цыпленком посылал!

Арлингу показалось, что все сошли с ума. Вместе с ним.

– А я что говорил? – недоуменно спросил он, стараясь дышать спокойно.

– Вот дьявол, – проворчал Финеас и, отпустив его от забора, почти заботливо одернул на нем рубашку.

– Твой кучеярский ужасен, – набросился на Арлинга Беркут. – Думай, что говоришь. Ты хотел сказать «цыпленок», а получилось «невольник». Эти слова почти одинаковы, разница в интонации. Ты вроде как раба собрался купить, а потом еще и съесть. – Шолох не удержался и хрюкнул от смеха. – Вот умора. Неудивительно, что тебя чуть не закидали камнями. Мы же не в Иштувэга, где невольника можно на каждом углу купить. В Балидете рабы тоже есть, но у нас их покупают тихо, словно краденое золото. Рабовладельцев здесь не любят, а особенно тех, кто покупает людей для забав. Ты со своим «потрогать» выглядел одним из них. Вот насмешил! Надо будет иману рассказать.

– Ничего смешного тут нет, – вмешался Финеас. – А учителю это знать тем более не нужно. Позволь спросить, а где в это время был ты, Шолох? Кажется, я просил купить цыпленка тебя, а не его.

– А я… – набрав воздух в грудь, приготовился защищаться Беркут, но тут раздался резкий свист, за которым последовал насмешливый голос:

– Эге-гей, пташки! Вам сегодня не повезло! На рынке столько куриц, что вряд ли кому будут интересны петушки, да еще и белые!

– Карпов нам только не хватало, – с досадой пробурчал Шолох, а затем крикнул в ответ. – Мы хоть в своем ряду стоим, а «рыбам» здесь вообще делать нечего. Если забыли, рыбный день по средам, так что возвращайтесь домой, пока жабры не пересохли.

– Перестань, – осадил его Фин, – нам сейчас ссора ни к чему. Иначе застрянем до обеда, а мы еще и половины не закупили. Все, уходим.

Но, похоже, покинуть рынок рано им было не суждено.

– Глядите, – протянул насмешливый голос совсем близко. – В Школе Белого Петуха так мало денег, что в нее берут уже и драганов?

– И тебе привет, Фарк, – неохотно ответил Фин. – С удовольствием бы поболтал с тобой, но нам пора.

– Жалость-то какая, – с притворным сожалением протянул подошедший мальчишка.

Арлинг предположил, что он был примерно одного возраста с Фином, возможно, такого же роста. От него пахло сахарными лепешками, лошадьми и потом, в котором чувствовались возбуждение и желание подраться.

– А я думал, вы составите нам компанию в керхарег. Ведь сегодня День Керхов, а значит, нужно проявить уважение к нашим добрым соседям.

– Мы их уже достаточно почтили, – усмехнулся Фин, кивнув в сторону корзины с купленными у керхов яйцами. – Золотой монетой. Думаю, они остались довольны.

– А как насчет чести школы? – не унимался Фарк. – В прошлый раз петушки улетели, испугавшись большого папочки. Но сегодня-то грозного Тигра с вами нет. Если вы проиграете, мы ему об этом не скажем.

Фарку дружно поддакнули, и Арлинг услышал среди голосов не только кучеярскую речь. Их перепалка привлекла внимание керхов, которых на рынке было в тот день больше, чем песка.

– Ах, я забыл! – притворно воскликнул мальчишка. – Петушки не умеют держаться в седле! Хотите, мы покажем вам, как садиться на лошадь?

– Мы знаем, как садится на лошадь, – прошипел Беркут. И хотя Финеас дернул его за руку, слов Шолоха оказалось Фарку достаточно.

– Я же говорил, что они вас не уважают, – обратился он к толпе. – Традиции керхов для Школы Белого Петуха – пустой звук. Плевать им на вас. Их учитель даже не научил их керхарегу. Не продавайте им больше ничего! Эй, люди! Школа Белого Петуха не уважает керхов! Приходите в Школу Карпов, мы чтим обычаи наших соседей!

– Отказ от керхарега – плохой знак, – сказал кто-то на ломаном кучеярском. – Хчапарег!

Толпа недовольно зашевелилась, и Арлинг остро осознал, какую невыгодную позицию они заняли, оказавшись у забора. Голоса недовольных керхов слышались отовсюду. Если он не ошибался, их окружило человек десять, а то и больше.

Название Школы Карпов показалось ему знакомым, а вскоре память услужливо подсказала – ее основал Шамир-Яфф, тот самый тип, которого они с иманом встретили пару месяцев назад. Кстати, тоже на рынке. Похоже, между их школами не просто кошка пробежала. Здоровое соперничество или старая вражда основателей? В любом случае, с «карпами» им сегодня не повезло. Впрочем, как с керхами, с цыплятами и с его драганской внешностью тоже. Он почти физически ощущал, как толпа пожирала его любопытными взглядами. Оставалось надеяться, что среди собравшихся не было тех, кто хотел повесить его за покупку невольника.

– Что такое «керхарег»? – спросил Арлинг Беркута, пока Финеас пытался вежливо объяснить карпам и столпившимся керхам, что Школа Белого Петуха уважала традиции всех народов, а керхов – особенно. Но большим успехом его слова не пользовались, потому что толпа продолжала орать, напирая со всех сторон. Жители пустынных земель были куда эмоциональнее его сородичей с Согдарии. По крайней мере, Регарди не помнил, чтобы драганы загорались случайно брошенным словом с такой скоростью, как это происходило у кучеяров. Имей согдарийцы такой же темперамент, у Педера Понтуса было бы гораздо больше работы.

– На скачки похоже, – нехотя протянул Шолох. – Никогда не любил эту игру, но в Балидете от нее все без ума. Керхарег пришелся кучеярам по вкусу даже больше, чем керхские лепешки. Дурацкие правила. Играют два всадника. Один – «небо», другой – «земля». Тот, кто «небо», должен догнать того, кто «земля», и сбросить его. То есть, земля к земле. В керхарег обычно играют в парках или на рынках. В Мерве его всегда устраивают здесь, на скотном ряду. Продавцы лошадей с удовольствием дают животных для игры, чтобы покупатели могли посмотреть, на что они способны. Слышишь крики и топот? Могу поспорить, что в керхарег тут с самого утра играют. Карпы большие его любители. Мы иногда с ними играем, но в последний раз нас заметил иман, и всех разогнал. Он не сторонник азартных игр. А вот Фину будет трудно отказаться. Он от керхарега без ума, а в седле держится так, словно среди кочевников вырос.

– У нас есть похожая игра, – произнес Арлинг, ощутив болезненный укол прошлого. – Один «камень», второй «ветер». «Ветер» должен уронить «камень» на землю, но последний может отбиваться камнями.

– Похоже, – согласился Шолох. – Только наша «земля» может отбиваться чем угодно, а вот у «неба» в руках палка или плетка, смотря, как договорятся. Холодное оружие запрещено, камни тоже. Если новичок встанет в пару с такими, как Фарк или Финеас, для него игра может закончиться очень печально. Помню, Фин одного парня из Самрии так уделал, что иман его потом на трое суток в погребе запер.

Арлинг привык, что Беркут на любой вопрос отвечал подолгу и добросовестно, поэтому его не перебивал, с напряжением прислушиваясь к перепалке лучшего ученика имана с «карпами». И чем дольше он слушал, тем больше убеждался, что Шолох был прав – Фин собирался принять вызов. Хотя возможно, у него просто не было выбора. Регарди хорошо помнил толпу, которая хотела повесить его за «покупку невольника». Финеаса сейчас окружала похожая орда плохо контролирующих себя людей. А учитывая, что от большинства керхов и кучеяров несло моханой, пивом и журависом, принять участие в керхареге было единственным правильным решением.

– Хорошо, – наконец, согласился Фин. – Но только один забег. Прямо сейчас. Исключительно из уважения к нашим добрым и мудрым соседям керхам.

В толпе одобрительно закричали, но, похоже, согласие Финеаса Фарка не удовлетворило.

– Нет, Фин, так не пойдет – громко фыркнул «карп». – То, что ты хорошо играешь в керхарег, мы знаем. А как насчет новенького? Драган, да еще и слепой. Кто бы подумал, что в Школу Белого Петуха теперь набирают калек. Если он ваш, ему и честь школы защищать. Пусть покажет, на что способен.

Зеваки притихли, заинтригованные поворотом событий. Замолчали и Беркут с Олом, до этого активно обсуждавшие, делать им ставки на Финеаса или нет. Арлинг тоже замер. Ему показалось, что у него остановилось сердце.

– Оставь, Фарк, – глухо произнес Фин, и в его голосе послышались нехорошие нотки. – Либо я, либо никто.

– Эй, люди! – крикнул «карп», умело играя настроением толпы. – В школе великого Шамир-Яффа новенькие за спинами лучших не прячутся. Я отлично играю в керхарег, но выступать против слепого драгана не собираюсь. И не потому, что он слепой. По мне так будь он хоть безрукий или безголовый. Раз носит цвета боевой школы, значит, должен за них отвечать. Я за равенство! Предлагаю против драгана моего друга Венкара. Он у нас меньше месяца, но парень отличный. Идет?

– Нет, – отрезал Фин. – Ты слышал мой ответ, а я два раза не повторяю. Слепой играть не будет, потому что он слепой. Это ясно, как и то, что если ты не уберешься с моего пути, я сломаю тебе руку.

– А у слепого есть имя? – не унимался Фарк, чувствуя поддержку возбужденной толпы. – А язык? Или он еще и немой?

Регарди показалось, что когда-то давно, в Мастаршильде, он уже был в подобной ситуации. И сделал то, что собирался повторить сейчас. Ничем хорошим бой с Глобритолем для него тогда не закончился. Но драка с «карпами» и разозленными керхами нравилась ему еще меньше. С самого начала было понятно, что выбора у них не было – ни у него, ни у Финеаса.

– Меня зовут Арлинг Двора-Заид, я из Шибана, – громко произнес он, чувствуя, как сотни пар глаз втыкают в него острые клинки своих взглядов. – И я принимаю твой вызов, Фарк из рыбьей школы.

Регарди перевел дух, чувствуя, что начало было положено. Произнести выдуманное иманом имя и изобразить из себя храбреца было легко. Что касалось второй части плана – собственно, игры – оставалось надеяться на удачу. Или вмешательство неба. Или Нехебкая. Или Амирона. Кого угодно, лишь бы вернуться в школу на своих двух и скорее приступить к обычным делам. Например, к стоянию на столбе в Огненном Круге. Раньше он и не подумал бы, что когда-нибудь будет мечтать об этом.

– Ты что задумал? – накинулся на него Беркут. – Тебя убьют, а нам потом перед иманом оправдываться?

– Я знаю эту игру, – шепнул Арлинг, чувствуя, как взгляд Финеаса прожигает в нем огненные дорожки. – У нас в Согдарии в нее с малых лет играют. А так как я вырос на лошади, у меня есть шанс оставить этих рыбок с носом. Поэтому не будем терять время. Не знаю, как вам, но мне до обеда еще кучу дел надо сделать. Итак, я играю.

Из сказанного правдой было одно. Он действительно хорошо держался в седле. Когда-то. Игра в «камень» и «ветер» среди людей его круга считалась развлечением деревенщины, и он предпочитал быть зрителем, а не участником. Но кучеярам не обязательно было об этом знать.

– Иман назначил старшим меня, и я тебе запрещаю, – сказал Фин, но его слова прозвучали уже не так уверенно, как раньше.

Это было хорошо, потому что решительность Арлинга тоже подходила к концу.

– Допустим, меня собьют, – произнес он, скрестив пальцы. – Я упаду и набью себе шишек. Но, поверь, это будет меньшим из зол. Потому что если мы сейчас не сыграем в керхарег, шишки получим мы все. Четверо, а вернее трое, против скольких? Пятнадцати? Двадцати? Ты же умный, Фин, давай не будем все усложнять.

– Эй, слепой, ты идешь? – в нетерпении окликнул его Фарк. Финеас еще какое-то время стоял у Арлинга на пути, но, в конце концов, шагнул в сторону. Это было кстати. Еще немного, и Регарди позорно бы бежал. Остатки храбрости улетучивались быстрее, чем ветер уносил пыль с булыжников мостовой.

Он не удивился, когда ему досталась роль «земли». По-другому жребий в тот день выпасть не мог. Земля всегда была ему ближе. Особенно сейчас. Он ощущал ее под ногами каждое мгновение, а о существовании неба вспоминал лишь тогда, когда шел дождь. А так как это случалось очень редко, то в небо можно было не верить вообще. Так же как и в то, что он собирался сделать.

В керхарег играли в главном проходе скотного ряда, который считался самым длинным участком Мерва, свободным и ничем не загроможденным. Пока они шли к лошадям, Беркут с Финеасом торопливо шептали Арлингу в ухо все, что могло увеличить его шансы на выживание. О победе Регарди и не думал. Думать надо было раньше.

– Триста салей – это немного, – торопливо рассказывал Шолох. – Проскачешь за минуту и не заметишь. Главное, не выпади из седла. У керхов хорошие лошади, толковые. Для керхарега выставили холустайскую породу, смирнее коняг не найти.

Что ж, по крайней мере, можно было надеяться, что его не выбросит из седла собственный конь. С другой стороны, резвая кобылка совсем бы не помешала. Ведь он собирался участвовать в скачках, а не в конной прогулке.

– Сегодня играют палками, – шептал ему Финеас в другое ухо. – По рукам и голове бить запрещено, но карпы всегда целятся в шею, а это спорный момент. Если будешь чувствовать, что не успеваешь увернуться, лучше падай. Надеюсь, падать с лошади ты умеешь?

– Да, – солгал Арлинг, не уверенный абсолютно ни в чем.

– Выбирай любого из нас, – обратится к нему Фарк, когда они подошли к загону с лошадьми. Их уже поджидал хозяин, довольный, что сегодняшний керхарег привлек внимание толпы. Людей действительно собралось много. Регарди слышал человеческие голоса почти отовсюду. Иногда ему казалось, что они раздавались даже из-под земли.

– Это Венкар, дальше Заур, Руан и Айнак, – представил своих «карп». – Все они новенькие. Мы играем по-честному.

– Среди гнилых яблок выбор ограничен, – усмехнулся Арлинг, – Давай с тобой, Фарк.

– Ты с ума сошел! – прошипел Беркут, но Регарди остановиться уже не мог. Похоже, он начинал понимать Финеаса. В азартных играх было что-то близкое тому, к чему он стремился. Для того, кто мечтал об Испытании Смертью, лучшего развлечения было не найти.

Фарк, конечно, не стал его отговаривать. Он был не прочь продемонстрировать свой талант наездника. Заулюлюкала и толпа, возбужденная предстоящим зрелищем. Еще бы. Не каждый день удается увидеть, как вышибают из седла слепого, да еще и драгана.

– Постараюсь тебе ничего не сломать, – шепнул Фарк, проходя мимо. – Пойдем выбирать лошадей.

У Арлинга вертелась на языке пара подходящих ответов, но он заставил себя сдержаться и молча прошел туда, где слышалось дыхание и запах когда-то его самых любимых животных. Раньше у него было много чего любимого. Любимая лошадь, любимая шпага, просто любимая…

Выбрать лошадь оказалось нелегко, потому что в керхских породах Арлинг не разбирался. Когда-то дядя Абир подарил ему пару коней, привезенных из Сикелии. Стройные ноги, красивая шея, пропорциональное туловище… Настоящее сокровище для коллекционера. Он хорошо запомнил их, потому что собирался подарить Магде. Впрочем, эти керхские лошадки мало напоминали те, что были подарены дядей. Ему стоило потрогать их ноги, чтобы убедиться, что с сикелийскими кобылами Абира они имеют столько же общего, сколько потный и хамовитый Фарк со всегда опрятным и сдержанным – в большинстве случаев – Финеасом.

– Какая это масть? – спросил он у Ола, который оказался рядом. Беркут с Фином переговаривались с каким-то керхом, обильно используя словечки из керхар-нарага. Арлинг даже не пытался их понять.

– Чего?

– Какой цвет у этой лошади? – терпеливо повторил Арлинг, указав на кобылу, которая стояла ближе всех. Он выбрал ее наугад, не став тратить время. Выбор в его случае был действием, лишенным смысла.

– Эээ, рыжая, – неуверенно протянул Ол. – С белыми пятнами на боках и спине.

– Значит, пегая, – заключил Арлинг. – У нас в Согдарии эта масть считается редкой. Что ж, на ней и поскачем. Эй, я готов!

Он уже хотел забраться в седло, как Ол дернул его за рукав:

– У тебя что-то выпало из кармана. Какой-то камешек.

– Правда? – удивился Арлинг, и, опустившись на пятки, пошарил вокруг себя рукой.

Вскоре пальцы наткнулись на гладкий кусочек гальки – совершенно мокрый. Будто он лежал в луже, а не на сухом горячем песке рынка. Регарди недоуменно покатал его между ладоней, и только когда по ним обильно заструилась вода, вспомнил, почему камень показался ему знакомым. То была «Слеза Нехебкая», которую когда-то дала ему Атрея, чтобы он мог уговорить имана взять его на обучение. Камень так и остался лежать забытым в кармане. И сейчас каким-то образом оттуда выпал. Регарди уже давно не верил в случайности, поэтому подниматься с колен не спешил, раздумывая, какую пользу можно было извлечь из случившегося.

– Молишься, северянин? – не удержался от замечания Фарк. – Правильно делаешь. Я вспомню о твоей храбрости, когда вышибу тебя из седла. Но будет больно. С этим ничего нельзя поделать.

– Не поднявшись на гору, не узнаешь неба, – смиренно ответил Арлинг, вспомнив одну из излюбленных поговорок имана.

Больше они с Фраком в тот день не разговаривали.

«Самое сложное – это сесть на лошадь», – сказал себе Регарди, подходя к пегой кобыле. Итак, настало время кое-что вспомнить из ненавистного прошлого. Проверить стремена, перекинуть повод на шею коняге – это было легко. Дальше – труднее. Арлинг чувствовал, как ему в спину уставились сотни глаз. Так смотрят на петуха, которым собрались накормить ярмарочного льва. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как шум толпы сливается в один голос. Но прежде чем игра началась, в воздухе повис обрывок разговора двух неизвестных людей, который врезался ему в память, сложно нож в мягкую глину.

– Кто этот парень с повязкой на глазах?

– Ученик имана. Из Школы Белого Петуха.

Вот тогда он и понял, что не имел права на ошибку. Арлинг еще никогда не осознавал себя и свое место в мире так четко, как сейчас. Не сын Канцлера, не слепой, не северянин, не Арлинг Регарди. Ученик имана. Вот кем он стал. И вот, кем хотел остаться.

Взявшись за гриву с поводом левой рукой и ухватившись за заднюю луку седла правой, он толчком взлетел на лошадь, чувствуя, как его переполняют сила и уверенность. Один конец повода пропустить между безымянным пальцем и мизинцем, а его свободный конец зажать между указательным и большим пальцами. Кисти рук держать вертикально, вплотную друг к другу. Простые правила вспомнились легко, словно он услышал их накануне. Погладив пегую по шее, Регарди почувствовал, как лошадь отозвалась, дружелюбно мотнув головой в его сторону. Это был хороший знак.

Но полет его чувств и мыслей испортил Финеас.

– В тебе есть все кроме разума, Арлинг, – сказал он, придерживая повода пегой. – Ты хоть подумал, в какую сторону собрался скакать?

«Нет, об этом я как раз и не думал», – пронеслось в голове у Регарди, который от одних этих слов почувствовал себя на земле.

«Но ведь для этого у меня есть ты, Финеас».

– Я уже отправил Беркута в конец улицы, – не разочаровал его лучший ученик. – Он будет петь, а ты слушай и скачи на его голос. И еще. Эти лошадки – горячие штучки. Им не нужно толчков, чтобы перейти на рысь и галоп. Достаточно освободить повод.

– Не волнуйся, Фин, – небрежно бросил Арлинг, стараясь изобразить на лице самое спокойное выражение, на какое был способен. – Я ослеп, но не потерял память. Лучше пригляди, чтобы наши корзины не растащили, пока я буду добывать нам победу.

Наверное, с большим бахвальством сказать было уже нельзя. Но он сделал это специально и совсем не для Финеаса. Как никогда раньше, ему нужно было в себя поверить.

– Керхарееег! – крик пронесся над рынком, словно молитва жреца над склоненными спинами верующих. Сердце Регарди гулко стукнуло, но тут раздался голос Беркута, затянувшего песню на другой стороне ряда, и времени на страх не осталось.

Началось. Арлинг пришпорил лошадь и почувствовал, как застучало в висках. Финеас не соврал: стоило ему слегка сжать ноги, как пегая рванула вперед, едва не опрокинув его на землю. Было бы обидно упасть в самом начале. Однако восстановить равновесие удалось почти сразу. Наверное, вспомнились уроки имана на столбе Огненного Круга, хотя, возможно, сказались навыки прошлого. В конце концов, он болел лошадьми с тех пор, как научился ходить.

Заставить себя освободиться от мыслей оказалось труднее, чем удержаться в седле.

Пусть его голова будет пуста, как ствол старого дерева, выскобленного ветрами и временем. Пусть его сердце будет свободно от тревог и сомнений. Пусть он ничего не чувствует и не слышит. Ничего кроме песни Беркута, которая звучала все громче:

Развей, ветер, мою тоску,

Не дуй, ветер, под небом,

Ты подуй над землей

Подуй над песками, барханами,

Подуй потихоньку, ласково,

Неси ветер свои струи потише,

Подуй над могилой моей возлюбленной.

Несмотря на жару и усилия, которые ему приходилось прилагать, чтобы не свалиться, Арлинга прошиб холодный пот. Ну и песню выбрал мальчишка! Это был подлый удар, который он ему припомнит. Позже. Когда закончит с одним назойливым кучеяром, приближение которого было неизбежно.

Фарк догонял быстро, но Регарди пошел на хитрость, которая позволила ему оторваться и выиграть время. И хотя у себя дома в подобных играх он не участвовал, зато не раз видел, как соревновались мальчишки в Мастаршильде. И, как оказалось, хорошо все запомнил. Обычно новичок пытался направить лошадь немного в сторону от догоняющего, чего и ждал от него Фарк, сразу повернувший коня под острым углом, чтобы перехватить убегающую «землю». Но Арлинг поступил иначе и рванул на сближение, разминувшись с Фарком буквально на секунду. «Карп» такого маневра не ожидал, и начало скачки было выиграно.

Все шло хорошо, если бы не голос Беркута, который раздавался так отчетливо, словно они находились в огромном пустом храме с прекрасной слышимостью.

Далеко в степи сад стоит,

Окружен он песками белыми.

В нем – большая возвышенность.

На возвышенности – красивое дерево,

Под ним бьет родник холодный,

Серебром блестит-выбивает,

Золотом жгучим отливает.

Вода по изгибам течет, выливается.

В той воде – маленькие рыбки.

На его берегах – пионы цветут,

Цветут, а цветы осыпаются…

На той возвышенности лежит моя милая,

Под барханом погибшая.

Пегая оказалась не просто резвой. Перейдя в галоп, она совершено диким образом стала подкидывать круп, норовя его скинуть раньше Фарка, который заходил справа. Но почему-то кучеяр волновал его куда меньше, чем проклятая песня Беркута, которая слышалась отовсюду.

Чувствуя, что держаться в седле становится труднее, Регарди отпустил поводья и, пригнувшись к шее пегой, вцепился ей в гриву. Так поступали новички при увеличении скорости, но для него это было единственным шансом не свалиться. Он сразу почувствовал себя устойчивей.

Однако Беркут делал все возможное, чтобы он проиграл.

Под гору лежит голова ее,

В гору вытянуты ноги,

Поперек горы ее руки.

У головы ее соловей поет,

У ног – иволга воркует,

На пальцах ее ласточки щебечут.

Над ней – ястреб летает.

Фарк промахнулся. Его палка со свистом пролетела мимо плеча Регарди, вызвав бурное оживление толпы. Может быть, у «карпа» споткнулась лошадь, или у него скрутило живот, или в него ударила молния – Арлинг не знал, но был уверен в одном. Лошадь Фарка сбросила темп, отстав на полкорпуса.

Регарди продолжал мчаться вперед, прижимаясь к теплой шее пегой и стараясь не слышать слов Беркута, которые обливали его ледяным дождем:

Лицо ее, как восходящее солнце.

Как у хорошей лошади грация,

Как у быстрой лани у моей милой походка,

Она – что светлое зеркало,

Что кольцо серебряное,

Что роза прекрасная.

Осталось совсем немного. Он и не ожидал, что сможет продержаться на скачущей галопом лошади так долго, уверенный, что упадет раньше, чем «карп» успеет его достать. Но чудо продолжалось. И оно было незабываемо.

Чувство полета вызвало бы полный восторг, если бы не Фарк, который вдруг оказался рядом. Арлинг почти физически ощутил, как кучеяр заносит палку. Впрочем, его падение всегда было лишь вопросом времени. Хитрость со сближением и попытка удержаться в седле были слабым утешением для гордости некогда одного из лучших наездников Согдианы. Куда придется удар – в плечо или шею, он не знал, зато хорошо слышал дыхание кучеяра и хрип его лошади рядом со своей ногой. Несмотря на то что Арлинг прирос к пегой, словно вторая шерсть, иллюзий он не питал. Кучеяр выбьет его из седла, как только приблизится настолько, чтобы нанести удар.

Регарди с трудом заставил себя подождать, пока палка начнет движение, неумолимо двигаясь к его плечу. Финеас был прав и здесь. «Карп» собирался сломать ему шею. Интересный вопрос – а в керхареге кого-нибудь убивали? В положительном ответе сомневаться не приходилось.

Резкий вдох – раз. Выдох – два. Когда Фарк уже был готов к столкновению, дыша ему почти в ухо, Арлинг резко выбросил руку в сторону его лица. Туда, где раздавалось хриплое сипение, так похожее на разгоряченное дыхание лошади. Три. Полная пригоршня еще теплого песка, которого он набрал, когда поднимал «Слезу Нехебкая», полетела «карпу» в лицо, заставив его отпрянуть. Раздавшийся звук мог быть грохотом падающего на землю тела, но определить его происхождение точнее не удалось. Чтобы пропустить над собой вылетевшую из рук мальчишки палку, Регарди резко наклонился назад, чувствуя, как концы его головного платка касаются пегого крупа лошади. А так как для этого ему пришлось отпустить гриву, то очень скоро на землю полетел и он сам.

Удар пришелся в плечо, пройдясь по телу волной огненной боли. Одно было хорошо – мир, наконец-то, замолчал. Стихло все. Все, кроме голоса Шолоха.

Какое-то время Арлинг лежал в тишине и слушал, как мальчишка заканчивал свою страшную песню. Вернее, Беркут допел ее еще раньше, но последние слова донеслись до Регарди только сейчас.

Сдуй, ветер, песок с моей возлюбленной,

Открой ее лицо ясное,

Там под курганом моя подруга, моя девушка,

Улыбаются уста ее.

Не дуй, ветер, под небом,

Ты подуй над землей

Подуй над песками, барханами,

Подуй потихоньку, ласково.

Ты сдуй, ветер, с меня горе,

Развей, ветер, мою тоску.[1]

Им все-таки не удалось избежать драки. Арлингу повезло, потому что он упал на мешки с овсом, которые смягчили удар. Очнулся он того, что на него рухнул Финеас с каким-то мальчишкой. Они извивались и мутузили друг друга, пока не соскользнули дальше на землю. Несмотря на то что керхи встали на сторону Школы Белого Петуха, согласившись, что «земля» может защищаться, чем угодно, в том числе, и землей, «карпы» не согласились с победой Регарди, обвинив его в жульничестве.

В результате, досталось всем, в том числе, и Арлингу. Услышав звуки драки, он полез в самую гущу, позабыв о слепоте. Ему было наплевать. Регарди отчаянно хотелось кого-то побить, и, в первую очередь, Беркута. Просто так.

День закончился не скоро, вместив в себя на удивление много событий. Обещание «карпов» отомстить всем, и, прежде всего, слепому; возвращение в школу под присмотром стражи и Джаля, хозяина кормы, благодаря которому их не отправили в тюрьму; неприятный разговор с иманом; вправление вывихнутой челюсти; ночь на холодном полу погреба, куда учитель поместил их в качестве наказания и много других мелких неприятностей, которые померкли перед тем, что почувствовал Арлинг, когда на следующее утро во время завтрака Фин предложил ему сесть рядом с другими «избранными».

И хотя у Регарди болела голова, а еще больше – сердце, раненное песней Беркута, которую, как выяснилось, тот выбрал исключительно из-за длительности, а не содержания, он ощутил завершенность, которой ему не хватало с тех пор, как иман разрешил ему стать его учеником. Пусть и временным.

То, что должно было случиться через пару месяцев, неожиданно перестало его пугать. Арлинг чувствовал себя на удивление спокойно, словно равновесие, которое он обрел, удерживаясь на столбе Огненного Круга, впиталось не только в его тело, но и в разум.

А причина была простой. Регарди еще не забыл прошлого, но он нашел новую семью. И сумел стать ее частью.

* * *

Приближение лета чувствовалось с каждым днем. Теперь Арлинг знал, чем просто жара отличалась от жары сильной. Воздух раскалялся все раньше, а остывал позже, словно прятавшееся за горизонт солнце умудрялось подогревать его и ночью. Ветер стих, оставив после себя легкое воспоминание в виде утреннего бриза, который рождался медленно, жил недолго и умирал быстро – еще до того как Регарди заканчивал носить воду для завтрака.

Изменилась не только погода. День, когда иман подобрал его с улиц Балидета, стерся из памяти, словно след каравана с гребня бархана. Еще слабее помнились другие дни – проведенные на пиратском корабле, в приюте для слепых, в отцовском особняке в Согдиане. Они появлялись только во снах, тревожа его, когда страдающая от своей полноты луна тяжело зависала над Жемчужиной Мианэ.

Он делал все, чтобы в его новой жизни не осталось места для прошлого, и этому во многом способствовали летние испытания, которые приближались с неимоверной скоростью. Из прежней жизни он впустил только Магду, но она давно стала его настоящим. Однако временами прошлое находило его само.

Однажды иман пришел к нему на Огненный Круг и заявил, что отправляет его в город на прогулку с Атреей, а все занятия отменяет. Это было так неожиданно, что Регарди едва не свалился с бревна, по которому пробовал ходить на руках.

– Почему?

Вопрос был глупый, но мистик ответил.

– Прошлой осенью в городе рухнула Южная Охотничья Башня, – как всегда издалека начал он. – В самом ее падении ничего интересного нет. Башня была довольно древней и давно не ремонтировалась. Однако на тот свет она прихватила всю правящую верхушку города, которая праздновала там День Семерицы, богини жизни. Символично получилось… Погибло больше ста человек, в том числе, старший жрец, главный наместник города и глава Купеческой Гильдии Балидета. В одно мгновение город остался без власти. В Балидете тогда едва войны не случилось. Военные, жрецы, ремесленники, торговцы – все выдвигали своих людей, пытаясь успеть до того, как проснется Согдиана. Разумеется, победили те, кто при деньгах. Совет проголосовал за Рафику Аджухама, который занял место и нового главы Гильдии, и наместника города, чего раньше никогда не случалось. Не знаю, сколько Аджухам заплатил Канцлеру, но Согдиана вмешиваться не стала. Впервые наместником стал кучеяр, да еще и возглавивший купеческие ряды.

Арлинг знал историю о приходе к власти Аджухамов, однако не мог понять, зачем учитель рассказывал ему ее сейчас, и какое отношение она имела к предстоящей прогулке, которая была очень некстати. Он специально встал пораньше, чтобы потренироваться на Огненном Круге до того, как солнце превратит его в раскаленную площадку, соответствующую своему названию. Но, похоже, его замыслам не было суждено сбыться.

– Вероятно, Аджухамы допустили где-то ошибку, – неторопливо продолжил иман, словно не замечая, как переминался с ноги на ногу его ученик, – потому что спустя полгода Канцлер решил провести расследование, выразив сомнение в «случайности» трагедии. И прислал в Балидет специальную комиссию, которая проведет у нас несколько месяцев и вынесет вердикт об истинной гибели Агабеков. А заодно решит судьбу Аджухамов. Их либо утвердят окончательно, либо тихо снимут, и больше мы о них ничего не услышим. Комиссия работает в городе уже несколько дней. Опрашивает всех, кто выжил после падения башни, в том числе, свидетелей и родственников погибших. А сегодня она придет к нам. Дюжина драганов, приближенных к кабинету твоего отца. Как ты думаешь, могут среди них быть те, кто знал тебя лично?

Вопрос ответа не требовал. Одного упоминания драганов оказалось достаточно, чтобы Арлингу захотелось убежать из крепости города и провести весь день в пустыне. Или неделю. Или месяц. Пусть солнце, пусть жара, пусть жажда. Что угодно, только не встреча с прошлым.

– Может, мне лучше уехать на шелковичные фермы с Сахаром? – с надеждой спросил он, стараясь спрятать в голосе страх, но иман знал его слишком хорошо.

– Балидет – пограничный город, – сурово произнес учитель. – Драганы будут появляться в нем до тех пор, пока он украшает корону империи. От всех них в пустыне не скрыться. К тому же, на улицах Балидета затеряться легче, чем на открытом месте.

– А зачем они приезжают к нам в школу? – спросил Регарди, еще надеясь уговорить имана спрятать его дома. Ему совсем не хотелось бродить по городу, зная, что в нем полно людей отца. Он не будет против посидеть денек в прохладном погребе или на дне старого колодца.

– Канцлер давно хотел проверить военные школы Балидета, – фыркнул иман. – Боится, что мы готовим армию собственных «Жестоких». А гибель Агабеков – удобный повод, чтобы сунуть нос в наши дела. В отличие от «карпов» мы не военная школа, но включены в список благодаря Шамир-Яффу, который разболтал, что телохранителей готовит не только он.

Итак, прогулка с Атреей оказалась решенным вопросом, но неясности оставались. Почему иман выбрал ему в спутники свою сестру? Ведь он сам хотел, чтобы Регарди общался с ней меньше.

– Я сама его попросила об этом, ведь мы с тобой давно не общались, – ответила на его вопрос Атрея, когда они вышли в город. Кучеярка удобно расположилась в паланкине, который несли слуги, а Регарди шел рядом, придерживаясь за резную ручку носилок.

«Давно» – это два дня назад, но Арлинг промолчал. С кучеяркой было интересно, хотя нередко случалось, что после их разговоров ему становилось не по себе.

Прогулки в город уже не вызывали у него такого волнения, как раньше. Даже наоборот – ему нравилось слушать его многоликий говор, отгадывать незнакомые запахи и открывать новые места, в которых еще не бывал. По совету имана, он тщательно запоминал поверхность улиц, различая их по камням мостовых, ширине, плотности и другим признакам, которые не имели значения для зрячего, но служили путеводной звездой для слепого, не позволяя заблудится в городских лабиринтах.

После случая с керхарегом Регарди даже стал знаменит, хотя и нажил неприязнь «карпов», которые цепляли его повсюду. Легенда о сыне шибанского купца прижилась хорошо, и на него больше не смотрели, как на диковинного чужеземца. Теперь Арлинг был учеником имана из Школы Белого Петуха. Он стал своим.

В Балидете царила удивительная для выходного дня тишина, словно все горожане заперлись по домам, готовясь встречать комиссию из Согдарии. Редкие прохожие проскальзывали мимо, бросая на него напряженные взгляды, которые сразу же исчезали при виде ученической одежды цветов Школы Белого Петуха.

Несмотря на кажущееся спокойствие улиц, Арлингу хотелось исчезнуть с них как можно скорее. Пока им не встретился ни один драган, но ему казалось, что бывшие соотечественники могли появиться из-за каждого угла. Поэтому, когда Атрея предложила зайти в чайную, он принял эту идею с восторгом.

Сестра имана, как всегда, читала его мысли.

– Все еще думаешь, не лучше ли было спрятаться в школе? – спросила она его, когда они зашли в уютный дом на углу апельсиновой рощи.

Регарди медленно кивнул, слушая, как скользят по мягкому ковру шелковые туфли хозяйки, которая, обрадовавшись ранним посетителям, суетливо подгоняла слуг.

– Лучше быть на виду у врага, чем прятаться за спиной у друзей, – усмехнулась Атрея, ополаскивая пальцы в сосуде с розовой водой и лепестками жасмина. Их ароматы неспешно вливались в запахи чая и благовонных курильниц, окутывая гостей облаком спокойствия и задумчивости. Теперь Арлинг понимал, почему кучеяры предпочитали вести деловые разговоры именно в таких местах. Они создавали нужную атмосферу. Никакой спешки, которая могла бы привести к ошибкам, никаких лишних слов, потому что церемония чаепития по-кучеярски – процесс долгий и неторопливый, никаких агрессивных эмоций, потому что кучеярский чай успокаивал даже самого воинственного посетителя. Уже через пару минут чудесное действие чайных ароматов распространилось и на Арлинга. Напряжение ушло, уступив место умиротворению и спокойствию.

– Иман сказал, что комиссия проверяет школу из-за того, что вы готовите телохранителей, – произнес Регарди, чувствуя, какими неповоротливыми стали мысли.

– Не совсем так, – уклончиво ответила кучеярка, отсылая жестом служанку, которая принесла горячие угли. Арлинг удивился, но промолчал. Наверное, Атрее хотелось приготовить чай самой. А может, она опасалась лишних ушей.

– Иман дружит с Рафикой Аджухамом не один год, – призналась она. – Вероятно, канцлеру об этом известно, поэтому нашу школу и проверяют в числе первых. А что до телохранителей… Некоторые ребята действительно отправляются на службу, но мы не обучаем простых стражников. Самые преданные люди императоров, наместников, королей и князей по всему миру – это наши бывшие ученики. Они способны на любую работу, и это их главное отличие от выпускников других школ. Мой брат против того, чтобы боевое искусство становилось смыслом жизни. Быть воином – да, но при этом оставаться человеком, который умеет жить в мире с самим собой.

Арлинг удивлено поднял бровь, вспомнив наказ имана активно жестикулировать при выражении эмоций. Учитель считал, что слепые забывают о мимике, становясь похожими на куклы. Впрочем, Атрею его жест позабавил.

– Ты сам сегодня брился? – неожиданно спросила она, отчего выражение лица Регарди превратилось в гримасу, потому что теперь он удивился по-настоящему. Вообще-то он брился сам уже вторую неделю, но сегодня спешил пораньше отправиться на Огненный Круг и немного порезался. Могла бы и промолчать.

– Расскажи мне про Аджухамов, – попросил он, чтобы поддержать разговор, который завис в воздухе, словно пар, поднимающийся из чайника на столе.

Атрея возражать не стала, и, откинувшись на подушки, провела над своей головой благовонной палочкой. Кучеяры всегда так делали, когда хотели, чтобы их слушали внимательно.

– Аджухамы очень древний купеческий род, – неспешно начала она. – Известно, что их далекий предок продавал удобрения для шелковичных ферм Мианэ еще до прихода Жестоких на наши земли. Этот не очень благородный предмет торговли со временем принес им солидный доход, который превратил их в богатейших купцов Балидета. Рафика – самый старший из трех сыновей, правящих домом Аджухамов сегодня. Недавно Нехебкай благословил его семью наследником. Мальчика назвали Сейфуллахом, что значит…

«Меч бога» – вот, что это значит. Но откуда он это знал, Арлинг никак не мог вспомнить. Впрочем, сейчас это не имело значения. Слова Атреи медленно уплывали к потолку чайной вслед за ароматным дымом. «Наверное, сестра имана успеет завершить свой рассказ не один раз, прежде чем им удастся попробовать этот чудесный напиток», – лениво подумал Арлинг.

Приготовление чая у кучеяров занимало не один час. Когда иман впервые привел его на чайную церемонию, Регарди успел изучить всех посетителей, пересчитать все запахи и перебрать в уме все упражнения, которые он мог сделать на Огненном Круге за это время, прежде чем учитель сказал, что чай готов, и им можно наслаждаться. И хотя терпение всегда давалось Арлингу с трудом, результат превосходил все, что он когда-либо пробовал – в Согдарии или в Сикелии. Такой чай можно было дожидаться часами.

Кучеяры заваривали его в пузатых двухъярусных чайниках, которые в семьях передавались по наследству из поколения в поколение. Посуда, которой владел глава рода, считалась бесценной. В чайных гости располагались на мягких подушках вокруг низких столиков, в центре которых находился очаг. На него и устанавливался чайник. В нижней посудине, обязательно металлической, кипятили воду, а в верхней – фарфоровой – заваривали чай. Поддерживать огонь при приготовлении чая, дома или в чайных, могли только женщины. Этот обычай Арлингу был не понятен, хотя Беркут и пытался что-то объяснить ему про хранительниц очага.

Сначала Атрея от души насыпала чайных листьев в фарфоровый чайник, и залив их холодной водой из кувшина, водрузила на металлическую посудину, под которой уже трещал огонь. Регарди чувствовал, как раскаляются ее бока, жалея, что не догадался потрогать их раньше. Ему вдруг стало интересно, была ли на них гравировка. Кучеяры любили все украшать и делали это с большим вкусом.

Когда вода из верхнего чайника выпарилась, а Атрея перешла к рассказу о других военных кланах Балидета, в фарфоровую посуду залили кипяток и снова водрузили на металлического брата – кипеть и фыркать. Несмотря на то что от их стола валил пар, жарко не было. Толстые стены чайной хорошо защищали от уличного зноя.

– Мне кажется, уже готово, – осмелился перебить кучеярку Регарди.

Однако Атрея усмехнулась:

– Когда все чаинки в верхнем чайнике опустятся на дно, тогда и будет готово. Я вижу, что они еще плавают на поверхности. Кстати, подумай, как бы ты определил готовность чая. Ведь ты не можешь видеть чаинки.

И действительно, как? Не опускать же пальцы в кипящую воду? Пока Арлинг ломал голову над новой загадкой, чай заварился. Оставив огонь гореть под нижним чайником, Атрея принялась разливать напиток в высокие стеклянные стаканы забавной формы. Они были похожи на груши с узкой талией посередине. Иман объяснил ему, что в таких стаканах верхний слой чая остывает быстро, благодаря чему посуду можно держать в руках, а в нижней части напиток еще долго остается горячим.

Как бы там ни было, но держать стакан у Арлинга все равно не получалось. И верхняя и нижняя половина одинаково обжигали. Пришлось ставить посудину на небольшую тарелку и вместе с ней подносить ко рту. На его бывшей родине чай пили с молоком, но в Сикелии добавлять в напиток что-либо, кроме сахара, было строго запрещено. В некоторых вещах кучеяры были принципиальны. Поэтому Арлинг щедро насыпал десять ложек сладкого порошка, ругая про себя величину столовых приборов. Размер ложечки едва превышал его ноготь.

Однако вкус чая стоил всех ожиданий. Регарди полюбил его с первого глотка, не понимая, как мог жить без него раньше. Несмотря на обилие сахара, в кучеярском чае сохранялись терпко-горькие нотки, которые бархатно ложились на язык, растекаясь по телу приятной истомой умиротворения. Откуда-то просыпалась любовь к самому себе и окружающему миру, а все люди казались лучшими друзьями. При этом голова становилась чистой и ясной, словно ее изнутри промыли водой из горного родника, уничтожив весь сор, накопившийся за долгие годы.

Некоторое время они смаковали напиток в молчании.

– Ты ведь меня не слушал, правда? – спросила Атрея, нарушив тишину чайной. Они до сих пор оставались единственными гостями, что вполне устраивало обоих.

– Все политические вопросы решаются либо воспитанием, либо убийством, – внезапно ляпнул Арлинг, сам не поняв, почему ему вдруг вспомнились эти слова. – Так говорил мой отец.

– Хочешь рассказать о нем? – Атрея внимательно на него посмотрела, и Регарди стало не по себе.

– Нет, – быстро произнес он, надеясь, что она не станет настаивать. К его облегчению, кучеярка не ответила, и они снова замолчали.

– В последнее время мне часто снится один сон, – признался Регарди через какое-то время. Все-таки чай был удивительным напитком. Во время чаепития не нужно было выдумывать никаких тем для разговора. Они появлялись сами, словно только и ждали подходящего момента.

– И о чем же он?

– Мне снится разрытая могила, – задумчиво произнес Арлинг. – Она пустая и свежая. Это в Согдарии, потому что земля черная, и песка в ней совсем нет. Пахнет травой, глиной, камнями. Я стою на самом краю, почти соскальзываю, но каким-то образом не падаю. На мне военные доспехи личной гвардии императора, а в руках – сабля, острая и изогнутая. В этом сне не меняется ничего, кроме оружия. Иногда я держу лук или арбалет, но чаще всего – клинки. Меч, шпагу, саблю. Пытаюсь заставить себя прыгнуть вниз, но вместо этого всегда просыпаюсь и уже заснуть не могу. Он что-то значит, Атрея?

– Его несложно истолковать, – уверенно сказала кучеярка, подливая ему чая.

Арлинг запоздало поднял бровь, вспомнив, что удивление нужно показывать на лице – из вежливости к собеседнику.

– Могила – это твое рождение, – тихо прошептала она, словно боясь, что их подслушают. – Ты качаешься на ее краю, потому что старый Арлинг еще не умер, а новый – не родился.

– Так мне нужно в нее упасть? – усмехнулся Регарди, но Атрея недовольно хмыкнула, показав, что насмешка была неуместной.

– А почему мне снится, что я воин? – быстро сменил тему Арлинг. – Потому что я обучаюсь в боевой школе?

– Нет, – отрезала кучеярка, поворошив уголья под чайником. – Ты видишь себя воином, потому что умер от меча. Да, Арлинг, я знаю. Иман рассказал мне, что ты ослеп на дуэли. И я знаю, что там была замешана женщина. Любовь – это хорошее чувство. Только от него болеют, а иногда умирают. Любовь – это страдание. Слугам Нехебкая оно не нужно.

Арлинг придерживался другого мнения, но спорить с Атреей сейчас не хотелось. Так же, как и рассказывать ей о Магде. Он не был уверен, что кучеярка понравилась бы Фадуне. Слишком разными они были.

Разговор провис, словно плохо натянутая веревка. Некоторое время они сидели в тишине, и Арлинг уже подумывал о том, не пора ли им возвращаться домой, как Атрея вдруг снова заговорила:

– Все выбирала момент, но не знала, где и как тебе это рассказать, – в ее словах послышалось напряжение, и Регарди подумал, что лучше бы они покинули чайную в молчании.

– Хорошо, – кивнул он. – Давай сейчас.

– Иман просил меня рассказать тебе о партутаэ.

Арлинг как раз отхлебывал горячий напиток, когда до него дошел смысл ее слов. Он закашлялся, но кучеярка была настроена решительно.

– Не нужно никаких вопросов, – велела она. – Просто слушай. Партутаэ называется жертва, которую приносят серкетам в обмен на их тайны. Твой дядя не один год приходил к моему брату, надеясь выведать у него проход через Гургаранские горы. Он думал, что у имана есть карта. Но правда в том, что мой брат уже давно не считает себя слугой Нехебкая, хотя это и приносит боль нам с матерью. И вместе с верой исчезают его знания. Нехебкай не жалует тех, кто его предает. Когда-то Тигр наверняка знал проход через Царские Врата, но я сомневаюсь, что он помнит о нем сейчас. Поэтому мы с Зерге и хотим, чтобы он скорее выбрал себе приемника – Индигового Ученика, которому передал бы те знания, которые у него еще остались. Твой дядя не единственный, кто ошибся. Многие в городе считают, что в нашей школе проводятся мистические ритуалы серкетов, которые наделяют наших учеников силой богов. Полагаю, до Канцлера тоже дошли эти слухи, поэтому комиссия проверяет нас особенно тщательно. А правда горька и печальна. Тигр не помнит даже простую молитву Нехебкаю, какие там ритуалы.

Чай стал густым, словно патока. Он уже не лился ароматным нектаром, а застревал в горле, словно затвердевший кусок смолы.

– Абир привез меня на лечение, – неуверенно произнес Арлинг. Он знал, что врал себе давно, но цеплялся за эту ложь, потому что она была удобной. Слова Беркута в их самую первую встречу в школьном саду были давно забыты.

– Абир считал, что отдав тебя серкету, избавит тебя от страданий, – безжалостно заявила Атрея. – Он искренне верил, что тебе уже ничто не поможет. Только не думай, что твой дядя тебя не любил. За секреты Скользящих платят тем, что отрывают от самого сердца. Чего Абир только не обещал. Сокровища мира, тайны Согдианского двора, невиданных зверей, самых красивых женщин, горы оружия и волшебные оживляющие порошки арвакских шаманов. Даже свой корабль – «Черную Розу». А потом решил предложить тебя, сказав, что ничего дороже у него нет. Он не знал, что мой брат в любом случае ответил бы отказом. Ведь Нехебкай уже не живет в его сердце.

Вопрос горел на языке давно, хотя Арлинг понимал, что его лучше было не задавать.

– А если бы иман согласился? – осторожно спросил он. – Что бы тогда со мной стало?

– Тогда бы тебя убили, – сказала Атрея и поднялась с подушек.

После этого разговора Регарди долго думал, что было бы лучше – остаться в школе и встретиться с драганами из комиссии, или пойти с Атреей в чайную и узнать правду о намерениях дяди. В последнее время, ему часто думалось про это «а если бы». Однако Абир остался в далеком прошлом, и ему не хотелось думать о нем плохо. Обида исчезла, однако и желание с ним встретиться – тоже. Абир был его последней связью с домом. И Регарди был рад, что этот мост рухнул сам, не заставив его делать выбор. Хотя если бы не дядя, Арлинг до сих пор прозябал бы в Доме Света Амирона. Или нашел путь к Магде – в чем он, конечно, сомневался.

Когда иман сказал, что проверка прошла отлично, Регарди долго не мог избавиться от подозрения, что учитель специально выбрал это время, чтобы через Атрею рассказать ему о партутаэ. Ведь приближались Летние Испытания, а вместе с ними момент, когда мистику придется ответить на некогда заданный его учеником вопрос. Возможно, он решил начать издалека, ведь вопросов накопилось немало. Как бы там ни было, но правда о партутаэ ясности в жизнь Арлинга не внесла.

Однажды он поймал себя на мысли, что больше уже не думал о том, в какую страну уедет, когда обретет зрение. Балидет был жарким, чужим, временами жестоким, но Регарди все чаще казалось, что лучшего места для ослепшего сына Канцлера не найти во всей Империи. Даже если Летние Испытания закончатся неудачей – а такой исход становился все более вероятным, – ему не хотелось покидать город. Он по-прежнему плохо понимал его жителей, но в кучеярах было что-то такое, отчего сердце стучало громче, а кровь бежала быстрее. Они ему нравились. Он останется здесь, пусть даже иман и не сделает его пятым учеником. В конце концов, Арлинг научился быстро носить воду и неплохо пропалывать свеклу. Работу он себе найти сумеет.

С каждым днем, приближающим Летние Испытания, учитель становился серьезнее и требовательней, а тренировки – сложнее и невыполнимее. Арлинг старался, но новые упражнения давались с трудом. За ними тянулся длинный шлейф предыдущих заданий, многие из которых оставались незаконченными, словно случайно брошенное слово, которое так и не превратилось в предложение. Иман спешил, и Регарди это чувствовал, из последних сил не позволяя панике подползти ближе.

Золотое правило учителя – девять раз вниз и десять раз вверх – работало все хуже, потому что подниматься стало труднее. Если упражнения на деревянной кукле Арлинг еще осилил, то поединки с иманом заканчивались одинаково безуспешно.

Учитель был недоволен и ставил ему в пример пса Тагра, который научился выполнять все команды и мог за секунды разыскать любой предмет на территории школы. Арлингу же задания имана давались с потом и кровью, но самое главное – медленно.

Последняя похвала мистика исчезла вместе с весной. Иман хмурился, а Регарди сжимал зубы, понимая, что выше собственной головы ему не прыгнуть – ни в переносном смысле, ни в буквальном. Он хорошо запоминал теорию, понимал каждое слово учителя, но когда дело доходило до практики, упирался в непреодолимую стену слепоты, которая с каждым разом становилась все выше.

– Есть всего четыре удара ногой, – нетерпеливо повторял иман, когда Арлинг в очередной раз падал на землю. – Остальное – фантазии исполнителей и вариации. Удар ногой всегда должен дополняться ударом рукой. Для верности. А ты что делаешь? Это даже на танец не похоже.

– Не становись в боевую позицию, когда собираешься нападать, – говорил он ему в другой раз. – Запомни. Лучшая боевая стойка – та, которая не выглядит, как боевая стойка. Все твои движения, даже когда рядом нет врага, должны позволять нанести удар сразу и неожиданно. Если враг не знает, куда ты собираешься бить, он будет защищаться везде. А если ему придется готовиться к обороне везде, сил у него не будет нигде. А теперь назови мне три правила атаки.

– Атака должна быть внезапна, жестока и выводить противника из строя с первой секунды, – отчеканил Регарди.

– С первого удара, – хмуро поправил иман. – Один удар – одна смерть. Никогда не защищайся. Всегда бей. И бей хорошо. Так, чтобы удар был первым и последним. А теперь расскажи, как можно противника атаковать.

– Нужно использовать удары руками и ногами, можно повалить его на землю захватом, а еще применить подручное средство в качестве оружия, – уже медленнее произнес Арлинг, потирая костяшки пальцев. Он только что попробовал выполнить Удар Леопарда и понял, что победа осталась на стороне деревянной куклы.

– Лучше бить в голову, – недовольно пробурчал мистик. – А если ты не уверен, где она находится, то можно бить сюда… И сюда… И еще сюда.

С этими словами учитель прикладывал его руку к разным местам на теле деревянного человека, которое Регарди знал уже лучше собственного.

– Кисти рук, запястья, предплечья, локти, бедра, колени… – иман мог перечислять до бесконечности. – Везде есть точки, которые могут умертвить противника от одного попадания в них. Ты должен называть мне их, даже если я разбужу тебя посреди ночи. Быстро и без запинок. Запомни, чем лучше ты знаешь устройство человеческого тела, тем легче разобрать его на части.

– Следи за дыханием! – нападал он на него в другой день. – Оно должно совпадать с ударами, а не вырываться из тебя, как из загнанной лошади. Зачем ты используешь этот прием? Ты мне его вчера пять раз показывал. Нужно быть разным, неожиданным. Избегай излюбленных приемов и одного стиля. Не облегчай задачу противнику. Если враг ниже тебя – а это как раз твой случай – используй ноги, если – выше, сгибайся.

– Ты медлителен, как беременная ослиха, – возмущению учителя не было предела. – Скорость важнее силы. Выпускник Школы Белого Петуха может выполнять семнадцать ударов в секунду. А ты тратишь секунду только на то, чтобы поднять руку.

– И это, по-твоему, «Дыхание Бури»? – мистик поднял его с земли и бесцеремонно прислонил к деревянному человеку. После целого дня новых упражнений, Арлинг почти не чувствовал ног.

– Повторяю еще раз, – наставительно произнес иман. – Постарайся запомнить, потому что третьего раза не будет. Итак, бьешь кулаком левой руки в висок, или правым локтем в другой висок. Затем наносишь удар правым локтем в челюсть, потом быстро падаешь на колени, бьешь правым кулаком в пах, ждешь, когда противник согнется, и наносишь удар двумя пальцами левой руки по глазам. Заметь, когда я говорю «быстро падаешь на колени» – это значит не присесть на землю, раскачиваясь по сторонам, а опуститься быстро и четко, так, чтобы этого движения даже не было видно. И еще. Не нужно так явно сжимать кулак перед ударом. И вдыхать нужно тише. Иначе противник догадается о том, что ты намерен делать еще до того, как ты сам это поймешь. Не стоит недооценивать врага. А теперь повтори.

И Арлинг выполнял, и снова падал, и снова вставал, пытаясь понять имана, который, несмотря на обещание не повторять в третий раз, все-таки повторял, отчего на душе у Регарди становилось еще мрачнее и холоднее. Учитель делал все, чтобы он победил. Но, наверное, как нельзя было заставить пустыню цвести летом, так невозможно было научить слепого делать то, что навсегда исчезло из его жизни вместе со зрением.

В Императорской Военной Школе он проходил классический кулачный бой, но то, чему учил его мистик, отличалось от уроков господина Бекомба, как самый жаркий день Согдианы отличался от самого жаркого дня его нового дома – Балидета. Иногда Арлинг сомневался, что смог бы справится с приемами, которым учил его мистик, даже если был бы зрячим.

Случайно подслушанный разговор между иманом и Зерге настроение не поднял. Старуха приезжала к ним редко, и ее отношение к Регарди не изменилось. Обычно она его просто не замечала. Однажды Арлинг задержался на Огненном Круге до полуночи, пытаясь научиться ходить на руках по столбам разной высоты, вбитым в землю по кругу. Упражнение никак не давалось, он постоянно срывался, теряя равновесие и уверенность в себе. Решив передохнуть, Регарди отправился в Дом Неба глотнуть воды.

Все давно спали, поэтому, когда под окном кухни раздались голоса, Арлинг насторожился. Джайп не любил, когда ученики заходили в его владения в темное время суток, даже если поводом было невинное желание утолить жажду. По мнению старшего повара, напиться можно было и из колодца, но Регарди не хотелось греметь ведром посреди ночи, а доставать воду бесшумно он еще не научился.

Говорившими оказались иман и Зерге, и Арлинга охватило странное чувство, что когда-то он уже был в такой ситуации. Прошлым летом, когда Регарди также не спалось, он отправился бродить по территории школы и наткнулся на кладовку, откуда Финеас велел ему украсть кусок шербета. Мистик провожал засидевшуюся в гостях Зерге, и они остановились как раз у того места, где прятался Арлинг. Ничего хорошего он для себя тогда не услышал, поэтому Регарди решил скорее покинуть кухню, чтобы не попасть в дурацкую ситуацию. Если иман его обнаружит, убедительно соврать о том, что он не подслушивал, будет трудно.

Но когда в ночи отчетливо прозвучало его имя, ноги Арлинга сами приросли к полу.

– Он откажется, – горячо шептала старуха, выплевывая слова, словно абрикосовые косточки. Кажется, за эту зиму у нее выпали последние зубы, потому что понимать ее стало сложнее.

Иман молчал, и Регарди слышал, как тяжело вздымалась его грудь. Наверное, учителю было жарко. Вряд ли он волновался. Мистик мог быть недовольным или сердитым, но при этом всегда оставался спокойным, словно вода на дне колодца.

– Не справится, – хрипло повторила Зерге. – Лучше верни его назад, пока не поздно. Не позорь себя и школу перед Последними Скользящими. Слепой никогда не сможет показать настоящее «Дыхание Бури», а «Полет Теббада» ему может сниться только во сне. Я уже не говорю о септории.

– Атрея считает, что из Арлинга может получиться Индиговый Воин, – голос имана прозвучал нерешительно, словно он и сам осуждал сестру за такие мысли.

– Атрея временами глупа, как курица, – пробурчала старуха. – Нельзя оскорблять бога, предлагая ему в слуги калеку. Слепой воин Нехебкая – это даже звучит смешно. Ты зря стараешься. Я видела его тренировки. Они похожи на попытки научить верблюда ходить по канату. Скажи ему правду, Тигр. Ведь мы оба ее знаем. Ты зря даешь мальчишке надежду. Послушай меня хоть раз. Избавься от него.

Арлингу казалось, что он ждал ответа мистика целую вечность, хотя его сердце стукнуло всего раз.

– Поздно, Мудрая, уже поздно, – со вздохом ответил иман, и их удаляющиеся шаги показались Регарди звуком его умирающей надежды.

На следующий день его охватило отчаяние. Оно всегда бродило рядом, но после того разговора сумело с легкостью проникнуть в душу. И поселилось в ней уже надолго. Две недели до Испытаний пролетели как два вдоха и выдоха.

Когда однажды ночью Арлинг рухнул на свою циновку после долгой и тяжелой тренировки и вдруг понял, что день, который он ждал целый год, наступит завтра, его оставили все мысли кроме одной. Он был не готов.

Сон пропал, хотя другие ученики спали крепко. Бесконечное ожидание и напряжение вымотали всех. В школе поселилась тревога. Она чувствовалось в поведении, как старших учеников, которые прошли не одно летнее испытание, так и младших, которым предстояло попробовать себя впервые. По возрасту Арлинг относился к старшей группе, но сдавать экзамены ему предстояло с теми, кто проучился в школе только год – как и он сам. Но легче от этого не становилось.

Прокравшись на Огненный Круг, он нашел площадку с мягким песком, где последние недели разучивал прыжки – вперед, назад, в бок, через голову. Ночь пришла вместе с ветром, который принес долгожданную прохладу, но даже она не радовала. В голове было пусто, словно в высохшем колодце. От многочасовых тренировок тело скрипело и плохо слушалось вместо того, чтобы повиноваться с легкостью и желанием. Регарди приходилось подолгу уговаривать его, но результат все равно оставался плачевным. Иман уже не ругался. Он просто молчал, и это молчание било по самолюбию Арлинга больнее палки.

Почуяв его, заскулил в своей будке Тагр, но Регарди было не до него. Ночной Огненный Круг казался хищником, притаившимся в зарослях чингиля. Он таил в себе опасность, тревожа зрячего таинственными тенями, а слепого – странными шорохами. Кряхтели истоптанные беговые дорожки, стонал избитый деревянный человек, печально скрипели на ветру истыканные стрелами мишени. Но кроме этих звуков пришедшего окружали тысячи других шорохов, которые не имели разумного объяснения. Возможно, то звенел забытый нерадивым учеником меч, а может, вздыхал уродливый пайрик, подбирающийся к неосторожному человеку, решившему что-то себе доказать. Финеас иногда занимался на Круге по ночам, отрабатывая специальные приемы, которые он называл «лунными», но при этом всегда брал с собой факел, хотя вряд ли использовал его для освещения. Разогнать ночной мрак Круга одному факелу было не под силу.

Арлинг вспомнил, что у дверей Дома Утра всегда было приготовлено несколько факелов, но возвращаться за ними не стал. Слепому было все равно, что его окружало – дневной свет или ночная тьма. Пайрикам же он будет только рад.

Сбросив оцепенение, Регарди присел, наклонился плечами вперед, отвел руки для замаха, но переворота назад не получилось. Равновесие куда-то исчезло, и земля безжалостно ударила его в спину. Подскочив, он повторил все снова, но с тем же успехом можно было пытаться сломать голыми руками старый тис, росший в центре сада.

«Ты просто устал», – попытался успокоить себя Арлинг. Нужно попробовать что-то другое, оно наверняка получится, ведь сегодня такая хорошая ночь для тренировок. Последняя ночь.

Что-то другое находилось рядом с деревянным человеком. Накануне Регарди передвинулся к нему ближе, потому что ему вдруг стало невыносимо тоскливо выполнять это задание имана в одиночестве. Наверное, оно тоже было последним. Обычная кадка, наполненная водой до краев. Арлинг специально померил пальцами расстояние – из посудины не исчезло ни капли. Иман вручил ему эту кадку день назад со словами:

– Это твое завершающее упражнение. Все просто. Тебе даже не нужно ничего мне рассказывать. В этом тазу вода. Почувствуй, как она испаряется, и тогда Летние Испытания покажутся тебе развлечением. Это задание я не буду проверять. Ты сам поймешь, когда справишься.

Арлинг честно провел у кадки несколько часов подряд в ущерб другим тренировкам и обязанностям по кухне и огороду, но, как не старался, ничего не услышал. Вода оставалась безмолвной жидкостью. Она не шипела, не пахла, не шевелилась. В общем, не делала ничего такого, чтобы дать Регарди хоть малейшую подсказку. Иногда ему казалось, что иман специально ее заколдовал, а его испытывал на смекалку, потому что уровень жидкости в кадке оставался неизменным.

Водрузив посудину между колен, Арлинг наклонился к самой поверхности, пытаясь услышать хоть какой-нибудь звук или почувствовать испаряющуюся влагу на лице. Он сидел так до тех пор, пока не затекла спина. Вода была просто водой – она неподвижно покоилась в брюхе кадки, равнодушная к нему и ко всему миру. Наверное, в ней отражалась луна. А может, и он сам. Взлохмаченный человек с повязкой на лице, закрывающей глаза. Глупый человек. Безнадежный.

Когда сзади послышались вкрадчивые шаги, Арлинг ударился лбом о край кадки и понял, что заснул.

– Завтра, – просто сказал Беркут, усаживаясь рядом.

Зачем Регарди сидел с кадкой воды в обнимку, он не спросил. Они были на Огненном Круге, а здесь никто не задавал вопросы. По напряженному молчанию Шолоха, что само по себе было необычным явлением, Арлинг догадался, что мальчишке тоже было страшно. Но как же сильно различался их страх.

– Да, завтра, – хрипло повторил Регарди и откашлялся. Молчание вдвоем с Беркутом было еще невыносимей, чем тишина в обществе деревянного человека.

– Я хочу задать тебе вопрос, – решился он.

– Валяй, – произнес Беркут, ковыряя пальцем песок.

– Если иман выберет Индигового Ученика, что станет с остальными? Я имею в виду Финеаса, Ола, тебя и Сахара? Ну и себя. Ведь я тоже хочу им стать. Хочу пройти Испытание Смертью.

Беркут вздохнул, собираясь с мыслями, и ответил не сразу:

– Быть Индиговым и пройти Испытание Смертью – это разные вещи. Можно получить разрешение на Испытание, но Индиговым так и не стать. Если честно, мало кто из нас в него верит. Легенда об Индиговом Ученике – это любимая сказка Атреи, которую она рассказывает всем новичкам.

– Сказка? – переспросил Арлинг. Остатки ясности, которые сохранялись до слов Беркута, испарились со скоростью песчаной пыли, уносимой ветром.

– Испытание Смертью – это вроде как выпускной экзамен, конец обучения, – пояснил Беркут, видя его озадаченное выражение лица. – Когда иман скажет, что ты готов к Испытанию, значит, твое обучение закончилось. А дальше у каждого своя дорога. Никто из учеников всерьез не думает становиться Индиговым. Мы лишь поддерживаем сказку Атреи, но, на самом деле, у каждого из нас свои планы. Финеас хочет стать лучшим воином Сикелии. Сахар верит, что если пройдет Испытание, его родное племя примет его обратно. Почему его изгнали, знает, наверное, только иман. Ол надеется излечиться от своей головной болезни. Ну а я… Меня, как и твоего дядюшку, волнуют тайны серкетов. Я хочу попасть в Пустошь Кербала, последнюю обитель Скользящих в мире людей. Надеюсь, что этим летом я получу разрешение. Это будут мои третьи экзамены, но если иман посчитает, что я еще не готов, тогда буду учиться дальше. Столько, сколько потребуется.

– А разве учитель не может рассказать тебе тайны Скользящих, если выберет тебя Индиговым? – по-прежнему недоумевал Регарди. – Он же бывший серкет. Зачем тебе ехать куда-то еще?

– Как же ты не поймешь, – Беркут досадливо хлопнул себя по коленям. – Даже если и предположить, что иман выберет кого-нибудь этим летом – что очень сомнительно – то вряд ли этот избранный сможет стать настоящим серкетом. Он будет как бы ненастоящим Индиговым. Ведь учитель давно отказался от статуса Скользящего. Очевидно, что он многое забыл. Познать тайны серкетов и стать Индиговым Учеником можно только у настоящих слуг Нехебкая, а они, как известно, живут в Пустоши. До тех пор пока иман не вернулся в орден, он не может иметь Индигового Ученика.

– Сейчас ты говоришь, как Атрея, – заметил Арлинг, чувствуя, как забилось сердце. Почему-то слова Беркута об имане его задели.

– Зачем тогда ты учишься в Школе Белого Петуха? – спросил он, чувствуя в груди злость, которая удивляла. – Почему бы тебе сразу не отправиться в эту самую Пустошь?

– Ты совсем запутался, – вздохнул Шолох. – Серкеты не пускают к себе, кого попало. Иман хоть и ушел от них, но поддерживает с ними тесную связь, став их ушами и глазами в мире людей. И они ему доверяют самое главное – выбирать тех, кто пройдет Испытание Смертью и продолжит будущее серкетов. И я надеюсь, что когда-нибудь его выбор падет на меня. Во всяком случае, я буду очень стараться.

– Значит, иман уже отсылал кого-то в Пустошь?

– Учитель не так часто набирает учеников для Испытания Смертью, – уклончиво ответил Беркут. – По слухам, мы вторые. Первых было больше – около дюжины.

– И что с ними стало?

– Никто не знает, – пожал плечами Беркут. – Иман говорит, что они отправились своей дорогой. Наверняка может знать только Атрея, но она молчит. Зато каждому из новеньких морочит голову про Индигового, внушая, что именно он может стать избранником ее брата. Если честно, никто не верит, что иман когда-нибудь выберет себе приемника. У него всегда будет много учеников, ведь он живет этой школой. А нас он выбрал, потому что мы его чем-то зацепили. Фин считает, что, возможно, мы похожи на него в молодости. В каждом какая-то его черта, которой сейчас у него уже нет. У имана достаточно учеников, которые платят деньги. Должны быть ученики и для души. Так вот, мы – для души.

Чем внимательнее Регарди слушал Беркута, тем больше запутывался.

– Но Атрея говорила, что иман выберет Индигового из тех, кто пройдет Испытание Смертью.

– Она всегда так говорит. Много непонятных слов и красивых фраз о поисках смысла жизни. Испытание Смертью – это обычный ритуал, каких много. Просто он открывает дверь туда, где выжить сможет не каждый. И где не каждого примут. Не забывай, в школе есть и другие ученики, которые изучают искусства, науки, литература… У них свои ритуалы и свои испытания.

Испытание Смертью – обычный ритуал? Избранные – ученики для души? Не вязалось что-то в словах Шолоха. И они ему сильно не нравились.

– Мы были выбраны иманом, потому что в нас горит меч Изгнанного, – вспомнил он слова Атреи. – Тот, кто идет к Испытанию Смерти, не должен искать на своем пути что-то еще. Плохо, когда одна вещь превращается в две.

– Давай на чистоту, – снова вздохнул Беркут, словно объяснял ребенку простые истины. – Мой тебе совет – не заморачивай себе голову этими присказками и высокими словами. Во-первых, Испытание Смертью страшно только своим названием, а во-вторых, до него еще как до Муссавората пешком. По крайней мере, тебе. Сначала нужно пройти Летнее Испытание. Но ты не волнуйся. Я свой первый экзамен вообще не помню – пролетел, словно утренний ветер. И у тебя так же будет. Легко и незаметно.

– Не знаю, Беркут, – с сомнением сказал Регарди. – У нас с иманом был договор. Если не пройду Испытание, то останусь просто слепым, которого дядя привез на лечение к мистику. Так что это мой первый и последний раз.

– Перестань так думать, – рука Беркута дружески похлопала его по плечу. – Ты не должен сдаваться. У тебя все получится.

Спасибо, Шолох, но зачем эта жалость в твоих словах? Приступ ярости был таким неожиданным и сильным, что Регарди едва не задохнулся. Однако он заставил себя улыбнуться.

– Не смей жалеть меня, Беркут, – усмехнулся он, понимая, что улыбка получилась кривой. – Ты не знаешь меня, но я страшный человек. И у нас с тобой действительно разные дороги.

Шолох поднялся легко и быстро, и Арлинг почувствовал раскаяние еще до того, как стих звук его удаляющихся шагов. Собственное поведение пугало и настораживало. Почему он так разозлился? Вряд ли из-за чувства жалости, которое слышалось в голосе Шолоха. С ним ему приходилось сталкиваться каждый день, особенно когда он выходил в город. Но, по крайней мере, одно стало ясно. Арлинг не хотел стать Индиговым Учеником «какого-нибудь» серкета. Он хотел быть учеником только имана. Для него это имело значение.

Не в силах больше сдерживаться, Регарди с яростью перевернул кадку, чувствуя, как вода с шипением выливается на песок. Сразу стало легче. Жалость была не причем, а Шолох был не виноват в том, что считал Испытание Смертью обычным ритуалом. У Арлинга самого было мало веры. Но остатки надежды он должен был сохранить.

Поняв, что на Огненном Круге ему делать больше нечего, Регарди встал и аккуратно прислонил кадку к деревянному человеку. Он редко когда был честен с самим собой, но сейчас настала пора признаний. Мысль, появившаяся в голове во время разговора с Беркутом, на самом деле, зрела давно – с тех пор, как ему стало понятно, чем Финеас, Ол, Сахар и Беркут от него отличались.

Они были зрячими не потому, что имели здоровые глаза, а потому, что могли видеть мир и знали свое будущее в нем. Регарди же, несмотря на то, что умел слышать, осязать и чувствовать лучше многих зрячих, оставался слепым. Мир ему был не нужен, а будущее не имело смысла. Было только настоящее, и оно подсказывало, что выбор есть. Даже когда казалось, что все, к чему он стремился, лишь песок, ускользающий между пальцев.

Арлинг не помнил, как провел остаток ночи, а с приближением рассвета направился к Дому Солнца, где стал дожидаться появления учителя. Иман не заставил себя долго ждать. На этот раз Регарди даже различил звук его шагов, хотя, возможно, учитель просто заметил его. Во всяком случае, Арлинг был ему благодарен. За все.

– Так рано, – усмехнулся мистик. – Гости еще не прибыли. Ты так и не научился терпению, Арлинг.

– Я знаю, учитель, – склонил голову Регарди. Разговор начался плохо, но назад пути не было. Вздохнув, он быстро произнес задуманное, чувствуя, как каждое слово жжет язык, словно раскаленный камень.

– Я не отвлеку вас надолго. Но прежде, чем скажу то, зачем пришел, хочу, чтобы вы знали. Это мое решение, и оно вызвано не страхом и не отчаянием. Вы сделали все, чтобы я мог стать вашим учеником, но я не приду сегодня на Огненный Круг. Как-то вы сказали мне: если птенец не может научиться летать, его надо сбросить с дерева. И тогда он либо полетит, либо разобьется. Я с вами не соглашусь. Не все птицы умеют летать, но от этого они не перестают быть птицами. Я приму любую вашу волю, даже если вы сочтете, что мне будет лучше покинуть школу. Похоже, брать у вас взаймы стало семейной традицией. Как и Абир, я вряд ли когда-нибудь сумею оплатить мой долг перед вами. И хотя я не могу выполнить «Удар Дракона» или прыгнуть назад через голову, но я сумею пройти по мостовой и не споткнуться о первый же камень. А так как я научился неплохо носить воду и работать в саду, то, возможно, милостыню мне просить уже не придется. Если я разочаровал вас своим отказом, прошу простить меня. Это будет моя последняя просьба, учитель.

Иман выслушал его молча, а когда Регарди закончил, прошел мимо, не проронив ни слова. И звука его шагов Арлинг больше не слышал.

Весь день он провел у дряхлого колодца, в самом дальнем углу школы. Наедине с кадкой, которую он забрал у деревянного человека, наполнив теплой, мутной водой со дна старого источника. Бессмысленный поступок, но в последнее время логики в его действиях было мало. Устроив посудину между ног, Арлинг прислонился к каменной стенке колодца, и принялся слушать воду. Ему хотелось занять голову и не допустить в нее никакие мысли, а главное – отдаленные голоса незнакомых людей, которые раздавались с Огненного Круга. Иногда среди них слышались голоса имана, Атреи и учеников, отчего Регарди хотелось окунуть голову в кадку.

Прошло меньше года, но сколько всего успело случиться в его жизни. Она изменилась. Пока солнце медленно ползло от одного края земли к другому, Регарди вспоминал все, что произошло с ним за это время. И понимал, что это были его лучшие дни.

Повторятся ли они снова? Отец верил, что за хорошим всегда наступало плохое. Это была неизбежность, которую следовало принимать с поднятой головой и храбростью в сердце. Но Регарди не был к ней готов. Ему отчаянно хотелось, чтобы хорошее не заканчивалось никогда. Правда, однажды он уже поверил в сказку, и эта вера убила Магду, а вместе с ней – лучшее, что в нем было.

Когда солнце закончило свой путь по небу, уступив место невидимому месяцу, к нему пришел иман.

– Ты все правильно сделал, Лин, – просто сказал он, садясь рядом. – Ведь лучший бой – это тот, который не состоялся. Теперь ты мой пятый ученик. Пойдем, я научу тебя летать.

Глава 5. Уроки

Арлинг бежал так, словно за ним гнались пайрики. Тело со свистом рассекало воздух, горячие поцелуи сикелийского солнца пролетали мимо, кровь громко стучала в висках, а ноги едва касались земли. Бежать быстрее у него бы не получилось. Однако его скорости все равно не хватало. Шелковая лента, привязанная к шее, легко развивалась по ветру, но ее кончик по-прежнему задевал старые булыжники крепостной стены. Шелк почти неслышно царапал потрескавшийся от времени кирпич, но ему казалось, что скрипело его сердце. Еще рывок, и оно тоже покроется трещинами и выбоинами, как эта древняя стена, по которой он бегал каждое утро. А ведь иман грозился сделать ленту еще длиннее тех десяти салей, что летели сейчас за его спиной. В таком случае, ему точно придется отрастить крылья.

Иногда Регарди казалось, что он бегал по этой стене целую вечность. Сколько прошло лет на самом деле, он не помнил – два, три, а может четыре года, но стена появилась в его жизни уже на следующее утро после того памятного дня, когда иман разрешил ему стать пятым учеником.

Арлинг был собой недоволен. Впереди чувствовалось приближение сторожевой башни, у подножья которой заканчивался маршрут его утренней пробежки, а он так и не добился желаемого результата. В голову пришла мысль сделать еще один круг, но на главной крепостной стене уже менялся караул, а значит, ему пора было возвращаться в школу.

– Двадцать! – прокричал Гасан и кинул в него камень. Его смена приходилась на утренние занятия Регарди, и он давно стал его постоянным зрителем.

Камешек упал с высоты в десять салей, коснулся стены в трех местах и, отскочив от земли, забился в трещину кирпичной кладки, на вершине которой стоял Арлинг. Кучеяр мог бы и промолчать. Двадцать касаний – это было слишком много. На прошлой неделе лента опускалась у него всего восемь раз.

Вот если бы иман разрешил ему заниматься на другой стене – той, на которой несли службу стражники из крепостного гарнизона, – шелковая лента ни разу бы не коснулась поверхности. Ведь нестись по гладким камням было куда легче, чем по дряхлым булыжникам.

Арлинг не знал, зачем кучеяры оставили старую стену после того, как внутри нее возвели другое, более прочное ограждение. Новая стена была в два раза выше старой и состояла из нескольких слоев кладки, соединенных поперечными ограждениями. Ее внешняя сторона была укреплена массивными камнями, привезенными из соседнего Шибана. Старая линяя стен, составляющая внешний круг обороны города, была построена древними еще до того, как крепость заселили кучеяры, и выглядела игрушечной на фоне своего гигантского брата.

И хотя иман говорил, что она служила серьезным препятствием на пути к главной линии обороны, Регарди без колебаний разрушил бы ее до основания. Прошел не один месяц, прежде чем он смог пробежать первый круг, не споткнувшись и не ободрав колени о каменные выступы.

Позже иман заставил его выучить не только расстояние между сторожевыми башнями, которые пересекали внешнюю стену каждые тридцать салей, но и ширину рва, окружавшего крепость. Прыгая по выбоинам и неровностям, Арлинг старался не думать о том, что будет, если он споткнется и упадет. Несмотря на то что высота внешней стены была небольшой, от трех до пяти салей, падение обещало быть неприятным. Пространство между стенами было утыкано острыми кольями, а жидкая грязь, заполнявшая ров вокруг крепости, не оставляла шансов выбраться из нее самостоятельно. С внутренней стены ров почти не был виден, и разглядеть с нее человека было трудно. Тем более, услышать его крики. Наверху оглушающе свистел ветер.

Арлинг не знал, зачем понадобилось возводить такие стены. Те племена керхов, которые грабили караваны, вряд ли когда-нибудь решились бы напасть на Балидет. Для этого им не хватало ни численности, ни знаний, ни осадной техники. В соседнем Шибане давно правила дружественная династия. Может, Империя опасалась вторжения Песчаных Стран? Отношения с ними были натянутыми, но вот уже много лет «песчаники», как их называли в Согдарии, были погружены в гражданскую войну и вряд ли могли представлять серьезную угрозу. К тому же, история Сикелии служила ярким примером того, что местные купцы всегда были склонны к мирным переговорам, предпочитая откуп, а не военные действия.

Впрочем, если бы на Балидет действительно напали, то две стены его вряд ли бы защитили. Несмотря на то что в Жемчужине Мианэ был расквартирован целый гарнизон регулярной армии, Регарди не верилось, что крепость смогла бы оказать сопротивление. Боевой дух и дисциплина ее защитников давно превратились в песчаную пыль. Солдаты регулярной армии больше времени проводили в тавернах, чайных, игральных и домах любви на Багряной площади, чем на службе. За свою охрану горожане предпочитали платить наемникам или выпускникам военных школ, оставляя солдат без подработок, что не улучшало отношения между служивыми и теми, кто учился в боевых школах.

Пока Арлинг спускался с крепостного вала, Балидет успел проснуться и затянуть свою привычную песню. Стонали утренние молитвы жрецы, нараспев призывали отведать бодрящего напитка продавцы чая, приглушенно гудела толпа прохожих, расплывающаяся по Балидету, словно пятно жира на тонком шелке. Иман говорил, что с приходом к власти Аджухамов, которых комиссия Канцлера все-таки оставила править крепостью, Жемчужина Мианэ изменилась в лучшую сторону, но для Арлинга город оставался прежним. В меру ленивым, в меру торопливым, с привычным шумом игристых фонтанов, шелестом песчинок, занесенных ветром из пустыни, и благоуханием вечно цветущих садов.

Но сегодня среди знакомых запахов и звуков выделялись другие. То прибыл караван из соляного города Муссавората. Он принес с собой ароматы странствий и отголоски других миров, а вместе с ними его друзей – Финеаса, Сахара, Ола и Беркута. Сейчас Арлинг уже не боялся этого слова, так как года, проведенные вместе на Огненном Круге, не прошли бесследно. И хотя лучший друг у него так и не появился – и вряд ли когда-то мог, – одиночество перестало быть его врагом. Арлинг подписал с ним долгосрочное перемирие, которое, как он надеялся, когда-нибудь перейдет в прочный союз.

Регарди услышал болтовню Беркута, когда пробегал над Северными Воротами. В тот момент караван как раз входил в крепость, неспешно вливаясь в могучие потоки ее жизни. Он возвращался из Муссавората, Белого Города, где, по словам имана, даже дома строились из соли. Когда однажды Финеас попросил у учителя разрешения навестить больного отца, с которым у него долгое время были напряженные отношения, мистик не только отпустил его на целый месяц, но и отправил вместе с ним Беркута, Ола и Сахара, чтобы они могли познакомиться с крупнейшим городом Сикелии. За исключением Финеаса, который там родился, ни один из «избранных» в Муссаворате раньше не был. Не был в нем и Арлинг, но времени для путешествия у него не было. Так считал иман, и Регарди ничего не оставалось, как принять волю учителя.

Сейчас он уже не мог представить свою жизнь без ежедневных занятий на Огненном Круге, уроков в кабинете мистика на Смотровой Башне и работы в саду или на кухне Джайпа. Это была жизнь совсем другого человека, и Арлинг из прошлого никогда не узнал бы Арлинга настоящего. И не только потому, что его глаза скрывала повязка слепого, волосы потускнели под сикелийским солнцем, а кожа покрылась темным загаром, делающим его похожим на кучеяра. Регарди по-прежнему не верил в себя, зато научился доверять другим. И прежде всего, учителю, который не переставал удивлять его, открывая новые горизонты. О существовании многих из них Арлинг не подозревал, даже когда был зрячим.

Прошлое осталось мутным пятном грозового облака за порогом нового дома. Он наглухо закрылся от него, оставив себе лишь малую часть, которая значила для него больше всего на свете. Магда поселилась в его сознании, став неотъемлемой частью новой жизни. Он бежал по крепостной стене – Фадуна летела за ним на крыльях игривого ветра; он возился с Тагром, пытаясь вычесать из него репейник, – Магда сидела рядом и плела венок из сухих стеблей чингиля; Арлинг играл с другими учениками в кости – она бегала вокруг, подглядывая у всех, чтобы сообщить ему, как лучше ходить. Фадуна не всегда была рядом, прячась от него, когда Регарди был противен самому себе, но такое случалось все реже. И хотя зрение к нему не вернулось, жизнь не казалось невыносимой, как много лет назад, когда Абир привез его к жарким берегам Сикелии. Он все еще хотел пройти Испытание Смертью, но время уже не пугало, как раньше. В его распоряжении была вечность. Он научился ждать, и Магда тоже.

Несмотря на то что Арлинга еще терзала досада от того, что иман не отпустил его в путешествие, настроение улучшалось с каждым шагом, приближающим его к школе. Финеас с ребятами уже должны были вернуться, и ему не терпелось услышать их голоса. Некстати вспомнились незаконченные дела, и он заторопился. Хотелось пообщаться с друзьями, но ему еще предстояли двухчасовая тренировка на Круге и урок по географии Сикелии с нудным шибанцем, который плохо говорил по-кучеярски, но, по мнению имана, был лучшим в своем деле.

Он еще не дошел до ворот Школы, когда почуял запах пустыни, который принесли на лапах верблюды. Болтал Беркут, ему вторил Сахар, что-то поддакивал Ол. Похоже, рассказ уже начался, и Арлинг поспешил, боясь пропустить самое интересное. Наверное, Финеас докладывал учителю в кабинете Смотровой Башни, потому что его голоса слышно не было.

Регарди влетел в ворота, как запоздалый теббад, и легонько хлопнул по плечу зазевавшегося Итамара, который стоял ближе всех. Мальчишка дернул себя за щеку, показывая, что Арлинг – дурак, а он совсем не испугался, но Регарди был уверен. Кучеяр вздрогнул от неожиданности.

– Тсс! – прошептал ему Арлинг и стал подкрадываться к Беркуту, который был увлечен рассказом о том, как им пришлось откупаться от керхов, напавших на караван на обратном пути. Подобрав с земли камешек, Регарди собирался бросить им в Шолоха, но сюрприз испортил Ол, который, заметив его, громко произнес без всякого чувства юмора:

– Здравствуй, Арлинг. Зачем ты взял этот камень? Он слишком мал, чтобы причинить Беркуту вред, и слишком велик, чтобы он его не заметил.

Регарди замер, не зная, как отреагировать на подобное приветствие, но тут его, наконец, заметил Шолох и обнял так горячо и крепко, словно они не виделись целый год, а не один месяц. Арлинг в который раз поймал себя на мысли, что был рад тому, что мистик до сих пор никого не выбрал себе в преемники. И никого не допустил к Испытанию Смертью. Расставаться с друзьями не хотелось.

– Привет, – просто сказал Шолох, но в его голосе послышались странные нотки. Беркут еще не успел умыться с дороги, и Арлинг хорошо чувствовал запах его пота, который подсказывал, что кучеяр был чем-то взволнован. Впрочем, чувство было объяснимо – Шолох любил школу больше всего на свете, потому что если бы не иман, прозябать бы ему рабом на иштувэгских рудниках до конца жизни. О себе Регарди мог сказать то же самое. Если бы не учитель, его голодную смерть на улицах Балидета никто бы и не заметил.

И все-таки что-то было не так. Арлингу казалось, что за минувшие годы он хорошо изучил тех, кого считал друзьями, но теперь с удивлением замечал в них перемены. Беркут был болтлив и общителен, однако поток слов выливался из него не так свободно, как прежде, словно он тщательно подбирал слова, прежде чем выпустить их на волю. От Сахара, как всегда, пахло благовониями, но, пожалуй, чуть сильнее обычного. Будто кучеяр хотел перебить ими другой запах, который Регарди никак не давался. Страх, тревога или просто волнение от возвращения в школу после долгого путешествия? Ол и вовсе вел себя странно. Невпопад вставлял целые предложения и постоянно оглядывался на Сахара с Беркутом, словно опасаясь сказать что-то лишнее.

«Эй, что вы там увидели в Муссаворате, о чем не можете сказать своему слепому товарищу?», – хотел крикнуть им Арлинг, но решил дождаться Финеаса. Уж кто не станет ходить вокруг да около, так это лучший ученик имана. Осталось только его найти.

– Фин с учителем? – спросил он Беркута, провожая его к Дому Утра.

– Эээ, – протянул мальчишка и остановился. – Нет.

– Нет? – переспросил Арлинг, удивленный столь кратким ответом. Обычно при общении с Шолохом дополнительных вопросов не требовалось, но, возможно, кучеяр просто устал от перехода по пустыне и стал невнимательным. А возможно, Регарди цеплялся за любую причину лишь бы не допустить плохое предчувствие, которое дышало в затылок и наступало на пятки.

– И где же он?

Беркуту потребовалось целых пять секунд, чтобы ответить.

– Финеас с нами не поехал, – медленно произнес он. – Слушай, Арлинг, я, честно, не знаю, что на него нашло. Это сложно объяснить. Из-за этих керхов у меня с утра даже крошки во рту не было. Давай я перекушу, а когда встретимся на Огненном Круге, я все тебе расскажу. Фин остался в Муссаворате, остальное потом.

Слово «честно» не вязалось с тем, что подсказывали Регарди его слух и обоняние. Интонации голоса, запах пота – все говорило о том, что Шолох лгал. И хотел выиграть время для придумывания лжи, более убедительной.

– Ты и иману так скажешь?

– А мне ему нечего говорить, – с неожиданной злостью ответил Беркут. – Он и так все знал, еще до того как мы прибыли. Дьявол, до чего ты упрямый. В общем, у Фина заболел отец…

– Я об этом знаю, – напомнил ему Арлинг, – иначе вы бы в Муссаворат не поехали.

– Не перебивай меня, или ничего рассказывать не буду, – пригрозил Шолох, отводя его с дороги, чтобы пропустить группу учеников. Очевидно, не хотел, чтобы их подслушали. Или затевал какую-то игру, правил которой Регарди пока не знал.

– Учитель собирался объявить об этом сегодня вечером, поэтому рано или поздно все бы узнали, – проворчал Шолох. – Когда мы выезжали из города, Фин еще оставался с отцом, потому что тот не поправился. Он обещал догнать нас у Холустайского ключа. Но так и не появился. Мы предположили, что он остался, потому что думать о том, что с Фином что-то случилось по дороге, не хотелось. А когда прибыли в Балидет, учитель сказал, что получил от него письмо. Фин сообщал, что отец скончался, и ему нужно остаться с семьей, чтобы уладить дела. Сможет ли он вернуться в школу, никто не знает. Иман предположил, что Финеасу, возможно, придется пойти работать, чтобы расплатиться с долгами семьи, в том числе, и за лечение отца. Вот так. Ничего хорошего.

Слова Беркута звучали слишком убедительно, чтобы в них не поверить. Арлинг прислушался к удаляющимся шагам мальчишки и задумался, а не спросить ли имана до того, как будет сделано объявление. То, что рассказал Шолох, было слишком не похоже на Финеаса. Лучший ученик школы имел много выдающихся качеств, но сыновней почтительности и привязанности к семье среди них не было. Хотя, что ему, Арлингу, было знать о семейном долге? Его собственный отец остался в далекой Согдарии, и у него не было ни малейшего желания знать, как он жил теперь. Правда, если бы с Канцлером что-то случилось, об этом говорил бы весь мир. С неожиданной четкостью ему вспомнилась та ночь, когда он пробрался в спальню отца, чтобы выкрасть карты для принца Дваро. Ему пришлось наклониться за ключом, лежавшим на груди Канцлера. Даже тогда, не имея такого острого обоняния, как сейчас, он почувствовал в его дыхании яд, оставшийся после попытки недругов свести Бархатного Человека в могилу. Наверное, тот яд до сих пор терзал старика. А впрочем, какое ему было дело. Прошлое исчезло, будущее никогда не наступит. Оставалось только настоящее, и в этом настоящем было очень странное исчезновение Финеаса, с которым он собирался разобраться.

– Арлинг! – послышался голос Джайпа, и Регарди поморщился. Он совсем забыл о своих новых обязанностях, о которых ему напомнил повар, прокричав на всю школу:

– Если не отожмешь масло до обеда, ужинать будешь похлебкой из помоев! Я тебе это обещаю.

В том, что Джайп выполнит обещание, сомневаться не приходилось. Арлинг поспешно направился к кухне, однако дорогу ему преградил Пятнистый Камень. От нарзида, как всегда, пахло сладостями. На этот раз – халвой и айраном.

– Ты снял слизней с капусты? – спросил он, выплюнув шелуху от семечек Регарди под ноги.

Конечно, Арлинг забыл о мерзких тварях, которые в этом году народились в огромных количествах, напав на огород школы. Но нарзиду он ни за что бы в этом не признался.

– Разумеется, – солгал Регарди, намереваясь пройти мимо, но Пятнистый Камень был ловким малым, несмотря на то, что в его штаны могло поместиться трое таких, как Арлинг.

– Значит, они воскресли, – хмыкнул садовник. – И если ты не уберешь их до того, как младшие ученики придут на прополку, то я уберу их сам. Но в таком случае, к твоей похлебке из помоев добавится немного мяса. И я лично прослежу, чтобы ты съел всех слизней до последней личинки, понял?

Звучало противно, и Арлинг не удержался от гримасы. До чего неудачным получался день. Сначала Финеас не вернулся, потом Джайп вспомнил про масло, которое Регарди должен был отжать еще на той неделе, а тут еще и Пятнистый Камень со своим огородом. А ведь он хотел провести время на Огненном Круге, потому что, когда завтра иман захочет посмотреть, научился ли Арлинг протыкать пальцами стенку корзины, набитую камнями, ему придется что-то показывать. А так как сегодняшний день он проведет на кухне или огороде, то завтрашняя демонстрация, скорее всего, закончится печально. Он сломает себе палец сам, или это сделает учитель. Однако и нарзида с Джайпом нельзя было игнорировать. Если они пожалуются мистику, Регарди могут вообще освободить от тренировок и отдать в недельное рабство этим пайрикам в человеческом обличье. С чего же начать – со слизней или масла? А может, сходить к иману и спросить о Финеасе?

– Арлинг, ты тут? – послышался голос Атреи, и Регарди решил, что на него навели порчу. Ее общество было приятно, но сейчас он предпочел бы заняться делами. Ему даже захотелось присесть на пятки, чтобы скрыться за разлапистым кустарником, но Атрея его уже заметила.

– С каких это пор учитель должен бегать за учеником? – набросилась она на него, оттеснив Пятнистого Камня в сторону. – Если ты думаешь, что у меня много свободного времени, то глубоко ошибаешься. В другой раз я не стану тебя ждать и уйду по своим делам. И это будут твои проблемы, где выучить шибанский горный танец, потому что показывать его я больше не буду, а начну сразу спрашивать. А так как ты вряд ли изобразишь что-нибудь толковое, то твой следующий день начнется с участия в Церемонии Приветствия Солнцу в Храме Семерицы. Там прислуги всегда не хватает, а я обещала жрецам, что буду делиться нерадивыми учениками.

При мысли о ненавистном ритуале Арлинг похолодел. Один раз Атрея уже поступила с ним подобным образом, и ему пришлось полдня изображать верующего, приплясывая вокруг алтаря вместе с безумцами, которые делали это добровольно. И почему он не остался бежать по стене еще один круг? О Финеасе он узнал бы в любом случае, а вот встреч с Джайпом, Пятнистым Камнем и Атреей мог бы избежать.

– Эээ, мне надо масло отжать, – сказал Регарди громко, чтобы нарзид его тоже услышал. Из трех зол он выбрал меньшее. По крайней мере, с этой работой он справится за час, а вот со слизняками и горным танцем можно провозиться до вечера. Последнее занятие вообще не вызывало у него энтузиазма.

Он слышал, как нарзид набрал воздух в грудь, собираясь объяснить, почему Арлингу не стоило так быстро отказываться от слизняков, но его с легкостью опередила Атрея, за которой всегда оставалось последнее слово:

– Масло и слизняки подождут, – угрожающе сказала она. – А вот я нет.

С женщиной, а тем более, с сестрой имана, спорить было трудно. Джайп не выдержал первым, скрывшись на кухне, Пятнистый Камень еще покряхтел, но и ему пришлось сдаться. Регарди же деваться было некуда. Значит, танцы, невесело заключил он, направляясь за кучеяркой.

Танцы появились в его жизни на следующее утро после того, как иман объявил о том, что он стал пятым учеником. Регарди хорошо запомнил тот день. Потому что с тех пор его жизнь разделилась на две половины.

В одной он оставался слепым сыном купца из Шибана, которого мистик взял в школу в память о друге, погибшем при налете керхов. Этот Арлинг не отличался способностями и усердием, посещал обязательные занятия по географии, математике и кучеярскому языку, выполнял работы по школе и ходил на рынок вместе с другими учениками. Он не стремился пройти Испытание Смертью и познать тайны серкетов. Арлинг Двора-Заид изучал ритуальные танцы и в будущем должен был стать служащим при храме Семерицы – при условии, что он справится с обучением. Всем любопытным иман объяснял, что не ждет от слепого мальчишки-драгана выдающихся достижений, поэтому до сих пор не допустил его ни к одному из летних экзаменов, которые были обязательны для всех школ Сикелии. Официально Арлинг оставался вечным учеником младшего класса Школы Белого Петуха, и если у имана и были из-за этого неприятности с властями, то Регарди об этом не знал.

О второй жизни Арлинга знали немногие – Атрея и несколько учеников, которые так же, как и он, хотели пройти Испытание Смертью. В этой жизни Регарди жил на Огненном Круге, используя для тренировок каждую свободную минуту, занимался в кабинете имана на Смотровой Башне, познавая тайны восприятия мира, обучался у приглашенных учителей языкам народов Сикелии, а также изучал другие дисциплины, которые, по мнению мистика, должны были подготовить слепого драгана к Испытанию. О многих из них Арлинг слышал впервые. Так, например, один странный человек по имени Мут, приехавший откуда-то из дельты Мианэ, учил его определять погоду по движению воздуха, и Регарди понятия не имел, где это знание могло ему пригодиться. Но с мистиком он не спорил. Если тот считал, что Арлингу нужно было уметь угадывать приближение песчаной бури, значит, так и должно было быть.

Регарди собирался сделать все возможное, чтобы оправдать доверие имана, пятым учеником которого он стал. И хотя летних экзаменов у него не было, проверок ему хватало. Иман устраивал их для него на Огненном Круге каждые три недели. Всегда по ночам, чтобы у обитателей школы не возникало вопросов. Если Арлинг проваливал такую «проверку», ему предстояло несколько бессонных ночей подряд до тех пор, пока учитель не оставался доволен. Вопрос о «неофициальности» подобных испытаний Регарди задал лишь однажды, на что мистик ответил просто: «Доверяй мне». Больше они об этом не вспоминали. Арлинг верил – когда он будет готов, иман ему скажет.

Танцы относились к тем странным урокам, цель и польза которых не обсуждалась, но была ему непонятна. Зачем будущему воину Нехебкая, как звала его сама Атрея, уметь исполнять кучеярский свадебный танец? Или похоронный? Или, еще того хуже, ритуальный? Последних было особенно много. Если драганам было достаточно одного Амирона, то кучеяры поклонялись дюжине различных божеств. Атрея уделяла внимания всем, заставляя Арлинга учить ритуальные танцы, предназначенные для бога торговли и путешествий Омара, богини жизни и воды Семерицы, домашнего бога Затуты и многим другим, имена которых не всегда удавалось запомнить с первого раза. Нехебкая они пока не вспоминали, но Регарди подозревал, что сестра имана оставила его напоследок.

Однако до конца ненавистных уроков было еще далеко. Сейчас Арлинг встречался с Атреей почти каждый день, и для этого им уже не приходилось прятаться в чайных. На Огненном Круге была устроена специальная площадка, где ученики Школы Белого Петуха познавали искусство танца. Атрея считала, что танцующий человек должен обязательно чувствовать под ногами землю, поэтому в любую погоду – будь то буря или редкий в этих местах ливень – проводила занятия только на Круге, хотя в Доме Неба для ее уроков была отведена просторная комната.

В тот день им не мешал ни дождь, ни ветер, но шибанский горный танец у Регарди получался плохо. Атрея злилась, ругая его за невнимательность, но он ничего не мог с собой поделать. Новость о решении Фина остаться в Муссаворате занимала все его мысли. Руки не слушались, ноги заплетались, а ритм не чувствовался. В конце концов, кучеярке это надоело, и она заставила его заниматься растяжкой. Как и ее брат, Атрея питала слабость к подобным упражнениям, требуя от Арлинга чудеса гибкости. И хотя, по его мнению, на такое были способны лишь люди с врожденным уродством суставов, он послушно пытался принять указанную позу, чувствуя, как стонет и сопротивляется тело. Время потекло еще медленнее и мучительнее, но Атрея была непоколебимой.

– Перестань думать о том, что ты изменить не в силах, – сказала она ему, как всегда, с легкостью читая его мысли. – У каждого свой путь. И у Финеаса тоже.

– Ты говоришь так, будто его нет, – фыркнул он. – С ним что-то случилось, верно?

– В мире постоянно что-то случается, – уклончиво произнесла Атрея, нажимая ему на плечи. Регарди втянул в себя воздух, чувствуя, как напряглись связки. Если она хотела, чтобы он потерял способность разговаривать, то у нее это получилось. Он уже давно перестал удивляться силе ее рук. Иногда ему казалось, что она могла играючи сломать человеку руку – одними пальцами.

– Ты хочешь пройти Испытание Смертью, а значит, люди и их поступки должны волновать тебя в последнюю очередь. Я не знаю, почему Финеас остался в Муссаворате. Иман ничего не объяснил. Возможно, он решил, что нам не нужно об этом знать. Есть вещи, которые должны остаться в тайне. Финеас сделал выбор, и это его право. Но я хочу, чтобы ты кое-что запомнил. Когда человек идет по пути воина Нехебкая, он не ищет других идеалов. Ты можешь слушать об иных дорогах, но при этом идти только по собственному пути. Не сворачивая. Потеря друга ничто по сравнению с тем, что грозит всем нам, если время Нехебкая истечет. Иман говорил тебе о Втором Исходе, ведь так?

Арлинг даже не успел ничего подумать, как она ловко перевернула его на землю, с легкостью скрутив ему руки и ноги, словно он был тряпичной куклой, лишенной воли и жизни. Если Регарди думал, что ему было больно раньше, то он ошибался. Единственная мысль, которая у него осталась, была о том, как бы ни закричать. Финеас, палящие лучи солнца, голоса учеников на других площадках, Джайп и Пятнистый Камень остались где-то далеко, вытесненные безжалостными пальцами сестры имана. Эта женщина знала, как сделать так, чтобы думали только о ней.

– Очень хорошее упражнение, полежи так немного, – произнесла она, не обращая внимания на его попытки освободиться. – Я знаю, что Тигр рассказывал тебе об Исходе. Но подумай вот о чем. Есть сказки, есть мифы, а есть то, что следует принять настолько близко к сердцу, насколько это возможно. Чтобы пройти Испытание Смертью, нужно заниматься тренировкой не только своего тела, которое у тебя, кстати, похоже на дерево. Ты должен чувствовать этот мир душой, уметь держать свои слепые глаза открытыми. Скажи мне, о чем сегодня говорят в городе?

– О разном, – просипел он, понимая, что если не ответит, кучеярка оторвет ему ногу.

– Дурак, – обозвала она его, но злости в ее голосе не было. – Люди говорят о страшных знаках, о вещах, которым нет объяснения, о странностях, которые пугают даже старейших. Самумы приходят тогда, когда их не ждут, и туда, где их никогда не было. Степи превращаются в пустыню, а оазисы исчезают. Караванные тропы, которые существовали тысячелетиями, бесследно пропадают, а колодцы и родники засыхают. Мир меняется не просто так, Арлинг. Идет гроза, и в будущем все будет только хуже. Жрецы и оракулы могут ошибаться – они ведь люди, но ветер никогда не лжет. Ты разве не чувствуешь, как он изменился? У меня нет такого острого нюха, как у тебя, но даже я чувствую в нем смерть. Не повторяй ошибок моего брата. Не отворачивайся от Изменяющего.

– Но Белая Мельница…

– Что? – она ослабила хватку, и Регарди смог втолкнуть в себя воздух, чтобы просипеть:

– Белая Мельница следит за Гургараном. Я верю иману.

– «Белая Мельница следит за Гургараном», – передразнила его Атрея. – Что ты знаешь о Белой Мельнице, мальчик? Единственное, что они могут хорошо, так это считать деньги в своих кошельках. Никто из этих сомнительных стражей не был за Гургараном, а их охрана кончается там, где начинаются Белые Пески. Что творится в Карах-Антаре и у Царских Врат, даже последние серкеты не знают. Но знаки видят все. Однако люди упорно продолжают находить им объяснения – одно чуднее другого, хотя правда проста. Подобный окреп настолько, чтобы начать Второй Исход. И когда он его начнет, Белая Мельница, охраняющая Гургаран, покажется мышью, пытающейся остановить падающий со скалы камень. Подобный раздавит нас, даже не заметив.

Наконец, пальцы Атреи разжались настолько, что у Регарди появилась возможность расслабить мышцы и вздохнуть. Он ненавидел танцы, ненавидел растяжку, но еще больше Атрею – за тот страх, что слышался в ее голосе. Такая сильная женщина не имела права бояться.

– А что там за Гургараном? – спросил он, пытаясь вернуть жизнь в занемевшие конечности. – Кто-нибудь из людей вообще там был?

Атрея ответила не скоро.

– За Гургараном конец мира, – задумчиво произнесла она. – Людям не нужно туда ходить. Говорят, перейти их может лишь тот, кто живет так, словно уже умер.

***

Мало что в мире могло сравниться с ароматом весенних вишен, поспевающих за зиму в садах Балидета. Пьянящий, сочный, вызывающий – он идеально подходил для утреннего настроения Регарди, который еще чувствовал крылья после вчерашней тренировки на Круге. Ему все-таки удалось одолеть Беркута, хоть тот и не признал поражения. Это случилось уже после того, как с площадки ушел иман, и судить их было некому. Они решили еще раз повторить «Танец Красных Листьев» и – о, чудо! – Шолох оказался повержен. Арлинг всю ночь ворочался, стараясь вспомнить, что именно он сделал, чтобы повторить прием перед учителем, но мальчишка считал, что Регарди просто повезло. Впрочем, свое мнение он мог оставить при себе, потому что Арлинг был намерен закрепить результат сегодня же вечером.

День могла испортить разве что упрямая торговка, которая не желала продавать ему вишни за пять монет, полученных от Джайпа за чистку пяти ведер картофеля. Больше денег у него не было. За выполнение дополнительной работы иман платил вознаграждение, и Регарди был намерен потратить его на еду. А так как большинство блюд кучеярской кухни по-прежнему вызывало у него недоумение, спелая, сладкая вишня идеально подходила, чтобы отпраздновать победу. Если бы не проклятая торговка, которая оказалась упрямее школьного осла по кличке Иска.

– У тебя хороший товар, но этих денег он не стоит, – возмутился он, чувствуя, что начинает терять терпение.

– Плати сто монет, дорогой, или уходи, – повторила кучеярка, отгоняя веточкой мух с горки ароматных ягод, лежащих на блюде.

– Сто монет за ковшик? – переспросил Регарди, не веря своим ушам. – Секунду назад ты просила пятьдесят!

– До полудня полсотни, после – сотня, – буркнула она и закричала ему на ухо. – Вкусные вишни! Покупайте вишни! Лучшие ягоды в Балидете!

– Но еще не полдень! – перебил ее Регарди, не собираясь сдаваться.

– Ты вроде слепой, а не глухой, – усмехнулась кучеярка. – А для кого сейчас жрец молитву пел? Посторонись, парень, не загораживай товар. Есть деньги – забирай, нет – оставь другим. Мои ягоды долго не лежат, такие даже в саду твоей школы не растут.

«И без тебя знаю», – мрачно подумал Арлинг. Все вишневые деревья пропали два года назад после сильного самума, накрывшего город, а молодые саженцы еще не плодоносили. Ему уже и не хотелось никаких вишен, но торговка разбудила в нем что-то от старого Регарди, и покупка ягод стала принципиальной. Может, занять денег у Беркута? У него они водились всегда, и Арлинг никак не мог понять, в чем тут дело. Казалось, что мальчишка работал не больше остальных. Впрочем, деньги у Шолоха никогда не задерживались. Он мог потратить все до монеты на покупку широкополой арвакской шляпы из Согдарии, которая при ветрах Балидета была совсем бесполезной, а на следующий день подарить вещицу Джайпу. Повар от подарков никогда не отказывался.

Вот и сейчас Беркут занимался тем, что проматывал деньги в карты Сахару и Олу. Они играли уже час, ожидая имана перед дворцом Торговой Гильдии Балидета, где мистик встречался с каким-то купцом из Шибана. В городе было принято, чтобы ученики сопровождали своих учителей. Шолох считал, что на самом деле во дворце проходила встреча таинственной Белой Мельницы, но у Беркута на все было свое мнение. Арлинг карты не любил, так как они напоминали ему прошлое в Согдарии, поэтому бесцельно слонялся по Багряной Аллее, охотясь за новыми запахами и звуками.

Но сегодня главная улица города была пустой и спокойной. Недавно из Балидета ушел большой караван, и в городе царило редкое спокойствие. Изнывающие от жары горожане торопливо пересекали улицу, стараясь, как можно быстрее скрыться в тени прохладных дворцов и административных зданий. Раскаленный воздух лениво перетекал из одного конца Аллеи в другой, но даже многочисленные фонтаны, шумевшие перед дворцами, не могли справиться с палящим зноем.

Главная улица разрезала Жемчужину Мианэ на две половины. Дворцы, рынок Мерв и большинство храмов располагались в западной, старой части города, а школы, бани и дома – в восточной. Остальные улочки разбегались от Багряной Аллеи, словно прожилки на листе чингиля. Чужеземцу было так же сложно в них разобраться, как запомнить всех богов, которым поклонялись в Сикелии. Регарди понадобился не один год, чтобы научиться свободно передвигаться в причудливом лабиринте города.

Он втянул воздух и постучал сапогом по каменной мостовой. Иман говорил, что Аллея осталась еще от древних, которые построили город, а потом покинули его задолго до того, как в него пришли первые кучеяры. По словам учителя, у камней был темно-красный цвет, от чего улица и получила свое название. Наверное, так выглядела кровь. Или вишня, которую не хотела продавать проклятая старуха.

– Поступим так, – решительно заявил Арлинг, озаренный новой идеей. – Я даю тебе пять монет, а ты даешь мне пять ягод. Идет?

– Легкого солнца вам над головой, добрый господин! – вдруг запричитала торговка. Регарди не сразу сообразил, что обращались не к нему, а ребенку, который сердито сопел где-то на уровне его пояса. Обругав себя за невнимательность, Арлинг быстро «осмотрел» дитё и, не найдя в нем ничего интересного, вновь повернулся к кучеярке. Но внимание женщины было полностью поглощено подошедшим мальчиком.

– Хранят боги вас и вашу семью, – ласково проворковала она. – Хотите ягодку? У меня вкусные вишни, самые сочные и сладкие. Возьмите, попробуйте!

– Сколько стоят твои вишни, женщина? – серьезно спросил мальчуган, и сердце Регарди громко стукнуло от нехорошего предчувствия. Его ягоды собирались купить! Вскоре он убедился в своей догадке. На мальчишке висело столько золотых украшений, что на них можно было приобрести целый сад вишневых деревьев вместе с хозяйкой. Да и пахло от него не дешевыми благовониями. Впрочем, на Багряной Аллее бедняки не жили.

– Разве ты не видишь, что эти ягоды уже покупают? – сердито сказал он ему, но кучеярка сердито его отпихнула.

– Пошел прочь, попрошайка! – раскричалась она. – Еще чего выдумал! Проваливай отсюда! Не слушайте его, добрый господин! Ходят тут всякие… Какое счастье, что мои вишни вам приглянулись. Три монеты, и я насыплю вам полный ковшик.

Регарди задохнулся от возмущения, но мальчишка уже протянул деньги торговке.

– Плачу золотой за все. Сдачи не надо.

Кучеярка не стала мешкать и, пересыпав ягоды в корзину, с поклоном подала ее мальчику. Рассыпавшись в любезностях, она исчезла с Аллеи быстрее, чем Арлинг успел придумать, как отомстить за уязвленное самолюбие. С тем, что кучеяры предпочитали продавать своим, а с него требовали в десять раз больше, он сталкивался не впервые, но почему-то сегодня было особенно обидно. Неужели из-за маленького засранца, который напомнил ему самого себя в детстве? Регарди криво усмехнулся. Что мог, не задумываясь, купить сын Канцлера, то не мог себе позволить ученик имана.

И все-таки поведение торговки было странным. На ее месте он запросил бы с богатого мальчишки не пару монет, а десяток золотых. Хотя, может, она заранее знала, что ребенок заплатит больше, пожелав похвастаться своим достатком? Проклятые кучеяры! Ему никогда не понять, что творилось в их головах.

– А торговка-то молодец, – заявил вдруг мальчишка, выплевывая косточки Арлингу под ноги. – Я бы тоже не стал продавать драгану.

Какое-то время Регарди боролся с желанием отвесить сопляку хороший подзатыльник, но неподалеку раздавались голоса трех или четырех кучеяров, – очевидно, слуг, – и он заставил себя сдержаться. Наверное, мальчишку несли домой во дворец, когда неожиданно сломалась ручка паланкина, которую сейчас пытались починить слуги. И скучающий маленький богач решил убить время, помешав слепому драгану, который не отличался большим терпением.

Благоразумие приходит слишком поздно, как-то сказал иман, и Арлинг был с ним согласен. Но у него тоже было много времени, которое нужно было чем-то занять. Утереть нос зарвавшемуся купчонку было как раз тем, что требовалось для повышения самооценки.

– Значит, ты настоящий кучеяр? – спросил он, присаживаясь перед мальчишкой на пятки.

– Да, – гордо ответил маленький богач. – И поэтому я покупаю вишни за три монеты. А ты за сто.

– Любишь свою страну и город, верно?

– Да, – снова кивнул мальчишка, еще не чувствуя подвоха.

– Тогда ответь мне, почему ты стоишь перед памятником первому купцу Гильдии с непокрытой головой? Мы ведь на Багряной Аллее, а это сердце Балидета. Обычай требует, чтобы волосы человека, стоящего перед ликом основателя, были закрыты платком. Какой же ты кучеяр, если оскорбляешь своих предков?

– Неправда, есть у меня платок! – возмутился мальчишка, но Арлинг чувствовал, как сильно пахли его волосы, заботливо напомаженные нянькой. Если бы на мальчугане был платок, запах был бы слабее. К тому же, он ехал в паланкине, и слуги не боялись, что солнце напечет ему голову.

– Еще и лгун, – усмехнулся Регарди. – Впрочем, чего ждать от кучеяра.

– Ты не можешь меня видеть, – озадаченно произнес малец, разглядывая его повязку. – Ты слепой!

– Я слеп, но вижу ушами, – Арлинг был готов поспорить, что у мальчишки округлились глаза. – И в отличие от тебя, у меня на голове платок, хоть я и драган. А все потому, что я чту традиции города, в котором живу. Пусть мне и не продают вишни за три монеты. Кстати, разве ты не знаешь, что смотреть в лицо собеседнику – признак невежества?

– А я на тебя не смотрю, нужен ты мне! – фыркнул мальчишка, но глаза отвел.

Запустив руку в корзину, он зачерпнул полную пригоршню ягод и демонстративно отправил их в рот, брызнув соком на подбородок и рубашку. Арлинг хмыкнул и сложил руки на груди, показывая, что уходить первым не собирается. Мальчишка не заставил себя ждать с ответом и, подобрав камень, сердито швырнул его в фонтан. Вряд ли он рассчитывал, что сможет обрызгать собеседника, но его жест пришелся кстати, дав Регарди повод подразнить купченка.

– Я вот не кучеяр, но знаю, что тревожить воду без причины – плохой знак, – сказал он, цокая языком. – Или ты решил помолиться великой Семерице? Тогда простой камень не годится. Любой кучеяр знает, что Богиня Жизни любит золото. На тебе много золотых побрякушек. Кинь одну в воду, может, тебя услышат.

Мальчишка втянул в себя воздух от гнева, но достойный ответ не придумал, и, разозлившись еще больше, в сердцах швырнул корзину с ягодами на камни. Терпкий запах ягод, дразнящий Арлинга уже долгое время, стал почти невыносимым. Высыпавшись на раскаленную мостовую, вишни оказались беззащитными под палящими лучами солнца. Быть красивыми и аппетитными им оставалось недолго. На многих ягодах от удара о землю лопнула тугая кожица, прыснув ярким соком, невидимым на темно-красных кирпичах Аллеи.

Регарди сглотнул и укоризненно покачал головой. Внутренний голос подсказывал, что лучше всего было оставить мальчишку в покое и вернуться к товарищам, но упрямый Арлинг из прошлого, который не желал возвращаться обратно в клетку забвения, выпрямился и, нависнув над мальчиком, насмешливо произнес:

– Ты, наверное, и не одного обычая-то не знаешь, а кучеяр?

– А вот и неправда! – воскликнул юный богач, охотно поддавшись на провокацию. Оглянувшись на слуг и убедившись, что они поглощены паланкином, он запрыгнул на бортик фонтана, оказавшись на уровне груди Арлинга. Очевидно, высота придавала ему уверенности.

– Знаешь, зачем этот тис обвязан тряпками? – мальчишка указал за его спину, но Регарди даже не пошевелился.

– Тис – это дерево Семерицы, – важно заявил маленький кучеяр. – Женщины Балидета привязывают к нему платочки, надеясь, что богиня пошлет им детей, вот!

«Отстань от пацана!», – велел себе Арлинг, но вслух неторопливо произнес:

– Ага, а еще кучеярки обмазывают ствол дерева своим дерьмом, поэтому здесь так воняет. И это не платочки, а лоскуты ткани с их одежды.

Ну что, малой, проглотил? Получай за вишню!

На какое-то время мальчишка и, правда, задумался, сопя носом и тяжело дыша от гнева.

– Да что с тобой разговаривать! – фыркнул он, но признавать поражение не захотел и через минуту атаковал его с новой силой. – А ты знаешь, что это единственный фонтан в городе, из которого можно пить?

Перегнувшись через борт, он окунул в воду лицо и сделал шумный глоток. Вот теперь Арлинг позавидовал ему по-настоящему. В такую жару хотелось забраться в фонтан целиком, но купченок знал, о чем говорил:

– А тебе сюда нельзя, – ехидно произнес он, шлепая по воде ладонями. – Ее можно пить только кучеярам! Если ты коснешься хоть капли, тебя покарает богиня. Или жрецы. Вон они прохаживаются неподалеку. С тебя глаз не спускают.

– Да на здоровье, – ответил Арлинг, подходя к фонтану. – Только настоящий кучеяр не утоляет жажду, как животное. Пить из воды губами – непристойно. Для этого здесь есть ковшик.

Зачерпнув посудиной благоухающую прохладой жидкость, он протянул ее мальчишке.

– И, как истинный кучеяр, ты должен помолиться о том, кто подает тебе воду. Надо сказать так: «О, великая и прекрасная Семерица, пошли этому человеку силу юности».

И хотя Арлинг был уверен, что маленький кучеяр сейчас выбьет ковш у него из рук, тот воду принял.

– Хорошо, драган, – произнес купченок сквозь зубы. – Я возьму эту воду. Правда, моя нянька учила, что, встречаясь с незнакомцами, а тем более с драганами, нужно делать такой знак ладонью, – при этих словах пацан размашисто поводил рукой в воздухе. – Спорим, что про ладонь ты ничего не знал? Она спасает от дурного глаза!

– И что? Теперь ты чувствуешь себя в безопасности?

– Нет, – признался мальчишка. – Нужно еще сказать: «Пятерню тебе в глаз, пусть бог тебя ослепит». Но ведь ты и так слепой, значит, на тебя знак не подействует.

Тут Арлинг не выдержал и рассмеялся. Напряжение от перепалки с юным богачом вдруг лопнуло, растаяв в воздухе, словно мираж. Да что это на него нашло? Спорить с ребенком из-за каких-то ягод! Ни Магда, ни иман его бы точно не поняли.

Мальчишка еще некоторое время дулся, но, так как Арлинг продолжал смеяться, через некоторое время зашелся хохотом и сам. Теперь малец уже не казался Регарди таким наглым, да и вишни, жарившиеся на солнцепеке, давно потеряли свою привлекательность.

– Сейфуллах Аджухам! – раздался грозный оклик, и Арлинг услышал, как в их сторону направился человек, отделившийся от группы слуг, которые все еще возились с паланкином.

– Прошу вас слезть с фонтана, господин, и не оскорблять живородящую Семерицу, – сурово произнес подошедший кучеяр. От него резко пахнуло лимоном и лакричными палочками. Смесь вызывала только одну ассоциацию – так пах отбеливающий крем Атреи, который она всегда носила с собой в жестяной баночке. Бледная кожа считалась у кучеярок признаком благородства, поэтому женщины Балидета пользовались кремом и днем, и ночью. У мужчин такого запаха Арлинг еще не встречал, но выводы пока решил не делать. Кучеяры были полны сюрпризов.

– Да, Майнор, – проворчал мальчишка, сползая с фонтана, но слуга не спешил уходить и перевел внимательный взгляд цепких глаз на Регарди:

– Школа Белого Петуха? – процедил он, оглядывая его форму. – И чему вас там учат? Подавать воду сыну наместника полагается на коленях. Он вас оскорбил, господин?

– Не успел, – скривив губы, ответил мальчишка. – Но вежливости ему бы не помешало.

– Так ты еще и тупой, – трость Майнора стукнула Арлинга по плечу. – Благодари Омара, что господин сегодня добрый. На колени, ученик. Проси прощения у великодушного Сейфуллаха и проваливай.

Арлинг опешил от такой наглости, но ситуацию спас Беркут, который неожиданно вырос рядом, рассыпавшись в любезностях.

– Уважаемый господин Майнор, милейший господин Сейфуллах! Простите моего неучтивого товарища! От имени всей нашей школы просим! Глядите, он же драган, да еще и слепой. Разве можно требовать от северян учтивости? Нижайше просим прощения!

– Оставь их, Майнор, – важно протянул Сейфуллах. – Что там с носилками? Руки у вас не из того места растут, бездари. Я пойду пешком, отец меня, наверное, уже заждался.

Они удалились на приличное расстояние, когда мальчишка повернулся и крикнул:

– Эй, драган! Можешь забрать себе мои вишни. Не хорошо, если они пропадут. Ты же уважаешь наших богов, а вид гнили Великой Семерице противен.

Беркут сжал руку Арлинга, чтобы тот ничего не сказал, но Регарди уже достаточно владел собой и ввязываться в новую перепалку не собирался. И хотя Арлингу из прошлого хотелось запустить корзину вдогонку наместникову сыну, Арлинг из настоящего заставил себя развернуться и молча пройти ко дворцу, где им было велено дожидаться имана. Прогулок на сегодня было достаточно.

– Идиот! – набросился на него Шолох. – В тюрьму захотел? Это же любимый сын Рафики Аджухама и его наследник. Ты меня поражаешь! Не знать, кто такой Сейфуллах! Да одного его слова хватит, чтобы стража всыпала нам плетей или закопала в песок по горло. Мальчишке ни в чем не отказывают, это настоящий пайрик в человечьем обличье. Проклятые дерьмокопатели! Не понимаю, за что учитель уважает этих Аджухамов. А ты, конечно, хорош. Нашел с кем связываться.

– Остынь, Шолох, – попытался успокоить его Арлинг. – Слышал я об этом Сейфуллахе. Кто же думал, что он здесь вертеться будет. На мальчишке не написано, что он сын наместника, а если бы и было написано, я бы этого все равно не увидел.

– «Кто же думал», – передразнил его Шолох. – Ты на Багряной Аллее! В Балидете есть два вида людей – те, кто живут на Багряной Аллее и все остальные. Да здесь не только Сейфуллаха, здесь и самого Рафику можно встретить. Или еще хуже – его брата Сокрана. Вот, кто бы точно тебе плетей всыпал. Эх, учит тебя иман, учит…

– Да, Финеаса из меня не получится, – слова вырвались из Арлинга неожиданно, удивив его самого. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Фин не вернулся в школу, но отсутствие лучшего ученика все еще ощущалось.

– Нет, не получится, – едко ответил Шолох, и Регарди захотелось его ударить.

– Надеюсь, ему хорошо там, в Муссаворате, – пробурчал он. Арлинг не знал, что заставило кучеяра так поступить, но он считал, что Фин предал школу. И он предал его, Регарди. Потому что ему было без него плохо, хотя Арлинг никогда бы в этом себе не признался.

– Наивный, ты все еще веришь в эту сказку о Муссаворате, – протянул Шолох.

– Да, верю. И буду верить! А если ты что-то знаешь, то можешь молчать и дальше. Мне твои тайны ни к чему.

– Между прочим, кое-что знаю, – сердито заявил Беркут. – Я видел, как его отец приезжал в школу неделю назад. Он не умер и даже не болен. Старик весь вечер о чем-то говорил с учителем, а ночью уехал из города со своим слугой, даже не дождавшись каравана. Я специально за ним следил. Фина в Муссаворате нет, и не было. Знаешь, что я думаю? Иман отправил его в Пустошь на Испытание Смертью, и никому об этом не сказал, потому что этого решения от него ждали очень давно. Может быть, он даже выбрал его Индиговым.

Иман не мог этого сделать, захотелось крикнуть Арлингу, но ответить он ничего не успел, потому что к ним подбежал запыхавшийся Сахар.

– Вы случайно лекарство Ола с собой не захватили? – спросил он, и, поняв по их растерянным взглядам, что ответ отрицательный, помчался обратно. Не говоря ни слова, они бросились вслед за керхом.

Ол лежал в тени статуи Семерицы и пытался разбить себе голову о камни. Приступ случился, как всегда, неожиданно, хотя в последнее время припадки почти прекратились. Арлинг не помнил Ола таким уже давно. Многие в школе считали, что лекарства подействовали, но оказалось, что пайрики, терзавшие мальчишку, лишь собирались с новыми силами.

«Иман расстроится», – подумал Арлинг и тут же устыдился собственных мыслей. Страдал-то ведь Ол, а мистик был далеко, во дворце, и помочь им не мог.

– Голову ему придержи, – велел Сахар, и Регарди поспешно положил лохматую голову Ола себе на колени. Сахар с Беркутом навалились на мальчишку, стараясь удержать его тело в неподвижном состоянии, но с таким же успехом можно было пытаться сдержать взбесившегося коня. Во время приступов Ол становился невероятно сильным. Как назло, Аллея почти опустела, и помощи просить было не у кого. Зной загнал в прохладные дворцы даже редких прохожих, которые показывались до полудня. И хотя обычно припадки Ола сопровождались криками и стонами, на этот раз кучеяр корчился молча – словно боролся с дьяволом, сидящим у него внутри. Беркут догадался всунуть ему палку между зубов, и это было единственное, что они могли для него сделать.

Регарди не знал, сколько прошло времени, прежде чем тело Ола расслабилось и обмякло. Мальчишка оставался в сознании, но никого не узнавал и нес всякую чепуху. Арлинг ненавидел, когда он так делал, потому что порой ему казалось, что устами кучеяра говорила Магда. В последние месяцы перед трагедией она часто витала в каких-то своих мирах, разговаривая сама с собой. Прямо как Ол сейчас.

– Не думай, что мир погружен во тьму, – бормотал мальчишка, хватая за руки Беркута. – А когда будешь искать огонь, не жди, что с тобой поделятся светом. В мертвой воде драконы не прячутся. Их можно найти с дымом, но идти надо осторожно, потому что все мы ходим под Небом.

– Его нужно отвести в школу, – заключил Шолох, оглядывая мальчишку. Наверное, ему тоже было не по себе от странного бормотания.

– Но иман еще не освободился, – возразил Сахар. – А он велел нам его дождаться.

– Нужно достать лекарство, – упрямо произнес Беркут. – Если я буду слушать эту чушь, то сойду с ума так же, как он.

Между керхом и Шолохом быстро вспыхнула словесная перепалка, и Арлинг понял, что плохой день был не только у него.

– Я его отведу, – вмешался он, втискиваясь между друзьями, – а вы дожидайтесь имана. Это будет правильно.

– Ты не справишься, – заявил Шолох, но Арлинг был настроен решительно.

– За себя говори, Беркут, – Регарди сложил руки на груди, выставив вперед подбородок.

– Пусть отведет, а мы подождем, – неожиданно встал на его сторону Сахар. – Ал знает город не хуже нас, а от Багряной Аллеи до школы прямая дорога, здесь недалеко.

– Я пойду с ним, – заупрямился Шолох, но Арлинг ткнул его в грудь.

– Никто со мной не пойдет, особенно ты. Приступ уже кончился. Нехорошо, если мы оставим учителя одного. А если он выйдет с купцами или своим другом, что он им скажет? Вот мои ученики, а там будет только Сахар… Эти слова не против Саха, это мой довод в пользу того, что отвезти Ола может и один ученик.

Звучало не очень убедительно, но Беркут сдался.

– Ладно, хорошо, только остынь, – уже мягче произнес он, видя, что Регарди настроен решительно. – Отведешь Ола и сразу же возвращайся. Если что, встретимся по дороге или на этом же месте.

Регарди махнул ему и осторожно взял Ола под руку. Тот не стал сопротивляться, но вел себя странно. Пялился в небо и спотыкался на ровном месте. Пришлось выбирать дорогу за двоих – для себя, слепого, и для друга, сумасшедшего.

Беркут не сводил с них глаз, пока они не повернули за угол. Регарди вздохнул с облегчением. Еще немного, и он бы затеял с Шолохом драку. Что было причиной его дурного настроения – встреча с сыном наместника, который напомнил ему себя в детстве, или разговор о Фине, судьба которого терзала его неведением, – он не знал, но вернуться в школу было хорошей идеей. Пять кругов по дальней крепостной стене, вынес себе приговор Арлинг и сразу почувствовал себя легче. Несмотря на то что он любил прогулки с иманом в городе, вынужденное бездействие во время подобных ожиданий утомляло сильнее, чем хорошая тренировка на Огненном Круге. Регарди казалось, что, если он остановится хоть на секунду, прошлое догонит его, и тогда ему придется встретиться с ним лицом к лицу. И он не знал, кто выйдет победителем.

Тем временем, Олу лучше не стало. Регарди ускорил шаг, не увереный, что справится с кучеяром, если приступ повторится. К тому же от мальчишки странно пахло. Будто он нацепил на себя шкуру змея, а затем обвалялся в цветочной пыльце. Это была необычная смесь, но Арлинг был уверен, что не ошибся. Запах сикелийских змей он помнил хорошо, так как провел много времени в городском серпентарии, принадлежащем другу имана. У учителя друзья были везде: от нарзидов, чистящих сточные канавы, до купцов и генералов, входящих в совет города. Аромат цветов тоже отчетливо ощущался – словно Ол повалялся в цветочной клумбе.

Наверняка, у запахов было простое объяснение. Например, Ол мог наступить на цветочные благовония, разлитые каким-нибудь ротозеем на площади. И неважно, что раньше Регарди их не чувствовал. Он был занят перепалкой с Сейфуллахом и мог не обратить внимания на аромат, который витал в Балидете повсюду. Запах змей тоже можно было объяснить. Например, ими мог пахнуть пот мальчишки. Иман говорил, что человеческие выделения не всегда имели привычные запахи. От некоторых людей пахло апельсинами, когда им было страшно, или шоколадом, когда они занимались любовью. «Нужно рассказать учителю», – решил Арлинг, стараясь не слушать ерунду, которую нес Ол.

Но не замечать его слов не получалось, потому что мальчишка повис у него на руке и шептал совсем рядом:

– Эта ягода такая красная, а собаки в домах прозрачные, как вода… Зачем они смотрят на меня, Ал? Скажи, что у меня нет денег.

Как же, черт возьми, похоже на Магду. Он бы с удовольствием оглох на одно ухо – с той стороны, где шел Ол. Радовало то, что идти оставалось недолго. Он уже чувствовал благоухание апельсиновой рощи, за которой начиналась улица со школой.

– Души умерших быстро не отпускают, – забормотал Ол с новой силой, и Арлингу захотелось заткнуть ему рот своей повязкой слепого.

– Их там много. Там, на Дороге Молчания. Золотой Король уже проснулся и скоро запоет песню. Но мы ее не услышим. Вокруг меня туман, а тебя засыпал песок. Они похоронили нас, Арлинг Синие Глазки.

Регарди вздрогнул и остановился.

– Что ты сказал? – спросил он Ола, схватив кучеяра за плечо. Раньше так его называла только Магда – в шутку. Но, наверное, он ослышался, потому что Ол из Согдарии не мог иметь ничего общего с девушкой из Мастаршильда. Его девушкой.

Постояв немного и послушав чепуху, который нес Ол, Арлинг решил, что у него разыгралось воображение. В бреде сумасшедшего легко услышать свои сокровенные мысли. Раньше он всегда злился, когда Фадуна его так называла, но сейчас он отдал бы все на свете, лишь бы снова услышать, как она говорит – Арлинг Синие Глазки.

– А ты знаешь, что сокол видит перед собой тысячи птиц, но не замечает ни одной, кроме той, что должна стать его жертвой? – спросил его Ол.

Регарди втянул в себя воздух, с облегчением почувствовав, что они уже в апельсиновой роще. «Ну и достанется тебе, Ол, – сердито подумал он. – Попрошу Джайпа влить в тебя такую дозу снотворного, что неделю спать будешь».

Неожиданно Арлинг понял, где допустил ошибку. «Никогда не забывай о том, что мир только и ждет, чтобы подловить тебя», – говорил иман. И как же чертовски прав он был.

Регарди сделал пару шагов и остановился. Апельсиновая роща благоухала так, словно он оказался в огромном сосуде, доверху набитом лепестками ароматных цветов. Сладкий, нежный нектар призывал окунуться в приятную негу, забыв обо всем на свете. Легкий ветер слабо шевелил тугие глянцевые листья, шепчущие признания в любви каждому, кто оказался под их тенью. Трепетный голос сойки, поющей где-то в глубине деревьев, дополнял картину безмятежности. Но если бы Арлинг был внимательнее и думал о дороге, а не о словах сумасшедшего Ола, то еще до того, как окунуться в апельсиновый рай, заметил бы людей, которые не имели ничего общего с садовниками или любителями природы.

Ученики Шамир-Яффа из Школы Карпов сидели вдоль тропы на пятках, не нарушая тишину сада ни единым словом или движением. Что-то подсказывало – они пришли сюда не за апельсинами. Их было человек шесть, но Арлингу показалось, что он слышал движение и за деревьями, а значит, там тоже могли прятаться «карпы». Возможно, они ждали совсем не его, но так случилось, что в этот день их дороги пересеклись. В этот плохой день, поправил он себя, потому что «карпы» не относились к тем кучеярам, с которыми он нашел общий язык. С их первой встречи на рынке между ними вспыхнула война, которая с переменным успехом длилась уже несколько лет. И Регарди не был уверен, что «карпы» захотят ее сегодня закончить.

«А не повернуть ли мне к рынку?», – подумал он, но было поздно. «Карпы» его заметили и теперь неспешно направлялись в его сторону. Торопиться им действительно было некуда – в округе никого кроме них не было. К тому же, обильная апельсиновая листва загораживала от любопытных взглядов. Роща идеально подходила для тайных свиданий и задушевных бесед. Ни на первое, ни на второе их случайная встреча с «карпами» не походила, и у Регарди заранее испортилось настроение.

– Глядите, два петушка, – насмешливо протянул Фарк. – Один псих, другой слепой! А в вашей школе нормальные есть?

О болезни Ола знали немногие, но слухи распространялись в Балидете быстрее пыли, гонимой горячим ветром. Ол действительно выглядел неважно. У него обильно текла слюна, которая заляпала Арлингу все плечо, намочив рукав. Регарди приходилось его тащить, потому что кучеяр плохо шел сам, еле волоча ноги.

– Уйди с дороги, – угрожающе произнес Арлинг, решив сразу перейти в наступление. Интуиция подсказывала: вежливость с «карпами» была неуместна. И хотя он не любил городскую стражу, которая всегда оказывалась не к месту, сейчас ее появление было бы кстати. Он, «карпы» и апельсины – не лучший расклад.

– А может, это ты уберешься из нашего города, драган? Ты здесь только гость, причем незваный. Если тебя из жалости приютил иман, это не значит, что весь Балидет рад тебя видеть.

– Пошел к черту, Фарк, – огрызнулся РеРРРррромм

Регарди, чувствуя, как в груди закипает злость. Сначала проклятый мальчишка с вишнями, потом ссора с Беркутом и приступ Ола, а теперь еще и «карпы». Эх, ему бы сейчас холодную голову Финеаса. Он никогда не встречался с учениками Шамир-Яффа наедине, и интуиция подсказывала, что самым разумным чувством в данной ситуации был страх. Страх, который почему-то не появлялся.

– Ты носишь одежду ученика, но не сдал ни одного летнего экзамена, разве это справедливо? – Фарк сделал шаг вперед и оказался ближе. Арлинг понял, что его окружали и быстро переместился к дереву, чтобы прикрыть спину.

– Отойди, Фарк, – вдруг произнес Ол. – Ар снесет тебе голову, а мы не сможем пришить ее обратно.

«Ну, спасибо, удружил», – мрачно подумал Регарди, но брошенная искра попала на благодатную почву.

– Сомневаюсь, что этот драган может нам что-то сделать, – протянул Фарк, и его тон не обещал ничего хорошего. – Ты, Ол, пока посиди в тенечке, мы с тобой потом разберемся. Эй, Грасп, сбегай за стражей. Скажи, что мы задержали двух подозрительных типов. Одного пьяного кучеяра из Школы Белого Петуха и какого-то драгана, который выдает себя за ученика имана, не пройдя ни одного испытания. Если мы ошиблись, он покажет нам свои зарубки, и мы извинимся, правда, ребята?

«В этом городе трудно что-то скрыть», – с досадой подумал Арлинг. Зарубок у него и, правда, не было. Этот обычай казался ему диким, но у всех учеников боевых школ на руках были шрамы. По негласной традиции после каждого успешно пройденного экзамена молодые кучеяры наносили себе порезы на внутреннюю сторону плеча. Потом они пересчитывали такие шрамы и с гордостью показывали девушкам.

Арлинг услышал, как один из кучеяров сделал шаг в сторону и тоже двинулся к нему, запоздало сообразив, что повелся на провокацию. Бежать за стражей «карпы» не собирались, а вот окружить его у них получилось.

– Послушай, Фарк, – вздохнул Регарди, понимая, что отступить не получится, так как позади уже слышалось дыхание подкрадывающихся «карпов». – За мной идет иман с ребятами, давай не будем усложнять жизнь друг другу?

– Ты серьезно думаешь, что можешь напугать нас своим учителем? Прости, но его лучшие времена позади. Об этом в Балидете знают все кроме его учеников.

Фарк зашелся хохотом, который подхватили другие «карпы». Арлинг прикусил язык, чтобы сдержать ответное оскорбление, но его опередил Ол.

– Ты подохнешь, как свинья, Фарк, – решительно заявил он. – Захлебнешься в грязи. Знаешь, как у нас говорят? Спелому плоду ничто не грозит кроме падения. Так вот ты давно перезрел.

– Что ты сказал? – процедил кучеяр, надвигаясь на них, словно самум на кибитку кочевника.

– Я сказал, что достойно сожаления, если упущен момент, когда можно почетно умереть, – спокойно ответил Ол. – Ты свой момент упустил.

– Заткнись, – процедил Арлинг, но было поздно.

– Видят боги, не мы первые это начали, – прошипел Фарк, обходя его по кругу.

– Глупая собака громко лает, – вынес вердикт Ол, и опустился на землю под апельсиновым деревом.

Регарди не верил ушам, но его сумасшедший друг сделал все, чтобы в школу они сегодня не вернулись.

– Не бойся, Ар, – сказал ему Ол, сдирая с апельсина сочную кожуру. – Больно будет только вначале. Их много, как волос на верблюде, поэтому тебя побьют. Но как говорит наш учитель, даже если случилось непредвиденное, не следует менять намерения. Ты, кажется, хотел оторвать Фарку голову.

Арлинг сглотнул, слушая, как «карпы» расходятся по кругу. Впрочем, драка в любом случае, была лишь вопросом времени.

– Твой друг знает много поговорок, – процедил Фарк, – Я тоже знаю одну. Лучше быть живым и здоровым, чем мертвым или калекой. Что скажешь, драган?

«Еще можно убежать», – подумал Регарди, но с ним был Ол, и Арлинг почему-то был уверен, что мальчишка останется под деревом. Из чего следовало, что ему предстояло принять вызов дюжины «карпов», проявив смелость – или безумство. Однажды иман сказал ему, что храбрость – это когда только ты знаешь, как сильно ты боишься. Арлинг прислушался к себе, пытаясь отыскать хоть каплю страха, но его не было. Лишь странное спокойствие, равнодушие и отрешенность. Ему было все равно, что случится в следующий миг, который не заставил себя долго ждать.

«Когда противников много, передвигайся так, чтобы они мешали друг другу», – послышался в голове голос имана, и Регарди пришлось напомнить себе, что он не на Огненном круге, а сопящий впереди Фарк – не Беркут с деревянной саблей в руке.

Он напал первым. Бросившись к ближайшему «карпу», Арлинг врезался в него, словно молоток в кусок мяса, из которого нужно было сделать отбивную. На долю секунды ему показалось, что все получится, ведь он учился в Школе Белого Петуха. Но тут раздался крик Ола, и Регарди понял, что допустил ошибку, оставив его без защиты у дерева. Однако назад пути не было – его окружили со всех сторон.

«Делай выпад в сторону, и быстро уходи внезапным поворотом», – подсказал иман. Либо прыгай через руку между двумя противниками. Но как же, черт возьми, все казалось легко на тренировочной площадке. Арлинг не раз сражался в окружении, но в школе было все иначе. Там были Сахар, Итамар, Ол или Беркут, которые так же решительно хотели намять ему бока, как «карпы», но отчего-то сейчас тело слушалось плохо, а ноги путались, как мысли, которых скопилось слишком много.

«Наверное, все дело в незнакомых запахах», – решил он. От благоухания апельсинов кружилась голова, а от карпов пахло гремучей смесью благовоний, пота и еды. Наверное, они успели подкрепиться в таверне, унеся с собой все запахи дешевой закусочной.

И все же первый удар Регарди пропустил, отлетев прямо к Фарку, которого было нетрудно узнать по бряцанью металлических колец в косах. Все «карпы» заплетали волосы в косы, количество которых увеличивалось по мере приближения ученика к концу обучения. У Фарка было целых шесть кос, хотя большинство «карпов» носило по две или три.

К удивлению Арлинга, тело проснулось и среагировало мгновенно – как на тренировках. Пятка Фарка просвистела рядом с его ухом, но цели не достигла. Почувствовав, что кучеяр открылся, Регарди собрался атаковать его в живот, но, услышав движение сзади, резко повернулся и обрушился на ребра напавшего карпа, стараясь бить так, как учил иман – одним ударом. Хруст был едва различим, однако Регарди его уловил. «Выброс крови из печени, сломанное ребро и выход бойца из строя», – предположил он, слыша, как кучеяр сгибается пополам, хватаясь за бок.

Однако радость от победы была преждевременной, потому что чьи-то пальцы схватили его спереди за шею. Тело снова не подвело. Прижав подбородок к груди, он сорвал захват и перегнул пальцы врага в другую сторону. Крик боли был музыкой. Арлинг почувствовал себя богом, но ликование было недолгим. Увлекшись выламыванием пальцев, он пропустил удар по колену, после которого настала его очередь сгибаться и кричать. Карп попал по болевой точке. Сразу вспомнились слова учителя о том, чем просто боль отличается от «ощутимой боли».

Потеряв инициативу, Регарди почувствовал себя деревянным манекеном на Огненном Круге. «Карпы» методично отрабатывали на нем удары, нападая по двое или трое. Торопиться им и в самом деле было некуда. Время стояло полуденное, и зной усмирял любое любопытство со стороны случайных прохожих. Если они и появлялись, то старались скорее исчезнуть, озабоченные мыслью о предстоящем обеде. Арлинг слышал голос Ола, но не мог понять били его, или кучеяр кричал сам по себе. Ему казалось, что вокруг него собрались все «карпы», а мысль о побеге стала навязчивой. И хотя он вертелся из стороны в сторону, стараясь создать защитную стену, как учил иман, уже было понятно, что день закончится для него неудачно. От ударов в нос слепые глаза слезились, костяшки пальцев кровоточили, повязка сползла и болталась на шее, но никто из «карпов» суеверным не оказался. Регарди почувствовал себя рыбой, выброшенной на раскаленную дюну из ручья в оазисе. Больно не было, и страх тоже не появился. Злость заглушала голос разума, мешая сосредоточиться и перейти в атаку.

– Глядите, у него синие глазки, – прозвучал откуда-то голос Фарка, и Регарди показалось, что на него обрушили водопад холодной воды. Как же она нужна была ему раньше.

– Синие глазки, – ехидно повторил кучеяр, и тут Арлинг взбесился. Он и сам не заметил, как из простой, уличной драки потасовка переросла в нечто большее.

Силы нашлись сразу, заставив его воспарить духом. Не попав кулаком в одного, Регарди ударил коленом в другого кучеяра, чудом избежав атаки третьего «карпа» по ребрам. В следующий миг чей-то локоть захватил ему шею, но Арлинг не растерялся и ударил головой, чувствуя хруст зубов. Промахнулся ногой справа, ударил локтем слева… Мир закружился в бешеной пляске, которая закончилась, увы, очень быстро.

Получив коленом в живот, Регарди согнулся, но его тут же распрямили, схватив за волосы. Фарк неожиданно оказался рядом и нанес ему удар в лицо – сначала одним кулаком, потом вторым. Пытаясь защитить лицо, он выкинул руку вперед, но ее тут же поймали, и хруст послышался снова. Наконец, появилась боль, но она была похожа на вспышку молнии, которая исчезла быстрее, чем он успел сделать вдох. И хотя рука больше не слушалась, это было мелочью по сравнению с тем, что ожидало его в следующую секунду.

Земля опасно приблизилась, – Регарди почувствовал насыщенный запах опавших листьев, – а затем врезалась в него, содрав на память лоскут кожи со лба. В голове промелькнула предательская мысль, а не запросить ли пощады, но голос куда-то пропал, уступив место невнятному хрипу.

– Арлинг! – шепнула Магда так близко, что он вздрогнул, пропустив еще один удар в живот.

Фадуна снова что-то сказала, но ее голос утонул в криках «карпов», которые заполнили рощу. Арлинг уловил ее тон, и он ему не понравился. Он был жалобный.

«Не надо жалеть меня, милая, – прохрипел Регарди, и не услышал своего голоса. – Я ведь еще не умер».

Он собирался бороться.

Что там говорил иман? Если на земле враг – добивай его ногами. Но на земле был он сам, а «карпы» пинали его уже целую вечность. «Если на земле ты, – наставительно произнес голос мистика, – тогда поднимайся». Арлинг попробовал, но, перепутав руки, оперся на раненое запястье. Вспышка боли пробежалась по всем частям тела и снова спряталась, поджидая, когда он ошибется в следующий раз. «Если не можешь встать, – продолжал советовать учитель, – то сражайся лежа, отпинываясь и хватая врага». Арлинг попробовал – тоже не помогло. Один из карпов навалился ему на ноги, крепко удерживая их внизу. «Тогда остаются руки, – вздохнул мистик. – Когда ладонь окажется на земле, хватайся за любой предмет и используй его, как оружие».

Этот совет нравился Регарди уже больше. Однажды трюк с песком ему удался. В следующий миг пригоршня земли полетела в глаза навалившегося карпа, который взвыл и откатился в сторону. Однако встать на ноги у Арлинга не получилось, так как на смену кучеяру пришел другой «карп». Упав ему на грудь, он схватил его за волосы, намереваясь ударить затылком о землю. Регарди уже представил свою голову, разбитую о камень или корень апельсинового дерева, но тут мальчишка допустил ошибку, наклонившись слишком низко. «Неужели ты решил, что я на самом деле ничего не вижу», – злобно подумал Арлинг и, уперев ноги «карпу» в живот, перекинул его через себя, заодно разомкнув круг столпившихся над ним кучеяров.

Момент терять было нельзя. Оседлав поверженного врага, он ударил ребром ладони по его лицу в точку между основанием носа и верхней губой. Туда, где находился нервный узел, и носовой хрящ срастался с черепной костью. Он хорошо помнил это место, потому что отрабатывал по нему удары совсем недавно. Правда, не на человеке, а на деревянной кукле Огненного Круга. Попадание получилось точным – болевой шок, сотрясение мозга, потеря сознания. На руку хлынула кровь, которая, смешавшись с его собственной, опьянила так, словно он выпил ведро моханы.

«А теперь беги!» – посоветовал он себе, потому что теперь «карпы» разозлились, бросившись на него все разом. Регарди прыгнул вперед, перескочив через поверженного кучеяра, но далеко не убежал. Апельсиновая роща была не крепостной стеной, а сегодняшний Арлинг был не тем учеником имана, который с легкостью набирал скорость, преодолевая препятствия.

Нож просвистел мимо уха, оставив на коже под глазом глубокий порез, который мгновенно набух кровью. Регарди сглотнул и почувствовал, как исчезает уверенность, уступая место страху, который давно ждал своего часа. Осталось только дождаться появления боли, чтобы встреча с карпами запомнилась надолго. Но ее не было, и это пугало не меньше осознания того, что его собирались зарезать, как теленка на скотобойне.

«Никогда не подпускай близко противника с ножом», – услышал он голос имана, но было поздно. Секущий удар по шее Арлинг отбил, подставив плечо, но прихватить руку с ножом не удалось, так как он услышал движение еще одного «карпа»– справа.

Фарк усмехнулся ему в лицо, обдав запахом чеснока и пота. Регарди перехватил его кисть и даже попытался выбить нож ударом колена, но одолеть лучшего ученика «карпов» ему было не под силу. Умелая подсечка повергал его на землю, с которой он уже не встал.

«Это обычная драка, – попытался убедить себя Арлинг. – Мне не страшно. Я не боюсь смерти». Но лгать себе было трудно.

– Не убивайте, – прошептал он и тут же прикусил язык. Регарди никогда не просят у врагов. Ни о чем.

Последнее, что он помнил, было движение своих рук, которые пытались отвести удар ножа, нацеленного в живот. Не получилось. Лезвие вошло в него со странным свистом, после чего наступила темнота. Уже настоящая.

Забвение было недолгим.

Магда заботливо положила его голову себе на колени, прикрыв ему глаза руками. Они были теплые, и от них приятно пахло дождем и поздними яблоками. Воспоминания – это свернутая в кольцо веревка, соединяющая прошлое с настоящим. Он уже не помнил, кто сказал ему это, но сейчас веревка исчезла, оставив его наедине со смыслом всей его жизни.

– Ты приходишь ко мне так редко, – сказала Фадуна, и ее рука легко пробежала по волосам Арлинга, оставляя на них капли дождя.

Они сидели в поле, спрятавшись в колосьях поспевшей пшеницы. Регарди чувствовал, как жесткие травинки кололи спину, а ветер свободно носился вокруг, словно щенок, засидевшийся на привязи.

Он не знал, что ей ответить. Магда опять лукавила. Разве он не просил впустить его каждую ночь, когда засыпал на своей циновке в Доме Утра? Промолчав, Арлинг попытался убрать с глаз ее ладошку, но Фадуна шутливо стукнула его по пальцам.

– Дай мне посмотреть на тебя, – попросил он.

– Хорошо, – прошептала Магда. – Только ненадолго. Закрой глаза. Я скажу, когда можно смотреть.

Он послушно зажмурился, чувствуя, как она сняла его голову с колен, уложив ее на холодную землю. Арлинг поежился, но стерпел. Ему было интересно, что за игру затеяла Фадуна. Но когда раздались ее быстро удаляющиеся шаги, он встревожился. Зачем она уходила?

Не вытерпев, Регарди сел и открыл глаза.

Ни поля, ни ветра, ни Магды. И яблоками уже не пахло. Вокруг была темнота. Густая, словно разведенная в масле сажа, и безнадежная, словно последний глоток воды посреди бескрайней пустыни. Звуки и запахи тонули в ней, едва попадая в глухую черноту необъятной пропасти. Он рухнул в нее давно и, кажется, до сих пор падал.

Привычная серая мгла, безликая и равнодушная к видимому миру, возвращалась медленно. Так выползал хищный зверь после долгой зимней спячки в берлоге. Голодный и истосковавшийся по горячей крови. Он с жадностью впился в Регарди, разбудив боль, которая крепко вцепилась в него, уже не отпуская. Все попытки стряхнуть ее были напрасны. Боль приросла, словно паразит, избавиться от которого можно было, лишь отрезав часть собственного тела.

Арлинг захлебнулся криком и долго пытался вдохнуть, пока рука имана не приподняла ему голову. Лучше бы он этого не делал. К волнам боли, бушующим в теле, прибавилась необходимость что-то делать с информацией, которая хлынула на него неуправляемым потоком. От запахов лекарств, бинтов, крови и страха его затошнило, но звуки были еще хуже. Чьи-то стоны и крики, лихорадочный шепот, шуршание торопливых шагов, тревожный звон инструментов, небрежно бросаемых в таз с окровавленной водой… Вкрадчивый голос имана, который настойчиво звал его, мешая вернуться к Фадуне. Она исчезла, словно ночной туман под порывами утреннего ветра.

В конце концов, Арлинг сдался, позволив Сикелии похоронить себя в жарких дюнах.

– Где я? – прошептал он, с трудом разлепив непослушные губы.

– В лечебнице, – сказала иман, поднося к его рту стакан с водой. Лязгнув зубами по стеклу, Регарди с наслаждением сделал большой глоток и в недоумении переспросил:

– В лечебнице?

– Тебя ранили в живот, – ответил учитель. – Ты у жрецов Семерицы. Лучше них никто такие раны не лечит. Пока побудешь здесь, а через неделю-другую мы заберем тебя в школу.

Опять жрецы. Сильнее, чем богов, он ненавидел только их слуг.

Арлинг почувствовал, что побледнел от злости и отвернулся, не желая, чтобы учитель видел его досаду. Боль обрадовалась неосторожному движению и вгрызлась в него с новой силой. Но Регарди было не до нее. Его терзали чувства, куда более свирепые, чем огонь, пожирающий тело. Почему его отправили в больницу? Означало ли это временное наказание, или ему предстояло навсегда расстаться со школой?

– Больно? – спросил иман, застав Регарди врасплох. Ему следовало признаться, что все тело разрывается на части, или учитель проверял его мужество, ожидая от него краткого и лаконичного «нет»? Не определившись, Арлинг промолчал, но, к его облегчению, мистик ответа не требовал.

– Нехебкай хранит тебя, – сказал он, размешивая в воде какую-то вонючую смесь. – Если бы удар пришелся на два пальца левее, мы бы с тобой не встретились.

– Долго я тут? – выдавил из себя Регарди, глотая лекарство. Сейчас он был готов проглотить что угодно, лишь бы его вернули в школу.

– Долго, – уклончиво ответил иман, и Арлинг понял, что все серьезнее, чем он ожидал.

– Как Ол?

– Лучше, чем ты, – произнес мистик, вставая. – Выбитый зуб красоты ему не прибавит, но он уже вернулся к тренировкам. А вот ребятам Шамир-Яффа придется лечиться даже дольше твоего. У двоих сотрясение мозга, а третий еще не пришел в себя.

Регарди хотелось стать простыней, потому что иман грозно навис над ним, продолжая безжалостно отсчитывать.

– Скажи, что я упустил в твоем обучении, Лин? Один слепец, а умудрился собрать вокруг себя слепых со всего Балидета. Шамир-Яфф потребовал, чтобы тебя наказали – публично высекли на главной площади. Я потребовал того же в отношении Фарка. В результате, судья признал виновными вас всех, приговорив к месяцу работ на шелковичных фермах. Фарк со своими уже отрабатывает. Ол приступил сегодня. Тебе придется к ним присоединиться, когда поправишься. Как раз попадешь на уборку урожая.

Арлинг впервые порадовался, что не мог встретиться с иманом взглядом.

– Простите, учитель, – выдавил он из себя. – Я виноват… Опозорил честь школы.

– О чести мы поговорим позже, – сухо ответил мистик.

Регарди сглотнул, понимая, что вежливых и нужных вопросов больше не осталось и пора переходить к главному. Драки были запрещены, и мистик имел полное право отказаться от него, вернув на улицы Балидета. Закончив сказку.

Но иман не был бы иманом, если бы не понял, что этого вопроса Арлинг не задаст никогда.

– Когда справишься с уборкой урожая, мы продолжим твои тренировки, – сказал учитель, и в его голосе послышалась улыбка. – Познакомлю тебя с ножом получше. И запомни. Знать одни победы вредно. Иногда надо знать и поражения.

***

И хотя иман обещал забрать его через неделю, прошел месяц, прежде чем Арлинг покинул госпиталь Семерицы. Было многое: бессонные ночи, отчаяние, унизительные процедуры, болезненные перевязки и тревожные молитвы жрецов, но тяжелее всего далась вынужденная неподвижность, которая заставила его чувствовать себя деревом, у которого повредили корни. Останется ли его тело покрыто мертвой, бесчувственной коростой, или на нем вырастет новая кожа, способная понимать мир лучше прежней? Обоняние и вкус исчезли вместе с остротой слуха, заключив в плотный кокон слепоты, из которого он выбирался все годы обучения в школе. И хотя учитель обещал научить его летать, крылья сломались, не успев раскрыться.

Регарди надеялся, что поправится быстро, но кости срастались медленно, а швы, наложенные на рану, загноились, вызвав жестокую лихорадку, которая погрузила его в странный мир, собранный из лоскутов прошлого и настоящего. Чувство времени вернулось не скоро и облегчения не принесло. Арлингу казалось, что он сделал гигантский шаг назад, снова оказавшись беспомощным слепцом, потерявшимся на улицах чужого города.

По мере того как его выздоровление затягивалось, мистик появлялся в госпитале все реже. Несмотря на то что к нему приходили слуги, Атрея, другие учителя с учениками и, конечно, Беркут, отсутствие имана было подобно засухе для отростка, привезенного из далекой окраины. Теперь все было именно так. Регарди и не заметил, как Балидет превратился для него в центр мира. Сикелия стала солнцем, а все остальное – пылью, поблекнувшей в его блеске.

Дни пролетали, как песок, гонимый ветром по хребтам дюн и барханов. Жизнь постепенно возвращалась, но Регарди знал. Какая-то его часть навсегда потерялась в апельсиновой роще. Он цеплялся за обещание мистика продолжить его обучение, как корабль за свет маяка, с трудом пробивающийся сквозь шторм. Но волны поднимались все выше, ветер становился сильнее, а корабль – неуправляемее. Его неизбежно несло на рифы отчаяния, а страх, который исчез куда-то во время драки, теперь стал его вечным спутником, нашептывающим предательские мысли. Ты трус и слабак, ты не справился.

Атрея и Беркут уверенно лгали о том, как сильно был занят мистик – подготовка к летним экзаменам, важные встречи, поездки к керхам, совещания в Купеческой Гильдии… Арлинг внимательно слушал, не понимая, что мешало его друзьям сказать правду. Наверное, он смог бы ее понять, ведь иман был многоликим и вездесущим. Учитель мог успеть побывать везде кроме госпиталя Семерицы. Где ему, в общем-то, нечего было делать. Что с того, что Арлинг был пятым? Возможно, иман уже сделал выбор и точно знал, что слепому драгану из Согдарии никогда не стать Индиговым.

Когда однажды жрецы сказали, что завтра он покинет лечебницу, Регарди чувствовал себя такой же развалиной, как и много лет назад, когда Абир привел его в Школу Белого Петуха, чтобы обменять на секреты Скользящих. Теперь Регарди хотелось, чтобы так оно и случилось.

Забирать его приехал только Шолох, но Арлинг воспринял это как должное, молча взяв предложенную трость. Она удобно легла в ладонь, словно всегда была продолжением его руки. Ноги тряслись, в голове шумело, свежий шрам на животе привычно ныл. Тело сообщало о мире только самое необходимое. Никакого богатства запахов и звуков, которое он испытывал раньше. Регарди спускался по лестнице целую вечность, а ведь еще полгода назад он слетел бы по ней, даже не заметив ступеней.

Они шли медленно, но Беркут не спешил, подстраиваясь под его осторожный шаг.

– Тебе нужно время, дружище, – с сочувствием произнес он, и Арлинг с трудом сдержался, чтобы не огрызнуться. Он ненавидел жалость. И время тоже. Они до сих пор не научились жить друг с другом в мире.

А, между тем, в Балидете заканчивалось лето. Ветер-южняк доживал свои последние дни, готовясь уступить место северным братьям. Мостовая еще полыхала от жара, но камни дольше хранили ночную прохладу. Арлинг слышал, как босоногие мальчишки смело носились по Багряной Аллее, уже не боясь обжечь пятки.

«Значит, сейчас полдень, и у детей закончились уроки», – подумал он, радуясь, что сумел вспомнить хоть что-то. Монотонное песнопение жрецов, раздававшееся из Южного Храма Семерицы, подтвердило догадку. Впрочем, чем ближе они подходили к школе, тем больше становилось воспоминаний. Он узнал камни, которыми была вымощена площадь перед храмом Омара, вспомнил запах голубиного помета, которым смердела статуя Основателя Города, услышал знакомое щелканье игральных карт из башни охранного поста и крики разносчиков чая, предлагавших утолить жажду чудесным напитком. Месяц, который показался ему вечностью, пролетел для города незаметно. Балидет жил так же, как и тысячу лет назад, неторопливо созерцая золото пустынных земель, раскинувшихся в одной стороне и серебро бурных вод Мианэ, протекавших в другой.

– Как сегодня учитель?

Арлинг задал вопрос как можно небрежнее, пытаясь скрыть его важность. В воздухе тревожно пахнуло ароматом спелых апельсинов. Они подходили к роще, где состоялась памятная встреча с «карпами». Наверное, пройдет немало времени, прежде чем этот запах перестанет вызывать у него чувство опасности.

– Эээ, – растеряно протянул мальчишка, и Регарди понял, что застал его врасплох. Значит, у него появились шансы узнать правду, потому что, удобную ложь Беркут еще не придумал.

– Занят, – буркнул кучеяр, и Арлинг понимающе кивнул.

– Поехал в гости к друзьям-керхам и остался в пустыне из-за песчаной бури?

Можно было и промолчать, но Регарди больше месяца находился в тишине, потому что жрецы Семерицы были неразговорчивы.

– Потерпи до школы, там все узнаешь, – поморщился Беркут, ускоряя шаг. Его друг не хотел разговаривать, и это настораживало. Либо он был болен, либо что-то случилось на самом деле.

А, может, у имана были неприятности? Почему-то от этой мысли сразу стало легче. В таком случае, исчезновение учителя получало простое и понятное объяснение.

Последние сали до ворот хотелось преодолеть бегом, но Арлинг сдержался, опасаясь, что растянется на виду у всей школы, споткнувшись о порог. Несмотря на то что с каждой секундой, проведенной за пределами госпиталя, к нему возвращалась прежняя острота обоняния и слуха, Регарди по-прежнему сомневался в своем теле. Время, ему нужно было время.

Знакомые камни школьных дорожек подействовали оживляюще. Арлинг расправил плечи, глубоко вздохнул и решительно сунул трость Беркуту в руки. Он пойдет медленно, зато сам. Это была его территория, его дом. Шаги стали тверже, на губах появилась улыбка. Дышалось легко, несмотря на старания солнца превратить все вокруг в жаркое. Ему нравился его свет, который Регарди ощущал всей кожей, словно погрузился с головой в теплое молоко, нравился скрип пыли на зубах, которая проникала в рот даже сквозь платок, нравилось ощущать под ногами мягкий песок. Он и не представлял, как мог жить без всего этого раньше. Еще немного и он услышит голос имана, вышедшего его встречать.

Но полет души закончился с первым порывом ветра. Арлинг замер на пороге, принюхиваясь к незнакомым запахам, которые густо витали по школе. А вместе с ними появились тысячи других деталей, которые он не заметил, воодушевленный возвращением.

На Огненном Круге было непривычно тихо, слуги нервно переругивались, торопливо передвигаясь по школе, учителя старались сохранять спокойствие, но в их движениях и коротких фразах чувствовалась нервозность. Никто не толпился у фонтана и не обсуждал тренировки на площадке перед Кругом. Либо все ученики занимались в Доме Неба, либо учитель отправил их по делам в город. Или к керхам. Или на фермы. Школа Белого Петуха никогда еще не была так безмолвна. Даже псы молчали, хотя Арлинг слышал, как они возились в своих будках. Он подумал было о Тагре, но тут им встретился Джайп, который непривычно радостно приветствовал Арлинга, заключив его в крепкие объятия. Поведение повара только добавило беспокойства. Раньше он никогда не проявлял симпатии к слепому ученику имана. Жалость? Нет, ее Регарди умел отличать хорошо. Похоже, что Джайп действительно был рад его видеть. Или научился притворяться.

Голоса чужаков он услышал не сразу. На кухне часто бывало людно, потому что кучеяры любили поесть, а в школе не возбранялись частые перекусы. Но когда среди привычного диалекта, на котором говорили горожане, послышалось незнакомое звучание новых слов, Арлинг насторожился. Язык, несомненно, был кучеярским, но он не слышал такого выговора даже от купцов, приезжавших с юга.

– У нас гости? – спросит он Беркута, напряженно молчавшего рядом.

– Угу – буркнул тот. – Сохо приехал. Когда он здесь, в школе всегда так. Будто все яду напились и помирать собираются.

Шолох сплюнул, словно ему в рот попал комок грязи, и нехотя объяснил:

– Сохо – это сынок имана. Единственный и неповторимый.

– Понятно, – протянул Арлинг, хотя ничего понятного не было.

На языке вертелась куча вопросов, но Беркут уже вошел в Дом Утра, и, громко протопав к своей циновке, рухнул на нее ничком.

– Не пойду сегодня на тренировки, – заявил он в пустоту. – Вообще никуда не пойду.

«Может, они все заболели?», – предположил Регарди, прислушиваясь к непривычной тишине. Во всяком случае, Шолох был очень похож на больного.

– Привет, Ал, – окликнули его из дальнего угла комнаты. Увереный, что они были с Беркутом одни, Арлинг досадливо поморщился. Пару месяцев назад такой промах вызвал бы серьезное недовольство имана. Впрочем, учителя здесь не было, а голос Ола узнавался с трудом. Мальчишка охрип и почти шептал.

– Здорово, что ты поправился! Я приходил к тебе один раз, но ты был без сознания, а потом учитель меня уже не пускал. Нужно уходить. Дырка в животе – это круто, у меня таких шрамов нет, все по мелочи – колени, плечо. Нужно уходить. Ты еще не был на Огненном Круге? Там новый ров вырыли. Нужно уходить. Тебе точно понравится. Там грязи по самое горло. Уходить надо.

Арлинг потер виски, думая, что ослышался, но Ол еще несколько раз повторил о том, что нужно уходить, и он понял – кое-что в школе осталось без изменений. Кажется, состояние мальчишки даже ухудшилось.

– Заткнись, Ол, – пробурчал из своего угла Беркут. – И без тебя голова раскалывается. Побыстрее бы Сохо сваливал в свои горы. Ненавижу этого надутого пса!

Кажется, причина плохого настроения Шолоха была найдена, но она много не объясняла.

– А где все?

– Зал в трапезной убирают, – ответил Ол, подходя к Арлингу. На миг ему показалось, что от кучеяра пахнуло журависом, но, принюхавшись, он понял, что это была какая-то другая трава. По крайней мере, не от одного Регарди пахло лекарствами.

– Сегодня праздник в честь приезда Сохо, – продолжил мальчишка. – Иман отменил все занятия и велел помогать Джайпу. Правда, мне разрешил ничего не делать. Не знаю почему. А Беркута за тобой отправил. Будет большой пир, хотя надо уходить. Целая куча приглашенных! И как они все разместятся? Трапезная в Доме Неба не так уж и велика.

А вот это уже было необычно. Школа Белого Петуха часто принимала важных гостей, но чтобы ради этого прекращались тренировки – такое случилось впервые. Он не узнавал имана.

– А где сейчас учитель?

– С Сохо, конечно, где ему еще быть, – фыркнул Беркут. – Он всегда с ним, когда этот пес сюда приезжает. Отправились в Гильдию на какую-то встречу. Сохо столько раз переходил Холустайскую пустыню, что я удивляюсь, почему его до сих пор песком не засыпало. Хоть бы в одну бурю попал. Да если бы и просто под землю провалился, уже приятно бы было.

Оставив мрачного Шолоха в компании задумчивого Ола, Арлинг направился в Дом Неба. Страх и неуверенность отступили, уступив место недоумению. Кто такой Сохо на самом деле? Любимый сын? Тогда почему учитель до сих пор не сделал его Индиговым?

Шум из трапезной Регарди услышал еще на улице, а когда распахнулись двери и его едва не сбили два ученика, тащившие тяжелый вертел для жарки мяса, он убедился, что Беркут не солгал. Приезд Сохо был похож не внезапный теббад, обрушившийся на мирно спящий лагерь.

Войдя внутрь, Арлинг прислонился к стене, давая себе возможность привыкнуть к царящему внутри хаосу. Мысли ворочались тяжело и неохотно, а двери чувств открывались медленно и со скрипом. Но вскоре телу надоело сопротивляться, и его едва не оглушило потоком звуков и запахов, ворвавшихся в голову.

Люди – ученики, слуги, учителя и чужаки с незнакомым акцентом – были похожи на огромный шар, перекатывающийся из одного конца трапезной в другой. Иногда он разваливался на несколько кусков, и тогда шум превращался в невыносимый гвалт, равномерно растекаясь по дому. Все толпились, кричали и пихались, охваченные лихорадкой, захватившей школу.

– Пусть отвалятся руки у того, кто вешал этот светильник! – кричал Джайп.

– Нечего было такое барахло покупать! – отругивался слуга. – У него подставка гнилая, что я сделаю?

– Воды, принесите воды!

– Дьявол, пожара нам только не хватало! Ты бы еще моханы налил, до вечера бы тушили.

– Кто запустил кота? А ну, проваливай, тварь хвостатая! Эй, ловите его, у него сыр!

– А сколько сахара сыпать? Всю миску?

Давно в школе не было такой суеты. Громко стучали ножи, кипели и фыркали кастрюли, гремела посуда, на жаровнях скворчало мясо, в гигантских котлах, которые Джайп доставал только по праздникам, пузырился бульон с пряностями. Кто-то распахнул окно, и Регарди нетерпеливо повел носом. Ворвавшийся ветер прошелся по трапезной, выстраивая запахи в стройную линию.

Пахнуло топленым жиром, ему на смену пришел нежный шлейф лаванды и розмарина – наверное, из курильниц, потом все заглушил запах жареного лука с перцем, который вдруг резко сменился вонью собачьей шерсти. Это оказался Тагр. Он сунулся к нему мордой и растянулся у стены, надеясь перехватить в царившей суете что-нибудь вкусное. Арлинг опустился на пятки и почесал пса за ухом, уворачиваясь от мокрого языка, который пах мясной кашей и одуванчиками. Тагр был большим любителем этих солнечных цветов. Внизу и, правда, было лучше. Меньше воняло и легче дышалось.

Послушав еще некоторое время какофонию готовящегося пира, Регарди не нашел ничего умнее, как присоединиться к Сахару, который чистил чеснок на корточках у стены. Керх приветствовал его коротким кивком, давая понять, что приезд Сохо испортил настроение не только Беркуту. Захватив пригоршню чеснока, Арлинг принялся сосредоточенно сдирать с него шелуху, с наслаждением втягивая острый аромат. По крайней мере, он перебивал запахи чужаков, которых в школе вдруг стало слишком много. Люди Сохо вели себя, как хозяева, а Джайп и другие слуги имана послушно выполняли их дурацкие просьбы. Цветы в вазах должны быть только синего цвета, курильницы стоять у восточной стены, а блюда подаваться исключительно в серебряной посуде.

Радовало одно. Обоняние и слух постепенно возвращались, а тело почувствовало себя увереннее. Осталось только дождаться учителя. Скоро он вернется к тренировкам, и все наладится. Возможно, Сохо был не таким уж плохим парнем. В конце концов, он был сыном выдающегося человека, а слуги всегда наводили лишнюю суету.

Арлинг почувствовал имана еще до того, как ворота школы распахнулись, впуская мистика с гостями. Регарди помогал Пятнистому Камню подвязывать фонари к сливам, когда вдруг понял, что сейчас случится то, чего он так долго ждал. Едва не свалившись от волнения с лестницы, он быстро спустился и попытался привести себя в порядок: отряхнул штаны, пригладил волосы, провел рукой по щекам, проверяя, не слишком ли зарос щетиной. Побриться бы не мешало, но придется сделать это позже.

Пока Арлинг гадал, стоило ли ему идти навстречу или скромно дожидаться, пока на него обратят внимание, иман уже вошел в школу, а вместе с ним – много незнакомых людей, среди которых был загадочный Сохо. Не придумав ничего лучше, Регарди присел на бортик фонтана, чувствуя, как заколотилось сердце. Во рту пересохло, руки мелко дрожали, а в боку заныл молчавший весь день шрам.

– Да что это со мной! – разозлился он, слушая, как приветствуют мистика другие ученики. В школе стало еще больше людей, а привычный кучеярский язык был сильно разбавлен странным наречием, на котором говорили слуги Сохо. Несмотря на то что солнце уже село, а по саду прогуливался слабый ветер, Регарди вдруг стало жарко, словно толпившиеся на дорожках люди превратились в горящие факелы.

Различить голос имана в царившем шуме удалось не сразу. Мешали крики слуг и звон в ушах, который появился днем и уже не стихал. Тем временем, учитель пребывал в отличном расположении духа. Шутил, смеялся, громко хлопал в ладони и даже притоптывал. Регарди не помнил, чтобы в последние пять лет иман так искренне веселился.

Услышав, что к мистику подошел Беркут, Арлинг напрягся, но его имени не прозвучало. Поприветствовав имана и пожелав гостям хорошего отдыха, Шолох направился к Огненному Кругу, очевидно, решив сдержать обещание и не появляться в трапезной при Сохо. Про Арлинга он не сказал ни слова. Забыл или решил, что в столь торжественный момент это недостойно внимания учителя?

Голос мистика стал отдаляться, означая, что иман повел гостей в трапезную другой дорогой. Поняв, что мимо фонтана он не пройдет, Арлинг подскочил и рванулся к уходившей толпе, отчаянно толкаясь локтями. Слабость и неуверенность исчезли, а боль в боку мгновенно утихла, испугавшись его решительного настроя. Правильно, пусть боится. Если мистик не собирался его замечать, он сам обратит на себя внимание.

Толпа внезапно расступилась, и Регарди едва не налетел на хозяина школы. Пришлось неловко замахать руками, чтобы не упасть вперед.

– Учитель! – выдохнул он, не в силах справиться с глупой улыбкой, расплывающейся на лице. Выглядеть более нелепо у него бы не получилось, но ему было все равно.

– А, это ты, – рассеяно протянул иман, и это было совсем не то, что собирался услышать Арлинг. – Уже вернулся?

Нетрудно было догадаться, что мысли учителя были заняты совсем другими вещами. «Да, вернулся, а вот вы, кажется, еще нет», – хотелось ответить Арлингу, но момент был упущен. Сопровождавшие мистика кучеяры вновь заговорили все разом, подталкивая его к трапезной, из которой заманчиво пахло разными яствами. Слепой драган был никому не интересен. И хотя Регарди ожидал, что иман, возможно, пригласит его последовать за собой, он снова ошибся.

– Пока уроков не будет, – на ходу бросил ему мистик. – Займись чем-нибудь, но на Круг не ходи. Потом поговорим.

И все. Ни слова больше. Арлинг не успел сделать выдох, как иман уже оставил его, растворившись в царящей суете.

Некоторое время он еще слышал его голос. Учитель засмеялся какой-то шутке, а потом тяжелая дверь трапезной закрылась, спрятав за собой человека, изменившего его жизнь. И продолжающего ее менять.

Регарди внезапно почувствовал себя старым. Он устал надеяться на чудо и верить в людей, которые оказывались просто людьми – со своими слабостями, пороками и недостатками. Иман был нормальным человеком. И, как нормальный человек, он любил своего сына больше всего на свете. Наверное, Арлинг смог бы понять его, если бы захотел. Но и он тоже был обычным, поэтому не знал, что делать со злостью и ревностью, которые его терзали.

«Мы не знакомы с тобой, Сохо, но я тебя ненавижу», – подумал Регарди, направляясь к Огненному Кругу. Плевать на швы. Пусть он умрет на той новой площадке, о которой рассказывал Беркут. Может, тогда учитель его заметит.

– Ты что тут бродишь? – внезапно выросший на тропинке Сахар застал его врасплох. – Все уже давно в трапезной, животы набивают.

– Я не голоден, – фыркнул Регарди, но громкое бурчание в желудке его подвело. Только сейчас он вспомнил, что с утра ничего не ел. Волнение и ожидание встречи с иманом заставили его позабыть о еде, но выплывающие из окон трапезной запахи вдруг с неожиданной силой привлекли его внимание. Сразу захотелось затолкать что-нибудь в рот. Тело настойчиво требовало еды.

«Ничего, перехвачу у Джайпа на кухне», – подумал Арлинг, но Сахар уже схватил его за руку.

– Не дури, – пробурчал керх, волоча его к Дому Неба. – Там еды столько, что на целую армию хватит.

Возмущеный поведением товарища, Арлинг собирался оказать сопротивление, но вдруг передумал. «И действительно, зачем оставлять столько еды чужакам?», – прошептал внутренний голос, вступивший в сговор с голодным телом. Сейчас он не отказался бы даже от той стряпни, которой обычно потчевал его Джайп. Кухня жрецов, состоявшая из трав, горьких настоев и безвкусных каш, успела ему порядком надоесть.

Перебрав еще сто причин, почему ему нужно было в трапезную, и, проигнорировав главную – желание оказаться рядом с иманом, – Регарди направился за Сахаром. Если его освободили от занятий, то соблюдать многолетнюю диету тоже не было смысла. Иману ведь было все равно. Да и мохана, если подумать, не такая уж и мерзкая на вкус. Возможно, ее-то как раз ему и не хватало. А на Огненный Круг он всегда успеет.

Водоворот манящих ароматов еды напомнил ему слова дядюшки Абира, который любил повторять, что Сикелия – край, в котором редко кто оставался голодным.

Трапезная была самой большой залой Дома Неба. Даже когда ученики собирались в ней вместе с учителями, Регарди все равно ощущал огромное пространство, открывающееся со всех сторон. Беркут считал, что раньше здесь проводились мистические церемонии серкетов, но мальчишка бредил Скользящими и видел их тень в каждом переулке.

Но в тот вечер трапезная казалась праздничной залой. Длинные низкие столы, создавали причудливый узор, сплетаясь вокруг небольшой сцены, где приглашенные музыканты услаждали слух гостей игрой на багламах. Толпа уже утолила первый голод и лениво переговаривалась в ожидании главных мясных яств, которые томились на вертелах за кухней.

Пир кучеяров почти не отличался от пирушек драганов. Разве что первые сидели на подушках, носили шаровары и использовали лепешки вместо ножей и вилок. Сначала все будут есть и пить, потом курить, играть и танцевать, а закончат все хорошей дракой, в которой кого-нибудь покалечат. Ведь это была боевая школа, а не жреческий орден. Впрочем, при Арлинге такой большой пир школа устраивала впервые, поэтому насчет драки он мог и ошибаться. Однако ему уже сейчас хотелось ее затеять.

«Цветы здесь точно лишние», – рассеянно подумал он, проходя мимо примул из школьного сада, нелепо воткнутых в стену. От жара, исходящего от свечей, лампад и курильниц, нежные лепестки завяли и сморщились. Пятнистый Камень где-то услышал, что ими украшали богатые дома Согдарии, из путешествия по которой недавно вернулся Сохо, и решил щегольнуть перед хозяйским сынком знанием заморских традиций. Регарди не помнил, чтобы во время торжеств в доме Канцлера на стены вешали живые цветы, но вмешиваться не стал. Возможно, садовник был прав, ведь внимание Арлинга из Согдианы такие мелочи не привлекали.

Выдернув завядший букет примул, Регарди бросил его рядом с подушкой, на которую указал ему Сахар. Запах тлена и смерти, исходивший от цветов, успокаивал, хоть и не мог справиться с отчаянием, которое становилось сильнее. Каким-то образом Сахару удалось найти места у самой сцены. Из того, что подушки были еще теплыми, Арлинг сделал вывод, что кто-то покинул пир раньше, а им с Сахаром просто повезло.

Голос учителя раздавался совсем рядом – в каких-то пяти салях. Учитель увлеченно болтал с незнакомой кучеяркой, а Арлинг, сам того не желая, жадно ловил каждое его слово. Вот они обсудили качество новой партии шелка из Иштувэга, потом перешли на погоду, затем снова вернулись к обсуждению тканей. В общем, разговор ни о чем. «Почему бы вам не спросить о погоде меня, учитель, – подумал Регарди, чувствуя, как бурлит в груди ревность. – Я бы рассказал вам о пяти признаках приближения самума».

Но мистик его по-прежнему не замечал, и, чтобы отвлечься, Арлинг обратил внимание на ломившийся от изысканных блюд стол. Еды и в самом деле было приготовлено столько, что хватило бы на целый караван вместе с верблюдами и носильщиками. Ароматы специй – куркумы, шафрана, корицы, имбиря и, конечно, перца – витали по трапезной густым пряным облаком, придавая всем запахам свой, неповторимый оттенок. И хотя Регарди провел не один год, тренируясь различать вкусы и содержимое разных блюд кучеярской кухни, сегодня эта задача представлялась невыполнимой.

Сидящий рядом Сахар набил полный рот, и Арлингу показалось, что керх сейчас подавится, но мальчишка справился и, довольно заурчав, потянулся за следующим куском. Послушав аппетитное чавканье соседа еще какое-то время, Регарди решил, что состав блюд не так уж и важен. Главное, что он был голоден, а его нос улавливал исключительно вкусные ароматы.

«Пусть я лопну», – подумал Арлинг, подтягивая к себе тяжелую миску. Она была доверху наполнена мелко измельченными овощами, политыми кисло-сладкой смесью, похожей на рыбный соус. На секунду он замер, все еще надеясь услышать строгий оклик учителя, но иману не было никакого дела до того, что его «кулинарный» запрет собирались нарушить. Мистик подливал мохану какому-то бородачу с кольцами в ноздрях, не обращая ни на кого внимания.

«Ну и черт с вами всеми», – решил Регарди, запихивая в рот кусок лепешки с густо намазанной на нее пряной смесью. Горло обожгло, но очень скоро жжение превратилось в приятную теплоту, вызвав желание взять добавку. Слабый отголосок разума был успешно запит огромным глотком пряного пива, после которого исчезли все сомнения.

Сахар глянул в его сторону, и с треском оторвав ножку птицы, сочно впился в нее зубами.

– Спорим, что я съем больше тебя, драган! – пробубнил он с набитым ртом, на что Регарди взял новую лепешку, молча принимая вызов.

На какое-то время окружающий мир исчез, превратившись в чередование вкусов и запахов, грозивших растворить его в себе без остатка. Рассыпчатое баранье рагу с чечевицей, сладковатое и жилистое верблюжье мясо, сладкие трубочки сахарного тростника, целые горы хабы, изысканный шербет с гвоздикой, кислое молоко со специями, пиво, и, конечно, мохана – это была малая часть того, что он смог узнать. Состав остальных блюд ему не раскрылся, поэтому он просто проглатывал их, не задумываясь о том, что попадало к нему в желудок.

В него влезло на удивление много еды. Когда принесли главное блюдо всех кучеярских праздников – густой сладкий суп из пшеницы, сухофруктов и орехов – Сахар уже тихонько икал, отвалившись на подушки. Регарди тоже чувствовал себя сытым, но все равно взял лепешку и зачерпнул ею лакомство.

– По-моему, ты сейчас треснешь, – ухмыльнулся керх.

«Пожалуй, ты прав, дружище», – подумал Арлинг, сосредоточенно жуя лепешку, от которой откусил слишком большой кусок. Глядя на выражение его лица, Сахар зашелся хохотом, который вдруг перешел в кашель.

– Это я должен давиться, а не ты, – засмеялся в ответ Регарди, стуча товарища по спине, но тут керх просипел:

– Сохо пришел. Я его как увидел, так сразу не в то горло попало.

Поглощенный едой, Арлинг умудрился пропустить появление виновника торжества. Между тем, в трапезной стало тише и, как будто, прохладнее. Словно Сохо принес с собой свежий северный ветер, который иногда заглядывал в город, даря облегчение страдающим от жары горожанам.

«Наверное, это сквозняк из-за открытой двери на кухне», – подумал Регарди, прислушиваясь к новым гостям. Атрею и Зерге он узнал сразу, двое других были незнакомы. Предположив, что человек, который сел по правую руку имана, и был его сыном, Арлинг обратил на него пристальное внимание, но ничего особенного не заметил. Никаких странных запахов, примет или загадочных жестов.

Человек жадно осушил ковш воды и принялся выбирать виноград из блюда с фруктами. Ел он неаккуратно. Было слышно, как у него на языке лопались нежные ягоды, разбрызгивая фонтанчики ароматного сока. Больше вопросов вызывал другой кучеяр, который занял место за спиной Сохо. От него исходил такой мощный сигнал опасности, что Арлингу немедленно захотелось взяться за рукоять надежного клинка, чтобы почувствовать себя увереннее. Незнакомец дышал и двигался столь бесшумно, что можно было и вовсе засомневаться в его присутствии. Когда он наклонился к Сохо, подав ему блюдо для ополаскивания рук, Регарди догадался, что человек был слугой, а возможно, телохранителем. Взгляд, которым кучеяр окинул его, когда вошел в зал – цепкий, внимательный, безжалостный, – запомнился хорошо. Вероятно, таким взглядом был удостоен каждый гость в трапезной, но Арлингу показалось, что на него незнакомец смотрел дольше всех. Впрочем, это было объяснимо. Других драганов здесь не было.

– Атрея выглядит просто шикарно, – протянул Сахар, наваливаясь на Регарди, чтобы лучше разглядеть учительницу танцев. – Такого костюмчика я у нее еще не видел. Боже, а что она сделала со своими волосами. Хотел бы я потрогать это чудо!

Арлинг не мог видеть ее наряда и прически, но по облаку тонких ароматов, которое окутывало фигуру сестры имана, сделал вывод, что кучеярка готовилась к пиру долго и тщательно. Как было принято у кучеярок, каждая часть ее тела благоухала неповторимым ароматом. Изящные руки трепетно пахли сандалом, нежные щеки – мускусом, а выступающие ключицы – шипровой розой.

«Неужели, она тоже сходит с ума по племяннику?», – с горечью подумалось ему. Он не знал, заметила ли его Атрея, но на всякий случай, почтительно склонил голову. Пусть у нее потом не будет поводов упрекать его в невежливости. Букет ароматов, исходящий от кучеярки, резко контрастировал с запахами от Зерге, которая сидела рядом. Горькие нотки ириса, сладковатый аромат ванили и слегка пряный запах шибанских грибов могли говорить об опыте и могуществе пожилой женщины, но Регарди они напоминали только одно – старость и приближение смерти.

Между тем, Сохо утолил голод и, не спеша поднялся, собираясь говорить. Арлинг чувствовал, как от имана исходили мощные потоки гордости за сына, который не притронулся ни к мохане, ни к другим веселящим напиткам, ограничившись аракосом. В зале и до этого было тихо, а сейчас гости и вовсе замерли, словно боялись, что суровый телохранитель Сохо заставит их расплачиваться за шум головой. В наступившей тишине голос кучеяра должен был раздаваться далеко за пределами трапезной. И чем больше Арлинг слушал его, тем больше ему становилось не по себе.

На какой-то миг ему показалось, что это учитель приветствовал собравшихся. Тон, громкость, ритм речи – все было настолько похожим, что если бы он не знал, что говорил Сохо, то подумал бы, что выступал иман. Теперь облик Сохо уже больше не казался безликим. И хотя Арлинг по-прежнему не находил в нем особых примет, голос кучеяра с лихвой компенсировал этот недостаток. Дерзкий, сильный, уверенный, таящий в себе не одну тайну. Сохо нельзя было прочитать, как книгу. Он был моллюском с твердой ракушкой, о которую можно было сломать зубы.

Кучеяр говорил так, словно был богом, общающимся с паствой. Арлинг знал такие речи. Когда-то он часто слышал подобное от собственного отца во время длинных и нудных церемоний в Согдиане. Это было настоящее искусство – говорить ни о чем. Сохо умело жонглировал пышными оборотами и цветастыми сравнениями, купаясь во внимании слушателей. Прошла уже четверть часа, но Арлинг так и не понял, о чем рассказывал любимец имана: о погоде, о любви к родине или об открытии нового источника в Холустайской пустыне, который он назвал своим именем. Регарди внимательно слушал каждое слово, пытаясь найти хоть одну причину для симпатии к говорящему. Но казалось, будто этот человек вобрал в себя все те качества, которые раздражали его в людях. Чересчур самоуверенный и слишком дружелюбный, он был похож на стручок жгучего перца, обсыпанный сахарной пудрой.

Воспользовавшись паузой в словах Сохо, Арлинг громко откусил яблоко, но хруст, раздавшийся в тишине, был бурей в стакане воды. Ни Атрея, ни иман, ни, тем более, Сохо даже не обратили на него внимания.

Сахар тоже не реагировал. Откинувшись на подушки, он едва дышал, сдерживая икоту. Протянув руку, Регарди насчитал перед ним пять пустых мисок и присвистнул. Пока он изучал сына имана, керх решил завершить спор о том, кто больше съест, в свою пользу, опустошив все ближайшие блюда. Арлинг шутливо поклонился, признавая поражение, но Сахар лишь махнул рукой. Похоже, ему было трудно шевелиться.

– Достал уже этот болтун, – прошептал он, вытирая пот со лба. В отличие от Регарди, которому по-прежнему казалось, что по трапезной гулял свежий ветер, гости изнывали от жары, треща веерами и обмахиваясь платками.

– Точно, – поддакнул Арлинг. – Откуда он вообще взялся, этот Сохо? Где он был все это время?

– Путешествовал, – лениво протянул керх. – Говорят, в мире нет мест, где бы он ни побывал.

– И Гургаран переходил?

– Нет, – усмехнулся Сахар. – Там еще никто не был. Хотя… Учитывая, что он учился в Пустоши Кербала, все возможно.

– Он прошел Испытание Смертью? Индиговый, да? – вопросы посыпались из Арлинга, словно зерно из мешка, который должен был лопнуть давно – от старости и непомерного груза – но держался до последнего.

На них зашикали соседи, так как Сахар внезапно прыснул от смеха.

– Тоже мне выдумщик, – обозвал его керх. – Эти дорожки для таких, как мы, а Сохо всегда шагал по облакам, ближе к солнцу. Ты столько лет живешь в школе, неужели до сих пор ни одной сказки о нем не слышал?

Арлинг покачал головой, чувствуя, что настроение портится еще больше.

– Ну, ты даешь! – удивился Сахар, словно не замечая мрачного настроения товарища. – Да спроси любого керха на рынке, и тот тебе ответит, кто такой Сохо.

– Ладно, – сжав зубы, прошептал Арлинг. – К счастью, чтобы найти «любого керха» мне не нужно идти на рынок, потому что один как раз сидит рядом. Так, кто такой Сохо?

– Сохо, Сохо… – протянул Сахар, задумчиво крутя в пальцах кусок халвы. Регарди с тревогой подумал, не собирался ли он ее съесть, но керх решительно отложил лакомство в сторону.

– В Балидете Сохо известен не как сын основателя Школы Белого Петуха, – наконец, произнес Сахар. – Он хорошо поработал над своей репутацией и никогда не любил имана так, как он его. Это замечают все, кроме самого учителя. Кстати, с ним на эту тему лучше не разговаривать, неприятностей не оберешься. Никто не знает, что случилось на самом деле, но Сохо с детства воспитывался в Пустоши. Он вырос на тайнах серкетах, и за это Беркут его ненавидит, потому что завидует. К тому же, Сохо богат. Болтают, что денег у него столько, что он давно мог купить Дворец Гильдии со всеми купцами. Говорят, предыдущий настоятель пустоши очень любил его и оставил ему в наследство несколько рудников в Иштувэга, хотя это только слухи, – Сахар задумчиво почесал подбородок. – Да, пожалуй, о Сохо болтают больше, чем о первом купце Балидета. Даже не знаю, с какой байки начать.

– С самой сказочной, – пошутил Арлинг, хотя ему было совсем не смешно. Чем больше говорил Сахар, тем мрачнее становилось у него на душе. Была ли это зависть, он не знал, но симпатии к Сохо значительно поубавилось.

– Например, говорят, что он умеет летать, – хмыкнул керх. – А еще, что он знает все языки мира, может целый месяц жить без воды и пищи, умеет поворачивать голову назад, словно птица, и видит в темноте. Самую правдоподобную сказку мне рассказала Атрея. Она как-то напилась и разоткровенничалась. Так вот, Сохо знает древнее искусство боя, которым владели воины Нехебкая. И знает его очень неплохо. Откуда – это другой вопрос. Кто-то говорит, что это бывший настоятель Пустоши, несмотря на запрет, обучил его. Другие считают, что Сохо получил знание от самого Нехебкая. Как бы там ни было, но он действительно один из лучших бойцов, которых я встречал.

– Лучше имана? – ухмыльнулся Арлинг, довольный, что подловил друга, но Сахар серьезно кивнул, и, наклонившись, едва слышно прошептал ему на ухо.

– Я однажды видел, как они дрались.

– Сохо с иманом?

– Да! Сохо отбивал все атаки учителя с такой легкостью, словно сражался с ребенком. А когда ему надоело, обездвижил его одним касанием руки.

Регарди прикусил губу. Наверное, Сахар что-то напутал и истолковал увиденное по-своему. Например, учитель мог поддаться сыну.

– А что это за искусство такое? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал не сильно заинтересованно. Ведь ему было все равно, что там умел этот Сохо.

– Его называют «солукрай», – охотно пояснил керх. – Или «Последний Танец Изгнанного», но мне кажется, перевод уже в наше время придумали. Я как-то спросил о нем имана, на что он мне ответил…

Но что ответил учитель, Арлинг не расслышал, потому что гости вдруг закричали, одобрительно затопав ногами.

– Расскажи нам о Согдарии, Сохо! – закричал кучеяр, сидящий напротив. – Хотим знать, как живут северяне!

Поборов желание запустить в шумного гостя баранью лопатку из тарелки Сахара, Регарди наклонился к керху еще ближе:

– Так что тебе сказал иман?

– Ничего, – фыркнул керх. – Отправил бегать на стену, словно я провинился. До самой ночи. Но на следующий день я пришел к нему снова и повторил вопрос. И тогда он сказал, чтобы я забыл о солукрае, потому что человек должен оставаться человеком и всегда помнить о смерти. Однако со временем я все-таки вытащил из него то, что хотел. Так вот. Солукрай появился в тот день, когда Нехебкай был изгнан на землю. Бога жгло пламя мести, угрожая испепелить его самого и новый мир, куда он попал. И тогда, по совету Сомневающегося, он превратил свой гнев в танец. Так родился солукрай. Гнев Нехебкая прошел, но танец подглядели слуги, которые, несмотря на запрет своего хозяина, сохранили его для потомков. Со временем, солукрай превратился в одну из самых смертоносных боевых систем мира, просочившись от серкетов во многие секты. Например, к етобарам. Говорят, они обучают ему адептов с младенчества. Многие Скользящие считали, что это знание нужно предать забвению, и среди них был иман. Беркут думает, что это и было причиной того, что учитель ушел из пустоши, оставив служение Нехебкаю. «Забудь о солукрае, – сказал мне иман напоследок – ведь если стоишь прямо, кривая тень не страшна. Солукрай украл у меня сына, я не хотел бы потерять еще и ученика». Вот так. Больше мы об этом не разговаривали.

Сахар замолчал, но его рассказ только подогрел любопытство Арлинга. «Жаль, что здесь нет Финеаса», – подумалось ему. Уж кто должен был знать об этом солукрае, так это Фин. Кучеяр был помешан на боевых искусствах. Вот только Финеас был далеко, а Сохо, овладевший таинственным искусством боя, сидел в паре салей от него и ругал Согдарию.

– А кто его мать? – спросил Арлинг, вспомнив, что давно хотел разузнать о женщинах имана.

Но Сахар только пожал плечами.

– Одни болтают, что она была артисткой из бродячего цирка, другие считают, что она прислуживала жрецам в Пустоши. Я как-то пытался разговорить Атрею, но понял, что наступил еще на одну больную семейную мозоль. По слухам, жена имана оставила его с ребенком, едва оправившись от родов. Убежала то ли с бродячими керхами, то ли с караванщиками. В Балидет Тигр приехал уже без нее. Сохо тоже прожил с ним недолго. Как я понял из слов Атреи, иман что-то пропустил в его воспитании, увлекшись школой и Белой Мельницей. Когда Сохо исполнилось десять лет, мальчишка сбежал в Пустошь вместе с серкетом, который приехал на Летние Испытания. А обратно возвращаться уже не захотел. Не понимаю, за что иман его любит.

Арлинг понял, что слишком сильно вонзил ногти в ладонь, и заставил себя расслабиться. Жалость в голосе Сахара была предназначена иману, но ему казалось, что ее тугие плети впиваются в его собственную спину.

– Сколько ему сейчас? – спросил Регарди, поняв, что определить возраст Сохо по голосу не получится.

– Наверное, под тридцать, может, меньше, – пожал плечами Сахар. – Мне надо отлить, но сюда я, наверное, уже не вернусь. Ты тоже не засиживайся. Не думаю, что Сохо обидит наше отсутствие.

Арлинг кивнул, соглашаясь с керхом. Однако возвращаться в Дом Утра не было смысла. После того, что он узнал, у него вряд ли получится быстро заснуть. Его переполняли эмоции, а шрам в боку напоминал о себе короткими толчками боли.

«Не надо было столько жрать», – сердито подумал Регарди. Пожалуй, самая интересная часть пира кончилась. Ему тоже пора было уходить.

Он уже собирался встать с подушки, как вдруг трапезную наполнили давно забытые имена из прошлого. И хотя Арлинг думал, что они уже давно ничего не значили для него, ему внезапно стало не по себе. Словно из жаркой Сикелии его волшебным образом перенесло в заснеженную Согдиану, бросив головой в ледяную прорубь. Из нее было трудно выбраться в одиночку.

– Императору Седрику стоило родиться женщиной, – рассказывал Сохо, с трудом сдерживая смех. – Его новое стихотворение о бутоне розы, который не хотел распускаться, весьма популярно. Говорят, его зачитывают осужденным перед казнью в знак доброго отношения императора ко всем поданным. Предлагаю перенять этот обычай у наших соседей. Вы только представьте, как взлетит посещаемость казней. Я бы многое отдал, чтобы посмотреть на лицо висельника, которому перед смертью читают о прекрасном закате.

Над столами с изрядно поредевшими блюдами прокатился дружный смех, и довольный вниманием Сохо продолжил:

– Канцлер у них тоже веселый. Последняя столичная байка – о том, как он приказал напоить арвакских послов журависом и отправить пешком до Гундапакса, откуда многострадальных должен был забрать корабль. Война драганов с арваксами похожа на борьбу муравьев за огрызок яблока. Было бы что делить. Пара комков грязи, которые кто-то назвал островами. Согдария мельчает, стаптывается, грязнет в маразмах. В столице все давно покупается и продается. К примеру, я заплатил всего триста согдариев, чтобы попасть на Городской Совет, где чиновники отчитывались о проделанной за год работе. Их сочинения представляли не больший интерес, чем стихи императора, но мне хотелось посмотреть на Канцлера, этого человека-легенду, которого почему-то называют Бархатным. Должен признаться, я был разочарован. Может, раньше он и был Бархатным Человеком, но со временем его сильно поела моль. В его словах и поступках виден жалкий старик, который из последних сил цепляется немощными пальцами за штурвал власти. В его былом покрывале величия столько дыр, что не за горами тот день, когда порвутся последние нити, и перед нами окажется беспомощный скелет, который развалится от первого сквозняка.

«Браво, Сохо! – горько подумал Арлинг. – Какая речь, какие метафоры!». Ни слова лжи, все – правда. Элджерон всегда был таким – хитрым, злым, бессердечным. И старым. Отец был дряхлым уже тогда, когда все случилось. За минувшее время он должен был постареть еще больше.

Жизнь человека непрерывно убывает, и с этим ничего нельзя поделать, вздохнул Регарди, не понимая, отчего вдруг стало не хватать воздуха. Ведь ему было все равно, что считал этот напыщенный индюк о его бывшей родине. Арлинг уже давно не был драганом, впрочем, и кучеяром тоже. Быть ни там и ни тут – удел всех беглецов.

– Драганы вообще смешной народ, – продолжал Сохо. – Например, взять как они строят мосты. Нагонят солдат, крестьян, поставят палатки для охраны, которая следит, чтобы никто со стройки не убежал, и где-то во всем этом хаосе мелькает пара человек, пытающихся построить собственно мост. Я наблюдал такую картину в Ярле. А их медицина… Одно название. Мой слуга потерял ногу из-за того, что какой-то шарлатан в городской больнице неправильно обработал рану. Драганские врачи умеют только трупы вскрывать, в этом они мастера. Столько трудов по анатомии насочиняли. В одной местной лавочке я купил такую книжку, а потом показал ее знакомому лекарю из Самрии. Он очень удивился, не досчитав пары костей в запястье. А их еда – это отдельный разговор.

– Давай, Сохо, расскажи нам про то, что жрут эти свиньи! – закричал кучеяр, сидящий напротив Регарди. Количество выпитой моханы должно было давно превзойти размеры его желудка, но купец странным образом еще не лопнул.

«Мне нужно уйти отсюда», – решил Арлинг, но ноги словно приросли к полу, не желая двигаться.

– Их еда пресна и безвкусна, – с выражением произнес Сохо. – Мне приходилось возить с собой повара, чтобы не умереть с голоду. Причем, качество пищи не зависит от уровня жизни. Что лорды, что крестьяне – все одинаково обожают вареную репу, от которой, прошу милых дам меня простить, из живота потом выходит такой смрад, что не помогают даже благовония. Питаются они так же, как лечат своих больных и строят мосты. Бездумно и хаотично. А некоторые блюда так и остались для меня загадкой. К примеру, никто не смог объяснить, почему мясо, закопанное в землю на неделю, вкуснее куска свежей баранины, пожаренного с кровью на вертеле. Они вообще любят все тухлое и порченное. Например, овощной суп у них принято есть только через пару дней, когда в нем появляется характерный запах, а еще лучше – плесень…

– Это неправда, – прошептал Арлинг, но его слова затерялись в хохоте зала, словно щепки в водах Согдианского моря.

– А их женщины… – загадочно протянул Сохо, и его тон не обещал ничего хорошего. – Покажи ей золотой, и она твоя. В мире нет более доступных существ, чем драганки. Особенно те, что из деревень.

– Неправда! – воскликнул Регарди и замер, потому что в неожиданно наступившей тишине его крик прозвучали слишком громко. В боку болезненно пульсировал шрам, а сердце грохотало в унисон барабанов, стучавших в его голове весь вечер.

Арлинг проглотил горькую слюну и медленно встал, удивляясь, каким легким стало тело, которое не хотело слушаться еще минуту назад. Теперь на него смотрели все. Все кроме имана. Учитель опустил голову, тщательно срезая кожуру с груши, словно важнее этого занятия ничего не было

Между тем, Сохо не спеша поднес к губам кубок, сделав глоток. В отличие от многочисленных гостей школы и самого Арлинга он пил только воду и по-прежнему оставался трезвым.

– Так-так, оказывается у нас в гостях драган, – протянул он с улыбкой. – Тебе повезло, что ты в Балидете, парень. Не каждый северянин может насладиться нашим гостеприимством. Налейте ему моханы, пусть веселится.

«Мохана мне уже не поможет, Сохо», – подумал Арлинг, жалея, что не сдержался, и, понимая, что назад пути не было. Несмотря на то что внутренний голос настойчиво советовал немедленно покинуть трапезную, тот Регарди, который еще помнил цвет ночного неба, уже проснулся и не собирался уползать обратно в бездну забвения, куда упорно сталкивал его другой Арлинг – настоящий.

– Твое великодушие поражает, мудрый Сохо, – произнес Регарди, тщательно выговаривая кучеярские слова, которые вдруг стали вязнуть на языке. – Я действительно горжусь быть гостем щедрого хозяина, – он слегка поклонился иману, который по-прежнему делал вид, что происходящее его не касалось. – И чтобы не нарушить вековые традиции кучеяров, я должен поступить так, как велит мне бог домашнего очага Затута, – Арлинг сделал еще один поклон, теперь в сторону статуи пузатого божка, дремавшего в углу. – Я должен ответить.

– Ага, – развеселился Сохо, – у драгана есть что сказать! Это уже интересно. И что же ты хочешь мне ответить? Что я солгал?

В трапезной стало еще тише, потому что перестали жевать даже те гости, которые сидели вдалеке. Арлинг ощутил на себе сотни пристальных взглядов, из которых выделялись один любопытный – Сохо, другой тревожный – Атреи и третий ненавистный – Зерге. Учитель все так же чистил грушу и, наверное, уже срезал мякоть до сердцевины. Регарди потянулся было к кубку с моханой, но быстро отдернул руку. «Трость нужна до того, как упал, – напомнил он себе, – а ты слишком давно ползаешь по песку, забыв, что когда-то умел ходить».

– Нет, ты все сказал верно, – кивнул он Сохо. – Но чтобы твое путешествие по Согдарии выглядело еще более ярким, я немного добавлю. Начну с того, что Арвакские острова – это не комки грязи, а спорные территории с богатыми промыслами, которые с давних лет переходили от одного народа к другому. Золото, добываемое в арвакских рудниках, гораздо чище иштувэгского и стоит в разы дороже. А так как острова были открыты драганами, и это отражено в древнейших летописях, то притязания согдарийцев на эти земли вполне уместны. Арваксы пришли с севера куда позднее, воспользовавшись борьбой за власть, которую развернули братья Седрика Первого. Поэтому Арвакские острова – это очень ценные комки грязи, слишком обильно политые кровью драганов, чтобы отдать их дикарям с севера.

«Пожалуй, лучше бы не сказал и отец», – похвалил себя Арлинг, стараясь не замечать учителя, который теперь смотрел на него так пристально, что Регарди сто раз пожалел, что привлек его внимание. Чего в нем было больше – жалости, гнева или удивления – оставалось загадкой. Сохо его не перебивал, остальные кучеяры напряженно молчали, и Арлинг продолжил, надеясь, что у него не сильно дрожал голос.

– Во-вторых, чтобы попасть на городской совет Согдианы совсем не нужно платить триста монет. Достаточно обратиться с предложением по улучшению благоустройства города, и тебе разрешат не только посмотреть на тех, кто правит страной – за исключением императора, – но и выступить перед ними. Такие слушания проводятся в конце каждого заседания, и очень популярны. Но, если сказать нечего, а побывать на совещании хочется, можно и заплатить. Те триста монет, которые с тебя взяли, обычная плата за вход для чужестранцев. Чиновники Согдианы не скрывают свои лица, а твои деньги пойдут не в их карманы, как ты, наверное, подумал, а на строительство дорог на арвакском побережье. Кстати, о строительстве. Да, драганы не умеют возводить таких прекрасных сооружений, как Цитадель Омара, Южный Храм Семерицы или дворец Торговой Гильдии Балидета. Мостовых, похожих на Багряную Аллею, у нас тоже нет. Мы строим практично, основательно и без изысков. Так, как строили наши предки. А теперь я хочу задать один вопрос. Разве великолепные дворцы Самрии и площади Балидета – это заслуга кучеяров? Легендарные древние, которые оставили вам в дар прекрасные храмы и белоснежные охотничьи башни, были очень щедры, не правда ли? Вы живете на руинах памяти другого народа, а драганы строят будущее своими руками.

Арлинг выдохнул, но боясь, что ему не дадут закончить, торопливо заговорил снова. Торжество момента не могло продлиться вечно, а расплата должна была быть скорой и жесткой.

– И, в-третьих, мне жаль твоего слугу, у которого отняли ногу, Сохо. Но гангрена не разбирается в странах, и ей все равно, кого убивать – кучеяра, драгана или керха. Впредь советую не покупать трактаты по медицине в придорожных лавках, потому что чужеземцы легко становятся жертвами мошенников не только в Сикелии. В этом наши страны, увы, похожи. Легковерные путешественники, увидевшие верхушку айсберга, часто увозят обиду к себе на родину, порождая слухи о людях с тремя головами. И мне жаль, что из всего обилия согдарийской кухни, тебе запомнилась только репа. Мы действительно ее любим, – не меньше, чем вы чечевицу, от которой, да простят меня милые дамы, живот начинает жить собственной жизнью. В чужой стране вообще не стоит быть слишком доверчивым. Если бы мне сказали, что тухлятина – это деликатес, я бы все-таки заподозрил хозяина в лукавстве и попросил пожарить мне просто хороший кусок мяса. Удивлен, как ты не отравился. И еще. Если мы веселимся, то не добавляем в еду наркотики, а пьём серьезные напитки. Не хочу никого обидеть, но мохана по сравнению с драганской «Зеленой Феей» – детское молочко. Что касается женщин, то если ты приезжал в Согдарию только затем, чтобы проверить, за сколько можно купить жрицу любви в столице империи, тебе не стоило забираться так далеко. Уверен, кучеярки из местных домов любви ничем не уступают в своем ремесле драганкам.

– И последнее, – Арлинг позволил себе улыбку. – Да, Канцлер стар, а его поступки давно отдают маразмом и безумием. Но я не ошибусь, если скажу, что вы все его боитесь. Трясетесь при одном упоминании о Жестоких, которых он придумал, воспитал и наслал на вас, как смертоносную саранчу на спелое поле ржи. Я задам самый последний вопрос. Если драганы так смешны и нелепы, почему вы до сих пор послушно платите им дань? Почему не освободитесь от «смешной» Согдианы, в которою ежегодно посылаете ломящиеся от роскоши галеры? Думаю, ответ не требуется. Мудрые, цивилизованные, сильные духом и верой кучеяры однажды уже были захвачены слабыми, смешными и дикими драганами. А, как известно, случившееся дважды, может случиться и в третий раз. Я бы хотел дать тебе совет, Сохо. Не езди больше в Согдарию. Это не твоя страна. Человеку, выросшему в песках Сикелии, лучше рассказывать о смертельных самумах и жарких теббадах, а не о том, как лечат раны северяне, о которых за несколько месяцев путешествия по стране с тысячелетней историей, ты сумел узнать лишь то, что они едят репу с тухлым мясом. Спасибо за ваше внимание, господа.

С этими словами Регарди перешагнул через подушку и на негнущихся ногах покинул трапезную, до последнего ожидая, что его схватят и оторвут голову. Но его никто не остановил и не стал кричать вслед проклятия. Он вышел из зала в полной тишине и, только очутившись на свежем воздухе, понял, что разрушил еще один мост. На этот раз тот, с которого не успел сойти.

Войдя в спальню учеников, Арлинг подумал, а не начать ли ему сразу собирать вещи, но потом решил, что всегда успеет заняться этим с утра. Беркут уже вернулся с Огненного Круга и тяжело сопел, уткнувшись носом в циновку. Ол бормотал о том, что нужно уходить, но прислушавшись, Регарди понял, что мальчишка говорил во сне. По крайней мере, хоть кому-то было хуже него. Проваливаясь в сон, он подумал, что Ол все-таки не был таким дураком, каким его считали.

Арлингу нужно было уйти давно, но он предпочел дождаться появления Сохо, чтобы снова рухнуть в пропасть, из которой почти выбрался.

***

Спал он плохо. Всю ночь Магда тревожно нашептывала то в одно ухо, то в другое, но вокруг них гулко свистел ветер, не давая ему разобрать, что именно говорила Фадуна. А когда она исчезла, на ее месте возник отец, несказанно удивив Арлинга. Во-первых, Канцлер никогда ему не снился, а во-вторых, он явился в образе молодого, крепкого мужчины без намека на старческую дряхлость. Таким Арлинг его не помнил. Когда лицо Регарди-старшего еще не покрывали глубокие морщины, Регарди-младший проводил все время с Холгером и друзьями, полагая, что отец – это странный человек, который появлялся раз в год, долго и скучно рассуждал о долге и чести, а потом исчезал, оставив после себя запах крепкого табака и память о скупом поцелуе в лоб, от которого чесалась кожа и хотелось умыться.

– Помни, сын, сокол никогда не клюет рисовых зерен – даже когда умирает с голоду, – сказал Канцлер, положив руку на карту с четко выведенной на ней цепочкой гор. Нетрудно было понять, на что опирался Элджерон. Гургаранские горы всегда манили Согдарию своей неприступностью.

– Судьба похожа на песчаную бурю, которая все время меняет направление, – продолжил отец, но его голос изменился. Теперь с Арлингом говорил иман с лицом Бархатного Человека.

– Хочешь убежать от нее, а она за тобой. Ты в другую сторону – она туда же. И так раз за разом, словно танцуешь солукрай с заклятым врагом. У тебя есть такой враг, Арлинг? Думаю, что нет. А все потому, что эта буря – не то чужое, что прилетело откуда-то издалека. Буря – это ты сам. Нечто такое, что сидит у тебя внутри. Не нужно от нее бегать, потому нельзя спастись от самого себя.

– У меня есть враг! – крикнул Регарди, но иман с лицом Канцлера не стал его слушать.

– Змея от своего яда не погибает, – усмехнулся он. – Я бы посоветовал тебе думать тогда, когда ты еще мог найти дорогу назад, но ведь теперь ты позабыл даже то, откуда пришел.

Хоть у имана и было лицо Элджерона Регарди, говорил он по-прежнему непонятно. Чувствуя, что его голова сейчас лопнет от загадок, Арлинг обхватил ее руками и вдруг понял, что кто-то раскачивал его из стороны в стороны.

– Когда пыль накопится, она превратится в гору, – сказал ему напоследок голос мистика-канцлера, и исчез, сменившись сдавленным шепотом Беркута, который раздался над самым ухом:

– Не буди его, Сахар, пусть кричит. Я бы тоже кричал, если бы меня пырнули в живот. К тому же вы столько вчера сожрали, что ему сейчас наверняка плохо.

– Я уже проснулся, – пробурчал Арлинг, стараясь вспомнить, о чем говорил Беркут.

– Тогда вставай, герой! – радостно закричал Шолох. – Расскажи, как это – чувствовать себя знаменитым?

Воспоминания о вчерашней трапезе ворвались в голову табуном диких скакунов, растоптав остатки мужества, которые сумели собраться в нем за ночь. «Дьявол, надо было слушать Ола и уходить еще до рассвета», – подумал он, нехотя поднимаясь с циновки. Похоже, иман не зря запрещал «веселые» напитки. Пиво сыграло с ним злую шутку, последствия которой будет трудно исправить. Если вообще возможно. Ну и наговорил он вчера…

Поведение учеников удивляло. Вместо того чтобы игнорировать его за нанесенные оскорбления, они собрались рядом и за что-то расхваливали.

– Про еду особенно хорошо получилось, – восторженно говорил Итамар. – Слушай, а у нас в городе «Зеленую Фею» достать можно?

– Тебе надо есть больше песочного ореха, – советовал Ол. – Я слышал, он хорошо заживляет раны.

– А я бы на твоем месте выспался, – сказал кто-то третий. – Плюнь на режим. Сегодня выходной, мы тебя к обеду разбудим.

Когда же в спальню вошел Джайп, а за ним – слуга с корзиной, из которой заманчиво пахнуло сыром, фруктами и горячей кашей, Арлинг подумал, что умер и попал в какую-то извращенную версию рая. Потому что в правильном рае его должна была встречать Магда – в этом не было никаких сомнений.

– Там на кухне такая толкотня, что мы с Ниаком решили принести тебе перекусить, – пробасил Джайп, торжественно водружая корзину рядом с его циновкой. – Представляю, как у тебя трещит башка после вчерашнего пива. Оно, кстати, было кислым. Больше в той пивоварне не покупаем. Ничего, мы тебя быстро почистим, месяц на каше и воде я тебе обещаю, – повар добродушно похлопал Арлинга по плечу. – Но сегодня можно сделать и слабину. На шелковичных фермах тебя баловать не будут. Вон, спроси у Ола, он уже свое отработал. Кормят там отвратительно. Великий Омар, как ты все-таки его! Молодец, парень!

– Что все это значит? – спросил Арлинг, с трудом соображая. Может, кучеяры отмечают день шутки, и он стал жертвой их розыгрыша?

– Ладно, не скромничай, – хмыкнул Джайп. – За такое зрелище, как вчера, мне не жалко лучшего куска сыра. Давай ешь, заслужил.

С этими словами повар удалился, оставив Регарди гадать, не сошел ли он с ума. Чтобы Джайп приносил ученикам завтрак в постель? Такое даже представить было трудно. Но корзина, в которой уже хозяйничал Беркут, была явным свидетельством того, что у Арлинга с головой было пока все порядке. Тогда, может, проблемы были у повара?

– Тут халва есть! – воскликнул Шолох, отламывая кусок ароматно пахнущей массы.

– Вам что… понравилось? – осторожно спросил Регарди, не уверенный, что задал правильный вопрос.

– Спрашиваешь еще! – пробубнил Итамар, пытаясь запихать в рот сразу всю порцию халвы, которую Шолох честно поделил между всеми. – То была песня!

– Эх, жаль я не слышал, – протянул Сахар. – Мог бы предупредить, что собираешься выступать, я бы не уходил.

– То есть, – Арлинг запнулся, подбирая слова, – меня не выгоняют?

– С ума сошел, что ли? Правда, из-за тебя придется теперь лишний кусок по географии зубрить. Учитель Джор сказал, что включит Арвакские острова в экзамен.

– И вы не обижаетесь?

– Достал ты, честное слово! – в сердцах воскликнул Беркут, разрезая сыр. – По-моему, ты чего-то не понимаешь. Слушай, Сохо у нас всех давно в печенках сидел. Он успел нагадить всем – слугам, учителям, не говоря уже об учениках. Ты его прилюдно осадил, поэтому ты герой. Арвакские острова я тебе, правда, еще припомню. Времени на них у меня совсем нет.

Ученики затихли, занятые деликатесами из корзины, и у Арлинга появилась возможность подумать. Он прожил с кучеярами почти пять лет, но, как оказалось, до сих пор ничего о них не знал. Они по-прежнему умели удивлять.

Позволив себе немного расслабиться и до конца не веря в то, что прощен, Регарди выудил из корзины кисть винограда и осторожно поинтересовался:

– А что Сохо?

– А что Сохо, – передразнил его Итамар. – Когда ты ушел, он попробовал шутить. Мол, хорошую программу приготовил учитель, даже клоуна из Согдарии пригласил. Спросил, не хочет ли еще кто-нибудь повеселить его анекдотами, но учитель сказал, что всем и так уже понятно, чем драганы отличаются от кучеяров, и предложил пойти смотреть фейерверк. Огни, кстати, классные были. Жаль, ты их не видел.

– Действительно жаль, – согласился Арлинг, понимая, что настало время задать главный вопрос. – Ну, а учитель? Он про меня что-нибудь говорил?

– Да, – серьезно кивнул Сахар. – Он велел зарыть тебя по шею за крепостными воротами и оставить стервятникам.

Хорошая шутка, подумал Регарди, скривившись. От этих кучеяров можно было ожидать всего, что угодно.

– Расслабься, – хохотнул керх. – Если серьезно, то вечером я его не видел, а сегодня утром он сам меня нашел и сказал: «Передай этому дурню, что если он пойдет на Огненный Круг, – а он, мол, туда обязательно пойдет, – пусть занимается на площадке для младших. Иначе я отправлю его обратно к жрецам еще на месяц». Вот, передал все дословно.

– Так и сказал – дурню?

– Именно, – кивнул Сахар и с хрустом надкусил яблоко.

В воздухе ароматно запахло сладко-кислым соком, а на лице Регарди расплылась глупая улыбка. Приятнее оскорблений он еще не слышал. Не предатель, не проклятый драган, не наглец…. Просто дурень. Арлинг был счастлив.

Мост под ногами, который накренился так сильно, что должен был рухнуть в каждую секунду, неожиданно обрел опору и выпрямился, предлагая идти по нему дальше. Регарди не стал колебаться. Он привык к ошибкам и научился их принимать.

На Огненный Круг они отправились вместе с Беркутом, так как остальные пошли по делам в город. Корзина Джайпа оказалась на удивление вместительной, и им потребовалось время, чтобы уничтожить все деликатесы, которыми одарил их повар. После вчерашнего пира в школе был объявлен выходной, и все занимались, чем хотели. Приезжие гости сонно ползали по садовым дорожкам в поисках прохлады, учителя собрались под навесом у кухни, громко обсуждая график экзаменов и попутно опохмеляясь вином, оставшиеся в школе ученики следовали их примеру. Делали вид, что повторяют уроки и тренируются, а на самом деле, наслаждались временным бездельем.

Подождав пока сыр с фруктами и шербетом улягутся в желудке, Арлинг решил строго следовать инструкциям имана и честно отправиться на площадку для младших учеников, хотя уже несколько лет занимался вместе со старшими. Впредь он не сделает ни одного шага в сторону и не даст повода учителю для сомнений. Беркут его поддержал, заявив, что тоже давно не практиковал равновесие, поэтому пошел с ним.

И хотя Регарди хотелось лично убедиться в том, что мистик не держал на него обиды, он не стал искать с ним встречи. Судьба подарила ему время, чтобы собраться с мыслями и не городить ерунды, когда они встретятся вечером. По крайней мере, на это он очень надеялся.

Крики на площадке для младших, которую ученики прозвали Песочницей, послышались еще задолго до того, как они переступили границу Огненного Круга. «Неужели, нас опередили», – с досадой подумал Регарди, гадая, кому еще нетерпелось размять мышцы после вчерашнего обжорства.

Но чем ближе они подходили, тем понятней становилось, что кричали не ученики. Один голос Арлинг узнал сразу, потому что, услышав его однажды, запомнил на всю жизнь. Второй был незнаком, но догадаться, кому он принадлежал, было не сложно. Сначала он решил, что в Песочнице было всего двое, но прислушавшись внимательнее, различил еще троих, которые стояли молча.

– Вот же не повезло, – протянул сквозь зубы Беркут, останавливаясь. – А так хорошо день начинался.

Огорчиться было чему – урокам на равновесие было не суждено состояться. Арлинг слишком хорошо знал, чем звук ударов, наносимых по деревянному человеку, отличался от ударов по живому телу. Учитывая, что Огненный Круг пустовал, а Песочница была самой дальней площадкой, место для разборок было выбрано идеально.

– Не смей вставать, пес, пока тебе не разрешили, – голос Сохо изливался ядом. – Если ты в следующий раз добавишь мне столько сахара в кофе, я заставлю тебя жрать его ложками, пока у тебя не слипнется глотка, понял?

Пинок ногой под ребра. Арлинг сглотнул. Прошел целый месяц, но воспоминания о том, когда сапоги карпов стучали по его собственным ребрам, были еще свежи.

– Теперь ешь песок, скотина. Глотай, я смотрю.

Арлинг не поверил своим ушам, но, судя по давящимся звукам, слуга, действительно стал жевать песок с площадки. Он не был уверен, но, похоже, это был тот самый грозный воин, который стоял за спиной Сохо во время пира. Во всяком случае, запах был его.

Сохо не удовлетворился унижением слуги и, схватив за волосы, принялся давать ему звонкие пощечины.

– Надо что-то сделать! – не выдержал Регарди. – Он же бьет слугу, я не ошибся?

– Ошибся, – прошипел Беркут, отступая. – Во-первых, нужно сваливать отсюда, пока нас не заметили, а во-вторых, это не слуга.

– А кто?

– Халруджи.

Арлинг нервно дернул плечами.

– Говори яснее, не все тут такие умные.

– Слушай, – поморщился Беркут. – Давай потом, это их дело.

– Кто такой халруджи? – нетерпеливо повторил Регарди, не понимая, почему Шолох скрытничает.

– Это сложно, – почему-то занервничал кучеяр. – Халруджи – больше, чем слуга. Он, как…

– Раб?

– Да нет же! Спроси имана, он лучше объяснит. В общем, халруджи – это такой человек, который поклялся служить другому, чтобы очистить совесть за какой-то проступок в прошлом. Такой обет чаще всего принимают воины. Тот, кто служит сейчас Сохо, в прошлом был генералом армии повстанцев, сражавшихся с Жестокими. Его звали Рэмрак Черная Звезда из-за татуировки на лбу. А сейчас он просто Рэм. Но это его решение. Он сам стал халруджи, поэтому мы не будем вмешиваться. Сохо имеет полное право его убить, и никто ему за это ничего не сделает.

Арлинг все равно не понял, чем халруджи отличался от раба, и зачем кому-то добровольно отдавать себя в рабство.

– Беркут! – повернувшись к товарищу, он встряхнул его за плечи. – Плевать, кто это – халруджи, раб, слуга. Они заняли нашу площадку – это раз, и они нарушили правила школы – это два. Драки запрещены!

– Забыл, кто такой Сохо, да? – вспылил Беркут, но видя выражение лица Регарди, смягчился. – Ладно, так и быть, поищу учителя. Но, если он ушел на крепостную стену или город…

– Он где-то в школе, – уверенно произнес Арлинг. – Ты сможешь найти его быстрее меня. А я подожду здесь. За деревом. Не волнуйся, я не собираюсь с ним связываться. Меня уже били в этом месяце.

Шутка вышла неудачной, но на Беркута подействовала. Хмыкнув, кучеяр велел ему не сходить с места и скрылся с площадки. На какой-то миг Регарди засомневался, а не пойти ему вместе с ним, но все-таки решил остаться. Он ни за что ни признался бы, что сын имана вызывал в нем такое жгучее любопытство, что перед этим чувством меркли все возможные неприятности.

Тем временем, Сохо закончил бить халруджи и, усевшись перед ним на пятки, наставительно поучал тому, как следует подавать кофе в следующий раз. Если Арлинга не подводил слух, Рэм уткнулся головой в песок, почтительно внимая словам хозяина. И это – генерал повстанцев? Не вязалось что-то в словах Шолоха. Какой же проступок нужно было совершить, чтобы обречь себя на подобные унижения?

И хотя Регарди был уверен, что деревянная кукла и раскидистый куст жасмина надежно защищали его от глаз людей, собравшихся на площадке, он не сильно удивился, когда Сохо воскликнул:

– Глядите-ка! Вот так зрелище – подсматривающий слепой. Эй, приведите его сюда.

«Если я побегу прямо сейчас, то, возможно, успею добраться до фонтана раньше, чем они пересекут площадку», – подумал Арлинг. Во-первых, он не знал, как поведет себя тело после долгого отсутствия тренировок, если он заставит его бежать. Во-вторых, всегда был риск споткнуться и упасть. А в-третьих, у фонтана могло никого не быть, и тогда разговор с Сохо все равно состоится. С той разницей, что у кучеяра появится больше повода для насмешек.

Решив, что выбор у него в любом случае, небольшой, Регарди вышел сам, отпихнув слуг Сохо, которые были уже рядом. Несколько простых правил помогут избежать неприятностей, напомнил он себе. Не дерзить, не спорить, не острить. Учитель уже должен был быть где-то рядом. «Если он действительно в школе», – поправил себя Арлинг, не уверенный, что прав.

– Что ты делаешь на Огненном Круге, драган? – спросил сын имана, направляясь к нему. – Это место не для гостей и не для калек.

– Вот именно, не для гостей, – Регарди кивнул в сторону людей Сохо. – В саду есть отличная беседка, им лучше уйти туда. А здесь занимаются младшие ученики. Можете спросить вашего отца, я его ученик.

Плохое начало. Зачем он перед ним оправдывался?

– Да неужели? – протянул кучеяр, обходя его кругом. – О чем мне еще спросить имана? О том, зачем он подобрал с улицы слепого драгана? Легенда о твоем шибанском происхождении настолько фальшива, что в нее могут поверить лишь нарзиды с базара. Хорошо, что ты пришел сам, и тебя не пришлось искать. У меня есть пара вопросов.

– Боюсь, ничем не смогу помочь тебе, Сохо, – ответил Арлинг, стараясь быть вежливым. – Так называемая легенда «о шибанском происхождении» – моя жизнь, и я благодарен иману за то, что он взял меня в ученики после смерти отца.

– Гладко врешь, – улыбнулся кучеяр. – Возможно, я не так хорошо разбираюсь в том, что драганы едят, но кое-что о вас знаю. Например, могу отличить лорда из Согдианы от простолюдина из Ярла. Ты отлично говоришь по-кучеярски, но это понятно. Если Атрея не напутала, ты живешь в Сикелии уже пять лет. Однако твой акцент тебя выдает. Такому диалекту учат только в императорских школах, куда простых драганов не допускают. От нашего солнца твои волосы и кожа потемнели, но их цвет еще виден. Могу поспорить, что у тебя синие глаза. Ты из тех драганов, которых называют «чистокровками», а почти все они – гранд-лорды. Значит, круг твоего возможного происхождения сузился еще больше. Годы обучения в Школе Белого Петуха не уничтожили в тебе дерзость и хамство, присущие людям, которые привыкли повелевать с пеленок. Твой отец – гранд-лорд из Согдианы. Вижу, у тебя дернулась щека и палец на левой руке, а значит, я прав. Ты читаешься легко, словно открытая книга. Мне продолжить, или расскажешь сам?

В том, что Сохо опасен, Арлинг не сомневался и раньше. Но сейчас он убедился в этом лично. Беркут был в тысячу раз прав – нужно было бежать, не пытаясь восстановить справедливость. Халруджи Рэм был уже на ногах и хрипло дышал за спиной своего хозяина, враждебно разглядывая Арлинга. Словно это Регарди, а не сын имана, пинал его сапогами четверть часа назад.

– Хорошо, я продолжу, – усмехнулся Сохо. – И что же делает сын гранд-лорда в такой далекой окраине, как Сикелия? Спорим, что я угадаю с первого раза? Слепота – из-за нее ты здесь. Жизнь была прекрасна, пока в один день не погас свет. Болезнь или драка? Скорее, второе. – Пальцы кучеяра внезапно коснулись его затылка, взъерошив волосы. – А вот и шрам. Тебя ударили, либо ты ударился сам. Не стоит сжимать зубы, если хочешь меня обмануть. Эмоции выдают тебя с головой. Что было дальше, догадаться не сложно. Согдианскому двору не нужны увечные и калеки. Бесконечные врачи, больницы, знахари со всего мира. Ты был готов на все, чтобы вернуть прежнюю жизнь – друзей, статус, возможно, невесту. Ничто не помогало, и надежда меркла с каждой секундой, пока однажды ты не услышал о чудесном мистике, который живет на краю света. Слухи о лекарских талантах моего отца сильно преувеличены, но приносят ему неплохой доход. Однако бедный ослепший лорд этого знать не мог. Тебе было нечего терять, и ты решился. Думаю, твои родители были против, иначе ты бы не оказался на улицах Балидета. Скорее всего, тебе пришлось бежать втайне от семьи, но что-то пошло не по плану. И вот, ты пытаешься просить милостыню на чужой земле, но не знаешь как. Тебе грозить голодная смерть, и тут появляется мой отец. Спасение и надежда на чудо, которого, увы, не произошло. Что иман из Балидета умеет делать хорошо, так это разочаровывать. Осталось всего несколько вопросов. Кем были твои родители, и зачем мой отец тебя подобрал.

Пока Сохо говорил, Арлинг пытался разжать зубы и дышать спокойнее, но овладеть эмоциями не получалось. Этот урок имана он усвоил хуже всего. Ему и самому было интересно, что он станет делать, если Сохо произнесет: «Твой отец – Канцлер, и мои люди уже отправили ему сообщение, что ты здесь».

«Нужно что-то ответить, только не молчать», – уговаривал себя Арлинг, но от волнения во рту пересохло, а язык не слушался. И хотя день клонился к закату, обещая приближение холодной ночи, ему казалось, что солнце стало припекать еще сильнее.

– Зачем мой отец тебя подобрал, догадаться нетрудно, – Сохо остановился совсем рядом, пристально его разглядывая. – Из его псарни только одна собака была подарена ему бывшим наместником. Всех остальных он взял с улицы. Ты для него – диковинная порода с севера, а твоя слепота – вызов его талантам дрессировщика. И, похоже, он добился успеха, раз заставил тебя поверить, что зрение можно заменить таинствами серкетов. Атрея рассказала, что ты собираешься пройти Испытание Смертью. Пожалуй, этот поступок отца даже глупее идеи создания этой школы. И он не может оставить меня равнодушным. Потому что в отличие от имана, я чту наследие Нехебкая и не могу допустить насмешки в виде того, что драган, да еще и увечный, будет допущен к таинствам, которые веками хранились нашим народом. Что касается первого вопроса, то пока у меня нет на него ответа. Но я думаю, мне не потребуется много времени, чтобы выяснить, у кого из гранд-лордов Согдианы примерно пять лет назад пропал сын. Я своих намерений не скрываю, но оставляю тебе выбор. Ты уходишь из школы сам, либо с моей помощью.

Солнце пекло невыносимо, но не его жар был причиной пота, катящегося с Арлинга ручьями. Что он мог ответить Сохо? Предложить проваливать к дьяволу, либо попытаться убедить, что Атрея ошиблась, и он никогда не посягал на тайны Скользящих. Если первая мысль была чревата неприятностями, то вторая предлагала спасительную веревку, за которую он и уцепился.

– Я не собираюсь ни в чем тебя разубеждать, – сказал Регарди, делая шаг назад, потому что Сохо дышал ему почти в лицо. – Но кое в чем ты не прав. Я и в своих богов никогда не верил, так зачем мне чужие? Посмотри на меня. Разве я похож на того, кто может пройти Испытание Смертью? В школе есть куда более способные ученики, но и они не были допущены к таинствам. Не секрет, что я не сдал ни одного летнего экзамена. Не стоит так беспокоиться о моем обучении. Оно будет продолжаться еще долго, а когда закончится, вряд ли наши дороги пересекутся. Учитель готовит меня для работы в храме Семерицы, где я буду помогать жрецам проводить церемонии. Для этого особой веры не требуется. Что касается Испытания Смертью, то если бы я был к нему готов, никогда бы не допустил той ошибки, что совершил вчера на пире. Мое поведение было неосторожным и вызвано пивным хмелем. Больше такого не повторится.

Неплохо получилось, похвалил себя Арлинг, довольный, что нашел нужные слова, но Сохо лишь усмехнулся.

– Думаешь, мне нужны твои извинения? Оставь их для своих товарищей по казарме. Мы слишком много болтаем, поэтому перейдем к делу. Выбирай, с кем будешь драться – со мной или с Рэмом?

Драться? На этот раз Арлингу не нужно было специально отражать эмоции на лице, потому что брови от удивления сами поползли вверх. Наверное, солнце напекло Сохо голову. Неужели он полагал, что Регарди настолько глуп, что станет состязаться с мастером тайного боевого искусства, которого не мог одолеть даже иман.

– Твое предложение – честь для меня, – произнес он, сделав шаг назад и к своему неудовольствию обнаружив за спиной Рэма. – Но давай устроим поединок чуть позже. Лет через десять, например.

– Идиот, я не собираюсь устраивать поединок, – нетерпеливо сказал Сохо. – То, что из тебя никакой боец, и так понятно. Мне интересно, на что отец потратил столько лет. Может быть, он научил тебя стоять на голове и кувыркаться с факелами в руках? По крайней мере, это хоть забавно.

«Он специально злит меня», – подумал Регарди, но догадка не радовала, потому что выхода по-прежнему не было. Ему показалось, что где-то рядом прошел Пятнистый Камень, но нарзид или не обратил на них внимания, или предпочел не вмешиваться. В ветках жасминового дерева звонко щелкнула сойка и упорхнула в сторону сада. Ветер с любопытством заглянул в Песочницу, но задерживаться не стал и, скрипнув деревянным человеком, исчез в небе. Других признаков жизни на Огненном Круге не наблюдалось.

– Почему бы вам не попросить вашего слугу развеселить вас? – спросил Арлинг, не удержавшись от колкости. – А мне пора идти.

– Пойдешь, когда я разрешу, – отрезал Сохо. – Надоела эта болтовня. Кстати, мой халруджи действительно мне ни в чем не отказывает. Давай, Рэм. Я хочу посмотреть, каким трюкам обучили этого слепца. Не мог же папаша все пять лет учить его ходить.

Рэм не собирался глотать песок во второй раз. Он был хорошим слугой. И отличным воином.

Еще не веря, что его атакуют, Регарди попытался увернуться, но халруджи был быстрее ветра. Его кулак врезался в него, словно разогнавшийся корабль в дряхлый причал. Перед слепыми глазами вдруг замелькали огни, а в голову ворвался шторм боли, который повалил его на землю, заставив пожалеть, что он не может сжаться сильнее.

Арлинга били в живот много раз – в пьяных драках, на дуэлях с согдианскими лордами, на тренировках в Школе Белого Петуха, шутливых поединках с Шолохом и другими учениками и во время более серьезных стычек с «карпами», одна из которых закончилась для него весьма печально. Он помнил боль от такого удара так же хорошо, как боль от укуса балидетской осы. Ее можно было терпеть, и он даже знал как, потому что иман их этому учил.

Однако боль от удара Рэма была иной. Она расползалась по телу медленно, но неотвратимо, словно вражеская армия по незащищенным землям. С ней нельзя было договориться. Она пришла уничтожать, растаптывать, унижать. Она превращала его в раба собственного тела, не позволяя сделать ни вдох, ни выдох. Все померкло во вспышках, которые пульсировали в голове, словно падающие звезды. Врезаясь, они не останавливались, продолжая путь и разрывая внутренности.

Мир, в котором остались Рэм и Сохо, появился не сразу. Наконец-то ему удалось сделать судорожный вдох, но земля по-прежнему крепко прижимала его к себе, не позволяя подняться. Голос Сохо ворвался непрошеным гостем, нарушив могильную тишину, в которую хотелось вернуться обратно.

– Я же не просил его убивать, – ворчал сын имана, но в его словах звучал не упрек, а с трудом сдерживаемый смех. – Эй, драган, это всего один удар! Поднимайся! Дьявол, таких дохлых я давно не видел. Упасть с первого раза! Может, отец обучал тебя не боевому искусству, а рисованию?

Арлинг не ответил, потому что его снова окружила тишина. Она была похожа на топи мастаршильдских болот, которые затягивали в свое месиво все живое. Вязкие, непроходимые, безнадежные. Впрочем, затишье было недолгим.

Сапог Сохо врезался ему в бок, вернув в его слепой мир звуки, запахи, чувства, но, главное – боль. Ее стало слишком много, но для того чтобы кричать нужен воздух, которого не было. Пытаясь вздохнуть, Регарди перекатился на колени, уткнувшись лбом в песок, но так стало еще хуже.

– Будет тебе урок, драган, – процедил Сохо, носком сапога опрокидывая его на бок. – Нужно было оставаться в Согдарии, есть свою репу и не совать нос в наши дела. Хочешь пройти Испытание Смертью? Для таких, как ты, его несложно устроить. Могу даже одолжить джамбию. Ты удивишься, как много есть способов отправиться в загробный мир с помощью этого маленького куска металла.

Голос Сохо утонул в тихом звоне, который наполнил Огненный Круг, заставив Регарди гадать, слышался ли он ему на самом деле, или только казался. Да что это с ним? И откуда на площадке вода? Песок, на котором он лежал, вдруг стал влажным, собираясь грязью на сведенных судорогой пальцах. Неужели он… Но нет, пахло не мочой. Пахло кровью. Она чувствовалась повсюду – на Сохо, на песке, на деревянном человеке, на халруджи, и даже на имане, который, возможно, ему мерещился, а, возможно, и правда, стоял в пяти салях от Песочницы, мирно разговаривая с сыном.

Стиснув зубы, Арлинг выдохнул и попытался подняться, но ноги предательски не слушались, а земля не отпускала. Мистика можно было принять за мираж, если бы не запах Беркута, который слышался неподалеку. Да и Сохо обращался явно не к привидению.

– Как же так, отец, – притворно сокрушался он. – Ты целых пять лет потратил на этого драгана, а он даже не умеет защищаться. Прости, я нарушил твои правила, но обещаю, мои слуги наведут здесь порядок. Атрея сказала, что этот парень подает большие надежды, и мне захотелось проверить его лично. Что я могу сказать… Не стоит тратить на него время. У тебя хватает бесполезной работы. Не хочу возвращаться к вопросу о Белой Мельнице, но сравнения напрашиваются сами по себе. Представь, что этот драган – Согдарийская Империя, ты – Белая Мельница, а Рэм – Подобный, возвращения которого ты так боишься. Мой халруджи мог сотни раз убить твоего пятого ученика, а ты узнал бы об этом лишь тогда, когда все случилось. Подобный перейдет Гургаран тихо и незаметно, а Белая Мельница узнает о его приходе, когда армия уже будет стоять под воротами Балидета.

«Неправильный расклад, Сохо, – подумал Арлинг, прислушиваясь к боли и пытаясь понять, перешла ли она на новый уровень или начала затихать. – Ты забыл о Беркуте. Он был той самый скрытой силой, которая предупредила Белую Мельницу о грозящем несчастье». Впрочем, в его случае, она вмешалась слишком поздно, потому что Рэм успел с ним сделать что-то нехорошее. Регарди предпринял еще одну попытку встать, но липкие от крови ладони увязли в песке. В голове царил хаос. Почему иман не помогал ему? Боялся Сохо? Не хотел неприятностей?

– Кстати, мне все равно придется рассказать Бертрану, что ты обучаешь ученика, который не прошел ни одного летнего экзамена, – донеслись до него слова Сохо, но они уже ничего не меняли в положении Арлинга, который чувствовал себя насаженной на крючок рыбой.

Со стороны имана послышалось движение. Когда Регарди понял, что учитель задержал двинувшегося к нему Беркута, на его губах расползлась улыбка. Он не знал, что за игру затеял мистик, но она ему начинала нравиться. Наконец-то учитель ответил на давно мучивший его вопрос: сын или ученик? Выбор падал на Сохо.

– Не думаю, что сейчас лучшее место для обсуждения этого вопроса, – сухо произнес иман. – Мы вернемся к нему позже. Ты навестишь Зерге? Она хотела тебя видеть. Постарайся это сделать сегодня. Завтра обещают сильный ветер. Еще успеешь наглотаться пыли на обратной дороге.

Учитель говорил спокойно и неспешно. Так разговаривают за чашкой горячего чая в питейной. Но слова имана подействовали на Сохо совсем иначе.

– Никуда я не поеду! – неожиданно вспылил он. – Ты же знаешь, как я отношусь к этой старухе. Пора бы запомнить, чтобы я не повторял это каждый раз. От нее воняет, словно она ходит под себя и спит в дерьме.

«А теперь он оскорбил вашу мать, учитель, – равнодушно подумал Арлинг. – Снова выберете Сохо?».

– Ты просил меня ответить, как долго, я останусь в Балидете, отец. Думаю, ждать вечера нет смысла. Мой ответ – ни секунды. Я увидел, что хотел, и не собираюсь тратить здесь время. Передай друзьям из Белой Мельницы, что Пустошь Кербала желает им доброго здравия и советует заниматься тем, для чего они рождены. Их удел – торговля. А насчет… драгана, – Сохо выплюнул это слово, словно соринку, попавшую в рот вместе с пищей. – В следующий раз, когда приедет комиссия, ему лучше пройти экзамены, либо исчезнуть. На твоем месте я бы выбрал второе.

«Будь ты проклят, Сохо, и будь прокляты жрецы, которые наложили такой хилый шов, что он разошелся от одного удара», – подумал Регарди, плотнее заворачиваясь в кокон боли.

Когда в голове раздался голос учителя, он не стал относиться к нему серьезно. Что ему еще один мираж? Несмотря на огненные стрелы, торчащие из живота, он слышал, что иман, стоящий в паре салей от него, говорил совсем иные слова, чем те, что звучали в его ушах. Учитель жалел, что Сохо придется уехать так рано и просил сына остаться.

Но голос в голове стал громче, не желая, чтобы его игнорировали:

– Вставай, Арлинг, – безжалостно требовал иман. – Это не больно. Боли нет. Не верь своим чувствам.

Он говорил до тех пор, пока Регарди не понял, что волшебного затишья больше не повторится.

– Подумай, Сохо, зачем тебе уезжать так скоро, дождись каравана, – сетовал мистик, стоящий в двух шагах от лежащего на песке Арлинга. И в то же время в голове Регарди раздавались совсем другие слова:

– Поднимись. Просто встань. Это не так трудно, как кажется.

Когда до Арлинга, наконец, дошло, чего хотел иман, он едва не рассмеялся. Смех вырвался из него отвратительным стоном, но звук придал силы. Игра оказалась проста. И правил в ней не было.

Однако принять решение было легче, чем его осуществить. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем колени уперлись в землю, а потом – с большим усилием и с помощью рук – оторвались от песка, поднимая скрюченное от боли тело. Иман не хотел, чтобы Сохо видел его слабость. Поэтому он не подошел к нему сам и не пустил Шолоха. Учитель был мудрым. Он понимал, что его ученик не должен валяться под ногами человека, который, будучи сам творением имана, ненавидел других его детей – Школу, Белую Мельницу, друзей. Арлинг был удостоен чести называться пятым, а значит, не мог рассчитывать на помощь. Он поднимется сам. Пусть это будет лишь еще одним заданием мистика, еще одной тренировкой.

Песок плавно перетекал из одной стороны в другую, словно Арлинг стоял в лодке, качающейся на волнах. Ему приходилось изгибаться и наклоняться к земле, чтобы удержать равновесие, но результат того стоил. Он поднялся.

Всего одно слово и можно снова падать, успокоил себя Регарди, но, конечно, одного слова ему не хватило.

– Знаешь, Сохо, – прошептал Арлинг в пугающей тишине. – Между нами пропасть, но мы с тобой оба не умеем летать.

Рэм сделал шаг в его сторону, и на какой-то миг Регарди охватила паника. После еще одного удара ему не подняться.

– Оставь, – остановил слугу Сохо. – Не стоит тратить на него время. Наш разговор продолжится не здесь и не сейчас. Помни, драган, ты должен моему халруджи драку. Смотри, не помри до нашей следующей встречи.

Арлинг не знал, как ему это удалось, но он простоял до тех пор, пока Сохо не перешагнул бордюр Песочницы, удаляясь с Круга и из его жизни.

«Теперь можно падать», – подумал он, но земля так и осталась где-то вдалеке, а руки имана, которые порой были жесткими и злыми, а иногда – заботливыми и добрыми, крепко обхватили его, увлекая в небо.

И хотя Регарди думал, что не сможет больше выдавить из себя ни звука, вопрос сорвался сам:

– Почему? – выдохнул он. – Почему вы терпите его?

Иман мог бы и не отвечать, потому что, находясь на грани миров, Арлинг все равно забыл бы этот разговор. Но мистик прошептал:

– Я ненавижу его. И люблю. Потому что он такой же, как я.

Проваливаясь в небытие, Регарди не был уверен, что расслышал его ответ верно. Так же как и последние слова учителя, которые предназначались уже не ему:

– Беги за Джайпом, Беркут, и быстро!

– Отвезем его в госпиталь?

– Нет. Пусть готовят комнату, я сам займусь им.

– Но все гостевые в Доме Неба заняты…

– Гостевые не нужны. С этого дня Лин живет у меня, в Доме Солнца.

И наклонившись почти к самому уху Арлинга, иман прошептал:

– Ты будешь жить, васс`хан. Будешь жить.

***

Позже, много недель спустя, когда Регарди поправился и смог ходить, он нашел Атрею и спросил ее, что означало слово, которым назвал его иман, и которое звучало в его голове все время, пока он блуждал по мирам забвения.

– Васс`хан… – сестра мистика задумалась, смакуя на губах незнакомые звуки. – Это очень хорошее слово. Я давно не слышала его звучание на керхар-нараге. Оно переводится – «Индиговый» и означает ученика, которого серкет выбрал для передачи своего наследия. Хотела бы я, чтобы мой брат когда-нибудь произнес его.

Глава 6. Танец Атреи

Колокол Алебастровый Башни пробил полдень. Его бархатный голос пронесся по центральной улице, задел молящихся на площади у Южного Храма Семерицы, свернул в окраины и, пройдясь по рядам городских складов, врезался в человека, сидящего на краю старого колодца.

Регарди поправил повязку и наклонил голову, вслушиваясь в оттенки колокольного звона. Казалось, что, прокатившись по городу, он вобрал в себя все его звуки – дыхание знойного ветра, шелест занесенного из пустыни песка, говор утомленной полуденным жаром толпы, монотонные песнопения жрецов, возбужденные крики торговцев.

Посмаковав звуки и не найдя в них ничего интересного, Арлинг вернулся к своему занятию. Вот уже месяц иман заставлял его изучать таблички с пятнами краски. Каким-то волшебным образом Регарди должен был угадать их цвет одним касанием пальцев. До сих пор у него ничего не получилось, но иман не отставал, и Арлинг послушно тратил несколько часов в день на это бесполезное, на его взгляд, занятие. Как он ни старался, засохшая краска оставалась шершавой, слегка теплой, с комочками грязи или примесью песка – она была какой угодно, но только не цветной.

Стенка колодца, на которой он сидел, раньше тоже была покрыта краской, но время ее не пощадило, прочертив глубокие морщины на некогда гладкой поверхности. И все же, ему нравилось это место.

С тех пор как иман взял его к себе в Дом Солнца, у Арлинга появилась отдельная комната, но уединения в его жизни стало меньше. И хотя он до сих пор не знал, почему был удостоен такой чести, выживание в доме учителя оказалось занятием нелегким, а в каком-то смысле – опасным.

Шкатулка, манившая его все годы обучения, открылась, но ее содержимое не радовало. Арлинг не раз с теплотой вспоминал свою циновку у двери в спальне учеников. Там, его личное пространство было ограничено четырьмя салями, но в Доме Утра никто не устраивал засады и не нападал ночью – пусть и из благих побуждений, в целях тренировки. Здесь же, в собственной комнате, в которой помимо циновки на полу, находились еще низкий столик, сундук и бесполезный шкаф с книгами, о спокойном сне пришлось забыть. Внезапные нападения учителей или самого имана в любой час ночи стали такой же рутиной, как и утреннее ношение воды на кухню. Только сейчас Арлинг понял, что, оказывается, любил спать. Сон стал такой же роскошью, как пирожное хаба с шоколадной начинкой.

Тем не менее, его комната была похожа на оазис жизни посреди знойной пустыни. Названию дома мистика соответствовал лишь подвал с ямой, из которой поднимался такой пар, что, казалось, в глину зарыли солнце. Учитель называл котловину с постоянно бурлившей в ней водой «горячим источником», но, по мнению Арлинга, ей больше подходило название вроде «кипящего котла». По словам имана, когда дом уже закончили строить, прорвалась вода, а так как отводить ее было сложно, то в подвале соорудили колодец.

Яма с паром была лишь малой частью ловушек, скрытых механизмов и других, опасных для жизни приспособлений, которые наполняли жилище хозяина школы так обильно, словно он каждую секунду опасался вторжения армии. Где спал сам мистик, Арлинг не знал. В доме было множество спален и скрытых комнат. Возможно, иман вообще никогда не ночевал в одном и том же месте подряд. И это было объяснимо. Человек, который возглавлял Белую Мельницу, должен был иметь серьезных врагов.

Тяжелее всего было то, что о своих открытиях и испытаниях, с которыми он сталкивался в доме учителя, Регарди приходилось молчать. Вместе с собственной комнатой в его жизни появилось и много лжи. На все то, что касалось Дома Солнца и что открывалось внутри его стен, был наложен строгий запрет. И хотя после переселения Арлинга по школе быстро поползли слухи о том, что Индиговый, наконец, выбран, они были быстро пресечены самим иманом – к разочарованию Атреи и Зерге, к удовольствию других учеников, еще надеющихся стать избранниками мистика, и к недоумению Регарди, который был уверен, что, несмотря на помутненное от боли сознание, таинственное слово васс`хан, слетевшее с губ учителя в тот неудачный день встречи с Сохо, ему не померещилось.

Для учеников, большинства учителей, которые его не обучали, и слуг была придумана очередная легенда, которая со временем обросла подробностями, став еще одной байкой Школы Белого Петуха. Она была простой: с приближением старости мистику понадобился помощник, который выполнял бы его мелкие поручения и которому он мог доверять больше, чем слуге. А так как для Регарди школа была единственным домом, то его преданность учению имана не могла быть поставлена под сомнение.

В новую сказку поверили не сразу. Беркут с Сахаром еще долго не давали Арлингу покоя, требуя правды, но он уверенно врал, что никаких тайн серкетов не изучает, а все свободное время прислуживает учителю и драит полы иманова дома. Регарди подозревал, что с похожей проблемой столкнулся и мистик, на которого нападали Зерге с Атреей. Так продолжалось до тех пор, пока иман официально не объявил, что Арлинг Индиговым Учеником не является и никогда им не станет, потому что законы Скользящих запрещают посвящать в таинства Нехебкая чужестранцев. Регарди слышал в словах учителя плохо скрытую ложь, потому что уже тогда учил то, что ни в боевых, ни в каких-либо других школах не преподавали. Но школа в их ложь поверила, а со временем изменила ее под свою, более «правдоподобную» версию.

– Понимаешь, – как-то сказал ему Беркут, – когда люди стареют, у них возникает потребность о ком-то заботиться, и тогда они заводят себе «любимчика». Им могут быть, собака, кошка, соседский ребенок, а может и ученик. Наш учитель еще молод духом и телом, да и на вид ему не больше сорока, но если верить тому, что болтают, то ему уже далеко за семьдесят. А если учесть, какой у него сынок, то понятно, что его тянет как-то проявить отеческую заботу. В этом смысле ты подходишь идеально. Ты слеп, внешне беззащитен, временами вызываешь жалость, особенно если смотришь так, как сейчас. К тому же, ты не лишен обаяния, да и воспитан в меру прилично. В общем, держись, но не вздумай зазнаваться, а то устроим тебе «темную».

Итак, приговор был вынесен, а со временем прозвище «любимчика» стало его вторым именем. И он ничего не мог с ним поделать. Хуже всего было то, что скоро о нем стало известно в городе, потому что Балидет любил новые слухи больше, чем солнце. Слепому драгану уже давно не оборачивались в след, но новое прозвище снова сделало его знаменитым.

Фигура имана всегда была окутана тайной, и каждая подробность его жизни смаковалась народом долго и с увлечением. Порой в прозвище вкладывалось иное, недвусмысленное значение. Особенно этим увлекались «карпы», вражда с которыми переросла в хроническую. Регарди пробовал возмущаться и требовать, чтобы Беркут пресек распространение слухов, порочащих честь его и учителя, но тот лишь махал рукой.

– Нашел из-за чего волноваться, – усмехался он. – Чего только про имана и нашу школу не болтают. Я каждую неделю узнаю что-то новое. Расслабься. Это же хорошо. Чем больше о нас говорят, тем больше мы на слуху. И тем больше в школу приходит учеников. А чем больше учеников, тем больше денег. Тем лучше нас кормят.

Некоторые выводы Шолоха пугали прямолинейностью. В конце концов, Арлинг смирился, решив, что такова плата за те новые грани мира, которые открывал ему иман. Любимчик так любимчик. Обиднее было то, что особой любви со стороны учителя он, как раз, и не чувствовал. Наоборот, ему казалось, что иман стал жестче, суровее и требовательнее. Сам Регарди давно запутался, кем был для себя, для учителя, для школы и для своего нового дома.

Когда-то он хотел пройти Испытание Смертью и стать ближе к Магде. Но со временем желание быть допущенным к тайному ритуалу превратилось в несбыточную мечту. Иман по-прежнему не допускал его к сдаче летних экзаменов, лишая права официально называться учеником боевой школы. Что касалось приезжих комиссий, в том числе, и из Пустоши, то мистик сумел достать какой-то документ из Образовательной Коллегии Самрии, который освобождал Арлинга Двора-Заида от сдачи выпускных экзаменов по причине здоровья. Окончание обучения определялось теперь его личным учителем, то есть, иманом. После школы Арлинг должен был стать жреческим прислужником в храме. И хотя такое будущее казалось Регарди страшным сном, ему не оставалось ничего делать, кроме как соглашаться и поддакивать иману.

Некоторые вопросы учитель предпочитал обходить молчанием, и вопрос о том, почему Арлингу не разрешалось сдавать летние экзамены, был одним из них. Вряд ли мистик боялся, что его пятый ученик провалит испытания. Проверки, которые Регарди проходил каждый месяц, вмещали в себя столько заданий, что после их сдачи – не всегда с первого раза – он чувствовал себя едва ли не богом. Впрочем, эйфория исчезала быстро, потому что темпы обучения ускорялись, а требования имана росли.

И хотя его жизнь была по-прежнему наполнена трудовыми обязанностями, пробежками на крепостной стене, занятиями на Огненном Круге и прогулками в городе с Олом и Сахаром, они вдруг стали занимать лишь малую ее часть. Время растянулось, словно смоляная нить, застывшая под порывами пустынного ветра. Она стала мостом, который привел его совсем в другой мир – мир имана. Новый дом оказался еще более чужим и непонятным, чем Сикелия, укрытая толстым слоем тайн и загадок. В этом мире учитель превращался в грозного противника, не делающего скидок на возраст, слепоту и неопытность ученика. Во время занятий кулаки мистика били так же больно, как и кулаки «карпов» в уличных стычках.

И все же, некоторые вопросы не давали Арлингу покоя.

«Если я не Индиговый, – думалось ему, – почему вы учите меня тому, что нельзя произносить вслух даже наедине с собой. Зачем доверяете тайны и заставляете запоминать непонятные ритуалы? Зачем берете с собой на собрания Белой Мельницы? Зачем поднимаете по ночам и отправляете на Огненный Круг снова и снова? Почему мы уезжаем с вами в пустыню и долго слушаем ветер, а потом вы рассказываете мне жуткие, леденящие кровь мифы о незнакомых богах и чужих героях?»

Впрочем, разговор с учителем на эту тему у них все-таки состоялся – незадолго после того, как Регарди поправился и стал снова заниматься на Огненном Круге.

– Я Индиговый? – прямо спросил Арлинг, еще не веря, что все-таки решился задать этот вопрос.

– Нет, – быстро ответил иман, словно давно ждал его. – И никогда им не будешь. Ты просто мой ученик, Лин. Ни больше, ни меньше.

И хотя положение Арлинга в школе не прояснилось, ему стало легче. Он бы не ошибся, если предположил, что подобное испытал и иман. Теперь, когда с официальными объяснениями было закончено, им ничто больше не мешало заниматься.

Несмотря на то что в его жизни изменилось многое, кое-что осталось прежним. Он так и не прозрел, хотя мистик продолжал давать ему разные лекарства и мази, которые настолько прочно вошли в быт Регарди, что он давно перестал обращать на них внимание. Слепота стала чем-то привычным, родным и неотъемлемым. Ему уже казалось странным судить о приближении ночи по темноте. Для него сумерки были похолоданием воздуха, криками вечерних птиц из школьного сада, стуком сапог служителей, зажигающих ночные фонари, и другими мелочами, которые были незаметны для зрячего, но играли огромную роль в жизни слепого.

С ним по-прежнему была Магда. Она не старела и не молодела. Годы пролетали мимо, не задевая ее бессмертный образ, который жил в его памяти. На уроках в домах Неба и Солнца, на Огненном Круге, на городском рынке, на встречах с друзьями и во время поездок с иманом к керхам и в пустыню Фадуна всегда рядом, не боясь высказывать свое мнение по каждому поводу.

Постоянным был Тагр. Пес, хоть и начинал потихоньку стареть, все еще мог быстрее него отыскать в саду спрятанный мистиком платок. Ему тоже разрешили «переехать», и теперь Тагр спал в конуре под окнами комнаты Арлинга. В дом учитель его не пустил, объяснив, что жаль будет потерять пса, если он попадет в ловушку. «А как насчет меня?», – разозлился тогда Регарди. В первое время ему приходилось тратить до получаса, чтобы добраться до своей циновки на втором этаже.

И, наконец, неизменной была вера в имана, которая со временем становилась только крепче. Что бы ни делал мистик – Арлинг ему доверял. Он уже давно забыл тот день, когда пришел в школу в надежде обрести зрение. И хотя способность видеть мир глазами к нему не вернулась, обещанное иманом чудо произошло. К сожалению, у Регарди не было денег, чтобы за него заплатить, – только уважение и любовь, в которой он никогда бы не признался. Учитель значил больше, чем глоток воды в пустыне. Больше, чем солнце, которое он никогда не увидит. Иман был его собственной спасительной гаванью, которую не хотелось покидать. Он был вечностью.

Хотя иногда эта вечность умела причинять боль – как душевную, так и физическую. Когда кулак имана проходился по его ребрам, а острое слово втыкалось в душу раскаленной иглой, Регарди хотелось ответить тем же. Но обида проходила быстрее, чем жаркий ветер уносил случайно залетевшее на сикелийский небосклон облако.

Вот и сейчас от его утренней злости на учителя почти не осталось и следа. Мистик запретил Арлингу появляться на Огненном Круге до тех пор, пока он не выучит последовательность цветных пятен, нанесенных на дощечку. Регарди таскал ее с собой уже неделю и все не мог найти время для нудного занятия. В конце концов, учителю это надоело, и сегодня утром у них произошла ссора, которая, естественно, закончилась победой имана. Арлинг честно пообещал выучить все цвета к вечеру, однако день перевалил за полдень, а он по-прежнему был на первой строке, которая содержала не меньше десяти пятен краски.

Регарди раздавил пальцами жесткую скорлупу песчаного ореха и, отправив ядро в рот, принялся сосредоточенно жевать, позволяя мыслям уплыть в сторону от надоевшей таблички.

Старый колодец за городским складом был идеальным местом для размышлений. Вода из источника ушла давно, и люди здесь не появлялись. При Агабеках яму еще пытались углубить, но с приходом к власти Аджухамов колодец забросили, а через квартал вырыли новый, что привело к еще большему запустению земель у склада.

Однако заброшенность места была Регарди только по душе. Заросли чингиля давно никто не стриг, и теперь они со всех сторон окружали источник взъерошенным кольцом. Деревянный бортик колодца, на котором он сидел, прогнил и накренился к зияющей пустотой дыре, но близость бездонной глубины приятно щекотала нервы. Старая ирга с искореженными временем корнями давно не плодоносила, зато бросала тень, в которой можно было спрятаться от зноя.

Шума города тоже не было слышно. На складе хранились запасы продовольствия на случай осады крепости, и кроме смотрителя сюда никто не приезжал. Каждый месяц склад должны были пополнять, но в Балидете это делалось редко. На пустырь привозили второсортную пшеницу и порченое зерно, однако и эти запасы скудели, потому что смотрители были людьми из небогатых семей и выживали, как могли. Одним словом, воровство процветало.

Вздохнув, Арлинг отправил в рот еще один орех. У ядра был водянистый привкус с оттенком мыльного корня, но иман велел ему съедать по пятьдесят штук в день. По его мнению, орех повышал чувствительность кожи и должен был помочь Регарди научиться различать цвета. Возможно, орех и, правда, был таким полезным, как считал мистик, но пока его помощь не ощущалась. Либо изменения в его организме происходили слишком медленно, либо он зря тратил время. Больше всего ему сейчас хотелось показать Беркуту тот новый прием, которому научил его иман на прошлой неделе. Но противиться воле учителя было опасно для жизни и здоровья, поэтому Регарди нехотя взял дощечку и стал вспоминать урок.

– Если поверхность гладкая и скользкая, то это голубой или желтый, – вздохнув, лениво протянул он. – Красный цвет теплый, вязкий и притягивающий, оранжевый очень шершавый, а самый гладкий – белый….

Недалеко послышался шорох, и Арлинг снова отвлекся. Нет, сегодня ничего не располагало к учебе. Он слышал возню в кустах и раньше, но теперь убедился, что ему не померещилось. Большая шибанская крыса, которая пристрастилась его навещать и за это получила имя – Аво Бах Селур, что на керхар-нараге означало «дерзкая, но глупая», – высунула морду и повела носом в сторону мешочка с орехами.

Ухмыльнувшись, Регарди откусил половину ядра, небрежно кинув вторую в кучу скорлупы, которая выросла рядом с его сапогом. Животное метнулось к ореху со скоростью выпущенной стрелы, однако Арлинг все равно успел коснуться ее мягкого бока. Сначала он хотел щелкнуть крысу по морде, но в последний момент передумал, решив, что если она окажется быстрее, покусанные пальцы иман ему не простит и снова заставит носить перчатки.

Аво обиженно свистнула, но добычу не отпустила. Затаившись в чингиле, она быстро сточила орешек и принялась терпеливо дожидаться, когда человек обронит еще одно лакомство.

«В следующий раз схвачу тебя за хвост», – решил Регарди, но игре помешал новый шум, раздавшийся в кустах. Кто-то продирался к нему сквозь старые заросли, пыхтя и ругая колючки. Арлинг позволил себе расслабиться, хотя посетитель его удивил. Этот голос он узнал бы за тысячу ар. И все же появление его в этих местах настораживало.

Атрея, сестра имана, уже несколько лет не преподавала в Школе Белого Петуха, уединившись с матерью в Ущелье за границами крепости. Регарди не знал, что именно заставило ее перейти к жизни отшельницы, но он привык к тому, что многие поступки кучеяров не имели причины и были необъяснимы с точки зрения логики. Иногда Атрея еще приходила в школу, однако ее посещения становились все реже, а в последний год совсем прекратились. Однажды Арлинг предложил другим ученикам ее навестить, но иман запретил беспокоить сестру. «Атрея жива и здорова, – объяснил он. – Просто решила отойти от мирских дел и посвятить себя богу». Регарди скучал по странной кучеярке, но причин не доверять учителю у него не было, и к вопросу отшельничества Атреи они больше не возвращались.

И вот теперь сестра имана сама шла к нему, покрывая сухие стебли отнюдь не благообразными словами. Заволновавшись, Арлинг поднялся ей навстречу. То, что кучеярка нарушила свое уединение, означало одно. Что-то случилось.

И хотя Атрея давно не преподавала, уроки танцев Регарди помнил хорошо. Он был одним из ее последних учеников, и не имел права забывать то, что когда-то было для нее смыслом жизни. Мастером танцев он, конечно, не стал, но кучеярка считала, что теперь его не стыдно было отправить исполнять ритуальные танцы в Южный Храм Семерицы. Во всяком случае, чувство юмора у нее было такое же, как и у брата – злое.

Однако те времена остались далеко позади, и теперь к нему направлялась совсем другая Атрея. Уже не учитель, а старый друг и надежный товарищ, потому что ему редко было с кем так хорошо, как в ее обществе.

– Приветствую лучшего учителя танцев в мире, – изящно поклонился он, изобразив третью фигуру из арвакского свадебного танца.

– Здравствуй, Арлинг, – произнесла Атрея, и Регарди понял. Кривляние было не к месту.

Из него рвались вопросы, но он заставил себя прикусить язык. Атрея сама пришла к нему, а значит, у нее было что сказать и без его любопытства.

– Тебя давно не было, – бросил он, заботливо усаживая кучеярку на свое место.

Женщина с благодарностью приняла ухаживания и привалилась к старой ирге, отдуваясь после быстрого шага. Ее голос не изменился, но время шло, давая о себе знать в мелочах, которые, тем не менее, были серьезны. Арлинг не знал, сколько ей было лет, когда они впервые встретились в школе, но года не прошли для нее бесследно. Немного более тяжелая поступь, немного изменившийся запах благовоний, немного сбившееся дыхание, немного другие украшения, говорившие о более зрелых вкусах хозяйки. Беркут говорил, что она была намного старше имана. Если, по слухам, учителю было около сорока, то она, наверное, могла разменять пятый десяток. Или шестой? Сколько бы ей ни было, она все равно оставалась для него самой прекрасной кучеяркой в мире.

Некоторое время они молчали. Каждый собирался с мыслями. «Наверное, она специально выбрала момент, когда я ушел из школы», – подумал Арлинг. Хотела поговорить наедине. Только бы не о Нехебкае. После всех ритуалов, которые заставлял его учить иман, он с трудом переносил это имя.

– Года идут, – наконец, сказала Атрея, и Арлинг вздохнул почти с облегчением – не про Нехебкая.

– Хотя как посмотреть, – продолжила она. – Тигр считает, что время неподвижно. Оно, как гора или тис в школьном дворе. Стоит на месте, а мы все бегаем вокруг него, бегаем… И стареем. Впрочем, о тебе, друг мой, такого не скажешь. Все тот же мальчишка. Сколько тебе сейчас?

«Дьявол, лучше бы она спросила про Нехебкая», – подумал Арлинг, потому что вопрос о возрасте оказался труднее. Кучеяры не праздновали дни рождения, отмечая года зарубками на палочках из каменного дерева, которые дарились младенцу при рождении. У Регарди такого сувенира не было, а первые месяцы в школе пролетели для него, как один день. Потребность отмечать время появилась, когда он стал готовиться к своему первому летнему экзамену, наивно полагая, что будет к нему допущен. Не придумав ничего лучше, Арлинг принялся наносить отметины на полу рядом со своей циновкой, но их как-то заметил Финеас, и Регарди здорово попало от старшего ученика за порчу дома. Беркут посоветовал ему использовать какое-нибудь дерево в саду, но Арлинг представил гнев Пятнистого Камня, и от идеи отказался. А вскоре и вовсе позабыл о ней, так как время в школе бежало быстрее, чем он успевал о нем подумать. Поэтому Атрея задала интересный вопрос.

– Наверное, двадцать пять? – осторожно предположил он, но Атрея рассмеялась, и Арлинг понял, что ошибся.

– Тридцать, мне тридцать, – уверенно заявил он, радуясь, что сумел ее рассмешить. Впрочем, вряд ли она пришла поговорить о его возрасте.

– Ты в школе уже тринадцать лет, Лин, – наконец, произнесла кучеярка. – Серьезный срок. Мало кто держится столько.

– Беркут и Сахар, – быстро сказал он, но его перебили.

– Вот, именно, Беркут и Сахар, – хмыкнула Атрея. – В последнее время иман принимает в школу только тех, кто может заплатить деньги. И расстается с ними легко, словно отпускает почтовых птиц в небо. После тебя – ни одного «избранного». Ты никогда не задумывался над этим?

Арлинг молча поднял руку к левому уху, что по-кучеярски означало «нет», и предложил женщине горсть орехов. Крыса в кустах не выдержала и сердито запищала, напоминая, что и она ждет свою долю. Пришлось делиться. Нет, пожалуй, сегодня он не был настроен на серьезные разговоры.

– А стоило, – ответила Атрея сама себе. – Мой брат стареет. Похоже, этого не замечаешь только ты. И у него по-прежнему…

– Нет Индигового Ученика, – теперь настала очередь Регарди перебивать. – Атрея, послушай меня. Я спрашивал его, честно. И он сказал: нет, Лин, это не ты. Почему вам так не дает покоя то, что я живу в его доме? Если не считать другой циновки, в моем положении ничего больше не изменилось.

По крайней мере, за прошедшие годы к нему вернулась способность врать. Он снова делал это легко и убедительно.

– Трое, Арлинг, – устало повторила кучеярка, пропустив его слова мимо ушей. – Вас осталось только трое. Ол не считается. Вряд ли можно верить в то, что он пройдет Испытание. Ему не становится лучше. Иману следовало давно перестать мучить его и себя. Что касается Беркута и Сахара, то если мой брат хотел бы выбрать кого-нибудь из них, он сделал бы это давно. Остаешься ты, ведь он тебя обучает, я знаю. Будь откровенен со мной. Ты…

– Нет.

– Тогда попроси его отправить тебя на Испытание. Кстати, тебе еще снится тот сон про могилу?

– Я уже давно не вижу сны, – соврал он. О Магде, которая снилась ему каждую ночь, сейчас говорить не хотелось.

– Сны важны для нас, – пробормотала Атрея. – Я вижу их даже днем, даже сейчас… Раньше я смеялась над матерью, когда она говорила, что отдала один глаз Нехебкаю, разрешив через него смотреть на мир людей. Но… мне кажется, что скоро я поступлю так же. Времени осталось немного. Скоро Подобный начнет Второй Исход. Мы мельчаем, Арлинг, грязнем в быту и мелочах, не замечая, как уходит время. Откладываем на потом то, что должно было быть сделано вчера. И не понимаем, что уже поздно.

– Атрея, – прервал он ее снова. – Чего ты боишься? Иман – не единственный Скользящий. Подумай о том, сколько серкетов в Пустоши Кербала. Честных, верных слуг Нехебкая, готовых сложить за него голову. И у каждого из них, наверняка, есть индиговые ученики. Если начнется, как ты говоришь, Второй Исход, они справятся. Взять, к примеру, Сохо. Его, кажется, обучал сам настоятель пустоши. Вот оно – новое поколение серкетов. Талантливые, целеустремленные, уверенные. Против таких у Подобного нет шансов.

И хотя Арлинг старался говорить бодро, о Сохо все-таки вспоминать не стоило. День еще мог закончиться хорошо.

– Болтаешь, не думая, – неожиданно зло произнесла Атрея. – Какое новое поколение? В Пустоши остались одни шуты со своими учениками. Поклонники ритуалов, забывшие истинную дорогу слуг Нехебкая. Читать молитвы и етобары умеют. Что касается Сохо, то Бертран передал ему худшее, что впитал от своего учителя. Мальчишка помешан на убийствах. Ты слышал, что он основал боевую школу? Сохо собирается открыто учить людей солукраю, а никто из Пустоши ему даже слова против не сказал.

Арлинг спрятал улыбку. Слышать, как Атрея ругает Пустошь, было странно. Казалось, что совсем недавно они с Зерге сетовали на имана за то, что он не хотел возвращаться к своим братьям по вере. В отношении солукрая, кучеярка тоже ошибалась. Это боевое искусство было давно известно за пределами Пустоши. Етобары, по слухам, владели им очень хорошо.

– Я спрошу имана об Испытании. Ради тебя, Атрея, – солгал Арлинг. Он чувствовал, как разволновалась кучеярка, а ему так не хотелось ее тревожить. Глупо было тратить их редкие встречи на ссоры.

Удивительно, но она поверила, и, как прежде, положила голову ему на плечо. Наверное, они могли бы сойти за любовную парочку, если бы не разница в возрасте и не пропасть между их душами. Регарди слушал, как громко стучало ее сердце, и понимал, что мог просидеть так целую вечность.

Атрея нарушила молчание первой.

– У тебя есть враги? – неожиданно спросила она, заставив его задуматься. Кучеярка умела задавать сложные вопросы. Будто ему и так не хватало их в жизни.

«Твой главный враг сидит внутри тебя», – сказал ему как-то иман, но, пожалуй, это не то, что хотела услышать его сестра.

Враг… Он посмаковал это слово и стал перебирать людей, к которым оно могло подойти. Наверное, стоило начать с тех, кто был рядом – со школы. Когда-то младшие ученики дразнили его за рост и цвет кожи, а один мальчишка – кажется, его звали Ихсан, – постоянно подкладывал ему камни на тропу или пытался скинуть с бревна на Огненном Круге, когда он тренировал равновесие. Но время шло, Ихсан давно покинул школу, а новички стали бояться Арлинга, называя его старшим, хотя официально он по-прежнему оставался младшим учеником. Нет, в Школе Белого Петуха у него не было врагов.

Тогда может «карпы»? Однажды они ранили его ножом, и Регарди пришлось несколько месяцев проваляться в постели. А потом еще много недель провести на шелковичных фермах, отрабатывая приговор местного судьи за драку. На том случае стычки с «карпами» не прекратились, хотя урок из него извлекли все. Работать на фермах никому не хотелось, а сидеть в тюрьме за убийство и подавно. Когда Арлинг появился в городе после ранения, Фарк, вожак «карпов», первым нашел его, предложив впредь холодное оружие не использовать. С тех пор у них с «карпами» случилось много поединков, в ходе которых каждая из сторон отрабатывала знания, полученные в тренировочных залах, на практике. Нет, «карпы» тоже не могли быть его врагами.

Следующим Арлинг вспомнил Сохо. Сын имана имел много недостатков, из которых главным был тот, что связывал его родственными узами с учителем. К тому же, этот кучеяр был по-настоящему опасен. Как-то он грозился выгнать его из школы и отослать обратно в Согдарию. Много месяцев после того разговора Арлинг ждал людей от Канцлера, но никто так и не появился. Правда, когда в школу прибыла очередная комиссия, проверяющая летние экзамены, на Регарди обратили пристальное внимание, но к тому времени у мистика был спасительный документ из Образовательной Коллегии, и к Арлингу быстро потеряли интерес. Сам Сохо еще несколько раз приезжал в Балидет, но они не встречались, так как в школе он больше не останавливался. Несмотря на сильную неприязнь, Регарди не мог назвать своим врагом сына человека, который значил для него так много.

А может, им был Рэм? На их единственной встрече он здорово побил его, из-за чего Арлингу пришлось терять время на больничной койке еще много недель. Но ответ был очевиден. Рэм был халруджи и действовал не по своей воле.

Дядя Абир его предал, оставив погибать на улицах Балидета, но если бы не он, Арлинг умер бы еще раньше – в приюте для слепых или в отцовском доме в Согдиане.

Возможно, его враги остались в прошлом в далекой Согдарии? К примеру, Тереза. Она выдала Магду палачу, приведя ее к гибели. Но если она когда-то и была его врагом, то теперь превратилась в прах – вместе с миром, который он покинул много лет назад. То же можно было сказать и о Канцлере, который отдал приказ о казне Фадуны. Он был пеплом воспоминаний, который рассеивался при первом порыве сикелийского ветра.

Даррен… Имя всплыло из закоулков памяти тяжело и неохотно. Человек, который его предал и лишил света. Человек, убивший Арлинга Регарди, сына Канцлера великой империи. Он тоже остался в прошлом, но назвать его прахом не получалось. «Худшие враги – из бывших друзей, потому что они бьют по твоим самым уязвимым местам», – сказал ему однажды иман, не подозревая, как сильно взволновал ученика своими словами. И хотя Арлингу хотелось назвать Монтеро врагом, что-то мешало ему это сделать. Поэтому он выбрал легкий вариант.

– У меня нет врагов, Атрея, – серьезно ответил Регарди. – А почему ты спросила?

– Плохо, – задумчиво произнесла кучеярка. – Самый опасный враг – это когда его нет. Или когда ты о нем не подозреваешь. Я вспоминаю свою жизнь, и понимаю, что у меня никогда не было настоящих врагов. А значит, что-то я упустила. Я хочу, чтобы у тебя появился враг. Человек, у которого его нет, беден и слаб.

«Странное пожелание», – подумал он, но вслух ничего не сказал. Настроение кучеярки настораживало. Будто она…

– Я пришла попрощаться, Арлинг, – просто сказала Атрея. – Мы больше не встретимся. Я не знала своих врагов, но у меня был друг. Я благодарна тебе за все. За наши разговоры, за твою улыбку и даже за твое неверие.

Смысл ее слов дошел не сразу.

– Как не встретимся? – не понял он. – Ты уезжаешь? Надолго?

– Навсегда, – кучеярка тяжело оперлась о его руку, вставая. – Меня ждет Нехебкай. Первые дочери жриц всегда к нему уходят. Одни раньше, другие позже. Время на исходе, Изменяющий уже ищет дорогу домой. Я давно должна была быть с ним.

– Атрея, о чем ты говоришь?

– Тсс, – тонкий, пахнущий сандалом палец прижался к его губам. – Это неизбежность. Как время. Оно – великолепный учитель, но, к сожалению, убивает своих учеников. У меня к тебе есть две просьбы. Последние.

Регарди молча кивнул, все еще не понимая, что задумала эта сумасшедшая кучеярка.

– Завтра я буду прощаться с людьми, – вздохнула Атрея. – Это такой обычай. Ты придешь?

Снова кивок. Понимая, что нужно что-то сказать, Арлинг не находил слов.

– Это хорошо, – улыбнулась сестра имана. – Вторая просьба сложнее. Как говорит моя мать, правильное лекарство неприятно на вкус, но лечит болезнь. Знаю, что я надоела тебе, но сейчас ты услышишь эти слова от меня в последний раз. Стань Индиговым, Лин. Выберет ли тебя иман, пройдешь ли ты Испытание Смертью, примет ли тебя Пустошь – все это неважно. Стань Индиговым в своем сердце. Обещай, что сделаешь это. Ради меня.

И хотя ему хотелось кричать и ругаться, Регарди заставил себя улыбнуться.

– Конечно, мой друг, – ответил он, не зная, кому лгал больше: себе или Атрее.

***

Так быстро Арлинг давно не бегал. Концы головного платка развевались, словно боевой стяг, ноги едва касались земли, руки отталкивались от воздуха. Еще немного и он мог бы взлететь. Злость придавала силы. Ему казалось, что от него отлетали искры негодования, а оставшиеся на песке следы были горячее полуденной мостовой, раскаленной сикелийским солнцем.

Дорога до школы стала бесконечно длинной, покрывшись многочисленными препятствиями: опрокинувшийся воз с арбузами, неожиданные учения гарнизона, свора бродячих псов, решившая погреться на солнце посреди улицы, караван с соляными плитами из Муссавората, растянувшийся на целый квартал…

В школе легче не оказалось. Обнаружив, что ворота заперты, Регарди не стал дожидаться слуги и перемахнул через них, едва не свернув себе шею. Приземлился он тоже неудачно. Раздавил забытую кем-то курильницу, опрокинув на себя масло. Это означало, что густой шлейф из красного сандала и гвоздики будет тянуться за ним еще долго. У входа в Дом Неба пришлось проталкиваться сквозь толпу младших учеников, у которых только что кончились уроки. Какой-то мальчишка сунулся ему под ноги, в результате чего оба едва не свалились с лестницы. С трудом сдерживая злость, Регарди влетел в Смотровую Башню, едва не врезался по пути в Джайпа, увернулся от подзатыльника и, нырнув в коридор, оказался перед заветной дверью. Вот она – комната имана.

Впрочем, всех этих усилий можно было избежать. Что ему стоило задержать Атрею и не тратить целый час на дурацкие размышления, которые все равно ни к чему не привели?

– Ваша сестра сошла с ума! – выпалил Регарди, врываясь в кабинет. Едва почувствовав на себе взгляд мистика, Арлинг понял, что если бы он зашел, постучавшись, шансов на удачный исход разговора было бы больше.

– Атрея приходила ко мне прощаться, учитель, – продолжил он, стараясь придать голосу спокойствие. – Кажется, она решила умереть.

– Я знаю, – ответил мистик. – Она была хорошей сестрой, прекрасной женщиной, верным другом. Умная, честная, справедливая. Такие рождаются редко. Я горжусь тем, что последние годы ее жизни мы провели вместе.

Арлинг потряс головой, не веря тому, что слышал. Иман говорил так, словно Атреи уже не было с ними.

– Тебе будет трудно это понять, Лин, – вздохнул учитель. – Но вспомни, кто такая Атрея. Не моя сестра, не твоя учительница танцев, даже не кучеярка. В первую очередь, она серкет. Первая дочь жрицы Нехебкая. Рано или поздно ей пришлось бы уйти. Когда такие, как она, объявляют о своем уходе, о них начинают говорить, как об умерших. Таков обычай.

– Но Атрея ваша сестра! – Регарди захлебнулся эмоциями, не зная, как победить невозмутимость имана. – Вы не можете дать ей умереть!

– Зависит от того, во что ты веришь.

– Не понимаю! – яростно воскликнул он.

– Я объяснял тебе многие вещи, Лин, но боюсь, что эту объяснить не смогу, – голос имана излучал такое глубокое спокойствие, что оно казалось необычным даже для мистика. Возможно, за ним скрывалась великая боль, но пока Регарди ее не слышал.

– Нельзя объяснить веру, – продолжил учитель. – Как говорит один мой знакомый жрец, караван мышления обходит этот оазис далеко стороной.

– Я не верю в богов, – упрямо произнес Арлинг. – Не верю и никогда не верил! Нельзя умирать ради того, кто существует только в воображении. Можно что-то сделать! Например, запереть ее или…

– Как твой отец запер тебя в приюте для слепых?

Это был неожиданный ход, и Арлинг догадался, что иман использовал его специально. Почва из-под ног была выбита. Он никогда не рассказывал учителю о своем прошлом в таких подробностях. Наверное, удивление слишком явно отразилось у него на лице, потому что мистик усмехнулся:

– Я знаю о своих учениках все. Или почти все. Впрочем, в тебе столько тайн, что мне придется разгадывать их еще долго.

Кучеяр встал из-за стола и, подойдя к Регарди, положил руки ему на плечи.

– Лин, Атрея готовилась к смерти с самого детства. Каждый день. Так поступают все серкеты. Она прожила хорошую жизнь.

– Вы всегда знали, что этим закончится? – пораженно спросил Арлинг. – Что она убьет себя?

– Говорят, воины прошлого носили усы, – загадочно ответил иман, проигнорировав его вопрос. – А знаешь почему? Потом что, когда враги убивали воина, ему отрезали уши и нос, а потом предъявляли их в качестве доказательства своей доблести. Так вот, чтобы после их смерти, никто не усомнился в том, что они мужчины, воины носили усы. Они заранее считали себя мертвыми.

Если бы Арлинг был зрячим и умел испепелять взглядом, он не посмотрел бы на то, что перед ним стоял учитель.

– Решение Атреи немного опередило события, – вздохнул иман. – Я собирался подготовить тебя, прежде чем рассказывать об отношении серкетов к смерти, но, наверное, придется начинать раньше. Во всяком случае, понять его легче, чем прыгать по крышам или учить диалекты керхар-нарага. Воин Нехебкая готовится к смерти каждый день, каждую секунду. Нужно представлять, что твое тело разрывают на части стрелы, копья и мечи, тебя уносят прочь вздымающиеся волны, разбивает о скалы, поражает молния, ты умираешь от болезни и так далее. Как говорит одна хорошая нарзидская пословица: «Сделай шаг из-за выступа, и ты уже мертв». Древние предупреждали не об опасностях, подстерегающих на каждом углу. Они писали, что нужно считать себя мертвым заранее, вне зависимости от обстоятельств.

– Боюсь, я еще не готов к этой стороне учения серкетов, – осторожно ответил Арлинг, стараясь быть вежливым. – И все же, позвольте вернуться к вашей сестре. Нельзя, чтобы она умерла напрасно.

– Ни одна смерть не бывает напрасной, – задумчиво произнес иман и принялся набивать трубку. – Ладно, попробуем по-другому. Помнишь, я рассказывал тебе легенду о Нехебкае?

Арлинг кивнул. Да, это была мудреная сказка, наполненная сложными именами и эпитетами. Равнодушный, Сомневающийся, Скользящий, Великий… Легенда рассказывала о том, как шестеро братьев-богов прогнали с неба седьмого за интерес к людям. Нехебкай был изгнан из дома и заперт в сикелийской пустыне, откуда постоянно искал дорогу обратно. Первыми серкетами стали те люди, которые согласились служить Великому, получая за преданность тайные знания. Но земля, которая была создана для человека, не могла долго выносить присутствие бога, тоскующего по дому. Начались несчастья – засуха, неурожаи, болезни. Женщины перестали рожать, мужчины убивали друг друга в кровопролитных войнах, дети погибали от болезней в младенчестве, а старики сходили с ума. Горестные вздохи Нехебкая пробудили к жизни самумы – смертоносные песчаные бури, а его слезы стали пайриками – бездушными демонами, терзающими путников. И тогда среди серкетов родился Видящий, который отыскал врата к небесному дому Нехебкая. Впрочем, на небесах бог не задержался, так как слишком долго пробыл среди людей – его неизбежно влекло к ним назад. С тех пор так и повелось. Когда Великого начинала одолевать тоска, порождая несчастья для человека, находился Видящий, который отправлял бога обратно.

Но однажды Видящие исчезли, и тогда серкеты изобрели септорию – странный ритуал, имеющий два исхода. Первый был придуман последним Видящим и заканчивался открытием врат для Нехебкая. Второй Исход был изобретен серкетом-повстанцем, которого прозвали Подобным. Подобный мечтал наделить Нехебкая силой, которая помогла бы ему свергнуть братьев и стать единственным богом. Этот ритуал так и не был завершен, потому что даже его создатель не знал, сколько жертв нужно принести, чтобы Великий обрел могущество, способное одолеть других Великих. Подобный развернул кровавую бойню, отправляя под нож людей и животных, но закончить Второй Исход не сумел, так как сам был убит другими серкетами. Дальше версии расходились. Одни считали, что Подобный мертвее мертвого, а слухи о его возвращении – выдумки, другие верили, что он был оживлен приверженцами, которые воспользовались тайными знаниями, полученными от Нехебкая. После воскрешения Подобный бежал за Гургаран, где до сих пор вынашивал планы завершить Второй Исход. Что касалось самого Нехебкая, то потревоженный Подобным, он перестал являться к людям, которые со временем о нем забыли, так же как и о том, что приближался день, когда на их землю опустятся сумерки божьей тоски, принеся с собой боль и разрушение всего человеческого.

Со временем серкетов становилось все меньше, а потом они и вовсе исчезли, превратившись в такую же легенду, как и сам Нехебкай. О Пустоши Кербала, последней обители Скользящих, знали многие, однако мало кто верил, что там остались те самые, древние слуги Нехебкая. Арлинг не спорил с учителем, но про себя считал, что серкеты из Пустоши – обычные жрецы, поклоняющиеся богу, который был чуть менее известен, чем, к примеру, покровитель домашнего очага Затута.

Где заканчивалась легенда и начиналась реальность, он так и не разобрал. Иман мог часами рассказывать о миссии Белой Мельницы, которая должна была следить за границами Гургарана, чтобы не допустить возвращения Подобного, но когда Арлинг изредка попадал на встречи тайного общества, то слышал обычных купцов, которых заботили высокие налоги, разбой керхов и плохие дороги.

Арлинг давно решил, что религия была создана не для него. Ему хватало веры в жизни, пусть она и была ограничена одним человеком, его учителем. Легенда о Нехебкае казалась очередной сказкой, каких в преданиях кучеяров было много.

– Помнишь человека с камнем во лбу, который приезжал на летние экзамены в прошлом году? – спросил иман, прервав его размышления.

Регарди снова кивнул. Странный кучеяр запомнился ему по резкому запаху золы и серы, а когда Беркут сказал, что у него «каменная татуировка», включил его в свое хранилище интересных образов.

– Он из Пустоши, – признался учитель, ничуть не удивив Арлинга. Они с Шолохом тогда сразу предположили, что человек был серкетом.

– Крахк сказал, что Скользящие уже давно пытаются завершить Первый Исход, но Нехебкай их не слышит. А это, по их мнению, верный знак того, что Подобный тоже начал септорию, но свою – Второго Исхода. Они боятся, что Подобный завершит обряд раньше, и тогда случится непредсказуемое. А теперь про Атрею. Женщины-серкеты всегда занимали особое место среди слуг бога. Я бы сказал… жертвенное. Когда Первый Исход не удавался и небесные врага оставались закрытыми слишком долго, жрицы отправлялись к Нехебкаю, чтобы помочь ему справиться с тоской, которая грозила обернуться гибелью человечества. Отвечая на твой вопрос, почему я не пытаюсь остановить ее, скажу так. Атрея – одна из последних истинных жриц Нехебкая. Зерге слишком стара, чтобы справится с Индиговым. Серкеты верят, что моя сестра сможет отвлечь Великого и дать им время завершить септорию. Атрея готовила себя к этому с детства. Поэтому я не вправе вмешиваться. Никто не вправе.

– Вы сами сказали – в это верят серкеты! – от волнения во рту пересохло, словно Арлинг наелся песка. – Важно лишь то, во что верите вы.

Молчание учителя было красноречивее слов.

– Вы отправляете сестру на гибель, – едко произнес Регарди. – Атрея совершает ошибку, а вы, зная об этом, отказываетесь ей помочь.

– Если человек готов к тому, чтобы умереть в любое мгновение, он не совершает ошибки, – парировал мистик. – Человек ошибается в том случае, если ему не удается умереть в нужное время. Хотя следует признать, что нужное время возникает нечасто. Например, один раз в жизни.

Такого разговора у них давно не было. Арлинг не помнил, когда еще ему хотелось так сильно убедить учителя в своей правоте. Интуиция подсказывала, что на зыбкой почве религии и веры мистика было не победить, поэтому он решил сменить тактику. Факты, ему нужны были факты.

– Вы знаете, куда именно отправится Атрея?

Он ожидал очередного философского опуса о смерти, однако иман ответил прямо:

– Жрицы встречают Нехебкая в Карах-Антаре, но где именно – никто не знает.

Это было уже лучше, хотя упоминание самой засушливой пустыни Сикелии настораживало.

– И что они там делают? Становятся отшельниками? Но Атрея и в Балидете не сильно-то с людьми общалась. Что мешает ее затворничеству в Ущелье?

– Ты слушал невнимательно, Лин, – вздохнул иман. – Жрицы помогают Нехебкаю справиться с тоской, пока серкеты пытаются спасти всех нас и отправить Великого обратно.

Они опять говорили на разных языках.

– Хорошо, – Регарди решил задать вопрос по-другому. – Чем именно делают жрицы в пустыне? Утешать можно по-разному.

– Не жди, что я отвечу, будто они занимаются там любовью, – хмыкнул иман. – Не знаю, это держится в тайне. Но если верить слухам, женщины-серкеты, отправившись к Нехебкаю, и вправду отдают ему свои тела. Но не для плотских утех, а для того, чтобы усилить в нем человеческую сторону, потому что его божественная сущность страшна и приносит людям несчастья. Попав в изгнание, Нехебкай перестал быть богом, но и в человека не превратился. Когда Индиговый слишком долго остается на земле, равновесие двух начал – божественного и человеческого – нарушается. Принося себя в жертву, жрицы помогают его восстановить.

Арлингу стало не по себе. В том, что учитель не был с ним откровенен, он не сомневался. Неприятным было другое. Прожив с кучеярами столько лет, Регарди думал, что знал о них все. Оказалось, что он снова ошибся.

– Вы сумасшедшие. Ее нужно остановить.

– Поздно, Арлинг, – задумчиво произнес мистик. – Атрея уже готовится к церемонии прощания. Завтра мы встретимся с ней в последний раз. Тебя ведь тоже пригласили, верно?

– Да, она звала меня куда-то, – спохватился Регарди, вспомнив одну из последних просьб Атреи.

– Быть приглашенным на такие обряды – большая честь, – серьезно кивнул учитель. – Это очень древний ритуал. Уходящий представляет то, что было для него самым ценным при жизни. Жрица может соткать свой самый лучший ковер или сочинить лучшую песню. Или посадить дерево. Зависит от того, какую память о себе она хочет оставить. Атрея была учительницей танцев, поэтому она будет танцевать. Ты должен хорошо запомнить ее танец, Лин. Возможно, тогда твоя септория станет лучше.

Арлинг не поверил иману в первый раз в жизни.

Выйдя из башни, он долго пытался убедить себя в том, что ничего не изменилось. Все тот же ветер, играющий в ветках сада, привычные крики учеников, раздающиеся с Огненного Круга, знакомые запахи чечевицы и плова, лениво тянущиеся с кухни. Но что-то было не так. Мысль об иллюзорности мира вдруг стала навязчивой. Словно он пытался убедить себя в том, что солнце, тепло которого ощущала его кожа, на самом деле было еще одним миражом – таким же, как Беркут, зовущим его на площадку для фехтования, или Тагр, который тыкался ему в ладонь мокрым носом, зовя играть в сад.

«Атрея еще здесь, ничего не случилось», – попытался убедить себя Регарди, понимая, что тропа, по которой он шел все это время, вдруг зашаталась.

Раньше ему не приходилось одному приходить в Ущелье, где жила Атрея с матерью. Несколько раз иман брал его с собой, и сейчас Арлинг был себе благодарен, что сумел запомнить дорогу. Гасан, знакомый стражник, дежуривший на воротах, выпустил его из города без лишних расспросов, предупредив только, чтобы он вернулся до наступления темноты. И хотя день близился к концу, оставшейся пары световых часов была достаточно, чтобы добраться до дома Атреи и, если она там…

Что именно он собирался делать, когда найдет сестру имана, Регарди еще не решил. Сейчас это было неважно. Ему нужно было исправить ошибку, которую он допустил в полдень у колодца: не позволять ей больше никуда уходить.

Спуск в Ущелье показался до бесконечности долгим. Каменные ступени, вырезанные в скале, постоянно обманывали его, то уходя в сторону, то внезапно меняя высоту, и, если бы не веревка, натянутая вдоль всего спуска, он давно бы покатился вниз.

Еще не спустившись, Арлинг понял, что в доме, который, как и лестница, был вырублен в камне и уходил вглубь скалы, к чему-то готовились. И хотя у него был ответ на этот вопрос, он не хотел его принимать.

Обычно на площадке у подножья спуска всегда толпились люди, ожидавшие, когда их примет Зерге, которая считалась знахаркой и предсказательницей. Однако сейчас у подножья каменных ступеней было пусто.

Вход в дом тоже не охранялся. Регарди беспрепятственно прошел внутрь, уже заранее зная, что Атреи там нет. Тягуче-сладко пахло журависом, и он поспешно закрыл нос платком, чтобы не надышаться дурманом. Слуги-нарзиды изредка проскальзывали мимо, обращая на него не больше внимания, чем на клубы дыма, поднимавшиеся из курильниц. Они были густо расставлены по всем дому, словно хозяева задались целью выкурить из него пайриков, занесенных ветром из пустыни.

Зерге лежала посреди гостиной, утопая в подушках и бормоча одной ей понятные слова. Она обкурилась журависом до такой степени, что сама была похожа на огромное растение-дурман, грозившие отравить любого, кто осмелился бы к ней прикоснуться. Бродившие вокруг слуги старуху даже не замечали. Арлинг все же потеребил ее за плечо, но с равным успехом можно было пытаться заставить говорить дерево. Добиваться ответа у слуг было бесполезно. Иман давно его предупредил, что Зерге прислуживали только немые.

Не было Атреи и в поле, где когда-то Арлинга посвятили в ученики имана. Участок примыкал к шелковичным фермам Мианэ, но был давним предметом земельного спора Зерге и хозяина соседней фермы.

Сейчас поле буйно колосилось сорняками. Трава колыхалась на ветру, царапая ладони острыми колосками. Она была похожа на время. Такая же плавная, тягучая, непреклонная… И безразличная. Только сейчас Регарди понял, что именно казалось ему странным. Прошлая жизнь – с ее страхами, надеждами и тревогами – скрылась за горизонтом, оставшись далеко позади. Ничто больше не связывало его с ней, потому что единственное, что было ему дорого – Магду – он забрал с собой. Здесь, в Сикелии, было его все. Арлинг не знал, к чему приведет уход Атреи из его жизни. Но был уверен в одном. Прежней она уже не будет.

***

На следующее утро Арлинг проснулся затемно, преисполненный желанием бороться. «Еще есть время все исправить», – обнадеживал он себя. За сутки можно успеть многое. Например, отыскать Атрею и убедить ее в том, что она делает ошибку. Когда-то он умел убеждать очень хорошо. Если же кучеярка его не послушает, придется вспомнить кое-какие навыки из прошлого.

Элджерон Регарди, канцлер Согдарии и его отец, разглядывая карты земель, принадлежащих мятежному принцу Дваро, часто повторял: «Если не хочешь, чтобы почка превратилась в листок, лучше воспользуйся топором». Другой его родственник, дядюшка Абир, тоже любил изящно выражаться. «Безопасные корабли – это вытащенные на берег корабли», – говорил он, однако смысл этих слов дошел до Арлинга только сейчас. Если потребуется заставить Атрею остаться силой, его это не остановит.

Сегодня Регарди собирался применить семейную мудрость на практике. Уговорив одного из младших учеников выполнить за него работу по школе в обмен на помощь с уроками по военной истории, он отправился на Огненный Круг, но заниматься там не собирался. Для того чтобы нарушить распорядок дня у него появилась уважительная причина. Он должен был спасти друга.

Между тем, школа продолжала жить своей жизнью. Несколько новичков вернулись после первой пробежки по крепостной стене, без сил развалившись на земле у фонтана. Они еще не знали, что к ним приближался учитель Джавад, шаги которого Арлинг слышал в саду. После бега в городе полагались прыжки на Круге, и учеников, наверное, отправят обратно на стену – за лень или нерадивость. Причины, почему ты не поступил так, как было велено, в школе мало кого интересовали.

Где-то вдалеке раздавалась ругань Сахара и Пятнистого Камня. Керх пытался убедить садовника, что в гибели редкого розового куста из Согдарии виноват не он, а южный ветер, дувший всю неделю. У главных ворот слышался стук молотка. То сторож Санхав пытался починить створки, сломанные старшими учениками во время драки. Арлингу пришлось веселье пропустить, так как в тот день его отправили с поручением в город. Однако позже он был судьбе благодарен, потому что иман наказал не только участников, но и наблюдателей. Виновников драки ожидали ночь в погребе Смотровой Башни и месяц работ на скотном дворе, а свидетелей заставили чистить сточные канавы вдоль школьного забора.

Из кухни донесся запах пригорелой каши, и Регарди услышал, как выругался Джайп, помогавший Олу кормить собак на псарне. В отличие от мальчишки, который должен был следить за котлом, нюх у повара был отменный. Парвас, кажется, так звали ученика, слишком углубился в чтение, готовясь к урокам, хотя уже сейчас было понятно, что за испорченный завтрак ему суждено провести остаток дня на кухне.

Арлинг заставил себя отвлечься от сотен деталей школьной жизни, которые услужливо подсказывали ему чувства. Нужной информации в них все равно не было. Сестра имана в школе не появлялась. Учителя, ученики и слуги не замечали приближающейся грозы. Атрея была для них лишь горсткой песка, занесенной ветром из пустыни. Вчера она была с ними, сегодня улетела в другое место, завтра ее не станет.

Сопение Беркута на Огненном Круге он услышал еще издалека. Если кто-то и должен был знать об Атрее, то это он. Но Шолох тоже его разочаровал.

– Наверное, болеет, вот и не показывается, – пожал плечами мальчишка. – В последний раз, когда я ее видел, она сильно сдала. Одряхлела, что ли… Такие, как Атрея, живут ярко и ослепительно, а уходят незаметно и скрытно. Все когда-то умирают. И мы тоже умрем. Может быть, уже завтра.

Перед летними экзаменами у Беркута всегда были такие настроения. Каждый раз он готовился к ним так, словно должен был наступить его последний день. И каждый раз учитель предлагал ему остаться еще на год.

Всем, кто успешно сдавал экзамены, предлагался выбор: продолжать обучение, либо уходить из школы. Кто-то не выдерживал и после шестого-седьмого экзамена отправлялся искать работу. Как слышал Арлинг, в этом ученики имана проблем не испытывали. У школы Белого Петуха была хорошая репутация. Но такие, как Беркут, были слишком упрямы, чтобы сдаваться. Они были готовы ждать до победы, либо умереть от старости на очередном летнем испытании.

И все-таки Шолох повзрослел. Пятнадцать едва заметных шрамов на левой руке, нанесенных им самим после каждого успешно пройденного экзамена, говорили сами за себя. Редко какая боевая школа Сикелии могла похвастаться такими учениками. В свои двадцать с небольшим Беркут превратился в серьезного противника, и хотя Арлинг не мог назвать себя отстающим, когда на тренировках их ставили в одну пару, исход поединка предугадать было трудно.

Чем взрослее становился Шолох, тем меньше в нем оставалось от того мальчишки, которого встретил Регарди в саду школы много лет назад. Репутация первого болтуна давно перешла к одному из новых учеников – Гасану из Муссавората. Шолох перестал тратить деньги на развлечения, не ходил в город по праздникам, не общался с девушками и друзьями. Серьезный, молчаливый, внимательный к каждой мелочи, Беркут, словно рачительный хозяин, берег каждую минуту свободного времени, тратя ее на тренировки или чтение книг о серкетах. Единственное, что осталось в нем неизменным, так это его отношение к Арлингу. Он все так же был готов прийти к нему на помощь по любому случаю, предпочитая общение с Регарди сверстникам-кучеярам. Арлинг не мог признать, что эта симпатия была взаимной, если бы ему нужно было кому-то довериться и прикрыть спину, он, несомненно, выбрал бы Беркута.

Сообщив старшему учителю, что отправляется в город по поручению имана, которого, к счастью, с утра нигде не было заметно, Регарди покинул школу, убеждая себя, что на улицах Балидета ему повезет больше.

В свое время Атрея преподавала танцы не только в школе у брата. Она часто давала представления на религиозных праздниках и церемониях, поэтому в городе ее знали многие. Начав с соседних домов, Арлинг спрашивал везде – у слуг, торговцев, почтовых курьеров, разносчиков чая, стражников, керхов и нарзидов, нищих, случайных прохожих, учеников других школ, жрецов и караванщиков. Кто-то о кучеярке никогда не слышал, другие вспоминали, но признавались, что давно не видели ее в городе, и как Беркут, предполагали, что она могла умереть от старости.

Услышав с десяток таких ответов, Регарди с трудом сдерживал кипящую в груди злость. Раньше ему и не приходила мысль о том, что Атрея была старой. Вот, Зерге – другое дело. От нее и пахло так, словно, смерть всегда стояла у нее за плечами. Что касалось Атреи, то от сестры учителя всегда исходили ароматы молодости, любви, юности и соблазна. Нет, Регарди не верил в ее старость, равно как и в приближающуюся гибель.

Поиски Арлинга закончились на террасе храма Семерицы, где репетировали актеры, готовившие праздничное представление ко Дню Умиротворения. Ему подумалось, что, если Атрея собралась танцевать нечто грандиозное, она могла быть здесь, потому что часто хвалила храмовую террасу, как наиболее удобную площадку для танцев. Но и среди охваченных религиозным счастьем кучеяров ее не оказалось.

Он уже собирался уходить, когда вдруг наткнулся на имана, который стоял у стены храма и молча наблюдал за своим учеником, прогуливающим занятия. Трехчасовой утренний бой с деревянным человеком на Огненном Круге Арлинг заменил беготней по городу. Теперь учитель наверняка уже знал об этом.

Направляясь к иману, Регарди перебрал в уме десятки оправданий, почему он пропустил тренировки, но, не придумав ничего убедительного, решил, что ложь только рассердит учителя.

– Я искал Атрею, – сказал он с вызовом, готовясь к обороне.

– Знаю, – усмехнулся иман. – Пошли. У меня есть для тебя другое занятие.

И все. Никакой злости, никаких упреков. Мистик разрушил его крепость, даже не прилагая усилий. На миг Регарди захотелось взбунтоваться и заявить, что без Атреи он никуда не пойдет. Однажды он уже пытался спасти человека, но потерпел поражение – Магду казнили. Судьба подарила ему шанс попробовать все сначала. Он еще мог спасти кучеярку, мог закончить то, что начал десять лет назад в мире, который когда-то был его родиной.

Однако борьба с самим собой длилась не дольше секунды. А потом Арлинг поспешно склонил голову, надеясь, что его сомнения остались незамеченными. В Школе Белого Петуха были простые правила. И самое первое гласило: когда учитель говорил, что у него появилось задание, то ученик должен был приложить все усилия, чтобы его выполнить. Без сомнений и колебаний. Следовать этому правилу полагалось так же неукоснительно, как, например, не дышать, когда твоя голова находилась под водой. За долгие годы Арлинг не просто вызубрил его наизусть. Он разучился поступать иначе.

– Слушаюсь, учитель, – произнес Регарди, понимая, что проигрывает самому себе. Прежде чем пытаться спасать Атрею, ему нужно было бросить вызов мистику, разрушив доверие, которое они построили за годы обучения. И хотя на душе у него скребли кошки, ему пришлось быть с собой откровенным. Сказать «нет» иману было труднее всех тренировок Огненного Круга.

– Куда мы идем? – не выдержав, спросил он, когда учитель забрался на носилки, велев ему держаться рядом.

Обычно мистик ходил по городу пешком, либо разъезжал на осле, но на важные встречи всегда брал паланкин. На душе у Арлинга было скверно. Еще утром он хотел перевернуть весь мир, а через пару часов отказался от друга так же легко, как перешагнул камень на дороге.

– В городскую тюрьму, – учитель бросил слова так небрежно, словно они отправлялись в чайную или на прогулку по городскому парку. Впрочем, через секунду мистик говорил уже серьезно:

– Не подведи меня, Лин. Сегодня в твоей жизни произойдет два важных события. И танец Атреи – одно из них. Ты должен будешь запомнить его до последнего жеста. Я дам тебе целый год, чтобы ты выучил его и показал мне. Будь очень внимательным, потому что никто не сможет повторить его для тебя еще раз.

Год на то, чтобы разучить танец? Это был большой срок, но значение, которое придавал иман последнему выступлению Атреи, настораживало.

– Хорошо, учитель, – склонил голову Регарди. – А что за второе задание?

– Не спеши, – сказал мистик и приказал нарзидам остановиться.

Арлинг «огляделся». Он редко бывал в этой части города. Судя по зловонию, разлитому по всей улице, они попали в ремесленный квартал. Недалеко от дороги находились дубильные ямы, в которых вымачивалась кожа. Зловоние перебивало все запахи, мешая сосредоточиться. Одно время иман любил приводить его сюда, заставляя часами нюхать отвратительную вонь, пока тошнотворная волна не начинала исчезать, открывая другие запахи – пота рабочих, застоялой воды, нагретого металла, сырой глины, ослиной шерсти.

Регарди и сейчас чувствовал их, потому что в таких районах уклад жизни менялся редко. Правда, к своим давним ощущениям он добавил бы пару «эмоциональных» нот. За вонью дубильных ям пряталось зловоние страшнее. То была вонь нищеты, голода, усталости и безнадеги, которая веками жила в районах, населенных нарзидами. В городе к ним относились хуже, чем к бродячим керхам, грабившим караваны, а на невольничьих рынках раб-нарзид стоил дешевле курицы.

Вспомнив, куда они шли, Арлинг понял, почему иман попросил слуг остановиться. Через дорогу возвышались башни Балидетской тюрьмы.

Жемчужина Мианэ была прекрасна всем – вечноцветущими садами, древними улицами, пышными дворцами, богатыми рынками и величественными храмами. Но два места в ней Регарди сравнял бы с землей, не задумываясь. Ими были невольничий рынок в северном квартале и городская тюрьма. Он всегда старался обходить их стороной – чем дальше, тем лучше. Даже не касаясь моральной стороны рабства, ему было трудно понять смысл его существования. Как правило, рабы были ленивы, к ним полагалось иметь надсмотрщиков, из них получались плохие работники и уж совсем бесполезные воины, которые не только не хотели сражаться, но и охотно предавали хозяина при первой возможности. Другое дело – слуга, которому ты платишь, и с которого можно было спросить за плохую работу.

Что касалось тюрем, то они принадлежали к тем немногим вещам в мире, которые вызывали у него страх. Ему было трудно его объяснить, но одна мысль о заточении в четырех стенах заставляла его лихорадочно искать струю свежего воздуха. Арлинг не любил запертые и тесные помещения с детства, а когда ослеп, понял, что чувствовал себя в большей безопасности на улице, чем в окружении четырех стен. Несмотря на недовольство имана, свою комнату в Доме Солнца он никогда не запирал, а окна всегда держал открытыми. Если бы перед ним поставили выбор – тюремное заключение или казнь – он бы без колебаний выбрал мгновенную смерть.

Тюрьма Балидета простиралась почти на целый квартал – в основном, под землей. В городе ходили легенды, что когда-то с неба в этот район упал огромный кусок камня, который большей частью провалился в пески. И опять в спину дышали серкеты. Беркут считал, что древние, населявшие Жемчужину Мианэ до кучеяров, отдали его жрецам Нехебкая, которые вырезали в нем лабиринт, где проводили кровавые обряды и церемонии. Когда Скользящие ушли из города, подземный комплекс долгое время пустовал, пока находчивые Агабеки, правившие Балидетом до Аджухамов, не устроили в нем тюрьму, сразу получившую репутацию одного из самых гиблых мест Сикелии.

И хотя, по словам Шолоха, тюрьма была огромна, наземная ее часть состояла из небольшого одноэтажного здания и двух квадратных башен, которые возвышались над ним, словно последние зубы доживающего свои дни старика. В одной башне жили тюремщики, а в другой содержались смертники, которых переводили в нее из подземелий накануне казни. Считалось, что возможность наслаждаться солнечным светом была проявлением милосердия со стороны городских властей. Однако Арлингу это казалось, скорее, плохим чувством юмора. Он еще раз убедился в кровожадности своих новых сородичей, когда узнал, что в башню сажали не простых смертников, а лишь тех, кто был осужден на мучительную казнь с пытками на главной площади. Обычно приговоренных к смерти вздергивали на рыночных площадях без каких-либо церемоний.

Они остановились в скудной тени чахлого миндального дерева, не меньше Регарди страдающего от тяжелого запаха смерти, витавшего по кварталу. И хотя Арлинг понимал, что смердели дубильные ямы, избавиться от ощущения, что он вдыхал вонь разлагающихся тел казненных, было трудно.

– А теперь слушай меня внимательно, – сказал иман, слезая с носилок. – Здесь мы расстанемся. Я отправлюсь к знакомому скорняку, которому хочу продать несколько шкур. Думаю, мне потребуется час. За это время ты должен успеть выполнить задание и вернуться к этому дереву. На каком расстоянии отсюда находится тюрьма?

– Восемьдесят салей, учитель, – ответил Арлинг, охваченный плохим предчувствием, которое подтвердилось после следующих слов имана.

– Семьдесят девять, – хмуро поправил его мистик. – Такие мелочи могут стоить тебе жизни. Не хотелось бы, чтобы этот урок превратился в твои похороны.

Регарди поклонился и внимательнее прислушался к звукам, отражавшимся от стен башен. Подумаешь, один саль пропустил. Настроение испортилось окончательно, потому что он уже догадался, куда хотел отправить его иман.

– Мне нужно проникнуть в тюрьму? – обреченно спросил Арлинг, надеясь, что ошибся. Он всегда ошибался, когда пытался предугадать ход мыслей учителя, однако на этот раз – к сожалению – ему повезло. Кучеяр кивнул.

– У каждого человека есть три пути, как поступить разумно, – серьезно произнес он. – Первый, самый благородный, это размышление. Ты прошел его давно, иначе не оказался бы в Балидете. Второй, самый легкий, – подражание. Им ты занимался все годы обучения в моей школе. И, наконец, третий, самый горький. Это опыт. Ты показал неплохие результаты на Огненном Круге. Пришло время применить их на практике.

– Итак, тебе нужна Башня Смертников, – продолжил иман, убедившись, что его внимательно слушали. – Проникнуть внутрь легче с крыши, убрав часового. Так как ты в первый раз, я дам тебе духовую трубку с иголками. Обращаться с ней ты умеешь. Иглы будут со снотворным, достаточно одного укола. Десять секунд, максимум полминуты и человек засыпает. Попасть на крышу можно по стене. Высота небольшая, где-то двадцать салей. Башня разделена на три яруса, каждый из которых отделен карнизом. На втором ярусе есть декорация в виде щита, выложенного из кирпичей. Удивляюсь, почему из башни до сих пор никто не сбежал. Даже ребенок смог бы по ней взобраться. Внутри – колодец с винтовой лестницей. Камеры с узниками расположены вдоль нее в круговых нишах. Разумеется, тебе придется усыпить охрану. На крыше двое, а внутри около десятка. Тебе нужна камера номер восемь. Не перепутай, отчет ведется с нижнего яруса. Итак, я сделал за тебя самое трудное. В следующий раз будешь думать сам.

Арлинг удержался от язвительного комментария и вежливо кивнул.

– Я понял, учитель. Восьмая камера, нижний ярус. А кто там?

– Смертник. Его должны казнить завтра. Ключи от камеры найдешь у охраны. И помни. Если тебя схватят, то убьют на месте. Это будет означать, что ты провалил задание. Но, возможно, тебя не убьют, а станут пытать. В таком случае, ты должен будешь продержаться до тех пор, пока мы тебя не вытащим. Сколько на это уйдет времени, сказать трудно. Может, час, а может, неделя. Но это все равно будет означать провал задания.

– Я понял, учитель, меня не поймают. Я спасу узника.

– Опять торопишься, – поморщился иман. – Тебе не нужно его спасать. Твое задание – убить его.

Некоторое время они молчали. Арлинг переваривал услышанное, а мистик внимательно его разглядывал.

– Лин, – наконец, произнес он. – Ты просил подготовить тебя к Испытанию. И обещал мне верить. Так вот. Убийство того смертника – лишь ступень в твоем обучении. Отнюдь не последняя. Подумай сейчас, хочешь ли ты продолжать учиться, потому что дальше будет сложнее. Ведь ты же не думал, что тренируешься на Огненном Круге только для того, чтобы научиться прыгать и бегать?

Регарди сглотнул и хотел покачать головой, но спохватился, испугавшись, что иман примет жест за нежелание учиться дальше.

– Я готов, учитель, готов, – поспешно пробормотал он, стараясь не слушать шепота Магды, который тревожно зазвучал где-то рядом:

– Не соглашайся, не надо! – взволнованно говорила она, и ему отчетливо представились ее большие черные глаза, в которых мог утонуть даже самый искусный пловец. – Убить человека – это не то же, что подстрелить олениху на охоте. Там, в Согдарии, ты часто дрался на дуэлях, но, вспомни, разве хоть одна из них закончилась смертью? Здесь, в Сикелии, ты дерешься даже чаще – на Огненном Круге или с соперниками из других школ в городе. Но ведь никто не из них не умер. Спроси себя, ты когда-нибудь убивал человека?

Конечно, убивал, хотел было ответить Арлинг, но вдруг понял, что Фадуна права. На бывшей родине у него была репутация заядлого драчуна и дуэлянта, но все драки заканчивались с первой кровью. В Школе Белого Петуха он изучил сотни способов уничтожения противника, но все уроки сводились к отработке ударов и приемов либо на деревянном человеке, либо в парах с другими учениками. Реже – с иманом.

– Смерть – это всегда сложно, – произнес мистик, словно прочитав его мысли. – Особенно, когда ты становишься ее посланцем. Никто не знает, когда жизнь человека достигнет предела. Конец наступает всегда неожиданно, даже если ты готовишься к нему с детства. Кто-то покидает этот мир в постели, так ничего и не сказав, а другие уходят в разгар сражения, унося с собой десятки других жизней. Если тебя беспокоит моральная сторона вопроса, то узник, которого ты должен убить, сам убийца. На его счету не меньше дюжины смертей, в том числе женщин и детей. Однако я хочу, чтобы ты всегда помнил: твои враги, прежде всего, люди. У многих из них есть семьи, которые, возможно, захотят отомстить за смерть любимого человека. Никогда не забывай об этом и уважай их право на месть. У того смертника, которого ты должен сегодня убить, есть дочь, жена и мать, которые продали дом, пытаясь подкупить судью, чтобы освободить его.

– Правосудие Балидета не подкупно? – усмехнулся Регарди, впрочем, тут же осознав, неуместность юмора.

– Почему же, – хмыкнул в ответ иман. – Очень даже подкупно. Чтобы судья отказался от взятки бедной женщины, я заплатил ему вдвое больше.

Если он думал, что Арлинг восхитился, то он ошибся.

– Вам так нужна его смерть? – сухо спросил Регарди, стараясь оставаться спокойным.

– Нужна, – учитель важно кивнул, словно заключал сделку на рынке. – На самом деле, все просто. Этот узник – мой бывший ученик.

– Но… Мы могли бы спасти его!

– Могли бы, – согласился мистик. – Но не будем. Когда-то давно он точно так же убил в этой тюрьме свою первую жертву. Знаешь, Лин… Людей, которых мы видели вчера, сегодня уже нет, а те, которые живы сегодня, завтра тоже уйдут. Судьба не ждет, когда человек сделает вдох и выдох. Люди умирают, люди рождаются, люди совершают ошибки. Ступай. Если ты не вернешься через час, значит, ты не справился и нам потребуется больше времени на твою подготовку. А может, это будет значить, что я ошибся и повел тебя не той дорогой.

Учитель похлопал его по плечу и направился к ряду низких домов из песчаника, от которых воняло так же, как и по всей улице – шкурами, кровью, грязной водой и дымом. Даже появившийся откуда-то запах свежего хлеба был не в силах справиться с царящим зловонием. Что ж, подходящее место для убийства, подумал Арлинг, все еще не решаясь покинуть тень миндального дерева. Слуги-нарзиды сложили паланкин и, расстелив на песке циновку, принялись играть в карты, дожидаясь имана. С каким удовольствием Регарди бы к ним присоединился.

«У тебя по-прежнему есть выбор», – напомнил он себе. Например, можно продолжить искать Атрею. В городе еще оставалось много мест, которые нужно было проверить. Он так же мог никого не убивать, а наоборот – попытаться спасти узника. Но это означало бы ход против имана.

Регарди вздохнул и разулся. Если придется карабкаться по стене, то лучше это делать босиком. Как там говорил учитель? У человека есть три возможности, как поступить. Размышление, которое вряд ли к чему-нибудь приведет, подражание, которое было неуместным, потому что брать пример было не с кого, и опыт, который, на самом деле, оказывался единственным правильным вариантом. Поэтому Арлинг выбрал имана. Он всегда его выбирал.

Дорога до башни прошла в раздумьях. Сознание и тело раздвоились и действовали самостоятельно. Руки и ноги повторяли то, чем они занимались каждый день на тренировках, а разум завернулся в плотный кокон сомнений, не позволяя до себя добраться. Регарди уже был на середине башни, пытаясь преодолеть карниз второго яруса, а Магда все продолжала умолять его не делать ошибки, которую будет невозможно исправить. Арлинг ободряюще ей улыбался и продолжал ползти вверх. Точно так же он полз по Стене Гордости Огненного Круга вчера вечером. Только Стена Гордости была куда сложнее. В отличие от тюремной башни она состояла не из потрескавшихся кирпичей, за которые можно было легко уцепиться пальцами, а из гладко отесанных монолитов. До сих пор ни одному ученику еще не удалось преодолеть ее полностью. Личный рекорд Регарди составлял пять салей. Выше забирались только Сахар и Беркут.

Стена башни смертников была отлично приспособлена для лазания. Добравшись до первого карниза, он даже позволил себе отдохнуть. Полуденный зной служил хорошим помощником. Жара прогнала с улиц не только случайных прохожих и любопытных мальчишек-голодранцев, но и охрану, которая играла в карты в сторожке. Наверное, они надеялись на бдительность своего товарища, которому не повезло дежурить на крыше. Арлинг отчетливо слышал размеренный стук его сапог и вонь пота, которая перебивала даже запах нагретых солнцем камней – а в них он уткнулся почти носом.

Раскаленные кирпичи доставляли много неудобств. Солнце нагрело их до такой степени, что Регарди чувствовал себя червяком, ползущим по гончарной печи. В спину жарило пекло, а каменная стена обжигала живот и пальцы. Рассудив, что белая одежда ученика будет выделяться на башне из желтого кирпича, Арлинг бросил рубашку под миндальным деревом, оставив себе штаны, перчатки и пояс с джамбией и духовой трубкой. Еще недавно он соревновался с Беркутом в меткости стрельбы из нее, даже не подозревая, что ему придется использовать оружие по назначению так скоро. А если он промахнется, и лучник сверху его заметит? Что тогда? Иман ничего не сказал о том, можно ли убивать охрану.

Поздно заметив трещину в кирпиче, Регарди поспешил перенести руку на другое место, но все равно не успел. От камня откололся кусок и с грохотом полетел вниз, обещая не только привлечь внимание стражи, но и разбудить от полуденной спячки весь квартал. Арлинг вжался в стену, стараясь с ней слиться, но, к счастью, шума никто не заметил. Стражник на крыше так же медленно мерил крышу шагами, истекая потом от жары и палящего солнца.

На миг Регарди показалось, что башня издевалась над ним, вырастая ровно на такое же расстояние, какое он уже прополз, а час, отведенный иманом на задание, давно истек. Но вот пальцы снова потянулись вверх, чтобы ощупать кирпичи в поисках новых выступов, и… не нашли ничего. Все – стена кончилась. Далеко внизу остались тридцать салей нагретого камня, а вверху простиралось безграничное небо, которое для него не существовало. А впереди был стражник, и его шаги неумолимо приближались к краю башни. Сердце бешено застучало. Его заметили? Или судьба направила к нему ноги кучеяра из прихоти?

Грохот подъехавшей к тюрьме телеги отозвался в голове гулким эхом. Регарди поморщился, почувствовав себя отличной мишенью. Ветер услужливо донес запах сыра и хлеба, подтвердив догадку. В тюрьму привезли провиант, и сейчас охрана из сторожки выйдет его принимать. Мысли понеслись с бешеной скоростью, создавая картину провала первого в его жизни серьезного задания, которое казалось почти выполненным.

Стражник наверху тоже слышал телегу. Развлечений на раскаленной полуденным зноем крыше мало, и кучеяр наверняка полюбопытствует, что происходит внизу. А для этого он подойдет к краю и окликнет товарищей, которые, конечно, ему ответят, взглянув наверх. В ярких лучах солнца висящий на стене человек будет отлично заметен. Интересно, его подстрелят сразу или подождут, пока он свалится, чтобы схватить и подвергнуть пыткам? Только сейчас он осознал то, о чем предупреждал иман, – это был не Огненный Круг.

К его удивлению, все закончилось быстро. Стражнику оставалось пройти еще три шага, когда Регарди, сам того не ожидая, подтянулся на руках и перекатившись по крыше, оказался перед ним лицом к лицу. Его словно подтолкнула невидимая сила, дав хороший пинок. А может, то был голос имана, который он с необыкновенной четкостью услышал у себя в голове: «Олух! Тебе нужно было забраться на башню, а не висеть на ней, словно лепнина. Если ты хотел развлечь ремесленный квартал, достаточно было пройтись на руках по улице».

Времени, чтобы достать духовую трубку из-за пояса не было, поэтому Арлинг сделал первое, что пришло на ум – вырубил стражника ударом кулака в челюсть. Не самый изящный прием, но он сработал. Подхватив тело падающего кучеяра, Регарди оттащил его подальше от края и устроил у входа в башню, намотав ему на голову куртку от солнца. При такой жаре можно было испечься заживо, а смерть стражника в его задание не входила.

На мостовой послышались голоса охранников, и Арлинг понял, что удача все-таки была на его стороне. Пока тюремщики будут принимать провизию, он успеет добраться до восьмой камеры. Забрав у лежащего без сознания стража ключи, Регарди приоткрыл дверцу и скользнул в прохладное нутро башни. И хотя он изо всех сил старался не шуметь, закрываясь, крышка издала скрип, который в тишине башни показался оглушительным. Конечно, его услышали.

– Хамса, ты? – пробурчал недовольный голос, прокатившись эхом по винтовой лестнице и исчезнув где-то у основания башни.

Учитель говорил, что тюрьму для смертников охраняло не меньше десятка солдат. Если на улицу вышло шестеро, а одного он уложил на крыше, значит, внутри башни оставались трое, и голос принадлежал одному из них. В отличие от зрячих Арлингу не нужно было привыкать к тусклому освещению факелов, однако и ему они доставляли неудобства, заглушая звуки и запахи чадом и треском.

Впрочем, окликнув его, стражник, сам того не подозревая, помог ему определиться. Кучеяр стоял на уровне второго яруса и, перегнувшись через перила, пытался разглядеть вошедшего. Его дыхание отдавалось гулким эхом по всему колодцу. Регарди осторожно достал духовую трубку. На тренировках было сложнее. Иман устраивал в саду настоящую охоту, заставляя учеников целиться друг в друга. А так как никому не хотелось получить дозу снотворного, все вели себя очень тихо, и подстрелить кого-либо было трудно. В отличие от стражников, которые не подозревали, что уже были не одни.

– Странно, мне показалось, что дверь скрипела, – задумчиво протянул кучеяр, которого Арлинг заметил первым. – Может, Хамса?

– Да нет там никого, – раздался голос второго охранника. – Хамса только заступил, с чего бы ему возвращаться?

– Может, отлить захотел? – произнес третий стражник, и Регарди понял, что ему опять повезло. Кучеяры стояли рядом.

– Раньше ему ничто не мешало поливать всех струей прямо с крыши, – фыркнул первый кучеяр, и все трое захохотали.

Арлинг отправил их в царство сна одного за другим. В трубке как раз было три иглы, и ему даже не пришлось ее перезаряжать. Подстрелить их оказалось легче, чем оттащить с прохода. Регарди пришлось потратить время, чтобы спрятать тела в проемах ниш, на случай если остальные тюремщики вернуться раньше. Затолкав последнего кучеяра, он спохватился. Время летело незаметно, и час, отведенный ему иманом, неизбежно истекал.

Поняв, что сглупил, потратив драгоценные минуты на стражников, Регарди бросился к нижнему ярусу, стараясь не свернуть себе шею на крутых лестничных поворотах. Чудом перемахнув через недостающую ступень, вместо которой зияла дыра, Арлинг заставил себя успокоиться и пойти шагом. Если он грохнется в лестничный колодец, дальше можно будет не торопиться.

Восьмую камеру он нашел быстро. В первую очередь потому, что другие клетки пустовали. То ли правосудие Балидета было милосердным, и преступники отбывали наказание на каторгах, то ли в тот день была назначена только одна казнь, и остальные смертники дожидались своей очереди в камерах под землей.

Итак, оставалось самое сложное. А, может, наоборот, все пройдет легко и незаметно. Странно, но пока он подбирал ключ к замку, у него даже не тряслись руки. Страшно стало, когда дверь, наконец, открылось, и вместе с запахами гнилой соломы, клопов и немытого тела ему навстречу вырвался насмешливый голос узника.

– Почему так долго? – прохрипел он. – Я уж думал, иман про меня забыл. Вот дьявол, а юмор у него все тот же. И почему из всех учеников школы ко мне прислали именно тебя?

Голос показался знакомым, но Арлинг не мог вспомнить, где слышал его раньше. Впрочем, это было неважно. Убедившись, что смертник в камере один, Регарди осторожно приблизился. Несмотря на то что человек был прикован к стене, он казался опасным.

– Мы не знакомы, – ответил он, допустив ошибку, о которой иман его не предупредил. О том, что с жертвами, а тем более смертниками, лучше не разговаривать, Арлинг поймет гораздо позже.

– При всей своей широте, мир, увы, тесен, – усмехнулся узник. – Ты меня, конечно, не помнишь. Когда я покидал школу, ты был еще слепым щенком, и все удивлялись, зачем иману понадобился бродячий драган-калека. Но, как я вижу, учитель опять победил. Он всегда побеждает, даже когда нам кажется, что победили мы. Трусливый щенок превратился в верного пса, готового лизать хозяину пятки за корку хлеба. Я Ихсан, а ты – «белый верзила». Ну, вспомнил? Мы занимались на соседних площадках, и меня раздражало, что какого-то северянина, да еще и слепого, обучали тому, что было доступно не каждому кучеяру.

Теперь Арлинг вспомнил. Ихсан был его ровесником, но в отличие от него занимался в Школе Белого Петуха с детства. Он часто дразнил его, подкладывая камни на пути или пуская стрелы, которые пролетали в двух пальцах от головы Регарди. Прошло немало времени, прежде чем Арлинг научился не замечать их. Так продолжалось до тех пор, пока однажды за Регарди не вступился Фин. Финеас был непререкаемым авторитетом для всех. После того как он не вернулся из Муссавората, его место так и осталось незанятым.

Что касалось Ихсана, то он ушел из школы шесть лет назад после очередного летнего экзамена, который он сдал, как всегда, успешно. Редко какой ученик его возраста мог похвастаться таким количеством «испытательных» шрамов. У Ихсана их было десять, хотя руки его сверстников украшали не больше пяти зарубок. После вмешательства Финеаса, Ихсан стал игнорировать Арлинга, обратив на него внимание лишь тогда, когда иман впервые поставил их сражаться в паре. В тот раз кучеяр здорово намял ему бока, хотя потом Регарди все равно ему отомстил, обогнав на большом круге старой крепостной стены. В последующие годы их отношения не стали ровнее, но, по крайней мере, обходились без конфликтов. За пределами Огненного Круга, где им приходилось заниматься в паре, они друг друга просто не замечали.

Последние слова Ихсана запомнились Арлингу хорошо.

– Не хочу быть чьим-то рабом до конца жизни, – заявил кучеяр ученикам, собравшимся его провожать. Регарди в проводах не участвовал, занятый повторением урока по сикелийской географии, но временами прислушивался, так как ему было странно, что кто-то хотел уйти из школы добровольно.

– Мне нужна настоящая жизнь, а не обещания, – горячо шептал Ихсан. – Иман никогда никого не пустит в Пустошь Кербала. Зачем ему это? Он ведь сам оттуда ушел. Все знают, что учитель давно уже не верит в Нехебкая и его магию. Так почему мы должны верить в него? Все, что ему нужно от нас – это деньги. Испытание Смертью, Пустошь Кербала… Лишь красивые слова для глупцов, возомнивших себя избранными. Я не собираюсь всю жизнь носить воду и пропалывать грядки. Он многому меня научил, но я заплатил за каждый его урок – своим временем, трудом и деньгами. И ничего ему не должен. Я не призываю вас бросать школу, просто хочу, чтобы вы задумались. Самое страшное – это не рабство, которое он называет преданностью, самое страшное – это отсутствие выбора. Здесь, в школе, у вас нет жизни. Живет иман, а вы лишь декорации для его спектакля.

Так говорил тогда мальчишка, и его слова ужасно рассердили Арлинга. Но сейчас, когда он стоял рядом с повзрослевшим и изменившимся Ихсаном, который был прикован к стене тяжелыми кандалами, его одолевали иные мысли.

Отсутствие выбора… Не с ним ли он столкнулся сегодня утром? Учитель отправил его в тюрьму в то время, когда Регарди чувствовал, что должен был быть совсем в другом месте. Возможно, шесть лет назад Ихсан не так уж и сильно ошибался. Но это были плохие мысли. Арлинг поспешил стряхнуть их с себя, словно они были навозными мухами, только что прилетевшими с мусорной кучи. Зараза в Балидете распространялась быстрее пыли, гонимой ветром. За все эти годы он ни разу не усомнился в имане, так отчего же сейчас ему было тревожно?

– Чего ты медлишь? – спросил Ихсан, вернув его в тюремную камеру. – Не знаешь, какую смерть выбрать? Поверь, любая сейчас будет лучше той, что ждет меня завтра. Тебе со мной еще повезло. Когда много лет назад иман точно так же привел меня сюда, то приказал убить старика. Палач хорошо над ним поработал. Тюремный врач вправил ему руки и ноги после дыбы, но отрезанные уши вернуть, конечно, не мог. Старик выглядел отвратительно. Все его тело покрывала короста грязи, пота и крови, в глазах копошились черви, а клопы устроили на его голове гнездо. И, тем, не менее, он хотел жить. Этот жалкий комок умирающей плоти рыдал и валялся у меня в ногах, умоляя не убивать его. Но я все равно это сделал. Не потому что так сказал иман. А потому что старик вызвал во мне такое отвращение, что я без труда перерезал ему глотку. Лишь позже я узнал, что стал тогда рукой помощи имана, которую он протягивал бывшим друзьям. Помощь, конечно, своеобразная, но в каком-то смысле бесценная. Старик был известным отравителем, убившим не одного человека. Он должен был покинуть этот мир в жутких мучениях на главной площади, но я даровал ему быструю смерть. Теперь такой рукой помощи стал ты. Со мной все будет легче. Я сам прошу тебя убить меня, потому что завтра мне уготована незавидная участь.

– Ты преступник, ты заслуживаешь смерти… – наверное, Регарди пытался убедить самого себя.

– О да! – насмешливо протянул Ихсан. – Еще как заслуживаю. Как ты думаешь, кем становятся выпускники нашей бравой школы? Ответ прост. Мы все убийцы, причем, лучшие в своем деле. Уйдя из школы, я очень скоро стал знаменит и богат, и уже не клиенты выбирали меня, а я их. Так бы продолжалось и дальше, но однажды я перешел дорогу иману. Не могу сказать, что сделал это случайно. Я понимал, чем все может кончиться, но решил рискнуть. Игра была честной, потому что я знал правила. Поэтому, когда я их нарушил и проиграл, то сразу стал ждать кого-нибудь из своих товарищей по учебе. Честно говоря, надеялся, что придет Беркут. Он всегда мне нравился. Но и от твоей помощи я не откажусь.

«А ты еще думал, что самое трудное позади», – усмехнулся про себя Регарди. Задание имана вдруг стало казаться невыполнимым. Что-то в словах Ихсана мешало сделать с узником то, что он, не задумываясь, выполнял на Огненном Круге последние десять лет

– Почему ты не просишь, чтобы я помог тебе? Ведь мы из одной школы.

– Так я у тебя первый? – Ихсан хрипло рассмеялся. – Тогда понятно, почему ты медлишь. Наш учитель всегда любил повеселиться за чужой счет. Тебя, во всяком случае, он не пощадил. Если бы тогда я встретил в тюрьме не старика, а человека, с которым делил дом много лет, то, возможно, первое убийство не далось бы мне так легко. Но я тебе помогу. Дело в том, что я заслуживаю смерть. Все те годы, что ты тренировался на Огненном Круге, сражаясь с деревянной куклой и напарниками, я убивал по-настоящему. Мне сейчас даже трудно посчитать, скольких я отправил на тот свет. Там много кого было, женщин и детей тоже. Поэтому не сомневайся. Старики говорят: кровь оскверняет землю, но земля очищается кровью пролившего ее.

«Заканчивай с ним», – приказал себе Арлинг, однако новый вопрос уже слетел с губ. Почему-то ему показалось очень важно задать его.

– Тебе страшно?

– Люди боятся смерти по той же причине, по которой дети боятся темноты, – усмехнулся кучеяр. – Потому что они не знают, в чем тут дело. Бояться надо не смерти, а пустой жизни. В смерти же много преимуществ. Например, оставшиеся в живых начинают нас хвалить, хотя бы потому, что мы уже мертвы. Убить человека не так уж трудно. Разве иман не говорил тебе, что для того чтобы преуспеть, надо догонять тех, кто впереди? Мы все начинали с Огненного Круга, но ты, друг мой, задержался там слишком долго.

Арлинг молчал, и Ихсан продолжил.

– Подари мне смерть, северянин, – горячо прошептал он. – Знаешь, что ждет меня завтра? Дикая, жаждущая крови толпа. Горожане – милейшие люди, до тех пор пока не оказываются на пыточной площади. Там они превращаются в пайриков, которым будет мало просто вздернуть меня на виселице. Им нужны сотни, тысячи моих смертей. Можешь меня потрогать, палач еще не прикасался к моему телу. Сказал, что прибережет до завтра. Чем дольше живет жертва, тем искуснее считается палач, и тем охотнее горожане бросают ему монеты. Впрочем, он любезно рассказал мне, чем собирается развлекать толпу. Сначала меня усадят на стул в телегу, прибив к днищу ступни. Так провезут по Балидету. Потом переломают кости, а затем привяжут к огромному вертелу и станут медленно поджаривать над костром. Затем… впрочем, надеюсь, что к тому времени я умру. Однако этого не случится, если ты все закончишь здесь, в этой камере. Ты ведь всегда был хорошим учеником, северянин. Иначе иман бы тебя не выбрал. Возможно, ты даже сможешь когда-нибудь пройти Испытание Смертью. Если, конечно, однажды ты не проснешься и не поймешь, что твоя жизнь слишком коротка, чтобы дарить ее кому-то еще.

– Ладно, – сказал Арлинг, чувствуя, как у него вспотели ладони. Только сейчас он понял, что ошибался, когда думал, что иман не оставил ему выбора. Как раз выбор-то у него был. Больше ничего.

– Молодец, – подбодрил его Ихсан. – Хоть ты и не кучеяр, я рад, что приму смерть от твоих рук. Давай заканчивать с этим дерьмом. И не думай о том, что мог бы меня отпустить. От этого мы все только проиграем. Ты провалишь задание, а иман все равно найдет меня и уж тогда точно отдаст палачу. Рука помощи предлагается только один раз. И еще. Позволь последнюю просьбу. Мне всегда по душе была холодная сталь. Поэтому я предпочел бы нож. Перережь мне горло. Чем скорее, тем лучше.

И хотя стены тюрьмы хорошо заглушали звуки улицы, Регарди не подвел его слух. Стражники разгрузили телегу и собирались возвращаться. Плавная, текучая речь кучеяров слышалась уже близко. Еще минута, может две, и тюремщики вернутся в башню. А он все еще не сделал выбор, несмотря на то, что собирался выполнить просьбу Ихсана. Или задание имана. Как бы там ни было, ясно пока стало только одно. Он делал это против своей воли.

– Постой, – прошептал вдруг Ихсан, когда Арлинг сделал к нему шаг, достав джамбию. – Понимаю, что последняя просьба уже была, но… не откажи мне в еще одной. Самой последней. Сними с меня кандалы. Хочу умереть свободным. Я вижу ключи у тебя на поясе. Значит, тебе даже не придется искать стражника. Для тебя это малость, для меня – щедрый дар от человека, который мог бы меня даже не слушать.

Арлинг колебался ровно секунду. Замки щелкнули, и Ихсан без сил рухнул на пол камеры. Наверное, он висел в кандалах не один час, и его не держали ноги.

Плотно сжав рукоять джамбии, Регарди решительно наклонился к узнику, но вдруг сам оказался на полу, едва успев уклониться от удара ногой по виску. В следующий миг рука Ихсана с молниеносной скоростью метнулись к его горлу, тогда как другая умелым попаданием по запястью выбила джамбию из пальцев. За промелькнувшую секунду Арлинг получил ответы на многие вопросы, которые терзали его с того момента, как Атрея объявила о своем уходе.

«Человек, охотящийся на оленя, не должен глазеть на горы», – сказал как-то иман, и сейчас Арлинг уяснил его урок до конца. Ихсан был прав во многом, но он не знал одного. Регарди давно вышел за границы Огненного Круга. Сомнения исчезли, уступив место привычке. Тело поступило так, словно он снова очутился на тренировках. Но не на тех, что тысячи раз отрабатывались на Огненном Круге, а тех, которые устраивал ему иман в подземелье Дома Солнца, обучая своему, тайному искусству боя. Поймав атакующую руку, Регарди подался назад и мгновенно перевел защиту в ответное нападение. Шея хрустнула, и тело Ихсана обмякло. Уже навсегда.

Все еще запрещая себе о чем-либо думать, Арлинг быстро нашел джамбию и бережно вернул в ножны. Ничего, она напьется крови в следующий раз. Интуиция подсказывала, что это может случиться очень скоро. И хотя каждую секунду Регарди ждал бури эмоций – страха, отвращения или восторга, – он не почувствовал ничего. Ни равнодушия, ни пустоты в душе, ни горячего биения сердца. Словно минуту назад он свернул шею петуху, чтобы сварить из него суп, а вовсе не убил человека, который лично ему не сделал ничего плохого. Школьные обиды были не в счет.

Арлинг успел покинуть башню за секунду до того, как в нее вошли тюремщики. Он не знал, сколько времени прошло, но испытал огромное облегчение, когда понял, что иман все еще ждал его. Значит, час не истек. Не найдя, что сказать, Регарди молча поклонился, выражая покорность воле учителя. К счастью, мистик не стал задавать вопросов.

– Пошли, – просто сказал он, забираясь в носилки. – День был тяжелым, но вечер будет еще хуже.

С этими словами было трудно не согласиться. Меньше всего на свете Регарди сейчас хотелось следовать за иманом. Он чувствовал, что ему нужно было побыть одному, но в последнее время одиночество было роскошью, для него недоступной.

День и вправду выдался тяжелым, потому что проигрывать Арлинг так и не научился. А, между тем, он проиграл учителю во всем – не найдя Атрею, убив Ихсана, отказавшись от выбора. И, тем не менее, он все равно последовал за ним, так же как и в последние десять лет своей жизни. И хотя сегодня он получил много ответов, новый вопрос был куда важнее всех предыдущих. Кем же он стал за это время? Рабом имана или его Индиговым Учеником, тем, в чьем сердце не бывает сомнений?

***

День тянулся бесконечно долго. Как и дорога до Ущелья, где должно было пройти прощание с Атреей. Иман оставил слуг в городе, и до дома Зерге они шли пешком – молча и медленно. Арлинг плелся за учителем на почтительном расстоянии. Несмотря на то что мистик казался спокойным, Регарди ощущал его волнение так же хорошо, как и собственную тревогу. Редко бывало, когда их чувства совпадали.

Когда они, наконец, добрались до дома прорицательницы, по долине Мианэ уже разлилась ночь. Она была похожа на прохладный кусок бархата, накрывший пески, город и людей непроницаемым покровом. Несмотря на тишину ночи, Арлингу было легче улавливать звуки в лучах солнца, чем при тоскливом свете звезд, который он порой ощущал на коже. Хотя, возможно, они ему лишь казались. Сейчас он ни в чем не был уверен. Темнота приглушала шаги имана, размывала в нечеткие полутона отголоски Балидета, превращала свист ветра, бродящего в пустыне, в далекий шелест.

Впрочем, гулкий рокот барабанов, доносящийся из Ущелья, был слышен хорошо. Он уловил его сразу, едва они вышли за ворота города. Сейчас же, когда им оставалось лишь спуститься по каменной лестнице, нечеткие ритмы раздавались прямо у него в голове. Наверное, он услышал бы их, даже если оглох. Казалось, что барабанный бой врезался в скалу, сотрясая гигантские камни. Может, так оно и было на самом деле.

Но не только барабаны говорили о том, что в доме Зерге происходило что-то необычное. Сладковато-тревожные запахи тонкими струйками выползали из Ущелья, окутывая долину Мианэ ароматным шлейфом.

Сколько курильниц нужно было зажечь, чтобы заполнить благовониями все окрестности Балидета, Арлинг не знал, но был уверен в одном. Ароматы не просто отпугивали ночную мошкару и услаждали обоняние собравшихся. Каждый их компонент был тщательно продуман и нес послание тем, кто пришел попрощаться со жрицей Нехебкая. Однако его истинный смысл открывался не всем. Как Регарди ни старался, но разгадать что-либо в хаотичной смеси благовоний так и не смог.

Любимые кучеярами ароматы муската, гвоздики и шафрана всегда вызывали у него тревогу, мешая сосредоточиться. Традиционно густо витал в воздухе перец, от которого горело в носу, но прояснялось сознание. Удушливо пахло дымом и пеплом. В Ущелье жгли костры, и Арлинг узнал запах горящих веток оливы. Именно их чаще всего жег иман, когда они приступали к ночным занятиям в подвале Дома Солнца. Журавис тоже чувствовался, но пока его нотки были едва различимы. Зная кучеяров, Регарди мог предположить, что через час журавис вытеснит все другие запахи. Жители Сикелии добавляли наркотик в курильницы на любых церемониях, вне зависимости от того, чему они были посвящены – рождению ребенка или похоронам главы семейства.

Но среди привычных запахов выделялись и зловещие нотки – белены, серы и крови. Последняя настораживала сильнее, чем человеческие голоса, внезапно затянувшие тоскливую песню без слов. Вспомнив, что кучеярские боги любили жертвенных животных, Арлинг предположил, что закололи петуха или барана. Несмотря на то что ему хотелось последний раз встретится с Атреей, он предпочел бы волшебным образом очутиться сразу в завтрашнем дне. Низкие горловые звуки поющих раздражали, запахи благовоний сбивали с толку, а разговор с Ихсаном еще мелькал в памяти. Сегодняшний вечер обещал быть трудным.

И хотя иман говорил, что на церемонию прощания приглашались только близкие, желающих увидеть последний танец Атреи оказалось на удивление много. Спускаясь по каменной лестнице, Регарди внимательно вслушивался в голоса, стараясь определить точное число собравшихся. Но то, что легко давалось на тренировках, сейчас получалось с трудом. Досчитав до сорока, он сбился и попытался начать заново, но тут ступени кончились, и его внимание привлекло другое.

На площадке перед домом возвышалась сколоченная из досок сцена. Древесина еще источала свежий аромат жизни, плохо сочетавшийся с запахами затхлости и старости, которые исходили от лежащего на сцене ковра.

Проходя мимо, Регарди не удержался и провел пальцами по шелковому ворсу. Несмотря на ветхость, которая ощущалась в воздухе, ковер должен был быть красив и, наверное, стоил немало султанов. Беркут как-то рассказывал, что некоторые мастерицы всю жизнь ткали только один ковер, вкладывая в него душу, а порой и убивая себя на готовом шедевре. Такие вещи считались бесценными. Они украшали дворцы наместников, посылались в дар правителям других стран, либо отдавались в храмы особо почитаемых божеств. Возможно, перед ним был как раз такой ковер – уже унесший жизнь одного человека и готовый принять жертву другого.

Почувствовав неожиданную ненависть к шелковому покрову, Арлинг не стал ее прогонять. Пусть лучше его голова будет наполнена злостью на бездушную тряпку, чем хаотичными мыслями, ни одна из которых не имела смысла. Он по-прежнему нигде не чувствовал Атрею.

Когда иман подвел его к скале, которая плотным кольцом окружала площадку со сценой, Арлинг обнаружил, что в твердом граните были вырублены длинные широкие ступени, уходившие рядами к самой вершине. Оказалось, что человеческие голоса, раздававшиеся сверху, не были отголосками эха, порожденного Ущельем. Люди рассредоточились по всей скале, устроившись на ступенях-сиденьях, словно гигантские птицы. Коснувшись гладкого камня, Регарди не сдержал удивления. Его поверхность была так отполирована временем, что, наверное, блестела, как зеркало. Сколько же лет кучеяры проводили в этом месте свои обряды? Разгадка скрывалась в глубоких трещинах, которые мелкой паутиной покрывали камень. Хотя, возможно, площадка в Ущелье была сооружена вовсе не кучеярами, а древними строителями, которые когда-то возвели город.

Им достались места в первом ряду. С такого расстояния Регарди различал не только шаги людей, которые заканчивали готовить сцену, но и биение их сердец. Учащенное и тревожное – у жрецов Нехебкая, беспорядочно толпившихся у площадки; спокойное и равнодушное – у слуг-нарзидов, которым было все равно, чем заниматься: расстилать ковры для жертвенного танца или перебирать крупу перед обедом.

Большая часть скамьи уже была занята, но Арлинг никого из гостей не знал. Присутствие повара Джайпа удивило. Раньше он не замечал, чтобы их с Атреей связывали теплые отношения. Однако Регарди молча сел рядом, решив, что не задаст больше ни одного вопроса. Ответы уже давно не спасали.

Что касалось имана, то едва заняв свое место, он сразу ушел в себя, ни на кого не обращая внимания. Арлинг даже обрадовался, когда двое нарзидов привели Зерге, усадив ее между ними. Ему и так было не по себе от этого места, а напряженное молчание учителя лишь усиливало тревогу. Соседство со старухой вряд ли можно было назвать приятным, но сейчас Зерге мало отличалась от куклы. Она так обкурилась журависом, что не могла сидеть, тяжело привалившись к скале и периодически сползая к их ногам. Иман не спешил ей помогать, поэтому Регарди тоже решил ее не трогать.

Смеркалось. Вокруг сцены зажгли факелы, однако их свет не мог разогнать наступающий ночной холод. Каменная скамья быстро остывала, и Регарди пожалел, что не захватил с собой плащ. Залетавший в Ущелье ветер заставлял собравшихся кутаться и заново набивать трубки. Клубы табачного дыма висели над сценой густым облаком, соперничая с чадящими факелами и благовонными ароматами курильниц. У сидящего рядом Джайпа иногда начинали стучать зубы, и Арлинг порадовался, что дрожь пробирала не только его.

Гул толпы постепенно стихал. Прислушавшись, Регарди понял, что много слов было ему незнакомо, а его познания в керхар-нараге, на котором говорило большинство присутствующих, оставляли желать лучшего. Он собирался послушать кучеяров в соседнем ряду, но тут его внимание привлекла группа людей, которая направлялась к пустующим местам на лавке. Проход между первым рядом и сценой был узким, и для того чтобы пропустить опаздывающих, людям приходилось вставать. Впрочем, никто не возражал. Наоборот, все поспешно подскакивали, а иногда даже кланялись.

Арлинг давно испытывал неприязнь к кучеярской знати, поэтому решил, что пропускать никого не станет. «Если им нужно пройти, пусть перешагивают через мои вытянутые ноги», – сердито подумал он, однако протест не удался. Когда группа приблизилась, Джайп ловко подцепил его под локоть, потянув вверх, а иман проделал то же самое с Зерге. Учитель не только почтительно прижался к стене, пропуская новых гостей, но и вежливо поклонился, хотя они проигнорировали его так же, как и остальных. Настроение было окончательно испорчено, когда трое незнакомцев устроились рядом с Джайпом – они оказались соседями.

Быстро окинув их «взглядом», Регарди не нашел ничего примечательного. От них совсем не исходило запахов, а он не любил людей, которые ничем не пахли. Больше других привлекала внимание девочка, которая, наверное, странно смотрелась в таком месте. Впрочем, ее поведение больше подходило для взрослой женщины, чем для подростка. Уверенная, спокойная и осторожная. Словно она знала мир настолько хорошо, что успела в нем разочароваться и принять заново – с его достоинствами и недостатками. Учитывая, что других детей на церемонии не было, ее появление стало еще большей загадкой, чем присутствие Джайпа, который вдруг тронул его за локоть.

– Расслабься, Лин, – тихо прошептал он. – У тебя такое лицо, словно ты на змею сел.

– Кто они? – не удержался от вопроса Регарди.

– Тише, – шикнул кучеяр, придвигаясь ближе. – Это етобары. Ну, те самые… Будет лучше, если ты не станешь думать о том, что они сидят рядом, а когда все закончится, обо всем забудешь.

«Те самые…», – Арлинг мысленно передразнил повара. Легендарная секта убийц сейчас интересовала его меньше всего, хотя в свете недавних событий их появление было знаменательным. Особенно девчонки. Почему-то он не сомневался в том, что в отличие от него ее знакомство со смертью состоялось гораздо раньше. Хотелось бы ему знать, что она чувствовала, когда убила свою первую жертву? Терзалась сомнениями или перерезала ей горло с таким же презрением и равнодушием, с какими сейчас глядела на сцену?

Почувствовав, что девчонка-етобар пристально смотрит на него, Регарди пожалел, что не мог ответить ей тем же. Зря Атрея пригласила сюда сектантов. Они напоминали ему о смерти, а в последнее время он не мог определить, какие чувства она у него вызывала. Любопытство, страх, ненависть?

– Я на таких сборищах впервые, – прошептал Джайп, и Арлинг понял, что повар нервничал сильнее его. – Скорей бы уже все кончилось. Не знаю, зачем она тебя сюда позвала, но такие воспоминания жизнь не украшают.

«Хотел бы я сказать то же самое о тебе, Джайп», – подумал Регарди, но благоразумно промолчал.

А в следующую секунду грянул гонг, после которого воцарилась почти мертвая тишина. Стук сердец и дыхание людей стали единственными звуками, раздающимся в Ущелье. Впервые Арлингу захотелось еще и оглохнуть. Когда иман тронул его за плечо, он вздрогнул от неожиданности, так как был поглощен поисками Атреи. Регарди уже чувствовал ее, но не мог понять, где она находилась.

– Началось, – хрипло прошептал Тигр. – Будь внимателен. Запоминай все, что только можно запомнить. О таких танцах слагают легенды.

Арлинг слабо кивнул, и то – больше по привычке. Учитель удивится, когда узнает, что он решил его ослушаться. Никаких танцев в жизни Регарди больше не будет. Если он не в силах спасти Атрею, ее последний танец уйдет вместе с ней.

Спасти Атрею. Он уцепился за эту мысль, как за последнюю нить, связывающую его с ускользающим сном, но тут появилась она. Атрея.

Сестра имана медленно направлялась к сцене, и каждый ее шаг отдавался эхом в его голове. Жрецы и слуги поспешно расступались, уступая ей дорогу, и были похожи на невзрачных мотыльков, порхающих вокруг яркого пламени. Атрея всегда была огнем, но сейчас она собиралась погаснуть.

Кучеярка поднялась на площадку и остановилась, слегка покачиваясь. Она была похожа на человека, который хотел, но не мог решиться прыгнуть в бездонную пропасть. Арлинг слышал, как под ее пятками поскрипывали доски сцены, а ветер играл шелковой юбкой и звенел украшениями, которые покрывали ее с головы до ног.

К своему последнему танцу Атрея подготовилась тщательно. Когда она взмахнула рукой, Регарди едва не сошел с ума от бури ароматов, ворвавшихся в Ущелье. Даже Джайп вдруг заволновался, хотя Арлинг был уверен, что кучеяр не чувствовал и половины того, что ощущал он.

Пышные волосы кучеярки были умащены благоухающим маслом жасмина, коралловой благовонной водой и смесью других ароматических веществ, которых Регарди насчитал больше десятка. Душистый цветок, смоченный в мускусном растворе, украшал ее прическу, словно корона, на тонких лодыжках звенели браслеты и цепочка из золотых колокольчиков, а руки покрывали изящные кольца, которые нежно звенели при каждом движении. Кроме шелковой юбки на ней ничего не было. Сначала Арлинг решил, что ошибся, но услышав, как Джайп прошептал что-то о «Наряде Ночной Звезды» понял, что истолковал все верно. «Наряд Звезд» в Сикелии одевали жрицы и невесты. Первые – на церемониях в храмах, вторые – для исполнения ритуального танца перед свадьбой. В обоих случаях он состоял только из юбки и многочисленных ниток бус, закрывающих грудь. Арлинг не слышал, чтобы на шее Атреи звенели украшения, поэтому предположил, что она обошлась без них, прикрывшись волосами. Второй раз за вечер он пожалел, что был слепым. Ему вдруг показалось, что слух и обоняние обманули его, скрыв что-то исключительно важное в облике кучеярки.

Пока он ее «разглядывал», ритуал начался. Двое жрецов подняли на сцену чан с горящими угольями, жар которых хорошо чувствовался в первом ряду. Тем не менее, Арлинга все равно пробирала дрожь. И не ночной холод был ее причиной.

Неприязнь к церемониям появилась у него еще в детстве, когда отец водил его на ритуальные праздники в столичные храмы Амирона. Такие посещения были обязательны для всей согдианской знати, превращаясь в многочасовые пытки для их детей, которых полагалось брать с собой.

В Сикелии все было иначе. Ритуалы кучеяров настолько плотно вошли в повседневный быт, что Арлинг почти перестал их замечать. Впрочем, сегодняшняя церемония обещала быть особенной.

Пары журависа, тлеющего в курильницах, чад факелов, приглушенный рокот собравшихся и монотонное пение в глубине дома сбивали, мешая понять, что происходило на сцене на самом деле. Но вот раздался звук легкого прыжка, и он догадался, что кучеярка прыгнула через чан с горящими угольями, в который к тому времени подбросили охапку оливковых веток. Этот обычай он знал. Перед любым важным событием в своей жизни кучеяры проходили через огонь, веря, что он очищает.

Дальше было сложнее. Регарди почувствовал новый запах, но не сразу понял, что он исходил от жидкости. Пришлось податься вперед, сосредоточившись на звуках, раздававшихся оттуда, где стояла Атрея. Один из жрецов подал ей сосуд, который и источал новые ароматы. «Сколько же нужно дурмана, чтобы расстаться с жизнью», – подумал он, угадывая запахи лавровых листьев и камфары. Представив, что она будет это пить, Арлинг поморщился, но Атрея лишь обмакнула в содержимое пальцы, коснувшись ими лба.

Наконец, раздался ее голос. Он звучал низко и волнующе. Регарди почувствовал, как вздрогнул иман, больше походящий на камень, чем на живого человека.

– Заклинаю тебя благами неба и всех его звезд, силою камней, растений и животных, силою ветров и штормов, которые ты в себя впитал. Дай мне власть одолеть твоих врагов и снести твою печаль. Прими меня. Заклинаю ярким солнцем и жгучим песком, всесильным огнем и могучей водой. Прими меня. Заклинаю…

Нетрудно было догадаться, к кому обращалась Атрея. Боги… Время шло, а его ненависть к тем, которых так чтили близкие ему люди, крепчала. Амирон, Нехебкай, Семерица, Омар – он ненавидел их всех, и не питал иллюзий, что они относились к нему иначе.

Между тем, запахов стало больше. Пока Атрея играла на сцене свою последнюю роль, жрецы обошли курильницы, добавив в них новые примеси. Ароматы шалфея, муската, базилика перемежались с неприятными запахами – болиголова, серы и полыни. Регарди и без них чувствовал, что его способность правильно воспринимать мир слабела с каждой секундой. Некоторые запахи были столь необычны, что заставляли его сомневаться в трезвости своего рассудка. Порыв ветра мог принести аромат измельченного лазурита, который сменялся горклым запахом жженых перьев и волнующим – крови. Гвоздика, сандал, фенхель, алоэ, мак – круговорот ароматных смесей грозил унести с собой и навеки закружить в вихре чувств и эмоций.

Наконец, Атрея договорила и приняла что-то из рук жреца, стоящего рядом. Еще один наркотик? Сосредоточившись, Арлинг различил звук стягиваемых узлов и скольжение гладкой ткани по коже. Догадка пришла не сразу, заставив его задуматься. Кучеярка собиралась танцевать вслепую, завязав себе глаза шелковым платком. Что это – часть прощального танца или тайное послание слепому ученику – он не знал, но его все равно бросило в жар, несмотря на снующий повсюду прохладный ветер.

Первые шаги танца Регарди пропустил, погрузившись в борьбу с самим собой.

Как все было глупо… Журавис заставлял людей чувствовать себя ближе к богам, а мохана и табак успешно помогали им в этом. Атрея помутилась рассудком, и он вместе с ней. Может, схватить ее, когда она закончит танцевать? Задержать, привести в себя, не дать погибнуть в Карах-Антаре. А что дальше? Он против разгневанной и обкуренной толпы, которой испортили зрелище? Он против имана? Успокоиться удалось с трудом. А вместе со спокойствием неожиданно пришло решение. Нужно подождать, когда Атрея закончит танец, проследить, куда ее отнесут, а после выкрасть, пока она не пришла в себя. Например, он мог спрятать ее у знакомого булочника. Джафар был хорошим человеком и вряд ли отказал бы в помощи. А когда сестра имана очнется, он найдет слова, чтобы убедить ее остаться.

План был хорош, но рассыпался в прах, едва Арлинг перевел внимание на покрытую коврами площадку. И уже не смог оторваться от того, что происходило на ней, до самого конца.

«Хорошая танцовщица может заполнить собой весь зал», – сказал как-то Беркут, слывший большим любителем танцев. Сейчас Регарди понял, что он имел в виду. Атрея вытеснила собой весь мир. Извивы талии, плавные повороты рук, покачивания бедер походили на многие кучеярские танцы, в то же время не являясь ни одним из них. Техника, выражение лица, жесты – все было совершенно.

И хотя он не собирался запоминать ее танец, каждая его деталь – шелест одежды, запах волос, свобода и гармония движений – впечатывалась в памяти, словно узор, наносимый мастером на поверхность камня. Атрея танцевала легко, живо, властно, с чувством скорости, чередуя мелкие шажки и изысканные повороты со сложными прыжками и женственными изгибами. В ее движениях угадывалась великая расслабленность, чередующаяся с чрезвычайным напряжением. Ее танец был загадкой – загадкой тела, музыки, желания… У него был свой вкус, цвет и запах. Он пах сандалом, шибанской розой, миррой, шоколадом и ладаном. И еще немного журависом, потому что этой травой пахло все вокруг, даже он сам.

Когда барабаны и голоса поющих замолкали, шаги кучеярки не отличались от шороха ветра. Так неслышно она ступала. Но он все равно ее слышал. А то, что не мог различить с помощью слуха и обоняния, дополнял воображением, черпая его в памяти об уроках, которые когда-то казались ему в тягость. В Сикелии он ошибался еще чаще, чем в Согдарии.

Регарди нервно поерзал на каменной скамье. Несмотря на то что он чувствовал только ее дыхание и только ее шаги, ему стало казаться, что на сцене с Атреей танцевал кто-то еще. Арлинг даже хотел спросить об этой странности у Джайпа, но так и не посмел его потревожить. Танец был личным прощанием каждого.

Во всем виноват журавис, успокоил он себя. Или голоса. Старухи у дома Зерге давно перестали слаженно петь и лишь изредка выкрикивали имя Нехебкая, благодаря его за то, что он присоединился к Атрее. «Наверное, если выкурить столько этой травы, да еще запить отваром из нее же, тогда можно увидеть не только бога, танцующего с человеком», – раздраженно подумал Арлинг. Атрея была на сцене одна, иначе он непременно услышал бы стук сердца другого человека. Или не-человека.

«Глупо быть сбитым с ног дьяволом, в существовании которого ты не веришь», – вспомнились ему слова Канцлера. Не было никакого Нехебкая. Была лишь бессмысленная жертва во имя веры.

Тем временем, его воображения уже не хватало. Ясно было одно: никому и никогда не повторить то, что происходило на сцене. Атрея была львом, охотящимся на лань. Убийцей, поджидающей жертву. Ангелом, спустившимся с неба. Дождем, пролившимся в безводные земли.

Он заподозрил неладное, когда почувствовал кровь. Регарди и раньше ощущал ее запах от жертвенных животных, но на этот раз кровь была человеческой. Пахло со сцены. Прижав руки к вискам и стараясь отогнать пары журависа, проникающие в горло, Арлинг попытался определить, что происходило на площадке на самом деле. Только сейчас он заметил, что дыхание кучеярки сбилось, а движения стали резкими и отрывистыми. Они скорее напоминали тщетные попытки раненной птицы взлететь в небо, чем бег грациозной косули по барханам. Это сравнение любила сама Атрея, когда ругала его за плохую пластику. Регарди не сразу догадался, что волнующий аромат крови исходил от ковров, на которых танцевала женщина. И не сразу поверил в то, что, танцуя босиком на шелке, можно стоптать ноги в кровь.

Но когда вдруг со своего места поднялась Зерге и, шатаясь, направилась к сцене, реальность происходящего стала пугающей. Время – вот, что они упустили. Атрея сыграла свою последнюю роль, заворожив всех, и слепых, и видящих. Звуки, которые Арлинг принял за шум ветра, на самом деле, были отголосками пробуждающегося города. А воздух потеплел не потому, что нагрелся от чадящих факелов и курильниц, а потому что из-за горизонта готовился восстать самый могущественный и самый настоящий бог Сикелии – Солнце. Ночь пролетела быстрее, чем падающая звезда. И все это время Атрея танцевала.

Между тем, Зерге поднялась на площадку и, опустившись на испачканный кровью ковер, стала собирать ее тряпкой в сосуд, который держал поднявшийся за ней жрец. Из кубка странно пахло, но обоняние Регарди уже не было таким острым, и содержимое сосуда осталось тайной. Его худшие опасения сбылись, когда наполненный кубок пустили по рядам зрителей. Ему никогда не понять народа, который убивал своих детей, заставляя их танцевать до исступления, а потом собирал их кровь для бессмысленных ритуалов.

– Я не буду пить, – прошептал он, когда иман поднес к его губам пахнущий кровью сосуд.

– Будешь, – твердо произнес учитель, и Регарди понял, что не сможет ему перечить. «Во всем виноват журавис», – твердил он себе, глотая вязкую жидкость. Странно, но вкуса крови в напитке не чувствовалось. Он был больше похож на разведенную в молоке цветочную пыльцу. В то же время вода по-прежнему пахла кровью, которая теперь ощущалась и на его губах.

Задумавшись над тем, какой наркотик могли подмешать в сосуд, Арлинг не сразу обратил внимание на то, что происходило перед домом Зерге.

Между тем, Атрея вдруг резко увеличилась в размерах, достав макушкой верхних камней Ущелья. Сцена с треском обрушилась, а руки великанши угрожающе замелькали над рядами зрителей. Но через секунду все изменилось, и Регарди пришлось приложить усилия, чтобы найти сестру имана среди обломков площадки. Крошечная кучеярка грациозно кружилась на краю сломанной доски, не боясь рухнуть в руины сцены.

А потом наступил хаос. Атрея то вырастала, грозя растоптать зрителей вместе со жрецами, то уменьшалась, теряясь в складках ковра и облачках пыли.

Уклоняясь от летящего на него обломка доски, который случайно задела нога Атреи-великанши, Регарди поймал себя на мысли, что его больше тревожили не ее странные изменения в росте, а то, как пожилой женщине, которой, несомненно, была сестра имана, удалось продержаться так долго?

Впрочем, ответа он так и не получил, потому что на сцене танцевал уже совсем другой человек. Там была Магда. Смеющаяся, легкая, божественно красивая. Фадуна всегда хорошо танцевала, двигаясь изящно и завораживающе. Он жадно ловил каждое ее движение, наслаждаясь неожиданным подарком судьбы. Танец Магды унес его к горизонту, покружив вокруг встающего солнца и подбросив к угасающим звездам. Чтобы поспеть за любимой, ему пришлось отрастить крылья, но восторг полета длился недолго.

Когда его накрыла вонь горелой плоти, крылья сломались, и Регарди кувырком полетел на землю, снова очутившись на каменной скамье в Ущелье. Магда продолжала танцевать, не замечая того, что ее ступни начали гореть. Он же не мог что-либо изменить. Скала забрала его волю и силы, превратив в куклу, лишившуюся кукловода. Наверное, он был чем-то похож на Ихсана, после того как жизнь покинула его тело.

Арлинг не сумел подняться даже тогда, когда яркое пламя перекинулось на платье танцующей Фадуны, и, взобравшись по рукам, спрятало ее улыбающееся лицо за огненными языками. Вскоре на сцене остался лишь пепел. Увы, Магда не была волшебной птицей, умеющей восставать из праха.

Когда Атрея, наконец, упала, скала его отпустила, позволив уткнуться лбом в пыльную землю. Старухи, тянувшие все это время тревожные ноты, захрипели и погрузились в молчание, барабаны отбили последний нечеткий ритм, уступив место тишине, в которой изредка слышались тоскливые завывания ветра, затерявшегося в Ущелье.

Глотая горько-соленую влагу, вкус которой был ему незнаком, Арлинг тщетно прислушивался к безжизненному телу кучеярки. Может, его оставил слух, поэтому он не слышал стука ее сердца? Но на этот раз правда была простой. То, что так долго пытались объяснить ему учитель и сама Атрея, дошло до него только сейчас.

«Нельзя бояться смерти, когда она у тебя за плечами», – горько подумалось ему. Атрея не поедет в Карах-Антар на поиски своего бога. Потому что ее Дорога Молчания уже началась – здесь, в Ущелье, и на ней не было места еще для одного человека. Ему никогда не догнать ее, так же как когда-то он не сумел догнать Магду.

– Прощай, друг, – прошептал Регарди, внезапно почувствовав себя очень старым. – Обещаю, твоя смерть не будет напрасной.

Глава 7. Выбор

Огненный Круг, ставший Арлингу за долгие годы родным до последней песчинки, сегодня был неузнаваем. Все казалось иным – старая, покрытая чудовищными шрамами деревянная кукла в человеческий рост, брусья, лестницы и канаты, распиханные по разным углам площадок, крики новичков и свист «Падающих Звезд». То было новое, садистское приспособление имана, которым он очень гордился. Над площадкой были подвешены массивные глыбы, которые хаотично двигались в разные стороны. Нужно было успеть пробежать между ними, выполнить упражнения, а порой и сразиться с другими учениками, не попав под летящие камни. Арлинг не понаслышке знал, как больно они били, потому что был первым, на ком учитель опробовал изобретение.

Регарди не мог понять, что именно сегодня было другим, но перемены ощущались так же хорошо, как и горячий ветер, дующий из Холустая вторую неделю. По-другому грели лучи полуденного солнца, не так метались по песку редкие тени от соседнего кипариса, иначе скрипело бревно, на котором он с самого утра тренировал прыжки через голову. Бревно, бывшее когда-то молодой сосной, качалось на цепях над искусственным рвом, на дне которого протекала грязная жижа из садовой сточной канавы. Далеко не каждый его прыжок заканчивался успешно, поэтому Арлинг успел изучить не только запах грязи, но и отведать ее на вкус. Наверное, он был похож на ожившее глиняное чучело. Пятнистый Камень часто лепил таких на огороде для отпугивания птиц.

Другим был Тагр, который спрятался от палящего солнца в кустах шиповника. Но с Тагром, по крайней мере, все было ясно – его одолевала старость. Арлинг еще помнил те дни, когда они носились наперегонки в саду, пытаясь отыскать спрятанный учителем предмет, однако сомневался, что их помнил крысолов. В последние месяцы пес все больше лежал, предпочитая не утруждать лапы. Тем не менее, он по-прежнему жил под окнами Арлинговой комнаты в Доме Солнца, хоть и завел мерзкую привычку выть в полнолуние.

Беркут, сидящий в отдалении на лавке, тоже был другим. Беркут. Одна мысль о друге вызывала тянущую боль в груди – словно острое лезвие проникало в едва затянувшийся порез, заново раскрывая рану. Пока Регарди сражался с бревном, Шолох все утро изображал из себя ангела, отказываясь тренировать с ним «Двойного Коня» – прыжок, совершаемый через голову напарника. Просто сидел на лавке, вздыхал и смотрел в небо. Впрочем, Арлинг его понимал. Мыслями Беркут уже был не здесь. Поэтому Регарди ничего не оставалось делать, как тренироваться самому, падать в грязь и молча глотать собственные злость, досаду и зависть.

Однако сегодня было лучше, чем неделю назад. Тогда Арлингу казалось, что мир его снова предал. Общаться с учителем, Беркутом и учениками вдруг стало сложнее, чем сражаться один на один с иманом на тайных уроках в подземелье Дома Солнца.

Регарди хорошо запомнил тот день, хотя вначале он ничем не отличался от предыдущих. Сильно пекло солнце, удушливо пахли цветущие азалии, громко верещали обезьянки, привезенные иманом из Шибана. Дожидаясь обеда, ученики собрались на площадке перед кухней, обсуждая предстоящие дела – одним нужно было сдать долги по военной географии, других ждала работа в саду, третьи собирались тренироваться на Огненном Круге.

Арлинг зашел попить айрана, чтобы потом снова вернуться к занятиям в Доме Солнца. Обедать он не собирался, так как изучать «Шаги Пустынной Ящерицы» лучше было на пустой желудок. В лучшем случае ему предстоял скудный ужин – все зависело от результатов. Однако к такому режиму он привык давно и был решительно настроен закончить с трудным упражнением, чтобы сдать его учителю в ту же ночь. Но его планам не суждено было сбыться. Регарди до сих пор сдавал иману «шаги» и подозревал, что будет сдавать их весь следующий месяц.

Джайп щедро налил ему полный ковш кисловатого напитка, и Арлинг уже предвкушал, как прохладная жидкость проникнет в пересохшее горло, когда раздался голос учителя. Он просил внимания. Подавив досаду от того, что пропустил его появление, Регарди отложил ковш в сторону, прислушиваясь к тревожным ноткам в словах имана. Они умело скрывались под маской безмятежности.

– Беркут, – скачал учитель, обращаясь к Шолоху, который как раз проходил мимо с горой посуды в руках. Его недавно поставили дежурить на кухне, и он собирался накрывать стол к обеду.

– Результаты твоих летних экзаменов оказались настолько достойными, что я решил отправить тебя в Пустошь Кербала, где ты продолжишь обучение. Его завершением станет Испытание Смертью. Если ты пройдешь Испытание и захочешь вернуться в школу, то я сделаю тебя Индиговым Учеником.

Больше иман не сказал ни слова и ушел так же неожиданно, как и появился. Среди учеников поднялся шум и гвалт, Шолох на негнущихся ногах поспешил скрыться в кухне, а Арлинг еще долго пытался втолкнуть в себя хоть глоток воздуха, чтобы не задохнуться от гнева.

Почему Беркут? А как же он сам, и их тайные занятия в Доме Солнца, о которых он не должен был никому говорить? Чем Шолох лучше его? Почему вы сказали это именно сегодня, а не вчера или не завтра? И почему это прозвучало так обыденно, словно вы объявили о предстоящем празднике или визите важного гостя? Почему вообще это произошло?

«Вы не должны выбирать Индигового!», – хотелось ему крикнуть в след кучеяру, но он лишь крепко сжал зубы. Ты лишь «любимчик», напомнил себе Регарди, понимая, что вулкан ярости в нем уже взорвался и скоро осыплет его пеплом злости и гнева. А может, и не только его. О громыхающем тарелками Беркуте думать не хотелось.

Лучше бы учитель его ударил. Избил до смерти. Сбросил с крепостной стены на колья. Или пустил на корм крокодилам, которых недавно завел на заднем дворе школы. Арлинг стерпел бы все. Все, кроме предательства.

Но выбор, которого ждали, был, наконец, сделан. Мир перевернулся, и до сих пор не занял прежнего места. Регарди не помнил, чем занимался в следующие дни. Кажется, убежал из города и слонялся по дальним фермам, борясь с желанием уйти в пустыню и не вернуться. Чувство самосохранения победило. Он вернулся в школу, послушно вычистил выгребную яму в качестве наказания, но проглотить обиду так и не смог. Она застряла в нем, как огромная кость, которая приносила боль при каждом вдохе и выдохе. Выбор имана был неожиданным, пугающим и тревожным. Но самое главное – он был несправедлив.

С тех пор как умерла Атрея, прошло три года. Но ему показалось, что пролетело три дня. Время мчалось неумолимо.

Уход сестры имана многое изменил в его жизни. Он стал своеобразным рубежом – в привычном образе жизни, в отношениях с самим собой, с другими учениками и с иманом. Сказка осталась там, где жила учительница танцев. Волшебный дворец, которым была школа, вдруг превратился в крепостной замок под осадой, постоянно ожидавший войны. Здесь всегда нападали, брали в плен или убивали.

Трудовых обязанностей у него больше не было. Когда учитель объявил ему об этом, Арлинг обрадовался, так как живо представил, сколько времени у него освободится. Но он снова ошибся. Времени стало еще меньше. Тренировки на Огненном Круге и занятия в Доме Солнца наполнили его жизнь с утра до вечера. Во время быстрых приемов пищи, редких прогулок в городе и даже по ночам он тренировался снова и снова, уже не представляя другого темпа. Конечная цель давно потеряла смысл. Быть всегда готовым к атаке, к новому заданию, к вызову – в этом был весь его мир.

Едва Арлингу начинало казаться, что вот она – грань, за которой он знал каждый камень, песчинку и стебель, где он мог все и где он был непобедим, как иман придумывал новое задание, и все начиналось заново. Новый вызов вытеснял другие мысли и терзал его до тех пор, пока он не побеждал. Новый прием, новая скорость, новый цвет… Победы быстро сменялись поражением и давались нелегко. Были дни, когда ему хотелось остаться лежать там же, где его сбил с ног кулак имана, или разломать в щепки палку, через которую ему приходилось прыгать – каждый раз установленную на новой высоте. Но проходило время – секунда, казавшаяся вечностью – и он заставлял себя вставать и делать то, что казалось невыполнимым.

«В корзине Бездонного покоится ясная луна, в чаше безмыслия собирается чистый ветер», – с этими словами иман вручил ему первую книгу, которую он должен был прочесть спустя много лет с тех пор, как потерял зрение. Порой Арлинг действительно ощущал себя бездонным. Учитель наполнял его знаниями с такой уверенностью и в таком количестве, словно ни разу не сомневался, что его ученик может когда-нибудь запнуться, столкнувшись с пределом своих возможностей. И Регарди ему верил.

Шкаф с книгами в его комнате перестал быть бесполезным, потому что Арлинг заново научился читать, и это умение стало одним из самых ценных подарков имана. Правда, времени на чтение почти не осталось, поэтому он ловил моменты по ночам, втирая в виски масло чингиля, которое помогало не уснуть. В отличие от зрячих свет ему был не нужен.

Теперь Регарди было смешно вспоминать свои мучительные попытки угадать цвет пятен на учебной дощечке. За минувшие годы он научился различать цвета не только пальцами, но и кожей спины, груди и даже лица – фантазии имана не было предела. Учитель требовал, чтобы Арлинг использовал не только руки, но все тело для того, чтобы осязать окружающий мир. Поначалу ловить малейшее изменение температуры только кожей лба было удивительно, а потом стало так же естественно, как слышать пение птиц в школьном саду или чувствовать запах вареной чечевицы из кухни. Тело стало послушным, гибким и сильным. Наконец, он жил с ним в мире. Поражения случались, но они предшествовали открытию новых границ и уже не расстраивали.

Арлинг научился обходиться ограниченным количеством вещей, хотя раньше и представить не мог, как, к примеру, можно было выйти на раскаленную мостовую без сапог. Оказалось, можно. Иман заставлял его не только ходить босиком по горячим барханам, но и ползать по ним на животе, глотая песок и проклиная солнце. Прожить день без еды и воды стало чем-то обыденным и естественным. Учитель часто устраивал ему подобные тренировки, считая, что они прочищают сознание и оздоровляют тело.

Сон давно потерял значение, превратившись в обязанность, необходимую для поддержания жизни. Арлинг тратил на нее не больше четырех часов, так как ночь проходила в других заботах. Стоило светилу скрыться за горизонтом, как наступало особое время – время смерти, потому что убийство Ихсана стало не последним.

Регарди и не думал, что к смерти можно привыкнуть так быстро. Иман не дал ему передышки, и на следующую ночь после ухода Атреи взял его с собой в город. К удивлению Арлинга, учитель не был похож на того, кто только что потерял близкого человека. Кучеяр был бодр и полон сил, чего нельзя было сказать о его ученике. Пребывая на границе миров, Регарди покорно плелся за учителем, пока не уткнулся ему в спину, неловко толкнув кучеяра.

– Тсс! – прошептал иман и, положив руку ему на плечо, заставил пригнуться.

В нос резко ударила вонь испарений, поднимающихся от влажной земли. Она ненадолго его разбудила, заставив «оглядеться». Тесная улочка была завалена грязью и мусором до самых окон низких строений, собранных из разного материала – от прогнивших корабельных досок, треснувших камней и задубелых свиных шкур до соломы и щебня. Глина объединяла весь этот хлам в подобие стен, грозивших рухнуть от первого касания. Каким образом им удавалось пережить зимние ветра, оставалось загадкой. Из домов слышались стоны и тяжелое дыхание спящих людей, отравленных нищетой и безнадегой, по мусорным кучам сновали крысы, размером с кошку, и бродячие псы, предпочитавшие искать пищу в отбросах, чем связываться с огромными грызунами. По непонятным причинам коты этот район игнорировали, а вот насекомых – мух, клопов, блох – было полно в любое время суток. Даже сейчас Регарди чувствовал, как под его сапогами лопаются хитиновые покровы, а самые смелые из москитов пытаются приземлиться ему на нос, чтобы поужинать.

Итак, учитель зачем-то привел его в трущобы. Арлинг бывал здесь пару раз из любопытства и всегда старался покинуть это место, как можно скорее. Оно напоминало червоточину на спелом боку сливы, которая в скором времени начнет разрастаться, грозя уничтожить весь плод. Властям города пока еще удавалось сохранять власть над трущобами, но, по мнению Регарди, недалек был тот час, когда гниль распространится по всему городу. Была бы его воля, он выселил бы всех нарзидов и бедняков за границы Балидета. Так сделали в Согдиане, когда город стал столицей империи.

Учитель коснулся его руки, отогнав мысли о прошлом.

– Вон там, – сказал он, указывая в сторону зловонной кучи. – За корзиной с тряпками сидит бродяга. Вчера на пустыре он забил камнями прохожего. Убей его. Прямо сейчас.

Вообще-то иману не нужно было рассказывать о преступлениях спящего среди мусора человека. Потому что Регарди вдруг почувствовал странное равнодушие, словно учитель попросил его принести воды или убрать в саду. Когда он подошел к спящему и молча перерезал ему горло, у него даже не тряслись руки. Одно отточенное на тренировках движение, и чья-то жизнь испарилась, будто капля воды, пролившаяся из бурдюка на раскаленный песок.

Постояв над телом, от которого еще пахло дешевым пивом, грязью и испражнениями, Арлинг, сам того не ожидая, опустился на колени и тщательно обыскал кучеяра. Что можно было взять у нищего, он не знал, но когда пальцы наткнулись на холодный клинок, скулы свело так, словно он разжевал незрелый лимон. Интуиция не подвела. Нож Бардарона, который много лет назад забрали у него бродяги Балидета и который он тщетно искал на протяжении всего времени, что учился у имана, нашелся сам. Изрядно потрепанный клинок, подаренный Арлингу телохранителем Канцлера, вдруг оказался ему необычайно дорог.

Иману находка не понравилась, и он велел оставить ее у трупа, но Регарди разрешил себе ослушаться учителя, упрямо заткнув нож за пояс. По дороге домой они не разговаривали.

Кучеяр злился на него за непослушание, а Арлинг все ждал, когда появится то чувство тяжести, которое он испытал после убийства Ихсана. Однако оно не приходило. Чувства молчали, а на душе было странно спокойно, словно он помог Джайпу разделать курицу к обеду, а не перерезал горло человеку. Магда тоже больше не разговаривала, и это было первым тревожным признаком того, что с ним было что-то не так.

Голоса совести не проснулись ни на третий, ни на следующий раз. Убийства превратились в обыденность, но ни одно из них не заставило его мучиться так, как это было после смерти Ихсана. Арлинг не знал, зачем иман принуждал его совершать их, но догадывался, что личной выгоды они учителю не приносили. Жертвами Регарди были, по большей части, бродяги, заключенные или бандиты с улицы Красных Свечей. Кто-то сопротивлялся, другие встречали смерть молча, третьи молили о пощаде. Сначала он пытался их запоминать и даже завел дощечку, на которую наносил зарубки, но однажды вещицу обнаружил иман и разбил ее о голову Арлинга. Было больно, однако гнев учителя был неподдельным.

– Нет ничего позорнее, чем собирать коллекцию из человеческих смертей! – бушевал он. – Только безумный оставляет их на память.

Позже до Регарди дошло. Огненный Круг сменился новой учебной площадкой, только вместо чучел на ней были живые люди. Тренировки продолжались повсюду – на дороге, в подворотнях, на рынках и в частных домах, охраняемых целыми гарнизонами. О том, с какой легкостью, иман выбирал ему жертву, Регарди старался не думать. Учитель всегда называл причины, почему человек должен был покинуть этот мир, но с какого-то момента они перестали иметь для Арлинга значение.

Усомнился он лишь однажды, впредь поклявшись больше не повторять ошибки.

Однажды иман привел его в ночную корму в старой части города, велев убить слугу – мальчишку лет двенадцати. Это было неожиданно, так как раньше Регарди никогда не убивал детей. Решив понаблюдать за маленьким кучеяром, он занял место у стойки, заказав мохану. Крепкий напиток был ему запрещен, но в таких местах, как эта корма ничего иного не наливали. Впрочем, иман давно научил его пить и есть любые продукты, не принимая их внутрь, но и не вызывая подозрения окружающих.

Мальчишка ничем не отличался от других слуг, которые ловко сновали между орущими нарзидами, керхами и кучеярами. Среди многоликих посетителей кормы даже согдарийское происхождение Арлинга не привлекало внимания. Воспользовавшись толкотней, Регарди навалился на мальчишку и быстро обыскал его. Однако оружия, наличие которого убедило бы в злом умысле, не нашел. Впрочем, у кучеяра на плече была татуировка из вживленных в кожу камней, но тогда Арлинг ее проигнорировал, приняв за метку хозяина таверны. И зря.

Уже собираясь уходить, Регарди вдруг учуял запах «Розового Сна», популярного в Балидете яда из персиковых косточек. Он был едва уловим и совсем не различался в хаосе запахов, витавших в корме. Проследить его источник оказалось не трудным, но бесполезным делом. Пустой графин тихо бряцал в руках удаляющегося мальчишки, а группа монахов из Шибана, ужинавшая в углу, уже приступала к жаркому, утолив жажду крепкой айвовой настойкой, разбавленной персиковым ядом. Встретить утро им было не суждено. «Розовый Сон» убивал медленно, ласково и незаметно. Заснув, люди уже не просыпались. Противоядие действовало не всегда, да и найти его было трудно. Звездная Корона цвела раз в десять лет на севере Сикелии и на рынках стоила дороже золота.

Позже иман рассказал ему, что мальчишка входил в секту скариев-отравителей и к своим годам успел отправить на тот свет не один десяток людей. С тех пор Арлинг не колебался, убивая своих жертв так, как если бы сражался с деревянными чучелами на Огненном Круге.

Уход Атреи многое изменил в жизни Регарди, но прежде всего, его самого. Он много думал об отношении серкетов к смерти, вспоминая слова учителя о том, что жрецов с первых дней приучали считать себя мертвыми. Становиться Скользящим Арлинг не собирался, но представить себя в шкуре слуг Нехебкая пытался не раз – по необходимости. Многие тренировки в подземелье Дома Солнца начинались именно с этого. «Представь, что ты серкет», – говорил учитель, прежде чем приступить к уроку.

Это было трудно. Арлинг старательно воображал, как его разрывают на части дикие псы, как он разбивается о камни мостовой, сорвавшись во время ночных прыжков по городским крышам, как ему отсекает голову ловкий Фарк из Школы Карпов. Регарди представлял свою смерть в мельчайших деталях – от запаха крови до треска сломанных костей и вывернутых суставов – но каждый раз громкий стук собственного сердца упорно напоминал, что он жив и умирать не собирался. Кровь горячо бежала по венам, голову наполняли мысли и чувства, а сухой ветер играл с его волосами, и они не были волосами мертвого человека.

«Возможно, поэтому учитель выбрал Беркута?» – как-то подумалось ему. Наверное, Беркут сумел преодолеть эту тягу к жизни, которая оказалась в Арлинге настолько сильной, что стала непреодолимой преградой на пути к Испытанию Смертью. Он ненавидел жизнь, но, сам того не желая, с каждым вздохом привязывался к ней все крепче. Победить себя оказалось труднее многих занятий в подземелье учительского дома.

Арлинг не только изменился сам, но изменил свое отношение к миру. Теперь иман почти не привлекал других учителей к его обучению, занимаясь с ним сам. Многие кучеяры, которых Тигр приглашал в школу для преподавания, его не знали, а старые учителя предпочитали его не замечать, так как статус «любимчика главы школы» непоправимо отравил репутацию Регарди грязными слухами. Слуги, прежде всего, Джайп и Пятнистый Камень, были недовольны тем, что Арлинга освободили от трудовых обязанностей, считая, что такой пример уменьшает трудолюбие других учеников. Учитель их жалобы проигнорировал, а Регарди пришлось потратить не один месяц, чтобы наладить отношения со старшей прислугой. Жить в ссоре с теми, кто готовит тебе пищу, было неумно.

Одиночество, поселившееся в нем с переездом в Дом Солнца, не стало меньше. Наоборот, оно только выросло, распространившись по всем уголкам души, словно плесень в сыром подвале.

Отношения с учениками были еще сложнее, чем со слугами. В отличие от Беркута, Сахара и Ола, которые гордо носили свои синие пояса старших учеников, одежда Арлинга мало отличалась от тех, кто провел в школе несколько месяцев. У него пояса вообще не было, что нередко сбивало с толку новичков.

Узнав о его статусе «любимца», новые ученики часто переходили в оборону, начиная насмехаться над его драганским происхождением или слепотой, однако такие насмешки заканчивались после первых общих тренировок. В последние годы иман нередко заставлял Арлинга проводить уроки на Огненном Круге, а после сурово отчитывал за каждую ошибку, словно Регарди был настоящим учителем, который не справился со своими обязанностями. Арлинг такие занятия не любил. Во-первых, ему потом приходилось вдвойне отрабатывать все допущенные просчеты в подвале Дома Солнца, а во-вторых, после таких тренировок новички начинали его бояться, сохраняя этот страх на все годы обучения.

Впрочем, ни страх, ни насмешки учеников Регарди не волновали. Они не относились к его миру, а общения ему хватало с учителем, старшими слугами и «избранными», которых осталось только трое. Его тревожили другие вопросы – почему молчала Магда, почему не получался тот или иной прием, или почему иман не позволяет ему пройти Испытание Смертью.

Учитель… Наверное, не было другого слова, которое вызывало бы у него столько разных эмоций. Смерть Атреи образовала незаметную, но все же ощутимую трещину в их отношениях. Она была похожа на слабую выбоину в камне, в которую ветер уже занес мелкие песчинки. Сможет ли она исчезнуть или с годами станет только шире – Регарди не знал. Он по-прежнему послушно выполнял указания имана, доверяя ему во всем, хотя поступки имана не всегда были понятны.

После ухода Атреи колебания Тигра между прошлой жизнью, в которой остались серкеты и Пустошь Кербала, и нынешней, наполненной делами школы и Белой Мельницы, стали все более ощутимы. С одной стороны, иман продолжал обучать Арлинга странным ритуалам и приемам, каждый из которых был вызовом для человеческого тела, с другой стороны, всегда брал его с собой, отправляясь по делам в город, а когда Регарди заново научился писать, стал поручать ему составлять ответы на письма, приходившие в школу со всего мира – о том, сколько стоило обучение, какие знания получал выпускник, и какими преимуществами он обладал по сравнению с выпускниками других похожих школ Балидета. Имана можно было обвинять в чем угодно, но только не в халатном отношении к делу. Возможно, если бы он выбрал иной путь, из него получился бы неплохой купец.

Были минуты, когда Арлингу казалось, что он понимал учителя лучше себя самого, но они проходили, и в следующий миг иман представлялся совсем другим человеком – полным загадок, простому смертному непонятных.

Регарди вздохнул, заставив себя отвлечься от сложных мыслей. Сегодня, как никогда, хотелось окунуться с головой в тренировки и ни о чем не думать.

– Ну же, Беркут, – протянул он, соскакивая с бревна и направляясь к сидящему на скамье товарищу. После многочисленных падений в ров, его тело обильно покрывала грязь, отлетавшая ошметками в стороны при каждом движении, а жидкая глина на коже быстро засыхала, превращаясь в коросту под сикелийским солнцем. Но Арлингу было все равно. Если Шолох не хотел тренироваться, значит, будет ссора. И хотя они договорились не обсуждать выбор имана, прежнее, дружеское общение у них почему-то не получалось.

– Давай прыгнем «двойным конем», – снова предложил Регарди. – Хочешь, я буду держать тебя снизу, а ты прыгнешь? Мы так еще не пробовали. Хватит сидеть и таращиться на всех с умным видом. Ты не тренировался со вчерашнего дня – так и в бревно превратиться можно. Чтобы не разочаровать серкетов, надо стараться. Работать над собой так, словно наступает твой последний день, словно завтра ты умрешь, и другого шанса…

Арлинг замолчал на полуслове, понимая, что с языка сорвалось то, что он не собирался обсуждать с Шолохом. Проклятая жара. Привыкнуть к ней было невозможно – хоть на второй год, хоть на второй десяток жизни в Сикелии. Это она растопила его мысли, смешав их в хаос.

– Рвение подобно чайнику и может легко охладиться, – с умным видом заявил Беркут, не двигаясь с места. – Все, что могло быть сделано, уже сделано. Мы ничего не изменим.

– Чушь! – возмутился Арлинг, усаживаясь на песок у скамьи. – Все можно исправить! Например, ты мог бы отказаться от поездки в Пустошь.

– В тебе говорит зависть, – бесстрастно заметил Беркут. – Не завидуй мне, Ар. У тебя свой путь, у меня свой.

– Как же я мог забыть! – притворно воскликнул Регарди, бросая в мальчишку горсть песка. – Дороги, дороги… Вы в Балидете все на них помешались.

– «Мы» помешались, – поправил его Шолох, отряхиваясь. – Не спеши проводить черту между нами. Я уже тебе говорил, мы на одной стороне.

– Если это так, ты пойдешь со мной тренироваться, – Арлинг хлопнул Беркута по плечу, оставив на его белой рубашке отпечаток грязной ладони. Он сделал это осознанно, стараясь разозлить кучеяра и вытащить из непроницаемого кокона, в который тот кутался последние дни.

– Нам не нужно больше тренироваться на Огненном Круге, – спокойно ответил Шолох. – Ты это знаешь, но понимать не хочешь. Возможно, иман как раз ждет, когда ты ему об этом скажешь. А «двойной конь» у тебя хорошо получается и без меня.

– Ты это называешь «хорошо получается»? – Арлинг оттянул грязную штанину, показывая ее Беркуту. – Да я упал в этот проклятый ров раз десять!

– У тебя короткая память, – упрекнул его кучеяр. – Вспомни, когда ты в первый раз пришел к этому бревну, то даже ходить по нему не мог. А теперь вспомни, как на прошлой неделе ты показывал новичкам «Мышиный Бег». Никто из учеников его не делает лучше тебя. А причина твоих падений ясна. Ты злишься на меня и имана, и до тех пор, пока в тебе живет эта злость, будешь падать. Тебе не тренироваться надо, а успокоиться, прогнать зависть из сердца и принять мир таким, какой он есть.

– Заладил тоже, «зависть», «зависть»! – вспыхнул Регарди. – С чего ты взял, что я тебе завидую? У меня все отлично. Кто из учеников живет в собственной комнате, да еще и в одном доме с учителем? Кто может все дни и ночи тренироваться, не тратя время на дурацкую прополку грядок или стирку белья? Кто удостоен чести проводить уроки у сопливой мелкотни? А еще у меня есть собственный пес, пусть и старый, друзья, пусть и предатели, и право на одно пирожное в неделю. Блеск! Разве у любимчика имана могут быть дела иначе? И незачем меня успокаивать. И в твоих похвалах я тоже не нуждаюсь.

– Никто тебя не предавал, – поморщился Шолох. – Ты бы поосторожнее о друзьях. Не припоминаю, чтобы Сахар тебе сделал что-то плохое. Или Ол.

– Они не единственные мои друзья, – буркнул Регарди, мечтая врезать товарищу по уху. Жаль только, что повода для этого не было. Пока.

– Пойми, когда я стану Индиговым Учеником, на самом деле, ничего не изменится. Мы так же будем стоять рядом. Может быть, даже ближе, чем сейчас. У нас с тобой все будет по-прежнему.

«Ты спрашиваешь или утверждаешь?» – сердито подумал Арлинг, стараясь не замечать, с какой уверенностью Шолох произнес заветные слова каждого ученика школы: «когда я стану Индиговым Учеником». Нет, друг мой, прежним уже ничего не будет. Даже в этот миг все иначе – не то, что секунду назад.

– Мне нужно собираться, – вздохнул Беркут, грустно его разглядывая. – Завтра я уезжаю.

– Не смею вас задерживать, – фыркнул Арлинг, из последних сил стараясь не сорваться. Как же хотелось затеять с Шолохом драку!

Ему показалось, что кучеяр собирался сказать что-то еще, но в последний момент передумал и, молча развернувшись, зашагал к Дому Неба. Регарди искренне надеялся, что у Шолоха на душе теперь было так же погано, как и у него. Разбежавшись, он пнул землю и с наслаждением прислушался, как осыпается поднятый им в воздух фонтан песка. Если Беркут станет Индиговым, то в кого тогда превратится он, Арлинг Регарди, живущий с учителем под одной крышей и получающий знания, о которых даже рассказать никому было нельзя? Может, он действительно всего лишь любимчик? Тот, кого приютили из жалости и использовали, как объект для неудовлетворенной отцовской заботы? Впрочем, обращение учителя вряд ли можно было назвать «отцовским». Порой, ему казалось, что иман относился к нему не лучше, чем к породистому псу из своей псарни.

Давно у него не было таких дум. Чувствуя, что он недалек от бунта, Арлинг решил остудить голову и сделать пару кругов по крепостной стене. В это время дня там как раз поднимался хороший ветер, который выдувал все ненужные мысли и оставлял тело пустым и легким.

Регарди повернулся, чтобы покинуть Огненный Круг вслед за Шолохом, как вдруг услышал сердитые голоса, которые доносились из розариума, примыкавшего к тренировочной площадке. Один был до боли знакомым, потому что еще утром отчитывал его за недостаточную скорость при исполнении «Львиной Охоты», другой был забыт, но вспомнился с первых слов. С ним у Арлинга было связано много неприятных моментов в прошлом.

– Останься, ты ведь меня даже недослушал, – говорил иман, и в его голосе слышалось несвойственное ему беспокойство, за которым тщательно скрывались любовь и забота.

– Не хочу тратить время, – отрезал Сохо, шумно шагая по усыпанной гравием дорожке. – Года идут, только ты не меняешься. Никогда тебя не понимал. Те Бои Салаграна, от которых ты бежишь, давно в прошлом. Сегодня это искусство – высокое, редкое, безграничное. Это то, чему ты посвятил свою жизнь, и то, что живет в твоих учениках. Сегодня все по-другому.

– Смерть не может быть другой

– Чего ты боишься? Неприятностей с властями? С Аджухамами можно договориться. Они не посмеют пойти против Пустоши, а Беркант тебя поддержит, как никто другой. Он давно ждет твоего возвращения. Хватит воевать с прошлым, отец. Участие в Боях Салаграна станет первым мостом между тобой и серкетами. Сколько лет вы не общаетесь с настоятелем? Десять, двадцать?

– Мост построить нетрудно, – вздохнул иман. – Вопрос в том, сколько он простоит. Наши с Беркантом мосты обычно не держались и суток. Мне кажется, ты кое-что забыл, Сохо.

– Я прекрасно помню, что вы сделали для Боев Салаграна, – процедил кучеяр. – Именно поэтому вы должны вернуться. Это не уличная драка, не цирковой балаган, это… искусство! Разве не ради этого вы обучаете своих учеников солукраю?

– Остановись! – велел иман, и в его голосе послышались опасные нотки. – Ты допускаешь слишком много ошибок, сын. Позволь тебе напомнить. Во-первых, возвращаться некуда. Пустошь давно ушла по ложному пути, и я не собираюсь ее догонять. Во-вторых, искусства бывают разными, и… они продаются. Беркант поторопил распускание цветка, выставив напоказ то, что поклялся хранить, принимая обет настоятеля. И, в-третьих, я не обучаю своих учеников солукраю и никогда не обучал.

Последние слова учитель почти прошипел, из чего Регарди сделал вывод, что ему на глаза сегодня лучше не попадаться. Арлинг не понимал, о чем спорили отец с сыном, но мог поклясться, что загадочное слово «Солукрай» в его собственных тренировках не звучало.

– Да ну? – тем временем, усмехнулся Сохо. – А в городе говорят, что твои «избранные» владеют им в совершенстве. Вот и развей слухи. Пусть они примут участие. Ты в любом случае будешь в выигрыше. Они проиграют – больше никто не станет упрекать тебя во лжи и распускать слухи о том, что ты нарушил клятву и обучил кого-то солукраю. Они выиграют – тем лучше. Никто и не вспомнит о запретах, а школа получит новых учеников, потому что все хотят учиться у победителей.

Дальше Арлинг слушать не стал. Он не знал, о чем просил Сохо, но догадывался, что речь шла о каких-то соревнованиях. Позиция имана была ясна. Школа Белого Петуха никогда не принимала участие в подобных мероприятиях, а вот упорство Сохо было странным. Неужели он не знал, что его отец считал любые игры такого рода пустой тратой времени? «Соревнования – это когда один болван пытается простоять на одной ноге дольше другого болвана», – ответил учитель Арлингу, когда он как-то спросил, почему школа не участвует в Летних Боевых Играх Балидета. Больше они на эту тему не разговаривали.

Решив, что лучше не попадаться им на пути, Регарди свернул в сторону, намереваясь выйти из круга по тропе через жасминовые заросли. Каково же было его удивление, когда голоса внезапно стихли, а потом раздались снова – на этот раз всего в сале от него. Отец с сыном тоже решили сократить путь. Арлинг мог бы нырнуть в кусты, но мысль была запоздалой, и он лишь успел сделать шаг в сторону, чтобы иман с Сохо на него не налетели.

– Учитель, – почтительно кивнул он, не забыв наклонить голову и в сторону Сохо. Проявлять неуважение к сыну имана перед самим иманом было неразумно.

И хотя Регарди надеялся, что они пройдут мимо, кучеяры остановились, смерив его взглядами. Один прошелся по нему с любопытством, как бы спрашивая: «И почему это ты прохлаждаешься в тени, а не работаешь на Круге?», другой был холодным, как сталь хорошего клинка, и мог оставлять только раны – длинные, глубокие, с аккуратно разрезанными краями. Впрочем, от подобных взглядов Регарди уже умел защищаться.

– Ладно, Сохо, поговорим в другой раз, – сказал иман, и, кивнув Арлингу, повернул обратно.

– Ты хотя бы придешь туда? – крикнул ему вдогонку Сохо.

Регарди подумал, что учитель так и не ответит, но дойдя до поворота, Тигр обернулся и коротко бросил:

– Нет. И тебе не советую.

Более неловко Арлинг себя давно не чувствовал. И зачем учителю понадобилось уходить так стремительно, бросая его один на один со своим сыном? С надеждой прислушавшись к его шагам, Регарди поморщился от досады. Учитель не собирался возвращаться.

Как назло, Сохо уходить тоже не спешил. Замерев, он скептически его разглядывал, склонив голову набок. Это было ему несвойственно, потому что в их редкие встречи он обращал на него внимания не больше, чем на мошку в воздухе. От Арлинга отвалился кусок засохшей глины и с тихим шелестом осыпался на землю, объяснив причину любопытства кучеяра. Только сейчас он вспомнил, что с ног до головы был измазан бурой грязью, местами превратившейся в корку. Босой, в глине, с растрепанными волосами, Регарди представлял солидный контраст с сыном имана, одетым в ослепительной белизны рубашку и такие же штаны из редкого шибанского шелка. Арлинг чувствовал, как солнечные лучи отражаются от белой ткани, бросая на его лицо яркие блики. Мягкий сафьяновые туфли и расшитый жемчугом тюрбан дополняли облик Сохо, превращая его в ангела, встретившегося на пути с пайриком. Кто был в роли последнего, сомневаться не приходилось.

Редко когда Регарди не мог подобрать подходящих слов, но сейчас был как раз тот случай. «Я упал в ров, поэтому грязный». «Здравствуй, Сохо. Хороший костюмчик». «Чего уставился? Сам бы попробовал на том бревне покувыркаться». «Грязи не видел? Могу поделиться». Варианты ответов лихорадочно пронеслись в голове, но ни одна мысль не показалась удачной.

Впрочем, помощь пришла неожиданно. Тагр, который до этого прохлаждался в тени, все-таки поднял свои старые кости и даже сумел незаметно подкрасться. Арлинг едва не вздрогнул от неожиданности, когда с земли раздался хриплый бас крысолова. Пес, терпеливо переносивший многих гостей школы, на дух не выносил сына имана. И в этом Регарди был с ним солидарен.

Однако на Сохо старый пес впечатления не произвел.

– До сих пор жив, – небрежно заметил кучеяр, и Арлингу показалось, будто повод для разговора его обрадовал. – Как же в духе моего отца. Всегда боится поставить точку. Запомни, парень. Слабых и больных псов убивают. Это правило. В следующий раз, когда твой крысолов тявкнет на меня, я убью его.

Он сказал это спокойно, даже не повышая голос, но почему-то у Регарди не возникло сомнений в его словах.

– Ступай своей дорогой, Сохо, – ответил он, на всякий случай, придерживая Тагра. Стычки с сыном имана ему не хотелось, а пес, похоже, был серьезно настроен цапнуть кучеяра за ногу.

– Странную картину видят мои глаза, – усмехнулся Сохо, которому, очевидно, совсем нечем было заняться. – Слепой щенок, который думает, что превратился в пса, и умирающая псина, которая еще считает себя молодой.

– Все ж лучше, чем взрослый самец, который ведет себя как щенок, – парировал Регарди, впрочем, тут же пожалев о сорвавшихся с языка словах. Быстро кивнув, он собирался пройти мимо, но Сохо выставил вперед ногу, преграждая ему путь.

– Остер, – усмехнулся он. – Это все, чему научил тебя отец? Расслабься, такие, как ты, мне не враги. Уроды и калеки – несчастливцы, обезображены на всю жизнь. При взгляде на них, невольно думаешь, что они – дети пайриков. Впрочем, когда проходят мимо ничтожеств, проходят великодушно.

«Он нарочно злит тебя», – попытался успокоиться Арлинг, но не сдержался:

– Потеря зрения – это не уродство, а лишь другая возможность изучать мир.

– Да ну? – усмехнулся Сохо. – Это тебе иман сказал? Он тот еще сказочник. И большой любитель экспериментов. А вот в моей школе калек нет. Мои ученики – сильные, молодые, с двумя зрячими глазами и всеми конечностями. И в здравом рассудке.

Арлинг поморщился, не сомневаясь, что последний камень был в сторону Ола. Правду о его состоянии становилось скрывать все труднее, и Балидет давно исходил слухами о сумасшедшем «избранном» ученике имана.

Продолжать разговор было неумно, но, видимо, солнце слишком хорошо напекло Регарди голову.

– Разве кто-нибудь может быть лучше тебя самого, верно, Сохо? – кивнул он ему. – Как там у вас говорят? «Воистину все легко тому, для кого все создано». Рад за тебя. Уверен, твои здоровые и умные ученики покажут себя на этих, как их там, боях Саларкана. Если, конечно, другие здоровые и умные ученики, например, из Школы Карпов, не надерут им задницы.

– Боях Салаграна, а не Саларкана, – не спеша, протянул Сохо. – Идиот, ты ведь даже не знаешь, о чем говоришь. Неужели, то, о чем шумит весь Балидет, прошло мимо лучшего слухача города? А мне рассказывали, что ты можешь услышать, как кричат чайки в Самрии.

– Ярмарочными боями не интересуюсь, – ответил Арлинг, но то, что должно было прозвучать гордо, вышло жалко – как и его внешний вид на фоне роскошного облика Сохо.

– Когда-то Школа Белого Петуха была лучшей, но времена меняются, – усмехнулся кучеяр. – Мой отец поднялся на такую высоту, откуда можно только падать. И он это знает. Поэтому «ярмарочный бой», как ты выразился, пугает его больше, чем старость, которая уже близко. Во времена, когда много мастеров, нужно приложить немало усилий, чтобы остаться первым.

– Да, Сохо, когда мир приходит в упадок, преуспеть нетрудно, – ответил Арлинг, надеясь, что его сарказм заметили.

– Ты быстро учишься, слепой, но всегда останешься чужаком из Согдарии. Кстати, я кое-что узнал о тебе. Хочешь расскажу?

– Нет, – быстро произнес Регарди. Как ни странно, но его совсем не взволновало то, что Сохо мог узнать его тайну. И все же, разговор лучше было закончить. Или, если Сохо не хотел уходить, – а он не хотел, – перевести на другую тему.

– Где ваш халруджи? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал, как можно небрежнее. – Я, кажется, должен ему драку.

– Когда владеешь чем-то долгое время, это неизменно вызывает сожаление, – загадочно ответил Сохо. – Увы, ты опоздал, потому что Рэм мертв. Не справился с заданием, а потом не выдержал наказания. И умер. Знаешь, такое случается.

– Ты убил его?! – вопрос неожиданно получился более эмоциональным, чем Арлинг рассчитывал.

– Великий Махди разрешает господину умертвить халруджи за малейший проступок, – наставительно произнес сын имана. – Впрочем, признаюсь, что из Рэма вышел неплохой халруджи. Как говорят старики, настоящий слуга – не тот, который служит доброму хозяину, а тот, кто служит безжалостному и несправедливому господину.

В словах Сохо читалось плохо скрытая гордость. Это был странный человек. Чем больше Арлинг его слушал, тем больше сомневался в том, что иман мог быть его отцом.

– Вам виднее, – коротко кивнул он, понимая, что поддерживать разговор с Сохо было ошибкой. И ее нужно было исправить как можно скорее.

Но Сохо не дал ему уйти и на этот раз.

– Однако ты прав, – остановил он его. – Долг нужно платить. Вместо Рэма ты можешь вернуть его мне – на Боях Салаграна. Приди и докажи, что калеки могут вызывать не только чувство жалости. Не обязательно, чтобы твой учитель знал об этом. Участвовать можно без школы, самостоятельно. Все бойцы выступают в масках. Подумай об этом.

Когда Сохо, наконец, ушел, Регарди вздохнул едва ли не с облегчением. Впрочем, такие встречи быстро не забывались. Он совсем не собирался думать о соревнованиях, но, как ни странно, мысли о них заняли весь вечер. И когда иман разбудил его ночью, как обычно, позвав тренироваться в подземелье, Арлинг не удержался и спросил:

– Почему школа не будет участвовать в Боях Салаграна?

Когда мистик злился, он либо замолкал, либо обливал собеседника ядовитым сарказмом. Но на этот раз учитель не сделал ни того, ни другого, хотя Регарди был уверен, что сегодняшняя неловкая встреча в жасминовых зарослях и его любопытство не могли способствовать хорошему настроению кучеяра.

– Если я не отвечу, ты ведь спросишь у кого-то другого, верно? – усмехнулся иман, пристально его разглядывая.

Арлингу не нужно было кивать, потому что ответ читался у него на лице: «Да, учитель, я, конечно, спрошу об этом у Джайпа, Беркута, может, у других учителей, а также на рынке, в корме, у городской стражи и знакомых из других боевых школ».

– Мне не хочется об этом говорить, но еще меньше я хочу, чтобы ты верил слухам, – поморщился иман. – И я совсем не хочу, чтобы ты интересовался боями у кого-нибудь в городе. Причина проста – они незаконны. А в этом переменчивом мире наш путь – это путь дисциплины. Школа Белого Петуха не нарушает закон, поэтому не участвует в Боях Салаграна. Надеюсь, это понятно.

– Почему их запретили? Разве это не обычные соревнования? Сохо говорил об искусстве…

– Кто-то считает убийство искусством, и ты, конечно, вправе разделять такое мнение, – перебил его иман. – Но, во всяком случае, я тебя этому не учил. Бои Салаграна длятся до смерти противника, а там где кровь, там большие деньги. Раз в пять лет они проводятся в одном из городов Сикелии. В этом году они должны были состояться в Балидете, но недавно их запретили. Тем не менее, ходят слухи, что бои все-таки пройдут. Возможно, ты заметил стражников, которые обыскивают подвалы храмов, рынки и другие площади, где могут пройти бои. Однако на их месте я бы искал не в городе, а на окраинах. Например, в руинах, где сохранились неплохие амфитеатры. Думаю, Аджухамы об этом знают, просто не хотят связываться. Орешек может оказаться не по зубам.

– Кто же проводит эти бои, раз их боятся даже власти? – с интересом спросил Регарди.

– Те, в чьих сердцах поселился Подобный, – уклончиво ответил иман. – Умерь свое любопытство, Лин. Бои Салаграна его не стоят. Давай лучше помолчим, ведь молчание – это чудесный цветок. Сегодня будет тяжелое занятие.

– Да, учитель, – согласно кивнул Арлинг, но на ум почему-то всплыла поговорка, которую так любил повторять Джайп: «В хорошем разговоре не все говорится». То, что учитель не сказал ему и половины, было так же очевидно, как и то, что сегодня рано лечь спать ему не удастся.

И хотя Регарди получил больше ответов, чем надеялся, если бы иман не прилагал столько усилий, чтобы скрыть волнение, когда рассказывал о Боях Салаграна, все было бы гораздо легче.

С другой стороны, в жизни Арлинга уже давно ничего не было легко – и вряд ли когда-нибудь будет.

***

Остаток ночи – а он был недолгим – ему снилась Магда. Девушка молчала и печально его разглядывала. В своих снах о Фадуне Регарди всегда был зрячим, однако стоило любимой исчезнуть, как вместе с ней из мира сновидений уходил и свет. И хотя они сидели всего в сале друг от друга, ему не удавалось ее коснуться. Оставив эти попытки, Арлинг положил голову на согнутые колени и, обхватив их руками, принялся рассматривать девушку.

Между тем, Магда изменилась. Только сейчас он обратил внимание на белые нити седины в черной копне волос и едва заметные морщины в уголках глаз. Ей было к лицу и то, и другое. Наверное, так она выглядела бы сейчас, если… Мысль умерла, не успев родиться, потому что Фадуна протянула руку и ласково погладила его по щеке. Арлинг зажмурился, но тут же открыл глаза, боясь, что Магда исчезнет. Девушка не пропала, однако взгляд ее изменился. Вместе с теплотой, заботой и нежностью в нем появилось новое чувство, для которого у него было только одно слово – жалость. Не понимая, что могло его вызвать, он нахмурился, а в следующий миг свет стал гаснуть. Фадуна уходила.

– Нет, постой, не так быстро! – крикнул он, чувствуя, что его уже выбросило на берег настоящего, впечатав в горячий песок Сикелии.

Но перед тем как лицо Магды окончательно исчезло, погрузившись в руины прошлого, он успел увидеть еще один сон. Страшные, кровавые образы промелькнули, как ускользающий запах яда, растворенного в кубке с нектаром. Однако попытки поймать отблески предрассветного кошмара ни к чему не привели.

Обливаясь холодным потом, Регарди окончательно проснулся и быстро откатился в сторону, чтобы избежать атаки незнакомца, напавшего на него из окна. Сон растворился в предрассветной мгле, а мир преобразился.

Привычная циновка превратилась в сбитую охапку соломы, его личная комната – в склад с садовыми инструментами, а нападавший – в Беркута, который неподвижно замер у окна, не сводя взгляда с острого серпа, неведомым образом оказавшегося в руках у Арлинга.

– Это я, Шолох, – произнес кучеяр, озадаченно разглядывая Регарди. – Ты зачем сюда забрался? С трудом тебя отыскал. Пойдем, и так время потеряли. Уже рассвело.

Неужели утро наступило так быстро? Что он делал на складе? Зачем его искал Беркут? И куда они должны пойти? Вопросы роились в голове нестройными рядами, но превратиться в слова не успели. Арлинг, наконец, проснулся и сам нашел на них ответы. Большинство ему не понравилось.

Ночь была коротка, потому что учитель отпустил его только в третьем часу ночи. Впрочем, он чувствовал себя хорошо – четырех часов сна ему хватало. После неудачного столкновения с палкой учителя болело плечо, но он уже привык к тому, что тело постоянно на что-то жаловалось.

Если с неожиданно наступившим утром, можно было разобраться, то со складом, в котором он проснулся, оказалось труднее. Почесав в голове, Арлинг растерянно повертел серп, который все еще держал в руках, и задумчиво вернул его на место. Однако стоило ему коснуться стойки с инструментами, как его осенило. Все верно! Он зашел сюда за лопатой, чтобы накопать клубней сахарных ирисов на дальней клумбе за колодцем. Регарди так и не придумал, что бы такого оставить Шолоху на память о себе, и решил, что лакомство будет лучшим подарком – пусть и недолговечным. Проблема была в том, что Пятнистый Камень бдительно охранял цветы от сладкоежек, и выкопать клубни можно было только ночью. Поэтому Арлинг и зашел в сарай после тренировок, но, сам того не ожидая, заснул на куче соломы. Вот так он относился к лучшему другу.

Недовольный собой, Регарди поморщился и виновато кивнул Беркуту. Мало того, что он не приготовил ему подарка, так еще и проспал. Сегодня Шолох покидал Балидет, и они собирались последний раз вместе пройтись по городу. Позади остался не один год дружбы, а впереди маячил долгий перерыв, который должен был испытать крепость их отношений. Оба понимали, что он не обязательно закончится новой встречей. Шолох уезжал надолго. Может, навсегда.

У них был всего час до того, как за Беркутом приедет повозка, и до того, как за Арлингом придет иман. Сегодня Регарди в очередной раз сдавал «Шепот Пайрика», прозванный им «Плясками на Горящих Углях». Он бы предпочел провести этот день над размышлениями о несправедливости судьбы, которая выбрала Беркута познать тайны серкетов, но, похоже, придется до заката потеть на Огненном Круге.

Итак, у него был целый час на то, чтобы проститься с другом. Бесконечно много, и ничтожно мало. И хотя Арлинг заранее продумал то, что должен был сказать Шолоху на прощание, когда они вышли за ворота, говорить оказалось не о чем. Мысли были похожи на редкие облака, случайно пригнанные ветром в песчаные дюны. Они обещали дожди, но пролетали мимо, так и оставшись случайными мазками на небе.

Когда Беркут предложил позавтракать в небольшой керхской закусочной «На Углу», где подавали самую вкусную ореховую хабу в Балидете, Регарди даже обрадовался. К тому времени он успел изрядно проголодаться, да и за едой много говорить не придется. Больше всего ему хотелось просто посидеть с Шолохом, забыв о том, что расставание неизбежно. Как бы кучеяр не доставал его своим вниманием, Арлинг понял, что привязался к нему едва ли не сильнее, чем к учителю. Школа Белого Петуха была не только новым домом, она стала его новой семьей. Беркут же стал его братом, которого у него никогда не было. Еще оставался Сахар, однако той душевной близости, которая возникла у Регарди с Шолохом, у них с керхом не было. Арлинг не хотел думать о том, какой станет его жизнь без Беркута, но понимал, что сегодня ему предстоит еще одна потеря.

Их раннему приходу не удивились. Таверна находилась рядом с крупной торговой улицей и часто обслуживала керхов, которые приезжали в город еще до рассвета, чтобы занять места на площади. Вот и сейчас несколько кочевников ждали открытия рынка, неспешно потягивая крокс. Напиток из сока чингиля с верблюжьим молоком и перцем. Когда Арлинг из любопытства его попробовал, то был вынужден провести остаток дня на циновке в своей комнате. Вывод был ясен. Не все то, что мог пить и есть кочевник, годилось для желудка драгана.

Таверна отличалась еще и тем, что в ней имелась пара столов для заезжих посетителей, которым были непривычны подушки и низкие подставки вместо столов. Беркут никогда не возражал против стульев, поэтому Арлинг выбрал крайний стол, с удовольствием поставив локти на столешницу. Она была не первой чистоты и источала столько оттенков зловония, что даже он не решился бы их определить. Однако здесь, в самом дальнем углу, их никто не мог услышать. Почему-то эта деталь показалось ему особенно важной. Хотя, что можно было подслушать в разговоре двух друзей, которые расставались?

Впрочем, и разговора-то пока не получалось. Арлинг попытался угостить Беркута ореховой хабой, но тот заявил, что уже начал готовиться к Испытанию и от сладкого отказался. В ответ Шолох предложил пирожное Арлингу, но Регарди тоже не мог позволить себе угощение. Учитель всегда чувствовал, когда он нарушал запреты, наказывая еще большим ограничением в еде. Да и не очень-то ему сегодня хотелось лакомиться. Сладость должна была приносить удовольствие, он же был уверен, что даже сахар сейчас покажется горьким.

Заказав по ржаной лепешке с козьим молоком, они замолчали. Арлинг пытался представить, что сегодня обычное воскресное утро и что после этого завтрака им предстоит редкий день ничегонеделанья, когда можно пойти искупаться в разливе Мианэ за дальними фермами, бездумно побродить по городу, устроить скачки с керхами на скотном ряду, купить большой кусок халвы и целиком его съесть, не думая о последствиях, а вечером послушать тоскливые песни старых караванщиков в какой-нибудь корме. Но даже его воображения не хватало. Таверна оставалась местом, где он прощался с другом, грядущий день обещал быть тяжелым и напряженным, а сидящий напротив Беркут был похож на кого угодно, но только не на того беспечного и болтливого кучеяра, которого Регарди встретил в школе много лет назад.

И хотя в последнее время Шолох всегда был сдержанным, сегодня спокойствие мальчишки удивляло. Ведь Беркута ждал не только тяжелый месячный переход в окрестности Иштувэга, где, по слухам, находилась Пустошь – точное место знали только посвященные, – но и совершенно новая жизнь, которая могла закончиться быстрой смертью. Можно было сколько угодно тренироваться, но правда оставалась неутешительной. Испытание проходили единицы. Несмотря на то что первые недели после того, как иман объявил о своем выборе, Арлинг исходил злобой на весь мир и на Шолоха особенно, сейчас от ненависти к кучеяру не осталось и следа. Ему хотелось только одного – чтобы Беркут никуда не уезжал.

Задумавшись над тем, какие мысли витали в голове жующего лепешку товарища, Арлинг не сразу заметил, что у них появились соседи. Желтокожие жители песчаных государств были частыми гостями в Балидете, и, возможно, он не обратил бы на них внимания, если бы не случайно брошенная фраза на искаженном кучеярском – Бои Салаграна.

Она была похожа на стрелу, пущенную в голову. Словно острие враждебного металла, рой незнакомых образов ворвался в сознание, заставив вспомнить сон, который привиделся ему под утро и был благополучно забыт из-за резкого пробуждения. Теперь он был уверен, что ему снились Бои Салаграна. Люди устроили их на улицах незнакомого города, состязаясь друг с другом в смертоносном искусстве солукрая. Оторванные конечности, изувеченные туловища и отрубленные головы перемешались в кровавой неразберихе, поверх которой возвышался таинственный Салагран. Он простирал над побоищем неестественно длинные руки, вовлекая в него все новые жертвы. Арлинг вспомнил, что прятался от незнакомца в школьной кладовой, боясь попасть под чары его колдовства. Биться с обезумевшими сикелийцами ему не хотелось.

Он собирался прислушаться к разговору путешественников, но тут Беркут, дожевал лепешку и нарушил молчание:

– Ты сегодня сам не свой, – заметил Шолох. – Все завидуешь?

«И, правда, отчего это я на себя не похож?» – хотел съязвить Регарди, но сдержался:

– Нет, конечно. Совсем не завидую. Просто немного волнуюсь, понятное дело.

Это было вранье – до последнего слова. Во-первых, он Беркуту завидовал. Жутко, страшно, с дикой, необузданной силой. Во-вторых, волновался он не «немного». Его покидал лучший, а, возможно, единственный друг, отчего привычное одиночество должно было приобрести новые масштабы. Это пугало.

– Потерпи, ты тоже туда попадешь, – ответил Шолох, истолковав его ответ по-своему. – Тебе не хватает терпения, мой друг. Вспомни, сколько пришлось ждать мне. Научись доверять иману. Он мудрый человек. Если хочешь…

Мальчишка продолжал говорить, напомнив Арлингу прежнего Беркута, однако внимание Регарди было неожиданно отвлечено зашедшими в таверну стражниками.

Что там говорил иман? Власти осматривали город в поисках места проведения боев? Похоже, так оно и было на самом деле.

– У вас только один вход в погреб? – сурово спросил хозяина один из стражей. У него был сильный южный акцент, выдававший в нем шибанские корни.

Впрочем, на хозяина его суровость не подействовала. Человек, который каждый день кормил керхов-кочевников, рискуя стать жертвой их переменчивого настроения и вспыльчивого характера, должен был иметь железные нервы.

– Один, – с вызовом ответил кучеяр, неспешно вытирая руки о халат. Арлинг повел носом, чувствуя, как к изобилию запахов, впитавшихся в ткань, добавляется еще один – острый аромат лука, который резал хозяин таверны незадолго до прихода стражи. Как же прав был иман, когда говорил, что по одежде можно узнать о человеке все, чем он занимался в последнее время. Она, как и волосы, отлично впитывали запахи, надолго сохраняя их и служа открытой книгой, которую просто нужно было уметь читать.

– А та дверь под лестницей с другой стороны? – не унимался стражник.

– К погребу отношения не имеет, – не задумываясь, отчеканил хозяин.

Арлингу было интересно, чем же закончится их перепалка, но тут Беркут повысил голос, привлекая внимание:

– Ведь правильно же говорят – люди, как две щепки в океане, – вздохнул он. – Встречаясь, сразу расходятся. Так и в Школе Белого Петуха…

Регарди согласно кивнул, снова уплыв мыслями в сторону стражников и хозяина.

– Ваш погреб соединяется с подвалом соседнего дома? – продолжал допрос человек с шибанским акцентом. Очевидно, он был главный, потому что остальные стражи порядка молча топтались на пороге.

– Да, господа уважаемые, – ответил хозяин, но дождавшись победного хмыканья шибанца, торжествующе протянул: – Если так можно назвать маленькое оконце для вентиляции. Наши подвалы нельзя объединить, потому что толщина стены между ними – пять салей. Такую не прокопаешь и за месяц.

– Нужно постоянно двигаться вперед, – прошептал Беркут, наклонившись к нему через стол. Арлингу пришлось приложить усилие, чтобы не вздрогнуть от неожиданности. – Постоянно ползти, словно маленький червячок. Понимаешь? И тогда все получится. Верь мне. Боги тоже начинали с обетов.

– Да бросьте вы, – усмехнулся хозяин. – Если бы в моем скромном заведении проводили знаменитые Бои Салаграна, мы бы с вами тут не разговаривали. Я бы быстро сгреб денежки и свалил куда-нибудь в Самрию, а с вами общались бы иначе – вежливо, обходительно и крайне любезно. От меня такого не дождетесь. Знаю я вашего брата. Только пиво бочками хлебать умеете.

Сарказм хозяина был очевиден, но, как ни странно, стражники не обиделись. Даже наоборот – загоготали, словно стая перелетных гусей, и принялись хлопать друг друга по плечам. Шутка хозяина пришлась им по душе.

– А ты молодец, – пробасил шибанец, с которого налет строгости слетел быстрее, чем ветер засыпал песком городские улицы. – Только мы твой подвал все равно осмотрим. Кстати, между нами. Я бы сам с удовольствием на этих боях побывал. Только туда, говорят, кого попало не пускают. А билеты стоят, как хорошая лошадь.

– Что верно, то верно, – вздохнул хозяин. – Ладно, мне скрывать нечего. Ступайте следом.

Они удалились, оставив Регарди в недоумении. Кучеяры всегда любили яркие зрелища, но чтобы выказывали столь явную симпатию к каким-то соревнованиям – такое он слышал впервые. Неравнодушие хозяина и стражников настораживало. Похоже, что Бои Салаграна завоевали немалую народную любовь, раз никого не смущал тот факт, что они были запрещены, а стражники, которые должны были не допустить их проведение, мечтали купить билетик. Все это было странно.

– Беспричинное рождение многообразия вещей следует считать великой тайной, – тихо произнес Беркут и коснулся его руки. – Ты слушаешь меня, Ар?

– Да, конечно, – спохватился Регарди, понимая, что Шолох снова застал его врасплох.

Если мальчишка спросит, о чем говорил, он пропал. Но, к счастью, Беркут лишь улыбнулся и предложил напоследок пройтись по апельсиновой роще. Время неизбежно подходило к концу, и им пора было возвращаться в школу. Арлинг не возражал. Ему и самому хотелось побыть с Шолохом подольше.

Однако, уже уходя из таверны, он не сдержал любопытства и прислушался к голосам стражи и хозяина, гулко раздававшимся из подвала. Впрочем, ничего нового они не сообщили. Старший стражник заинтересовался бочонком дарроманского вина без грузовых документов, и Бои Салаграна были забыты.

Только не Арлингом. Игры настолько плотно заняли его мысли, что когда они ненадолго присели под густой тенью апельсиновых крон, вопрос вырвался сам по себе:

– Ты что-нибудь слышал о Боях Салаграна?

Получилось нехорошо, потому что Беркут начал рассказывать о предстоящей дороге, и Арлинг его перебил.

– Извини, – смутился он, чувствуя себя крайне неловко.

– Да все в порядке, – усмехнулся Шолох. – Я давно понял, что ты меня не слушаешь. Наверное, так рассказываю. О боях? Хмм… А почему ты спросил?

– Все о них болтают, – уклончиво ответил Арлинг. – Да еще Сохо недавно в школе появлялся. Уговаривал имана принять участие. Тот отказался, конечно. Его сынок к нам не часто приходит, вот я и задумался, что это за бои. Может, ты что-нибудь знаешь?

– Только слухи, – улыбнулся Беркут. – Кому они интересны.

– Например? – проявил упрямство Регарди. – Какие слухи ты слышал?

– Сказочные, – вздохнул Шолох, подбирая с земли пахнущий солнцем и пылью апельсин. Его кожица еще сохраняла упругость и золотистый цвет, но внутри фрукт уже начал гнить. Арлинг хотел было предупредить Беркута, но тот с таким удовольствием принялся очищать оранжевый плод, что он промолчал, не желая портить ему настроение. Тем временем, кучеяр нехотя продолжил:

– Что там выступают самые сильные бойцы, приезжающие со всех сторон света – даже из Шибана и Арвакского царства. Что размер приза, который платят золотом, настолько велик, что победитель может позволить себе безбедно жить до конца жизни. Что устраивают эти бои крупные дельцы из жреческих кругов, которые делают на бойцах хорошие деньги. О том, что они вне закона, ты знаешь. Согдарийский канцлер запретил их лет пять назад. Рассказывают, будто один из его лучших генералов принял участие в последних соревнованиях, где нашел свою смерть. Мол, поэтому бои и запретили. Но я думаю, причина проста. Империи стало обидно, что столько денег утекает мимо ее казны, а урвать кусок не получается. Поэтому соревнования запретили. Может, оно и к лучшему. Поверь, Бои Салаграна ничем не отличаются от петушиных – жестоко, кроваво, бессмысленно. Каждый хозяин выращивает свою собственную птицу, надеясь, что она принесет ему богатство и обеспечит безбедную старость.

– Зачем тогда Сохо хочет, чтобы участвовала наша школа? Разве ему нужны конкуренты?

– Тут все еще проще, – усмехнулся Шолох, отрывая подгнившие дольки. – Дело в том, что Сохо стал победителем последних боев. Но, видимо, награда показалась ему недостаточно весомой, а может, ему хочется больше славы. Говорят, отведав ее хоть раз, можно не насытиться никогда. Однако правила боев запрещают победителям участвовать повторно. Они остаются вне игры на всю жизнь. Поэтому на этот раз Сохо привез бойцов своей школы, которых, по слухам, обучил солукраю. Ты ведь слышал что это такое, верно? Не знаю, куда смотрят серкеты, но рассказывают, будто один его ученик – Аль Рат по прозвищу «Железная Кожа» – достиг в Солукрае немалых успехов. По слухам, он даже научился летать. Занимательно, правда?

– И причем здесь школа имана? – спросил Арлинг, не сумев уловить связи слов Шолоха со своим вопросом.

– Не хочешь ты сегодня думать, – укоризненно покачал головой Беркут, выкидывая недоеденный огрызок. – Каким бы победителем не стал Сохо, над ним всегда будет висеть тень отца – знаменитого мистика, покинувшего Пустошь ради мирской жизни. Пока жив иман и пока процветает его дело, он будет всего лишь сыном, то есть вторым. Поэтому Сохо так сильно хочет, чтобы Школа Белого Петуха приняла участие в боях Салаграна. Ведь если его ученики одолеют учеников имана, это будет еще одна ступенька к первенству, к званию лучшего воина. Вот к чему стремится Сохо.

– Не понимаю я имана, – пробурчал про себя Регарди, но Беркут его услышал.

– Учитель правильно делает, что не слушает Сохо, – сказал он, заглядывая Арлингу в лицо. Так смотрят в глаза собеседнику, желая привлечь его внимание, но в случае с Регарди этот трюк не работал. Однако взгляд Шолоха Арлинг различил хорошо. Он был жгучим, возмущенным и каким-то странным.

– Бои запрещены, – терпеливо пояснил Беркут. – Любая школа, которая нарушит это правило, будет немедленно закрыта. Как только иман согласится, Сохо сделает все, чтобы об этом узнали Аджухамы или Канцлер. И школу немедленно закроют. Так случилось с Хорасонскими Ящерами на прошлой неделе. Проигнорировав запрет властей, они отправились всей школой в Балидет на соревнования – так, как делали это много лет. Но кто-то донес Канцлеру, и теперь их разыскивает отряд регулярной армии. Школе Белого Петуха такое будущее не нужно. Ну что? Удовлетворил я твое любопытство?

Арлинг не нашелся с ответом и обескуражено промолчал. Он и не догадывался, что ненависть Сохо к отцу зашла столь далеко. Задумавшись, Регарди не сразу услышал далекий, едва слышный голос, который ехидно зашептал где-то глубоко в сознании: «А не ты ли сам точно так же поступил со своим отцом, когда украл у него карты Гургарана? Что ты испытывал к нему тогда? Нет, лучше ответь – что ты испытываешь к нему сейчас?».

Атака прошлого была неожиданной, и Регарди яростно стиснул зубы, потому что был уверен, что в его отношениях с отцом загадок не было. Канцлер хотел построить за него его собственную жизнь, навязывая свои идеалы и ценности, а он сопротивлялся. Их конфликт привел к гибели Магды. Правда, после стольких лет уверенность Арлинга в правоте своих взглядов покрылась толстым слоем пыли, стряхивать которую ему было страшно.

По-своему истолковав молчание Регарди, Беркут философски произнес:

– Люди должны быть подобно лотосу, мой друг. Он произрастает из грязи, но всю жизнь остается незапятнанным. Даже если его будут окунать в слухи и заблуждения. А ведь их – великое множество. Как говорят старики, на одного человека рождается десять демонов. Мы должны быть к этому готовы. Выбрось из головы эти бои. Лучше позволь обнять тебя.

– Что? – переспросил Арлинг, решив, что ослышался.

– Не бойся, – прошептал Беркут. – Кроме нас тут никого нет.

Не дождавшись ответа, кучеяр притянул его к себе, крепко обняв за плечи. От неожиданности Регарди растерялся. Кучеяры никогда не прощались подобным образом. Рукопожатие, кивок или доброе слово были куда привычнее. И хотя он допускал, что его познания местных обычаев могли быть несовершенны, объятия Беркута показались странными. Пожалуй, слишком крепкими и слишком долгими.

Поняв, что Шолох не собирается его отпускать первым, Арлинг отстранился сам.

– Ты прощаешься так, словно … – смущенно выдавил он, но мысль получилась незаконченной.

Беркут, как всегда, все понял. Он был догадливый, этот проклятый кучеяр, который вдруг решил оставить его после того, как Регарди подумал, что нашел друга.

– Испытание Смертью не всегда заканчивается успешно, – горько усмехнулся Шолох. – Скорее наоборот. Оно очень редко кому дается. Я тут все думал… Наверное, у меня больше не будет шанса сказать, что ты… – мальчишка запнулся, но глубоко вздохнув, продолжил, – что ты самый лучший, Лин. Самый лучший из всех, кого я знал. Звучит вычурно, но это правда. Может, и не встретимся больше. Честно говоря, я уже не уверен, что у меня получится. Но я буду стараться. Обещаю.

– И это правильно, Беркут, правильно! – подхватил Арлинг, понимая, что слова кучеяра взволновали его сильнее, чем он мог предположить. А еще ему очень хотелось сказать, что в мире было много людей, которые имели право называться «лучшими», но Арлинга Регарди среди них не было. Однако мальчишка говорил с таким жаром в голосе, что он не посмел с ним спорить. В мире песков и горячего солнца иллюзии и миражи были привычным делом.

– Кстати, забыл сказать, – спохватился вдруг Беркут. – Ол уезжает вместе со мной. Он тоже будет проходить Испытание. Понимаю, звучит странно, но иман считает, что это его последний шанс. Болезнь зашла слишком далеко. «Ол умрет через месяц, самое больше, через два», – сказал он мне. Если Испытание не убьет его, то он поправится. Мне запрещено говорить об этом, но я не хочу, чтобы между нами были тайны. Его родителям и всем остальным скажут, что он умер. Вряд ли для кого-то это станет сюрпризом.

Еще с утра было понятно, что день не мог закончиться хорошо. И хотя Арлинг понимал, что в случае с Олом все обстояло иначе, чем с Беркутом, дикая, неуправляемая зависть пробудилась мгновенно, словно и не было тех дней, когда он работал над собой, пытаясь смириться с выбором имана. Сначала Шолох, потом Ол… «Смертельно больной Ол», – поправил он себя, но кровь все равно жарко стучала в висках, заглушая голос разума.

На землю его вернул Беркут.

– Оставайся таким всегда, хорошо? – горячо прошептал он ему на ухо и зачем-то взъерошил ему волосы. – Тебе не нужно Испытание Смертью, потому что это не то, что ты ищешь. Мне трудно выразить словами все, что чувствую. Просто знаю, что так будет правильно. Верь мне, Лин. И еще. Не провожай нас, ладно? Останься в городе до вечера. Очень прошу. Иначе, если ты будешь рядом, я не смогу уехать.

Арлинг проглотил ком в горле и остался на улицах Балидета, запретив себе думать о гневе имана, который ждал его в Доме Солнца. Все, что не было связано с уходом Беркута из его жизни, сейчас не имело значения. Прощание вышло плохим и незавершенным. И он ничего не мог с этим поделать. Зависть и злость на самого себя штурмовали его крепость, но силы были на исходе. Даже Магда не спешила на помощь. Эту битву он должен был проиграть в полном одиночестве. Друзья, обретенные с таким трудом, исчезали, словно капли драгоценной влаги на иссушенном зноем песке. Сначала Финеас, потом Беркут и Ол. Почему иман так поступил? Зачем забрал их всех? И хотя в глубине души Арлинг понимал, что бредит, порой ему казалось, будто учитель подстроил это нарочно. Они все еще шли с ним по одной дороге, но, похоже, направлялись в разные стороны.

Как и обещал, Регарди вернулся в школу поздно. Бегал по крепостной стене до самой луны, не жалея камни и ноги. Себя ему было не жаль уже давно.

Подходя вечером к школьным воротам, Арлинг заметил, что его ждали. И это был не иман. Сахар успел замерзнуть и грелся, прыгая вдоль забора. Сумерки в это время года наступали рано, принося с собой ощутимую прохладу.

– Где тебя целый день носило? – набросился на него керх. – Беркут уже уехал, ты с ним хоть попрощался?

Арлинг задумался, не зная, можно ли было назвать их прогулку в городе прощанием, но Сахар не дождался ответа.

– Догадываюсь, что и тренировки ты прогулял. Я таким злым имана давно не видел. Он обещал бросить тебя в пруд с крокодилами, если ты не появишься до обеда. А так как сейчас уже почти ночь, думаю, лучше ему на глаза не показываться. Куда ты пропал?

– Дела были, – отмахнулся Арлинг, пытаясь сохранить невозмутимость. Если дело дошло до угроз, то быстрого примирения с учителем не получится. Сахар был прав. Сейчас лучше переночевать в будке у Тагра, чем возвращаться в Дом Солнца.

– А ты зачем здесь торчишь? – спросил он керха. – Решил спасти меня от гнева учителя? Боюсь, рано или поздно я все равно пойду на корм Матиссе.

– Нет уж, – фыркнул Сахар. – С иманом ты разбирайся сам. Мне с тобой поговорить надо. Найдешь минутку?

«У меня впереди целая ночь, из которой разговор с тобой, Сах, будет самой приятной частью», – хотел было сказать Регарди, но благоразумно промолчал. Сегодня любые шутки были неуместны.

– Давай на Огненном Круге, – кивнул ему керх, устремляясь вглубь спящей школы.

Не самое лучшее место, поморщился Регарди. Столкнуться с иманом, который часто устраивал старшим ученикам полуночные занятия, было бы неприятно. И опасно. Учитель в гневе мог залепить такую оплеуху, что можно было лишиться зубов.

Но отказать другу – своему последнему другу – Арлинг не мог, поэтому послушно поплелся за керхом, надеясь, что тот не собирался устраивать рукопашную на ночь. Боец из Регарди сейчас был плохой. Впрочем, если Сахар намнет ему бока, возможно, иман сжалится при виде его побитой физиономии и смягчит наказание. Однако Арлинг лучше других знал, что вызвать у учителя сострадание было труднее, чем дождаться дождя в засуху.

Но, похоже, Сахар тоже не хотел встречи с иманом, потому что они свернули с главных площадок и остановились у старого сарая, где хранились деревянные сабли и другое оружие для тренировок. Учитель все грозился его снести и построить новый склад, но никак не находил для этого времени.

Арлинг пожал плечами и незаметно перенес вес тела на заднюю ногу. Ему было все равно, где драться. Что ж, если керх хотел драки у сарая, он устроит ему побоище. Только сейчас он понял, чего ему не хватало весь день после ухода Беркута. Драки. Хорошей рукопашной до первой крови – как было заведено на Огненном Круге. Хотя на тренировках в подземелье Дома Солнца кровь на ученике никогда не останавливала учителя.

– Давай, – кивнул Арлинг керху и сделал приглашающий жест рукой. Так как это была инициатива Сахара, то ему было и начинать.

Но друг не спешил занимать боевую стойку. Просто стоял и смотрел на него, словно Арлинг был клоуном на ярмарке. Не хочешь рукопашную? Давай возьмем сабли! Регарди кивнул в сторону сарая, однако Сахар вдруг улыбнулся и сложил руки перед грудью, словно собирался молиться. Это был редкий жест, и Арлинг не сразу вспомнил его значение – выражение глубокой печали. Неужели керха так расстроил уход Беркута? Они все сильно сдружились в последнее время, но Сахар спокойнее других отреагировал на выбор имана и, как показалось Арлингу, искренне радовался за друга. Возможно, Регарди не так хорошо разбирался в людях, как думал.

– На самом деле, я ждал тебя, чтобы попрощаться, – просто произнес Сахар.

Сначала Арлингу показалось, что он ослышался. Или ночной ветер принес обрывок чужого разговора. Или пайрики пошутили – на этот раз особенно жестоко. Даже удивляться не хотелось. Наверное, было бы лучше, если бы Сахар его просто ударил.

– В Пустошь едешь? – спросил Регарди, уже зная ответ.

– Нет, – усмехнулся керх. – Дальше. В Карах-Антар.

Упоминание самой жаркой и безжизненной пустыни Сикелии полагалось сопровождать молчанием. Наверное, поездка в такое место мало отличалась от прохождения Испытания Смертью. Во всяком случае, шансы на выживание были одинаковыми. Хотя, возможно, цитадель серкетов была более привлекательным вариантом. Потому что в Карах-Антар не ездили даже купцы и искатели золота. Там не было ничего – абсолютная пустота под безжалостным солнцем.

– Ты чем-то разозлил имана? – попытался пошутить Арлинг.

– Если бы, – кисло улыбнулся Сахар. – Узнал только сегодня утром и весь день хожу сам не свой. Моего согласия, в общем-то, не спрашивали. Иман позвал меня после завтрака и сказал: «Твое обучение закончено. Ты стал прекрасным воином и хорошим человеком. Теперь мне нужна твоя помощь».

– Так и сказал?

– Да, это его слова. Я их, наверное, на всю жизнь запомню. Понимаешь, то, что дал мне иман, то, чем он со мной поделился… это неоценимо. Я думал, что никогда не смогу отблагодарить его. А тут он просит моей помощи!

Голос Сахара дрогнул и замолчал. Арлинг еще не помнил керха таким взволнованным, поэтому не торопил. Его друг был прав. Школа Белого Петуха давно перестала быть просто школой. Она была их домом, семьей, верой и надеждой. Временами иман бывал жестоким, злым, даже несправедливым, но он всегда оставался человеком, который посвятил им свою жизнь и дал больше, чем они смогут когда-нибудь ему вернуть. Помочь учителю – да это было мечтой каждого из них!

– Иман хочет, чтобы я добрался до подножья Гургарана, – тем временем, продолжил Сахар. – Мне нужно найти отряд Белой Мельницы, который охраняет Царские Врата от возвращения Подобного. До сих пор я думал, что Стражи Гургарана – это только легенда. Учитель встревожен, что от них уже много месяцев не поступало вестей, а на границах Карах-Антара замечены незнакомые керхские племена. В общем, я отправляюсь туда вместе с группой керхов, которые служат Белой Мельнице. Оказывается, есть и такие. Если найти стражей не получится, нам придется завоевать доверие новых племен. Иман считает, что исчезновение отряда как-то связано с их появлением в тех землях. Задача непростая. Восточные племена сильно отличаются от западных. Кучеяров они презирают, так же как и тех керхов, которые торгуют с сикелийскими городами. Нам придется притвориться кочевыми племенами с Холустайского плата, иначе восточные керхи нас к себе близко не подпустят. Я почти забыл их диалект, но до Карах-Антара путь долгий, должен вспомнить. «Будешь моими глазами», – сказал мне иман сегодня. Вот так. Не знаю, что ищу и когда вернусь, но чувствую, встретимся не скоро.

Быть глазами учителя… Почему-то эти слова ранили больнее, чем новость о том, что из школы уходил его последний товарищ. Вот и у Сахара появился свой путь. А его собственная цель по-прежнему была лишь размазанной по небу тучей. Скоро поднимется ветер, и от облака не останется ни следа. Кажется, он уже слышал его свист и жаркое дыхание. Приближались перемены, и они были неизбежны.

– Знаю, тебе будет тяжело, – вздохнул Сахар, положив руки ему на плечи. – Но ты нужен иману, Ар. Больше, чем кто-либо из нас. Он ведь тоже совсем один.

Арлинг сжал зубы и снял ладони керха с плечей. Медленно, чтобы не обидеть, но настойчиво. Из сегодняшних новостей ему не понравилась ни одна, и он не собирался это скрывать.

– Ведь все уже решено? – спросил он, надеясь на отрицательный ответ.

А может, попроситься с Сахаром? Отправиться в далекий Карах-Антар на встречу с пустынным ликом смерти было не менее желанно, чем уехать в Пустошь, чтобы пройти древнее испытание. Диалект восточных племен он тоже мог выучить, ведь Сахар сам сказал – дорога дальняя.

Но ответ друга прозвучал безжалостно.

– Да, – серьезно кивнул керх. – Все решено. Завтра с утра я уезжаю в Муссаворат, чтобы встретиться со своей группой. Но буду писать. Обещаю. Думаю, с этим проблем не будет. Читаешь ты лучше нас.

«Да, читать я умею», – хотел огрызнуться Арлинг, но благоразумно промолчал. Сдержать эмоции и убрать краску с лица было труднее. Он многое что умел, пусть ему и понадобилось шестнадцать лет, чтобы овладеть тем, о чем зрячие даже не задумывались. Он научился владеть своим телом лучше, чем до потери зрения, мог о себе позаботиться, свободно читал и писал на кучеярском, шибанском и керхар-нараге, знал местные обычаи, свободно держался в седле, умел готовить, стирать, работать в саду и столярной мастерской при школе, а также, что было немаловажно в городе, окруженном песками, находить воду в пустыне. Конечно, Арлинг мог немного больше обычного кучеяра – например, убить человека одним касанием пальцев, но почему-то это умение ему не помогло. Иман выбрал не его.

– Ладно, я понял, – наконец, ответил он, понимая, что ему оставалось только смириться. – Постараюсь скрасить старость имана. Если у Сохо это не вышло, может, получится у меня.

– Вот и славно, – отозвался Сахар. – А Сохо ты зря вспомнил. Я с ним вчера столкнулся. Готов поспорить, он звал имана на Бои Салаграна. Бесполезное занятие. Ты и сам знаешь, как иман относится к подобным развлечениям. Хотя, конечно, Бои Салаграна – это не просто спортивные соревнования. Ты слышал, что в этом году они пройдут у нас?

– Угу, – кивнул Арлинг, стараясь не выдать внезапного волнения. Он уже решил для себя, что бои его не интересуют, однако, отчего вдруг на душе стало так неспокойно?

– Бои запрещены, – негромко заметил он.

– Ерунда, – отмахнулся керх. – Уверен, серкеты свое не упустят и соберут народу еще больше, чем пять лет назад. Ну и деньжат загребут немало.

– Серкеты? – удивился Регарди. – А они тут причем?

– Как причем? – усмехнулся Сахар. – Да это же их детище до последней капли крови. Салагран был Скользящим. Если верить слухам, то сначала бои проводились только между воинами Нехебкая для того, чтобы выбрать самых лучших и достойных бойцов Солукрая. По другой версии, эти бои были посвящением, которое проходили молодые жрецы, мечтающие получить статус воина Нехебкая. Как бы там ни было, когда серкеты ушли из городов, про бои на какое-то время забыли. Но пару столетий назад Скользящих возглавил некий Салагран, который решил возобновить традицию, а заодно и улучшить материальное положение серкетов, погрязших к тому времени в нищете и забвении. Никто не ожидал, что Бои Салаграна станут популярными. Кто-то объясняет это тем, что их проводили серкеты, которые сами по себе – живая легенда, другие думают, что приманкой стал солукрай. Где еще можно увидеть бой, придуманный богом? Лично мне кажется, что правда где-то посередине. Скрытое и запретное всегда манит. Впрочем, есть и другое мнение. К примеру, Джайп считает, что бои Салаграна не имеют ничего общего с древними мистериями Скользящих, и настоящего Солукрая на них уже не увидишь. Может, он прав. Сегодня в боях может принять участие любой, у кого есть деньги и желание поиграть со смертью.

– Разве бойцы тоже должны платить?

– Наивный. Сегодня за все надо платить. Даже за смерть. Бои Салаграна не каждому по карману. Обычно школы, которые выставляют своих учеников, обращаются за поддержкой к купцам. А те выбирают их, как породистых жеребцов для скачек. Или птиц для петушиных боев. Это как игра. И настоящие игроки в ней – не те, кто убивают друг друга на сцене, а торговцы с толстыми кошельками.

Сахар замолчал, уступив место звенящей тишине ночи. В школе она всегда была особенная. Арлингу не хотелось ее нарушать. Все, что можно сказать, было сказано.

Из-за курчавых кустов сирени лениво выполз истекающий холодом край ночного светила, заставив его плотнее закутаться в куртку. Регарди никогда не любил луну. Ему было трудно улавливать ее равнодушный свет, но с этим еще можно было смириться. Гораздо хуже были чувства, которые она вызывала. Тревога, бесконечное ожидание, крах надежд и глубокое разочарование в мире и самом себе. Обычно он прятался от нее под кронами деревьев или козырьками крыш, но сегодня луна его подловила. Ядовитый свет щедро облил его с ног до головы, поселив в мыслях хаос.

– Почему иман не хочет отпускать меня? – слова вырвались невольно и прозвучали жалобно, словно нытье прокаженного на мостовой. – Чем я хуже вас?

– Может быть, вопрос в том, что ты лучше? – задумчиво протянул Сахар, разглядывая ползущую по краю неба луну. Арлинг еще не чувствовал ее полноты, но догадывался, что сегодня полнолуние. В такие ночи тоска, не имеющая имени, обретала над ним безграничную власть, хороня под руинами прошлого и до самого рассвета завывая на свежей могиле.

Регарди промолчал, не желая привлекать внимание врага, затаившегося в голове. Однако тишина была недолгой, потому что некстати заскулил Тагр. Это было странно. Обычно крысолов боялся луны, предпочитая прятаться от нее в будке. Впрочем, мир менялся. Давно менялся.

– Ты ведь не зря вспомнил о боях, – произнес вдруг Сахар.

– Да нет, просто так спросил, – пожал плечами Арлинг, стараясь казаться равнодушным. – Все о них сейчас говорят.

– Я слишком хорошо тебя знаю, – серьезно произнес керх. – Может быть, лучше тебя самого. Не делай глупостей.

– Не волнуйся, – постарался успокоить его Арлинг, гадая, как так получилось, что он стал оправдываться. – Я знаю о последствиях и не хочу, чтобы школу закрыли.

– Я сейчас не об этом. Сохо говорил с тобой, верно? Звал участвовать без школы, под маской?

– Если честно, то не помню, – осторожно ответил Регарди.

– Я вижу тебя насквозь, драган, – керх крепко схватил его за плечи, словно одних слов было недостаточно. – Ты хоть и с севера, но кровь бежит в тебе быстрее, чем у кучеяров. Я понимаю, что ты чувствуешь. Тебе кажется, что иман тебя предал, друзья забыли, а жизнь проходит мимо. Ты думаешь, что участие в боях Салаграна станет тем глотком воздуха, который поможет сделать шаг вперед. Это не так. Послушай меня, а не того пайрика, который живет в твоей голове. Выгони его сейчас, Ар, потом будет поздно.

Странно, но Регарди ни о чем таком не думал. Его, конечно, заинтересовали эти бои, но лишь потому, что в последнее время слишком много людей уделяли им внимание. Он и не собирался принимать в них участие. И уж тем более не связывал с ними будущее. Хотя, возможно, Сахар озвучил мысли, которые были зачаты, но не успели родиться… Или он обманывал самого себя?

– Все хорошо, – кисло улыбнулся Арлинг, но голос прозвучал неуверенно.

– Ничего хорошего, – грустно протянул керх. – Возможно, мы никогда не встретимся. Ведь это Карах-Антар. Я просто должен… – от волнения керх запнулся, но сумел быстро собраться. – Понимаешь, я уже был в такой ситуации раньше. Жизнь человека могла быть спасена, но я сдался и проиграл. Глядя на тебя сейчас, мне кажется, что боги дали мне второй шанс. Шанс спасти твою жизнь.

– Не понимаю, о чем ты.

– Когда-то другой очень близкий мне человек говорил, что ему совсем не интересны Бои Салаграна. Но это была ложь от начала и до конца, потому что уже тогда он грезил ими настолько, что тренировался по ночам, готовясь принять в них участие. Анонимно. Здесь он был честен. Никто из нас никогда не сможет предать имана.

Сахар сорвал цветок жасмина и задумчиво растер его пальцами, наполнив воздух одуряющим ароматом. Арлингу захотелось пить – в горле отчего-то неожиданно пересохло.

– Ты говоришь о… – выразить в словах внезапную догадку не получилось. Она резала язык, будто колотое стекло.

– О Финеасе, – закончил за него Сахар. – Я мог отговорить его, но не сумел. До сих пор помню тот день. Ты был с иманом в городе, а Фин собрал меня, Ола и Беркута на Огненном Круге, как раз на этом месте, и сказал, что едет в Муссаворат на Бои Салаграна. «Я знаю, что учитель запретил в них участвовать, но я буду выступать не как его ученик», – сказал он тогда, и это прозвучало, как отречение от всего, чему учил нас иман. Такого от Финеаса не ожидал никто. Помню, я сказал ему, что он делает ошибку, а Фин лишь криво усмехнулся. «Жить без ошибок невозможно, а человек в любом случае умирает только раз», – ответил он мне. Мы тогда глупые были, хотя сначала и собирались донести иману. Но Фин убедил нас молчать.

– Неправда, он собирался к больному отцу! – не выдержал Арлинг, перебив керха.

– В этом был весь Фин, – вздохнул Сахар. – В его сказку поверил даже учитель. Потом иман, конечно, все узнал, но наказывать нас не стал. Мы сами себя наказали клятвой молчания, которую я сейчас нарушаю. И делаю я это ради тебя, Лин. Потому что я там был. Сначала Финеас не собирался нас брать, но наше любопытство росло, и мы попросились у имана сопровождать его к больному отцу. Тебе решили ничего не говорить. Фин считал, что ты можешь выдать наш заговор иману волнением или случайно проговорившись. В общем, не суди его, потому что я видел его смерть, и она была страшной. Фин неплохо держался и дошел до третьего круга, когда все разумное перестало иметь значение. Против него выставили двухголового шибанца-великана. Я до последнего момента думал, что это какая-то маска, пока Фин не отрубил ему головы – сначала одну, потом вторую. Но победителем он не стал. Едва шибанец рухнул, как под Фином открылся люк, и он упал в колодец с кислотой, спрятанный под сценой. Вот что такое настоящие бои без правил. Мы не ждали, что Фин выберется, но он выжил и сумел выползти на песок – без кожи, глаз, волос. Тогда он мало напоминал человека. Скорее, пайрика, оказавшегося в нашем мире в своем истинном обличье. Мы бросились к нему, но арену охраняла целая армия наемников, мы даже не смогли пробиться к сцене. Фин еще не успел выползти из ямы, когда против него выпустили нового бойца. Он был в маске, но я хорошо ее запомнил. Голова птицы с ярко-красным клювом и длинными черными перьями. Они опускались ему на плечи, закрывая шею и было похоже, что это не человек, а оборотень из мира духов пришел забрать Финеаса в свое царство. Он отрубил ему сначала руки, потом ноги, а затем голову, наслаждаясь криками толпы и кровью. От Фина я не услышал ни звука. Поверь мне, там собираются не люди, а дьяволы. Хорошо, что бои запретили. И плохо, что они будут проходить в нашем городе. Не понимаю, как у Сохо хватило наглости предложить иману участвовать в них после того, как там был убит его лучший ученик. Не повторяй ошибки Фина, Арлинг. Это не наш путь.

Сахар поднялся и, коснувшись его плеча, ушел. Больше они не встретились. Керх растворился в вечности, оставив после себя лишь слабый запах цветков жасмина, растертых между пальцами. С тех пор он всегда напоминал Арлингу о смерти.

В ту ночь он очень долго сидел на песке у старого сарая, вспоминая тех, кто бесследно ушел из его жизни.

***

Ученик старался, но работал бездумно и равнодушно, не желая облегчить это утро ни себе, ни Арлингу. Солнце уже встало, но над башнями Балидета еще витала легкая утренняя свежесть, которая была возможна только осенью. Жаркие знойные дни лета канули в небытие, а зимние засушливые ветра, несущие волны раскаленного воздуха, еще только направлялись к городу. Пройдет не одна неделя, прежде чем они достигнут долины Мианэ, усыпив в ней жизнь на долгие месяцы.

Регарди никогда не отличался большим запасом терпения, а после бессонной ночи и подавно. Обойдя неповоротливого ученика, он схватил его сзади за локоть и быстро выкрутил ему руку за спину. Поддавшись болевому нажиму, кучеяр наклонился вперед, стиснув зубы, но еще надеясь, что утро закончится хорошо. Арлинг не стал ему говорить, что он ошибался. Продолжив движение, он захватил ступней его ногу и, вкрутившись в стойку мальчишки, надавил коленом на боковую поверхность его бедра. Ученик попытался удержать равновесие, но Регарди усилил нажим, и кучеяр рухнул на бок, не сдержав болезненного крика.

– Когда враг на земле, добиваешь его ударом в лицо, – наставительно произнес Арлинг, занося ногу и целясь пяткой в лицо поверженного. Мальчишка сделал последнюю попытку спастись от поражения и прикрыл голову руками, но Регарди этого ждал. Изменив направление удара, он быстро нанес его в живот ученика, не применяя силы, но стараясь, чтобы урок запомнился.

– Бить нужно четко, точно и аккуратно, – выдохнул он, отходя от корчащегося кучеяра и обращаясь к остальным ученикам, сидящим вокруг. – И запомните. Нет таланта, есть упражнения. Быстрота, скорость, сила не даются свыше добрыми богами. Чем усерднее вы тренируетесь, тем менее уязвимы.

Конечно, это были не его слова, но в свое время учитель так часто повторял их ему, что Арлинг почти считал их своими.

– Кто еще хочет показать мне «Летающего Ворона»? – спросил он, складывая на груди руки и слегка наклоняя голову. Мысль о том, что он только что повторил любимый жест имана, заставила его почувствовать себя скверно. Привычка имана стоять на уроках в такой позе была широко известна и часто пародировалась смелыми, но не умными учениками. Регарди качнулся на носках и попытался незаметно опустить руки на пояс. Впрочем, можно было не стараться, потому что на него все равно никто не смотрел. Ученики сидели на корточках, устремив взгляды в песок и не проявляя ни малейшего желания заниматься дальше.

Что-то было не так. Арлинг почувствовал это интуитивно, не сразу поняв, что именно его насторожило. А когда понял, менять что-либо было поздно. Мальчишка, которого он свалил на землю, безуспешно пытался подняться, держась обеими руками за живот. Регарди поморщился. Он был уверен, что бил без силы, но лежащий на площадке ученик доказывал обратное. Арлинг хорошо помнил ощущения, когда кулак учителя попадал по его собственному животу. Боль была адская. Впрочем, иман никогда не давал ему времени на передышку. Если Регарди не поднимался в течение секунды-двух, мог последовать новый удар, и так до тех пор, пока он не вставал на ноги, загнав боль в дальние уголки сознания.

Подавив раздражение, Арлинг подошел к мальчишке и поднял его с земли, чувствуя, как тот вздрогнул от прикосновения. Ученик простоял прямо недолго. Дождавшись, когда Арлинг отвернулся, он снова скорчился и отполз к товарищам. Среди учеников царила мертвая тишина, которая не могла не тревожить. Объяснений было два: либо у Регарди исказилось восприятие мира, и он разучился контролировать собственное тело, либо у молодого поколения кучеяров, проучившихся в школе целый год, был завышенный болевой порог. Судя по всему, для продолжения урока их придется затаскивать на площадку насильно. И это будущие выпускники Школы Белого Петуха! Что ему сейчас – лекаря вызывать?

Нужно успокоиться, напомнил он себе. Ничего не случилось, обычная ситуация, обычный день, обычный урок. Но обманывать себя было сложно.

На следующий день, после того как с Арлингом простились сначала Беркут, а потом Сахар, в результате чего он еще раз пропустил экзамен, иман не посадил его в клетку со львом и не скормил крокодилам. Вместо этого он отправил его проводить урок младшим ученикам, сославшись на свою занятость. Даже интонации не повысил, хотя Регарди прогулял экзамен, который не мог сдать уже второй месяц. Такое поведение учителя было необычным и подозрительным.

Арлинг с рассвета искал причину, но ответ нашелся только с появлением младшего ученика Марака, который, как ветер, ворвался на Огненный Круг, вызвав оживление среди сидящих на песке мальчишек. Впрочем, энтузиазм посыльного иссяк, едва он заметил Регарди, возвышающегося над кучеярами, словно охотничья башня над приземистыми развалюхами трущоб.

– Чего тебе? – спросил Арлинг, стараясь говорить спокойно, хотя раздражение еще клокотало в горле.

– Гайран, – поклонился мальчишка, применив к нему вежливое обращение, которое использовали ученики школы к молодым учителям. – Иман просит вас пройти в сад, к беседке роз. Как можно быстрее.

– Хорошо, – кивнул Арлинг, прислушиваясь к тревожному чувству, растущему в груди. – Он один?

– Нет, гайран, – покачал головой Марак. – С наместником города и его семьей. Завтракают. Велели позвать вас немедленно.

Что ж, теперь было понятно, что отвлекало имана последние два дня. Такой человек, как Рафика Аджухам, глава Балидета и городской Торговой Гильдии, был нечастым гостем в их школе. Арлинг вообще не помнил, чтобы к ним приходил кто-нибудь столь высокого ранга. Однако самым интересным было не то, зачем глава города завтракал в беседке с учителем, а то, зачем им понадобился его слепой ученик. Даже богатое воображение Регарди не могло подсказать возможные причины странного приглашения.

Нехорошее предчувствие усилилось, когда Арлинг покинул Огненный Круг и услышал веселые голоса, раздающиеся из сада. Через полсотни шагов тебя увидят, напомнил он себе, замедляя движение к неудовольствию Марака. Мальчишка не мог подгонять гайрана, поэтому был вынужден плестись сзади, страдая из-за каждой секунды промедления. Но Арлингу нужно было время, чтобы «осмотреться». Иман научил его многим вещам, и правило тщательно изучать обстановку в любой ситуации было одним из самых ценных навыков, которые он приобрел.

Четыре человека расположились за уютным столиком в беседке, вырезанной из мрамора и увитой вечно цветущими розами. От имана, как всегда, ничем кроме табака не пахло, зато от его гостей распространялся букет роскошных ароматов, которые простым кучеярам были недоступны. Двое мужчин были уже немолоды, но и старость еще не постучалась в их дом. Один – крупный, сильно потеющий, с жесткой бородой, скребущей по нагрудным украшениям верхнего халата. Другой – его полная противоположность. Сухой, худой, и, наверное, высокий с аккуратно постриженной бородкой, которую он постоянно теребил пальцами. По количеству золотых цепей, жемчужных нитей и роскошных перстней на пальцах Арлинг догадался, что они принадлежали к Торговой Гильдии, однако, кто из них был главой города, Рафикой Аджухамом, догадаться было сложно. Регарди его не встречал.

С третьим гостем, мальчишкой, было легче, так как он, скорее всего, приходился сыном одному из кучеяров. Он не участвовал в беседе, обратив все внимание на низкий столик, обильно заставленный лакомствами. Молодой кучеяр молчал, но Арлинг предположил, что он уже вышел из поры детства и топтался на пороге зрелости. Ему было лет пятнадцать-шестнадцать – чуть моложе того Регарди, который покинул родину ради чуда, обещанного дядюшкой Абиром.

По купеческому сыну нельзя было сказать, что он ждал от жизни чудес. Арлинг знал таких. Уверенные в себе, они шли к цели по чужим головам, твердо зная, чего хотят от себя и от окружающих.

Ничего интересного в мальчишке не было, и Регарди не стал долго уделять ему внимания. Вот стол – другое дело. Нежный рахат-лукум, рассыпчатая, словно снег, халва, крошечные хабы из орехов и шоколада, всевозможные шербеты, наверняка тающие на языке, отборные фрукты, запеченные в меду. Наверное, Джайп трудился весь вчерашний день, чтобы приготовить такое угощение. Учеников в школе не часто баловали сладостями, что же касалось самого Арлинга, то сахар в его питании почти отсутствовал. Впрочем, он уже давно перестал ему сниться. На горизонте появились вещи, которые искушали гораздо сильнее.

Сам Джайп стоял неподалеку, ревниво наблюдая, как слуги, которые пришли вместе с высокими гостями, пробовали его пищу, прежде чем подать хозяевам. Охраны тоже хватало. Арлинг чувствовал незнакомцев по всему саду. Его уже заметили и провожали к беседке пристальными взглядами. Регарди не спешил развеивать их подозрения, еще больше замедлив шаг. Прежде чем предстать перед почетными гостями, ему хотелось узнать о них, как можно больше.

Теперь, когда до беседки оставалось пара десятков салей, голоса гостей и имана раздавались так отчетливо, словно кучеяры завтракали у него в голове. Арлингу даже не пришлось напрягать слух, чтобы их понять. Судя по всему, разговаривали о том самом мальчишке, который не спеша уплетал халву, совсем не заботясь о том, что говорили взрослые.

– Дети растут так быстро, – сокрушался иман, и в его голосе переливались ручьи притворства. – Ваш сын прекрасен ликом и статен телом, он может стать искусным ловцом женских сердец. Впрочем, я уверен, что он убережет свою честь от соблазнов и не станет рвать первую попавшуюся розу.

Кучеяры засмеялись, а молодой кучеяр сыто рыгнул и, откинувшись на подушки, вытянул ноги. Своим мнением о сорванных розах он делиться не собирался и откровенно скучал, уныло разглядывая набухшие плодами ветки шиповника.

– Если бы вы чаще приезжали ко мне во дворец, дорогой Тигр, взросление Сейфуллаха показалось бы вам рассветом, который, как я думал, уже никогда не наступит, – улыбнулся толстый кучеяр.

Услышав имя мальчишки, Арлинг насторожился, потому что оно показалось ему знакомым. Неужели это был тот самый Сейфуллах, который родился на свет в год, когда Регарди впервые попал в Балидет? Минувшее время было богато на яркие события, однако день, когда караван Рафики Аджухама праздновал рождение сына капитана, запомнился ему навсегда. Может, потому что тогда состоялось его первое знакомство с журависом, а возможно, оттого, что он стал рубежом, за которым началась его новая жизнь. Если молодому купцу сейчас было около шестнадцати, то года действительно пролетели незаметно.

– Правитель подобен пламени, – тем временем загадочно ответил иман. – Чем ближе к нему, тем больше опасность сгореть. С другой стороны, чем дальше от него, тем меньше милостей и благ. Очень трудно найти золотую середину, наместник.

Значит, толстяк был Рафикой Аджухамом, заключил Арлинг, предположив, что второй кучеяр приходился ему родственником. Несмотря на разницу в телосложении, между мужчинами улавливалось сходство. Регарди уже собирался выйти к гостям, когда следующие слова городского главы заставили его опуститься на землю и заняться завязками сандалий, которые понадобилось срочно поправить.

– Вы хитрый человек, иман, – усмехнулся купец, – но давайте вернемся к калекам. Злободневный вопрос! В последнее время эти уроды, особенно бездомные, становятся серьезной помехой благополучию горожан.

– Калеки – это дети Семерицы, не забывай, брат, – вмешался другой кучеяр, подтвердив догадку Арлинга о его родстве с наместником. – Прикосновение к ним является лучшей молитвой великой богине.

– Суеверия, – отмахнулся Рафика. – Я недавно разговаривал с новым верховным жрецом Семерицы. Он тоже недоволен тем, что калеки днем и ночью сидят у храма. А в праздники их скапливается столько, что в святилище невозможно попасть. Однако сажать их только за бродяжничество слишком накладно для городской казны. У нас и так переполнены тюрьмы.

– Проблему можно решить проще, – вмешался в разговор иман. – При всем уважении к нашим традициям, замечу, что мы изначально допустили ошибку, сделав для калек исключение. Мы их терпим, а они пользуются плодами нашего терпения, существуя на милостыню и подачки.

– Вы предлагаете платить им деньги? – усмехнулся тощий кучеяр.

– Я бы выразился иначе, достопочтимый Сокран, – ответил учитель, подсказав Арлингу имя второго гостя. – Я предлагаю дать им работу. Если они будут трудиться так же как все, то перестанут быть обузой и станут полезны городу. Суеверия надо искоренять, потому что увечных сегодня действительно много. Люди неосторожны, а боги суровы. К тому же калеки ущербны не столько телом, сколько духом. Если они будут чувствовать себя нужными, а их труд будет полезным, они перестанут быть камнем, тянущим ко дну.

– При всем уважении к вам, иман, вы говорите ерунду! – возмутился Сокран – Что может делать калека? Только милостыню просить!

– При всем уважении к вам, мой мудрый гость, вы ошибаетесь, – парировал учитель тем же спокойно-добродушным тоном. – Возможностей больше, чем песка в пустыне.

– Например? – заинтересованно спросил Рафика, умело потушив начавшийся спор.

– Нужно научиться воспринимать их, как здоровых работников, – иман поднял палец в своем излюбленном жесте. – Любую работу можно разделить на чистую и грязную, легкую и трудную, для двух рук и одной, для сидячего положения и стоячего. И поручать ее калекам в соответствие с конкретным увечьем. Например, безногих можно приучить к плетению корзин, безруких поставить давить вино, слепых… – Тут иман запнулся, а Арлинг почувствовал, что у него пересохло во рту от напряжения. Ему было очень важно услышать, что учитель собирался сказать о слепых, но в разговор снова вмешался Сокран.

– Кстати, о слепых. Мой добрый друг Шамир-Яфф из Школы Карпов рассказывал, что вы обучаете одного слепого драгана из Согдарии. Он до сих пор у вас?

– Да, есть у меня такой ученик, – произнес иман, и сердце Арлинга упало. Почему-то он ожидал не такого равнодушного тона. – Старательный, но звезд с неба не хватает. Предвижу ваш вопрос, зачем мне это нужно. Видите ли, господа, я – экспериментатор. В моем питомнике есть белые крокодилы, которые научились есть с рук. Слепой драган – из той же области.

– Смею предположить, эксперимент был удачным? – поинтересовался Рафика.

– Не совсем. Я ожидал большего, но после всего времени, что я потратил, драган научился носить воду для кухни и сносно танцевать. Впрочем, эксперимент еще не закончен. Люблю доводить дело до конца. Как говориться, когда пишешь письмо, пиши его так, чтобы было не стыдно повесить на стену. Позже я собираюсь отправить его служить в храм Семерицы. Там ему самое место. Вынужден признать, что работать с людьми труднее, чем с животными.

– Было бы любопытно на него взглянуть, – лениво протянул Сокран, отщипывая кусочек апельсинового шербета.

– Я предвидел ваше любопытство и уже позвал его, – почтительно склонил голову иман. – Но уверяю, ничего интересного в нем нет. Эй, Джайп! – окликнул он повара. – Посмотри, куда запропастился Марак. Он должен был привести Арлинга. Передай, что я оторву голову им обоим, если они заставят ждать моих гостей еще минуту.

Джайп нехотя развернулся и направился к дорожке, ведущей из сада. Ему не нужно было искать их, потому что Регарди находился за первым же поворотом, стараясь справиться с завязками сандалий, которые внезапно покрылись многочисленными узлами. Легче было разрубить проклятые веревки пополам, либо разуться, что он, в конце концов, и сделал. Ногам сразу стало легче, в отличие от души, которая сморщилась, став похожей на старое яблоко. И хотя он понимал, что иман лишь повторил придуманную им самим легенду, которая должна была отвлечь внимание любопытных, Регарди не мог справиться с приступом отчаяния. Одно дело – знать, что про тебя болтают в городе или младшие ученики, совсем другое – слушать это из уст учителя.

Выдержав секунду, Регарди шагнул навстречу Джайпу и, протиснувшись мимо мрачного кучеяра, предстал перед гостями.

– Мир вам, – приветствие получилось сухим, как корка хлеба, оставленная под солнцем. Иман нахмурился, недовольный задержкой. А может, он уже догадался, что звать Арлинга было ошибкой.

Регарди не собирался обманывать его ожидания. Вытянувшись в струну и чувствуя предательский румянец на щеках, он низко поклонился учителю, но ограничился лишь слабым кивком в сторону гостей. Какие бы высокие посты они не занимали, он не собирался гнуть перед ними спину. Они были для него никем, а пресловутая кучеярская вежливость сейчас не имела значения.

«Ведь я ваш неудачный эксперимент, учитель», – сердито подумал Арлинг, замирая с гордо поднятой головой и понимая, что ведет себя глупо. Но эмоции уже захватили над ним власть, пролившись смертельным ядом в сердце и раскаленной лавой в голову. Обида пульсировала в невидящих глазах, а слабые отголоски разума тщетно пытались проникнуть в сознание.

Впрочем, его невежливость гостей не тронула. Если кто ее и заметил, то, похоже, отнес такое поведение на счет его драганского происхождения. Драганы в Сикелии слыли известными невежами. Купцы разглядывали его с таким любопытством, словно иман пригласил к ним того самого белого крокодила из своего питомника, который научился есть с рук. И пристальнее всех на него уставился мальчишка, который, потеряв интерес к лакомствам, наклонился вперед, изучая его с головы до ног.

«На мне фрукты не растут», – хотел огрызнуться Арлинг, но, похоже, терпение имана подходило к концу. Его пальцы раздавили уже не один орех, а это было плохим знаком. Но Регарди не мог остановиться так быстро, хотя и понимал, что после ухода гостей ему придется несладко.

– Действительно, ничего особенно, – наконец, произнес брат наместника. – Да и драган к тому же.

Обычно так говорили о нарзидах, самой грязный и бедной прослойке Балидета – с презрением, снисходительностью и легким недоумением. Мол, как так получилось, что наравне со смелыми и мудрыми кучеярами земля носила ничтожных червей, погрязших в лени и глупости? Арлинг был уверен, что Сокран сделал это нарочно, но, как ни странно, его слова не ранили. Они были мелкими камешками, которые отскочили от него, не причинив вреда. Острые стрелы находились в руках учителя, который, похоже, как раз выбирал его самое уязвимое место.

– Я бы так не сказал, – задумчиво протянул Рафика Аджухам, став преградой, временно защитившей Регарди от гнева учителя. – Если бы не его светлые волосы и рост, я принял бы его за кучеяра.

Наверное, это можно было считать комплиментом. Вот только кому он предназначался – Арлингу или учителю – оставалось непонятным.

– Он ходит без трости, выглядит здоровым, опрятен – продолжал купец, и Регарди не мог избавиться от ощущения, что его осматривали, как породистую лошадь на рынке. – Хотел бы я, чтобы все калеки Балидета были на него похожи. Тебя зовут Арлинг, верно?

«Наконец-то, вы вспомнили, что у лошади есть имя», – злобно подумал Регарди, заставляя себя вежливо кивнуть.

– Покажи нам, что ты умеешь, Арлинг, – обратился к нему глава города, откидываясь на подушки. – Твой учитель сказал, что ты неплохо танцуешь. Хм… Сараджа, пожалуй, для тебя слишком трудна, а вот гарусту ты, наверное, знаешь.

Рафика хитро глянул в сторону мрачного молчащего имана, довольный, что нашел способ проверить его ученика.

«Что я умею? Я могу свернуть шею тебе и твоему сынку, и ты даже глазом не успеешь моргнуть», – мрачно подумал Арлинг, но тут хрустнул еще один орех, и он медленно выдохнул, чувствуя себя скорлупой, скопившейся горкой рядом с рукой имана.

– Ты слышал господина наместника, Лин, – медленно произнес учитель, и по его голосу Регарди понял, что он тоже сдерживался из последних сил. – Исполни гарусту и можешь быть свободен. Да, кстати. Постарайся ничего не перевернуть и не спотыкаться.

Он издевался? Хотел его унизить? Мстил за опоздание? Наказывал за вчерашний прогул? Арлингу казалось, что воздух вокруг него раскалился так сильно, что обжигал кожу. Лицо то полыхало всеми оттенками красного, то вдруг становилось бледным, словно незрелый плод маскатового дерева.

Однако приступ гнева закончился так же быстро, как и начался. Учитель хотел, чтобы он исполнил гарусту. Значит, Арлингу следовало подчиниться. Иман был недоволен его опозданием и невежливым обращением с гостями. Значит, Регарди должен исправиться в ближайшее время. Учитель назвал его обучение в школе экспериментом, но ведь так оно и было на самом деле. А что до его возмущения и обиды, то они не имели значения.

Гаруста была, действительно, легким танцем. Он изучил ее с Атреей еще в первый год обучения и несколько раз исполнял в храмах, отрабатывая наказания за прогулы. Другое дело, что гаруста состояла из множества поклонов, и тут приходила мысль, а не выбрал ли Рафика этот танец нарочно, чтобы его унизить?

Впрочем, в пальцах имана уже были не орехи, а десертная палочка из железа, которая успела превратиться в крючок. Испытывать дальше терпение учителя Регарди не осмелился.

Танец занял не больше пяти минут. Поклон, медленный поворот, присед, еще раз поклон, плавные движения рук, присед, легкий подскок. Будь тут Атрея, она осталась бы недовольной и наверняка заставила его повторить еще раз. Запоздало вспомнив, что во время танца полагалось улыбаться, Арлинг выдавил улыбку, которая получилась настолько жалкой, что иман тяжело вздохнул, а молодой купец, внимательнее других наблюдавший за его движениями, коротко хохотнул.

– Вы меня простите, иман, но это похоже на цирк уродов, – сказал он, закидывая ногу за ногу. – Я таких слепых видел в прошлом году в Самрии. Только они еще умели фехтовать на саблях. А ваш драган владеет боевыми искусствами? У вас, как-никак, боевая школа.

«Наглый, напыщенный, маленький мерзавец! Как ты смеешь так обращаться к великому мастеру!» – хотелось крикнуть Арлингу, но Рафика его опередил, более вежливо пересказав ту же мысль:

– Сейфуллах не хотел оскорбить вас, дорогой Тигр, – бархатистым голосом произнес глава города. – Он еще юн и не понимает, когда можно позволить птицам разума вылететь наружу, а когда лучше держать их в клетке, радуя окружающих своим молчанием. Ваша работа достойна восхищения, мой друг.

– Вы слишком строги к своему сыну, уважаемый Рафика, – сладким голосом ответил учитель. – Он лишь повторил то, что я говорил ранее. В мое оправдание можно сказать лишь то, что я готовил этого юношу не для цирка. Его будущие зрители – простые люди, пришедшие в храм не развлекаться, а молиться и прославлять Семерицу. Что касается твоего вопроса, Сейфуллах, думаю, мой ученик сам на него ответит. Ты умеешь драться, Лин?

Это был запрещенный прием, и Регарди почти ощутил довольную ухмылку имана, который, подогнув под себя ноги, приготовился слушать, как он будет выкручиваться.

Может, ответить честно? Арлинг переступил с ноги на ногу и повернулся к Сейфуллаху. Признаться им, что он тайно тренируется с иманом в подземелье Дома Солнца, убивает людей, приговоренных к смерти учителем, обучает младших учеников и сопровождает имана на тайные собрания Белой Мельницы? А может рассказать о том, как на прошлой неделе он устроили драку с учениками из Школы Двух Солнц, после которой учитель заставил его всю ночь провисеть на руках на ветке дерева под своим окном? Наказание было заслуженным, потому что Регарди напал первым, не сдержавшись после брошенного в его адрес оскорбления. Обычно он был терпеливым ко всяким слухам о его «истинных отношениях» с учителем, но после ухода Беркута с Олом, а потом Сахара, было достаточно неосторожного слова, чтобы вывести его из себя.

Взвесив все и посмаковав мысль о том, как бы вытянулись рожи у этих самодовольных купцов, скажи он им правду, Арлинг ответил:

– Я собираюсь стать слугой в храме богини жизни, а, как известно, великая Семерица не терпит насилия.

Лучше было не придумать, но, как ему показалось, молодой купец остался недоволен ответом.

– И что же ты будешь там делать? – задал он новый вопрос, еще глупее предыдущего.

– Зажигать свечи, подметать полы и молиться, – вежливо произнес Арлинг, гадая, у кого закончится терпение первым – учителя или гостей. По его мнению, показная порка прошла более чем успешно. Унизить его сильнее было трудно.

Первым терпение кончилось у имана.

– Господа, не смею больше отвлекать ваше внимание на этого ученика. Арлинг, ты можешь быть свободен.

Рафика с Сокраном кивнули, соглашаясь, и Регарди поспешно поклонился, стараясь опередить Сейфуллаха, который собирался спросить что-то еще. «Время вопросов кончилось, и кому-то пора убираться домой», – мрачно подумал он, но вслух сказал:

– Да продлится жизнь ваша в совершенстве ваших достоинств и вечном могуществе, добрые господа.

Однако прощание, выполненное по всем правилам, не могло сгладить испорченное опозданием приветствие, и он еще долго чувствовал недовольный взгляд имана.

До Огненного Круга Арлинг дошел в задумчивом спокойствии. Мысли медленно плавали в бульоне эмоций, ждущих кипения, чтобы выплеснуться наружу. Равнодушие закончилось, когда босые пятки ощутили знакомый песок площадок, где прошла большая часть его жизни. Регарди чувствовал, что если он не выпустит пар прямо сейчас, то взорвется, разлетевшись на тысячи кусков по всему Кругу. И никакая сила не сможет собрать его обратно.

Разбежавшись, он подпрыгнул и атаковал ногой деревянную куклу, пекшуюся под солнцем в углу площадки. Верхняя чурка, служившая головой, не выдержала и, оторвавшись, с глухим треском отлетела к ногам учеников, взирающим на гайрана Арлинга Регарди в немом изумлении.

Оказавшись на земле, он не сразу понял, что эти мальчишки делали на Огненном Круге. Если ему не изменяла память, после его урока у них начинались занятия по истории. Впрочем, долго ждать ответа не пришлось. Молодых кучеяров можно было ругать за лень или незнание уроков, но дисциплина после года учебы в Школе Белого Петуха становилась не пустым словом. Ученики не имели права покидать Огненный Круг без разрешения учителя, поэтому терпеливо дожидались возвращения Арлинга, хотя и понимали, что от мастера Кхена, не выносившего опозданий, им достанется.

– Урок окончен, – пробурчал Регарди, ощущая на себе сердитые взгляды учеников, которые, сорвавшись с места, помчались к Дому Неба, где должны были быть пятнадцать минут назад.

Что ж, этот урок явно не прибавит ему любви среди младших классов, подумал он, после чего, послал всех к дьяволу и направился к печально накренившейся деревянной кукле.

Иман всегда учил его добивать врагов, поэтому Арлинг решил расправиться с обезглавленной деревяшкой. А заодно выплеснуть злобу, которой накопилась в нем столько, что ей можно было заполнить все высохшие колодцы Холустая.

В следующую секунду деревянная кукла была атакована со скоростью ветра-теббада, вырвавшегося из недр земли на просторы пустыни. Иман показал ему множество мест на теле человека, точный удар по которым приводил к немедленной смерти. Арлинг помнил их все. Скорость, восхитительная, завораживающая быстрота движений, была тем самым лекарством, которое дарило уверенность и помогало справиться с огнем, горящим в груди.

Но деревянный человек не хотел умирать. По лицу и телу Регарди струился пот, сбитые костяшки пальцев кровоточили, на коленях и локтях появились ссадины. Поняв, что возится с врагом уже полчаса, Регарди заскрежетал зубами и обрушился на куклу с новой силой.

Он бил до тех пор, пока вдруг не осознал, что соперник снова превратился в обычную деревяшку, похожую на бревно, в котором семейство мышей-песчанок устроило гнездо. Многочисленные дыры, выбоины и царапины покрывали его поверхность, безмолвно свидетельствуя о кончине деревянного человека. Его убийство не было спланировано иманом, а значит, ко всем неприятностям Арлинга с учителем добавиться еще одна – порча школьного имущества.

Вспомнив о мистике, Регарди заодно вспомнил и об экзамене, который ему никто не отменял. Рано или поздно учитель потребует его пересдать. Интуиция подсказывала, что это может случиться очень скоро. Возможно, даже сегодня ночью.

Решив повторить самую трудную часть, которая выходила у него с ошибками, Арлинг отошел от растерзанной куклы и встал в начало дорожки, собираясь начать с сальто назад.

Прыжок получился неожиданным. Секунду назад он еще только думал, с чего бы начать, а в следующий миг тело начало двигаться само, опередив мысли и чувства. Руки взмахнули назад и вперед, ноги присели и, резко выпрямившись, оттолкнулись от земли, отправив Арлинга в захватывающий полет. Очутившись в воздухе, он сгруппировался и, обхватив руками колени, резко отклонил голову назад, заставляя себя сделать кувырок. Земля приближалась с неимоверной скоростью. Разгруппироваться, направить ноги к земле, выпрямить руки вверх для равновесия… И снова ошибка. Арлинг тяжело рухнул на песок, чувствуя, как неудачное падение отдается по всему телу.

То, что за ним наблюдали, он понял, когда еще был в воздухе, готовясь к кувырку назад. Быстро перекатившись, Регарди подобрал камешек и швырнул им в мальчишку, который прятался в кустах неподалеку. Он узнал его сразу. Сейфуллах Аджухам стоял в сале от натянутой в кустах веревки, не подозревая, что от ловушки, которая могла оказаться смертельной для случайного посетителя Огненного Круга, его отделял один неосторожный шаг. Искушение заставить купеческого сынка болтаться подвешенным над ямой с кольями было велико. Ведь щенок испортил ему «полет» и должен был ответить по заслугам.

Но деревянный человек уже успел выбить из него изрядную долю злобы, и новых неприятностей Регарди не хотел.

– Если не сойдешь с красного кирпича немедленно, останешься в этих кустах навсегда, – процедил он сквозь зубы. – Только полные дураки думают, что могут разгуливать по учебным площадкам боевой школы и быть в безопасности.

– Либо безумные храбрецы, – улыбаясь, ответил Сейфуллах, осторожно выбираясь на посыпанную гравием дорожку. – Я не хотел за тобой подглядывать, но ты так старался, что я решил тебе не мешать.

– Проваливай, – Регарди был на своей территории и не собирался быть вежливым. – Чужакам здесь не место. Если иман увидит тебя на Огненном Круге, порка тебе обеспечена.

– Не стоит за меня волноваться, – усмехнулся Аджухам, осторожно присаживаясь на низкую лавку для учителей, вкопанную в песок на краю площадки. – Порка это не страшно. Я тебя помню, драган, хоть мы встречались давно и всего раз. Ты, кажется, хвалился тогда отличным знанием наших традиций. Предлагаю запомнить еще одну. Наследников в кучеярских семьях не бьют, а в семье городского наместника и подавно.

Интересно, он всегда был таким наглым или специально испытывал его терпение? Регарди не спеша стряхнул песок с рукава и направился к мальчишке, приняв самый грозный вид, на какой был способен.

– А ты здорово смотрелся, – нисколько не смущаясь, произнес купеческий сын. – Нет, правда. Гораздо лучше, чем в саду. Кстати, мой отец не хотел тебя обидеть, он действительно обожает храмовые танцы. Гаруста у тебя вышла неплохо, только выражение лица нужно было сделать приветливее. Обычно после каждого поворота улыбаются. Это любой школьник знает. Ну да бог с ним, с танцем. Человеку, который может одним пальцем пробить бревно, простительно не уметь танцевать гарусту. У тебя другие таланты. И они меня радуют.

– Тебя проводить или сам уйдешь?

– Не груби мне. Я, между прочим, не чаи сюда пришел пить. Поверь, есть куда более интересные вещи, чем чаепитие в компании с престарелыми родственниками и бывшим серкетом. Вы тут живете, как затворники, и, даже если ты сын главы купеческой гильдии, приходится идти на хитрость, чтобы встретится с учеником мистика. Я тебя давно ищу, поэтому будь так любезен, удели мне пару минут своего времени.

Это был интересный ход. Арлинг уже приготовил пару язвительных фраз, куда именно следовало убраться мальчишке, но они вдруг застряли в горле, заставив его поперхнуться. Он не привык к тому, чтобы кучеяры, особенно с таким происхождением, как у Сейфуллаха, искали с ним встречи. Потратив несколько секунд на борьбу с самим собой, Регарди понял, что пробудившееся любопытство сильнее, и решил дать мальчишке еще минуту.

– Присядь, – Сейфуллах похлопал по лавке рядом с собой, и Арлинг, сам того не ожидая, подчинился. У наследника главы города было много недостатков, но он имел одно важное достоинство – умение убеждать.

– По тебе не скажешь, что ты собираешься стать прислугой в храме, – произнес Аджухам, окидывая его оценивающим взглядом. – Да и на будущего танцора ты не похож. Такие шрамы при изучении гарусты трудно заработать. Я сразу понял, что вы с иманом лукавите. Может, ты и не слепой вовсе?

Он зря терял время с этим мальчишкой. Любопытство, дерзость, нахальство покрывали его с головы до ног, скрывая истинную природу кучеяра, которую ему совсем не хотелось знать. У них не было и не могло быть общих дел.

Арлинг поднялся, намереваясь перейти на другую площадку, но мальчишка цепко схватил его за руку.

– А вот терпения в тебе не хватает, – усмехнулся он. – Плохое качество для будущего воина. Не обижайся, но у меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

– У тебя секунда, чтобы его изложить. И еще секунда, чтобы убраться отсюда.

– Хорошо, я буду краток, – Сейфуллах хитро улыбнулся. – Бои Салаграна. Я знаю, что ты хочешь принять в них участие, но у тебя эээ… затруднения. Так вот, я могу помочь.

Стараясь не казаться удивленным, Регарди молча опустился обратно на лавку. Так было легче сосредоточиться.

– Бои запрещены, – произнес он, не зная, почему еще терпит этого кучеяра.

– Да ну? – притворно воскликнул Сейфуллах. – А я и не знал!

– Тебя обманули, – процедил Арлинг, чувствуя, что купеческий сын был не таким простаком, каким хотел казаться. Продолжать игру в слова с ним было опасно.

– Как и другие ученики школы, я не участвую в Боях Салаграна.

– Твоя настороженность понятна, – осторожно произнес Сейфуллах. – Я бы тоже не стал говорить первому встречному о своих планах. Но я не первый встречный.

– Ладно, – Арлинг решил объяснить по-другому. – Даже если бы я и принимал участие, почему ты решил, что мне нужна твоя помощь? Подозреваю, тебе об этом разболтал Сохо, верно? Он точно на них будет. Если я правильно понял, ты собираешься делать ставки. Сохо с собой везет целую школу отличных бойцов. Поставь на них.

– Наша жизнь – игра, – ухмыльнулся младший Аджухам. – Кто-то приходит в нее состязаться и выигрывать, иные – торговать и получать прибыль, а самые счастливые – смотреть. Я отношусь ко вторым и третьим, а ты – к первым, поэтому у нас выйдет отличный союз. Ладно, давай по порядку. Итак, почему я тебе нужен. Хороший вопрос. Отвечу так. Во-первых, я тебе нужен, чтобы просто туда попасть. Ты ведь понимаешь, что бои начинаются уже завтра?

Нет, Арлинг этого не знал, но мальчишке не обязательно было об этом говорить. Сложив руки на груди, Регарди скептически склонил голову, всем видом изображая терпение, которого у него не было.

– Можешь не притворяться, что тебе все равно, – уверенно заявил Сейфуллах. – Я знаю, что ты еще не записан. Хочу предупредить. Если собираешься делать это в оставшуюся часть дня, тебя даже слушать никто не станет. Последний игрок был допущен к боям вчера в последнюю минуту перед закатом. Им стал Фарк из Школы Карпов. Всех, кто пришел после него, отправили восвояси, а желающих было много, поверь мне. Понимаешь, Бои Салаграна – это не спортивные соревнования между боевыми школами и не бои без правил для утехи толпы, которые устраивают в Иштувэга. Бои Салаграна – это статус. Это почетно. Не преувеличу, если скажу, что это лучший день в жизни попавших на них воинов. Как говорил мой дед, совершает ошибку тот, кто умирает с оружием в ножнах. Но проблема в том, что на бои допускаются только тридцать шесть бойцов, а учитывая, что соревнования проходят раз в пять лет, желающих набирается очень много. На сами бои попадают единицы. Это те, кто прошел отбор и те, кто смог заплатить за свое участие. А так как у людей, посвятивших себя боевым искусствам, обычно тощие кошельки, им нужны мы – купцы и торговцы. Благодаря веслу, судно может выдержать натиск огромных волн, противостоять сильным ветрам и переплыть безбрежные моря. Я – твое весло, Арлинг.

Неправильно истолковав молчание Регарди, молодой Аджухам воодушевленно продолжил:

– Хочу, чтобы ты понимал – это не петушиные бои, где все деньги получает победитель. В Боях Салаграна все зависит от того, как долго продержится твой воин. Если его убьют в первом туре, ты получишь сумму, которую за него заплатил. Если он продержится до второго или третьего, соответственно, вырастет твой доход. Есть, конечно, отдельные воины, которые платят за себя сами, но такое случается редко. Не каждый может найти тысячу золотых султанов.

– Почему только тридцать шесть? – Арлинг и сам не знал, отчего из всех вопросов выбрал именно этот.

– Какой-то обычай серкетов, – пожал плечами мальчишка. – По легенде, всегда было тридцать шесть адептов, которые состязались между собой за право стать Скользящими. Когда бои получили известность, и на них стали допускать не только жрецов, количество участников все равно осталось неизменным. Кто-то сказал, что именно это число угодно Нехебкаю. В общем, Фарк стал тридцать шестым и закрыл список. А теперь о том, почему я не буду ставить на учеников Сохо. Во-первых, из принципа. Все знают о связях Сохо с серкетами, поэтому никто не удивился, когда десять его учеников попали в состав участников вопреки традициям выставлять не больше трех человек от одной школы. Есть хорошая поговорка. «Можно стирать одежду тысячи раз, но если делать это в грязной воде, вряд ли можно сохранить ее чистой». Сохо – хороший воин, однако его стремление к славе и легкой победе слишком очевидно. Почему я не хочу ставить на Железную Кожу, его лучшего ученика? Да, потому что на него поставит весь город. А чем больше людей поставило на игрока, тем меньше прибыль, который получит каждый в отдельности. Математика. Ну и, в-третьих, что-то подсказывает мне, что ученики Сохо проиграют. Да, они знают солукрай, но сегодня каждый пятый воин заявляет, что владеет древним боевым искусством серкетов. Нетрудно стать мастером солукрая, когда никто не имеет ни малейшего представления, что это такое.

Сейфуллах замолчал и искоса поглядел на задумавшегося Арлинга.

– Мне нравится твое нелюбопытство, драган, но на твоем месте я бы все-таки задал главный вопрос.

– Какой же?

– Как я собираюсь организовать твое участие, если Фарк стал последним.

– Мне это не интересно, – солгал Регарди и заставил себя подняться.

Но от мальчишки было не так легко отделаться.

– Постой, – Сейфуллах поднялся следом, преградив ему дорогу. – Я буду с тобой предельно честным. Ты должен оценить это, потому что таким я бываю редко. На самом деле, я пришел к тебе за помощью. То, что я тебе расскажу, должно остаться между нами, хорошо?

Арлинг сложил руки на груди, изо всех сил стараясь сохранить равнодушие. Мальчишка умел интриговать.

– Свои первые деньги я заработал на последних боях Салаграна, – признался Сейфуллах, понизив голос. – Среди людей моего круга это… не очень приветствуется. Если бы отец узнал, он стал бы меня презирать. Или еще хуже… – голос мальчишки сорвался, и Регарди, наконец, поверил, что на этот раз он говорил искренне.

– В общем, я дорожу его мнением о себе, – продолжил Аджухам, собравшись. – Пять лет назад я учился в Торговой Академии Самрии. И у меня были деньги, который отец дал, чтобы я открыл свое дело – купил товар и выгодно его продал. Он хотел проверить, насколько хорошо я научился разбираться в торговле. Однако я так ничего и не купил, а деньги потратил на бои – все, до последнего султана. О проигрыше я не думал, а победу воспринял как должное. До сих пор помню восхищенное лицо отца, когда я привез ему в подарок стадо белых верблюдиц, солгав, что выгодно вложил деньги в местную ювелирную лавку. Подсчитав, сколько можно было заработать на собственном воине, я твердо решил, что на следующие бои выставлю своего бойца. Искать пришлось долго. Мои слуги объездили всю Сикелию, Шибан, побывали даже в Песчаных Странах. Находили многих – хороших воинов и отличных мастеров, но я чувствовал, что все было не то. Для победы в Боях Салаграна нужен был кто-то особенный. Я уже отчаялся, когда Майнор прислал мне письмо. Отгадай, откуда? Из Согдарии! Один из Жестоких согласился принять мое предложение и отправиться в Сикелию, несмотря на то что бои к тому времени успели запретить. Воин из легендарного отряда Жестоких – лучше было не придумать. Однако нам не повезло. Гракх, так его звали, должен был прибыть в Балидет с караваном знакомого купца еще месяц назад. Но он так и не явился. Последний раз караван видели в Хорасоне на границе с землями керхов. Что случилось на самом деле, наверное, уже никто не узнает. Пустыня не любит раскрывать свои тайны. Купцов могла накрыть буря, похоронив всех под слоем песка, или на них напали керхи, которые не всегда берут деньги, а часто вырезают путников до последнего человека. Я, конечно, не верю, что Жестокого могли одолеть керхи, но против тысячи дикарей трудно выстоять даже лучшему воину. Как бы там ни было, сейчас его судьба меня не волнует. С его исчезновением я, конечно, потерял много денег, но еще больше потеряю, если не найду ему замену. Мне грозит штраф – настолько большой, что, скорее всего, придется обращаться за помощью к отцу, а, значит, рассказывать ему правду, чего мне совсем не хочется. По правилам, если ты записал бойца, а он не явился, то ты обязан заплатить сумму, в десять раз превышающую стоимость его участия. Это десять тысяч султанов! Теперь ты понимаешь, почему я пришел именно к тебе? В Балидете больше нет драгана, который мог бы изобразить Жестокого. Ты подойдешь идеально. Насчет того, что тебя узнают, можешь не волноваться. Все воины выступают в масках, а костюмчик для своего бойца я давно приготовил. Твоя слепота, как я вижу, тоже не помеха. Под маской никто не увидит, что ты незрячий. Ну как? Звучит убедительно?

– Нет.

Сейфуллах говорил так много, а Регарди ответил так кратко, что воцарившаяся тишина показалась странной.

– Я и не думал, что ты согласишься быстро, – не сдался Аджухам. – Но я назвал не все причины, почему ты должен участвовать.

Арлинг промолчал, понимая, что лучше было уйти, но все-таки остался, признавшись себе, что ему хотелось услышать причины Сейфуллаха.

– Ты очень давно занимаешься в школе, – понизив голос, продолжил мальчишка. – И я сомневаюсь, что все эти годы ты изучал только танцы. В любом человеке есть стремление к славе, желание быть признанным и уважаемым. Мечта стать первым. Победа в Боях Салаграна даст все это. Да, они запрещены, и ты можешь подставить под удар школу. Но, во-первых, в маске тебя никто не узнает, а, во-вторых, мне кажется, ты уже заплатил иману за то, что он тебя приютил. Сколько лет ты таскаешь для него воду и пропалываешь грядки? Ты ничего не должен ему, и он ничего не вправе требовать от тебя. Какие бы не были причины, которые заставили тебя покинуть родину, твой новый дом здесь. Ты свободен, и можешь сам выбирать свой путь.

Отчасти это были верные слова, но вот о долге перед иманом упоминать не стоило. Потому что выплатить его было невозможно.

– Подумай, кто ты в Школе Белого Петуха и кем ты можешь стать, если победишь в боях, – не унимался Сейфуллах. – Знаешь, что о тебе говорят в городе? Что ты не только любимый ученик мистика, но и много лет его любовник, который ничем не отличается от его собачек с псарни. Тявкает по команде, сидит по команде и подает лапу по команде. Тебе ведь было неприятно танцевать перед нами гарусту, но почему-то ты подчинился. Согласись на бои и выступи против имана. Ты почувствуешь, как легко быть свободным. Заодно докажешь, что умеешь сам принимать решения.

А вот сейчас младший Аджухам допустил ошибку. Схватить самоуверенного мальчишку за халат на груди и хорошенько встряхнуть было приятно.

– Я знаю, что болтают в городе, – прошипел Регарди. – Но тебе не советую это повторять. Никогда.

– Ладно, ладно, успокойся! – мальчишка замахал руками, пытаясь освободиться. – Я не хотел тебя обидеть, просто вспомнил слухи.

– Если ты думал, что они могут ускорить мое согласие, то ошибся, – Арлинг отпустил его, недовольный, что не сдержался. А он еще думал, что научился быть равнодушным.

– Я ведь тебе помочь хочу, – проникновенным голосом произнес Сейфуллах. – Победителю боев прощается все. Его прошлое уже никто не помнит. В том числе, и он сам. Отныне он лучший воин мира. Это новая жизнь. Остальное – не имеет значения.

Забыть о прошлом – это был веский довод. Арлинг расстался с домом больше десяти лет назад, но до сих пор не мог прогнать его из памяти.

На границе Огненного Круга уже минут десять раздавались голоса слуг, которые искали купеческого сына. Регарди стоило только окрикнуть их, чтобы избавиться от назойливого кучеяра, но почему-то ему не хотелось этого делать.

– Ты предлагаешь мне участие в боях, где проигравшему достается смерть, – задал он давно мучивший его вопрос. – Я тебя правильно понял?

– Неправильно! – с жаром воскликнул Сейфуллах, обрадовавшись вопросу. – Воин может покинуть бои после первых двух туров. Мне будет вполне достаточно, если ты продержишься хотя бы один круг. Я получу свою тысячу султанов, которую потратил на Жестокого, а ты получишь бесценный опыт. Если тебя сильно побьют или покалечат, обещаю оплатить лечение. Тебе, конечно, достанется от имана, но думаю, ты переживешь. Если пройдешь до второго круга, отдам половину выручки. Честно.

– А что после второго?

– Последний – третий, – серьезно ответил Аджухам. – Большинство зрителей приходят ради него. И платят за это сумасшедшие деньги. Люди по своей природе кровожадны. Им недостаточно, если бойцу отрубят руку, им нужна его смерть – и чем изощреннее и сложнее, тем лучше. Организаторы это знают и стараются своих зрителей не разочаровывать. Участие в последнем круге – это вызов. В первую очередь, себе. Не знаю, стоит ли награда такого риска, но, как говорится, воин – это человек, которому не жалко расстаться с жизнью.

– Что за награда? Деньги?

– Нет, – мотнул головой Сейфуллах. – Деньги достаются нам – купцам и толстосумам. Воин, оставшийся в живых, получает право обучаться в Пустоши Кербала и быть допущенным к тайным знаниям серкетов. Из той гигантской суммы, в которую превращается его входной билет, ему достается ни монеты. Все деньги уходят купцу, который оплатил его участие. Приз победителя – это право познать настоящий Солукрай. Его ждут древние знания, недоступные простым смертным.

– Тайны серкетов? – изумление Арлинга было так велико, что он забыл надеть маску равнодушия, за которой старательно прятался раньше.

– Да, сегодня все продается, – усмехнулся Сейфуллах. – Скользящие, конечно, завысили цену, но, судя по количеству желающих, оно того стоит. Я не хочу на тебя давить, но если бы ты захотел остаться на последний круг… – мальчишка сделал многозначительную паузу, мечтательно присвистнув.

– Хоть иман и готовит тебе будущее слуги, ясно, что это не твой путь, – продолжил он. – Ты добился столь многого не для того, чтобы подметать пол в храме и убирать за жрецами, которые понятия не имеют, что такое работа над своей душой и телом. Труд, который проделал ты, слишком велик, чтобы тратить его плоды на ленивых людишек. Я хочу, чтобы ты понимал – этот разговор очень важен для нас обоих. Прислушайся к себе. Твое правильное решение может изменить всю жизнь. Я не говорю о том, что она станет лучше или хуже. Я говорю о ее новом смысле, вот, что важно.

Регарди давно не чувствовал себя в такой растерянности. Сама мысль о том, чтобы принять участие в боях и тем самым предать имана, вызывала стойкое чувство тошноты, но мальчишка говорил так убедительно, что он не мог найти ни одной веской причины против.

– Арлинг! – молодой купец подошел так близко, что Регарди слышал, как билось его сердце. – Ты ничего не теряешь. Что невозможно, то невозможно, а что возможно, то возможно. Боги уже давно все решили, тебе осталось только превратиться в дракона… Наша жизнь единственна и неповторима, но бесчестит свое имя тот, кто оценивает ее слишком дорого. Настоящий воин рожден для того, чтобы погибнуть. В тебе нет страха смерти, это видно сразу, а значит, ты создан для того чтобы участвовать в боях Салаграна. И победа здесь не имеет значения. Даже если ты не дойдешь до конца, и будешь убит, это будет достойная смерть. Та, для которой ты был рожден.

Аджухам торжественно замолчал, взирая на него снизу вверх. Сам того не подозревая, он попал в унисон с тайными мыслями Регарди. Был ли это тонкий расчет или врожденная интуиция – Арлинг не знал, но в любом случае, мальчишка подметил все верно. Познать тайны серкетов было его мечтой с первых лет обучения в школе, но испытать близость смерти казалось куда заманчивей. В последние годы он сеял ее повсюду, но, как ни старался, не мог представить то, чему учила его Атрея, а позже иман. Смерть оставалась на недосягаемой высоте. Преодолеть тягу к жизни ему было не под силу. Она тянула назад и не пускала к Магде. Неужели дверь, которую он искал столько лет, вдруг оказалась так близко? И между ним и Фадуной стоял лишь его страх?

В таком случаем, ему оставалось только сказать «да».

– Я подумаю над твоим предложением, Сейфуллах Аджухам, – сухо ответил он. – Но пусть боги не вмешиваются. Они ничто не решают. Это будет моя воля. И судьба здесь тоже не причем.

– Как скажешь, – пожал плечами купец, с трудом скрывая радость в голосе. – Однако для раздумий у тебя нет времени. Бои Салаграна начинаются завтра. Поступим так. Приходи на рассвете к корме «Капля» у Северных Ворот. Человек по имени Азатхан будет забирать оттуда последних бойцов. Я скажу ему о тебе. Покажешь вот это кольцо, – Сейфуллах протянул еще теплую полоску металла, которую снял с пальца. – И не забудь надеть плащ с капюшоном. Азатхан – человек неместный, но лучше не рисковать. Вдруг тебя узнают. На следующие несколько дней ты станешь Гракхом из Флерии, капитаном из легендарной армии Жестоких. Это твой последний шанс, Арлинг. Главное – не сомневайся. У нас в таких случаях говорят: «Если можешь стать орлом, не стремись стать первым среди галок».

Вложив кольцо ему в руку, молодой Аджухам торопливо зашагал к выходу из Огненного Круга, откуда доносились тревожные голоса слуг, потерявшие господина.

В ту ночь Арлингу не спалось. Ему было тревожно не только из-за разговора с мальчишкой. Наказания за прогулы занятий, опоздание и плохое исполнение гарусты не последовало. Похоже, иман вообще уехал из школы, потому что остаток дня Регарди был предоставлен самому себе. Арлинг не мог сказать, что потратил это время с пользой. Он даже не помнил, чем занимался. Куда-то ходил, с кем-то разговаривал, что-то делал.

Ночь подползла незаметно, но облегчения и определенности не принесла. Школа Белого Петуха погрузилась в сон, который упорно обходил Регарди стороной. Как назло, он забыл закрыть ставни на день, и стены нещадно нагрелись, служа источником духоты, которая мешала заснуть. В конце концов, Арлинг поднялся и принялся мерить шагами комнату.

Балидет был на удивление тих. Шум города едва различался за шелестом садовой листвы и топаньем слуг, проверяющих фонари вдоль школьного забора. Их свет не достигал Дома Солнца, зато Регарди прекрасно слышал голоса ночной смены. Один из слуг, молодой нарзид, которого иман принял на службу месяц назад, пел, ничуть не смущаясь тем, что мог разбудить спящих.

– В саду моей жизни наступает осень, солнце мое клонится к закату…

Арлинг знал эту песню. Ее любил Джайп и часто напевал, когда готовил на кухне. Это была хорошая песня, однако из уст молодого человека, она звучала странно. Впрочем, ему следовало привыкнуть к тому, что в последнее время все было иначе.

Остановившись, Регарди, наконец, отыскал удобное положение и замер, уткнувшись лбом в еще теплую стену. Если не думать об имане, можно найти много причин участвовать в Боях Салаграна. Например, вернуть Сохо бой, который он должен был его халруджи. Отомстить за Финеаса. Побороться за право стать лучшим и – в случае победы – последовать за Беркутом в Пустошь Кербала. Однако все это не имело значения по сравнению с главным доводом, который не давал ему покоя. Смерть, забравшая Магду, никогда еще не была такой близкой. Она всегда ускользала, словно песок из зажатой ладони.

«Когда мы живем, смерти не существует, – говорил иман. – А когда смерть, наконец, появляется, уже нет нас». Учитель всегда умел подмечать очевидное, но на этот раз Арлингу должно было повезти. Его встреча со смертью будет неизбежной.

Почему-то вспомнилось, как однажды под утро он возвращался с очередного «задания» имана и наткнулся на Беркута, который плакал на заднем дворе школы. Это было так необычно, что Регарди долго не мог вымолвить ни слова. Ничуть не смутившись, Шолох вытер лицо и, как всегда, заговорил первый:

– Я никогда к этому не привыкну, – прошептал он. – Я знаю, как убить человека – быстро, медленно и мучительно. Я забрал много жизней, но каждый раз это происходит как впервые. Помню их всех. А ты, Ар? Что чувствуешь ты, когда убиваешь?

Регарди очень хотелось сказать правду и признаться, что он совсем не помнил своих жертв. Более того, не испытывал к ним никаких чувств. Ни до, ни после. Но Шолоху нужна была помощь, поэтому он соврал, придумав сказку о собственных душевных муках, которые не давали ему спокойно спать по ночам.

Беркут всегда был особенным. Возможно, неслучайно из всех «избранных» именно он оказался достойным Испытания Смертью. В свое время Регарди потратил немало времени на поиски причины, которая заставила имана выбрать Шолоха. А ведь она могла быть простой. Мальчишка сумел узнать о смерти то, что так и не открылось другим. И что до сих пор оставалось тайной лично для него, Арлинга.

Понимая, что в душной комнате ему становилось только хуже, Регарди вышел во двор и задумчиво побрел к будке Тагра. Он чувствовал, как по небу медленно ползла страдающая от полноты луна. В такие ночи крысолов обычно тоже не спал, тоскливо подвывая в небо. Мысль о Тарге согрела сердце. Все-таки они были отличной парой – слепой драган и стареющий пес, пугающийся луны.

Но в эту ночь крысолов загадочно молчал. На какой-то миг Арлингу показалось, что в будке никого нет, и что пес отправился бродить по саду – он любил это делать, когда был юн и полон сил. Однако молодые годы Тагра остались далеко позади, и по ночам крысолов предпочитал спать в будке, а не мочить лапы в ночной росе. Охваченный дурным предчувствием, Регарди опустился на колени и просунул руки в душную конуру. Почти сразу пальцы наткнулись на свалявшуюся шерсть пса. Ошибиться было трудно. Тагр был мертв.

Первая мысль, которая пришла в голову, была о том, что крысолова убили. Сразу вспомнился Сохо, который советовал ему избавиться от пса. Но исследовав тело Тагра, Арлинг не нашел следов насильственной смерти. Убийца крысолова был куда более могущественным, чем сын имана. Имя ему было – старость.

Регарди похоронил Тагра у заброшенного колодца за несколько часов до рассвета. Он уже очень давно не чувствовал себя в таком одиночестве. Ушел еще один друг, возможно, последний.

«Думая так, ты предаешь учителя», – прошептал кто-то в его голове, но Арлинг от него отмахнулся. У имана оставались его друзья-купцы, у него была Белая Мельница, был любимый сын Сохо и будущий Индиговый Ученик Шолох. Слепой драган – эксперимент, к тому же, неудачный, – был ему не нужен. Возможно, иман вовсе и не притворялся, когда говорил наместнику о том, что слепой ученик его разочаровал.

Итак, выбор был сделан. Арлинг примет участие в Боях Салаграна под маской Гракха из армии Жестоких. В конце концов, иман сам его учил, что если можно что-то сделать и обойтись при этом без слов, то нужно это делать молча и быстро. Регарди собирался последовать его совету, понимая, что лучшую часть его души победила слабейшая.

Глава 8. Бои Салаграна

Он ушел из школы затемно, ненадолго задержавшись перед пустой комнатой учителя. Вариантов прощального послания было много: о том, что он ушел тренироваться в пустыню, отправился на дальние фермы, вызвался проводить купцов до Холустайских равнин… Все они предполагали несчастный случай, долгие задержки и возможное невозвращение. Но сделать выбор оказалось трудно. Везде чувствовалась ложь, которую учитель не заслужил.

Так ничего и не выбрав, Арлинг заставил себя развернуться и покинуть Дом Солнца. Как он думал – навсегда.

Школа спала. Он прошел мимо домов Полдня, Неба и Утра, в которых знал наизусть каждый камень. Прошел мимо кухни, откуда доносились ароматы теста, оставленного подниматься на ночь, проскользнул мимо садовой беседки, откуда раздавался храп Пятнистого Камня, обогнул скотный двор и псарню. Уйти оказалось не просто. Все было слишком родным и манило назад.

Постояв у ворот, Регарди в последний раз позволил чувствам разлиться по знакомым дорожкам, закоулкам и площадкам школы, после чего тщательно собрал пойманные ощущения, спрятав их глубоко и надежно. Вряд ли они понадобятся ему в ближайшее время. Сняв повязку, закрывающую глаза, Регарди затолкал ее в щель у петлиц ворот. Если их не сломают в очередной драке, как это было в прошлом месяце, вряд ли тряпицу обнаружат скоро. Что бы ни случилось сегодня или завтра, часть его навсегда останется в Школе Белого Петуха. Надвинув капюшон на глаза и плотнее запахнувшись в плащ, Арлинг выскользнул на еще темную улицу.

Корма «Капля» была далеко не лучшим питейным заведением Балидета и относилась к забегаловкам, которые открывались исключительно в темное время суток, предлагая неприхотливым клиентам дешевое кислое пиво, немытых девиц и журавис – не лучшего качества, зато много и во всех видах. Арлинг не часто бывал в этом квартале и едва не прошел мимо.

Рассвет еще не наступил, и корма должна была работать, однако дверь была плотно заперта. В голове мелькнула мысль о том, что он перепутал место, но характерные запахи пива и табачного дыма, доносившиеся из-за двери, подсказывали, что еще совсем недавно питейная принимала гостей.

«Не это ли лучший повод все бросить и повернуть назад?» – настойчиво прошептал кто-то в его голове, и Арлинг понял, что слышал этот голос всю дорогу. Кому бы он ни принадлежал – остаткам совести, страху, сомнению, Регарди вряд ли мог найти с ним общий язык.

«А если купеческий сынок тебя разыграл? Обманул, воспользовавшись природной наивностью слепца? Развел, как дурака, и сейчас потешался в своем дворце на Багряной улице?»

«Отстань, я не первый день живу, и могу отличить ложь от правды».

«Да ну? Помнится, кто-то очень легко поверил в то, что Фин бросил школу для того, чтобы ухаживать за больным отцом».

«В это поверили все! У Сейфуллаха не было причин сочинять такую сложную сказку о согдарийском наемнике, который его подвел».

«Хорошо. Тогда, возможно, стража добралась сюда раньше тебя? И некий господин по имени Азатхан будет встречать сегодняшний день в городской тюрьме? Это знак судьбы! Тебе дают шанс не делать то, что исправить будет невозможно».

Ему никто не ответил, зато он почувствовал взгляд – осторожный, прощупывающий и любопытный. Человек стоял за углом соседнего дома и пристально его разглядывал. Похоже, давно. Он мог быть грабителем, прохожим, продавцом журависа – обитатели ночного Балидета поражали разнообразием, – но в случайные совпадения Арлинг не верил.

Незнакомец не был кучеяром. Будучи такого же роста, как Регарди, человек выделялся более крупным телосложением, словно в нем текла кровь арваксов или племени горцев из Иштувэга. Однако его акцент выдавал в нем нарзида. Скорее всего, человек был полукровкой, а таким среди кучеяров жилось нелегко. Сикелийцы не любили нечистокровных, считая их потомками бесов-пайриков.

К счастью, незнакомец не стал ничего усложнять.

– Ищешь кого?

– Мир вам, – ответил Регарди, тщательно следя за руками полукровки. Пока они были спокойно сомкнуты, но им ничто не мешало метнуться к джамбии, спрятанной за поясом.

– Я ищу господина по имени Азатхан.

Решив, что одних слов недостаточно, Арлинг извлек из кармана кольцо, которое дал ему младший Аджухам, и показал человеку.

– Это от Сейфуллаха, – пояснил он. Регарди был готов поклясться, что дыхание полукровки изменилось, словно он узнал украшение. Ответить человек не успел. Из соседнего переулка раздались торопливые шаги и на мостовую выбежал толстый кучеяр, которого мучила одышка от быстрого бега. Не обращая внимания на Арлинга, человек подбежал к полукровке и горячо зашептал, выпустив в предрассветный воздух облачко зловония изо рта. Чесночная лепешка и дарроманское вино из грибов, которыми он перекусил меньше часа назад, чувствовались так же отчетливо, словно кучеяр держал их в руках.

– Господин Азатхан, надо уходить! – возбужденно прошелестел он. – Патрули уже сменились, и скоро начнут новый обход, а мы как раз у них на пути. К дьяволу этого драгана! Мы вместо него можем, кого угодно поставить. Например, у меня есть парочка воинов, которые готовы заплатить в два раза больше. Или в три!

Человечек задохнулся от быстрой речи и, хватая воздух ртом, вдруг уставился на Арлинга. Похоже, он заметил его только сейчас.

– А это кто?

– Драган, – хмыкнул Азатхан и протянул Арлингу руку. Кажется, их общение все-таки состоится.

– Гракх из Флерии, – представился Регарди, отвечая на рукопожатие и стараясь говорить убедительно.

– Боишься?

Вопрос был неожиданным, и Арлинг едва не растерялся. Но ответ сорвался с губ раньше, чем он успел собраться с мыслями.

– Да.

Обругав себя, Регарди приготовился оправдываться, но Азатхан улыбнулся.

– Молодец, – вдруг похвалил он его. – Но не стоит. Чем меньше испытываешь страх, тем меньше опасность.

Неужели, он хотел его успокоить? Арлинг задумался о причинах такого поведения, но незнакомец уже задал новый вопрос:

– Я думал ты старше. Сколько тебе?

– Тридцать пять, – не задумываясь, соврал Регарди, выставив вперед подбородок. Ему казалось, что такой жест придавал солидности.

Поверил ли ему Азатхан или нет, он так и не узнал, потому что толстый кучеяр вдруг громко зашипел:

– Пес вас подери, я не собираюсь рисковать своими мулами и повозкой. Если меня застанут тут с вами, то вздернут на первой же виселице. Или мы едем вместе, или я уезжаю сам. У меня и других дел полно.

– Мы идем, Ганс, идем. Не волнуйся, воины Нехебкая не дадут тебя в обиду.

И Азатхан махнул рукой, приглашая Арлинга следовать за собой. Итак, его взяли.

В повозке кучеяра, ожидавшей их на соседней улице, находилось еще два человека, которые встретили его так, как и полагалось встречать будущего противника.

– Я, Мархаб, вооружен отвагой и страшен в битве!

– А я Али, которого мать, рожая, назвала Рычащим Львом.

Арлинг вздохнул и позволил себе расслабиться. Он почувствовал себя почти дома.

– Я, Гракх Флерийский, ношу имя Жестокого не потому, что служу канцлеру Империи, а потому что могу перегрызть горло ребенку и выпить его кровь, чтобы потом прокричать: «Приветствую тебя, смерть! Прими мой скромный дар!». А после вырвать хребет из спины Отважного и выпустить кишки Рычащему Льву. Приветствую вас, обреченные! Подвиньтесь.

Воспользовавшись временным замешательством кучеяров, Арлинг втиснулся в повозку, устроившись между ними. Азатхан занял место рядом с кучером, чему Регарди был рад. Полукровка его настораживал и казался куда опаснее будущих противников, которым ничего не оставалось, как молча принять его соседство.

Впрочем, долго молчать они не могли. Возможно, слова помогали им не замечать страх, который витал где-то рядом. Тишина была бы сейчас опасным врагом.

– Слыхал о Железной Коже? – небрежно бросил кучеяр, представившийся Рычащим Львом. – Сохо его учил. Тот самый, что выжил в последних боях. Я готов биться с любым, но только не с ним. Говорят, он настоящий псих. У него нет ни одного живого клочка кожи. Все в шипах и лезвиях, которые он себе вшил. Или вживил, дьявол его разберет. Думаю, не обошлось без колдовства. Не может обычный человек жить с такой кожей. Я однажды видел его на рынке в Самрии. Когда он поднял руку, чтобы забраться на коня, я убедился, что слухи не врут. Вместо ногтей у него – острые когти, а вдоль каждого пальца ряд мелких шипов. Даже если ими бить без силы, снять кожу с врага можно легко.

– А, болтают, – отмахнулся второй кучеяр по имени Мархаб. – Врут все, перчатку с шипами любой надеть может. К тому же, стиль школы Сохо хорошо известен. Я видел тренировку его учеников в Хорасоне. Солукрай не так уж и страшен. Вокруг него больше шума, а по правде – так это древний отживший свое стиль боя. Мой дед знал солукрай и кое-что мне показывал. Не знаю, как все, но я собираюсь применять старый добрый кокнашах. С ним куда больше шансов дойти до второго круга.

– А как же приз? – ехидно спросил Али. – Тайные знания серкетов тебя не привлекают?

– Если Сохо и открылись секреты древнего мира, то по нему это не видно, – усмехнулся Мархаб. – Денежки, денежки и еще раз денежки. В моем возрасте я могу позволить себе быть честным с самим собой. Чего и тебе советую. Отработать первый бой, взять золотишко и смотаться. На втором круге монет, конечно, больше накидают, но и шансов нарваться на етобаров или того же Аль Рата тоже немало. Про третий круг молчу. На него только безумцы остаются. Таких сразу видно. Вот он, наверняка, останется.

Кивок в сторону Арлинга недвусмысленно намекал на то, у кого их троих воинов имелись проблемы с душевным здоровьем. Улыбнувшись краями губ, Регарди закрыл глаза и откинулся на сиденье. Кучеяры много болтали, но насчет трезвости своего рассудка он не стал бы с ними спорить.

А между тем, в пустыне наступал рассвет. Иман, Атрея и Беркут рассказывали ему о нем много раз – каждый по-своему, – но Арлингу он представлялся всегда иначе. Они говорили – сверкающие волны расплавленного золота заливают пустыню, превращая ее в сказочный океан света, а ему вспоминались нежные лучи весеннего солнца в Мастаршильде, которые превращали враждебные пики покрытых тайгой хребтов в манящие дебри вечнозеленых великанов. Они говорили – солнце появляется на шпиле Первой Молитвенной Башни, с которого медленно спускается в город, словно любящий правитель к верным подданным. Арлинг же думал о крыше старой мастаршильдской церкви, сквозь дыры которой робко проникал утренний свет, словно старый друг, долгие годы странствующий на чужбине и теперь не уверенный, что ему будут рады дома. Арлингу говорили: рассвет в пустыне – это смерть, всегда готовая принять тебя в объятия. Смерть прекрасная и жестокая. Но Регарди слышал голос Магды, которая сонно бормотала одной ей понятные фразы, утопающие в заливистом пении утренних птиц и криков пастухов, гонящих скот в поле. Этот голос навсегда оставался для него утром, новым днем, новой надеждой. После долгих недель молчания Магда заговорила с ним впервые. И чем выше поднималось сикелийское солнце, тем настойчивее он звучал, уговаривая его вернуться обратно. Сбежать, забыть об играх и смерти.

Арлинг был рад его слышать. Но назад пути не было уже давно.

Они миновали дальние фермы, гигантские статуи водомеров, Холустайский ключ и последние посты балидетского гарнизона. Их даже не проверяли. Бдительность регулярной армии с каждым годом убывала, словно меркнувшие на утреннем небосклоне звезды. Он их не видел, но Атрея говорила, что это красиво. Регарди ей верил, потому что Магда тоже любила смотреть на умирающие звезды. Тогда они были ему безразличны, но сейчас любая мелочь, касающаяся Фадуны, имела значения. Он жалел, что не мог видеть умирающих звезд Сикелии и не знал, отличались ли они от звезд ночного мастаршильдского небосклона.

Али и Мархаб, наконец, утомились и угрюмо замолчали, рассматривая окружающий пейзаж. Регарди мог предположить, что там было на что посмотреть. Колеса повозки шуршали уже не по золотистому рассыпчатому песку, а по мелкому камню, который, вылетая из-под ободов, ударял в днище повозки, словно палочки палача, призывающего народ поглазеть на повешение. То была музыка приближающегося конца, которую каждый из путников воспринимал по-своему.

Когда мелкий гравий сменился потертыми гранитными плитами, Регарди понял, куда они направлялись. И едва не рассмеялся своей догадке. Ну, конечно! Где еще проходить древним игрищам серкетов, как не на развалинах храма, где первые кучеяры когда-то поклонялись псу-смерти Бхудке, самому страшному пайрику пустыни. Если бы власти Балидета действительно хотели найти место, где будут проводиться запретные бои, они давно проверили бы эти руины.

Арлинг постарался что-нибудь вспомнить о древнем храме, но понял, что знал немногое. Как-то направляясь с Сахаром к знакомым керхам, чтобы передать поручение имана, он проезжал мимо этого места, но тогда они торопились и решили не тревожить мертвых понапрасну.

И все же кое-что ему было известно – из рассказов Сахара, Атреи и имана, который, казалось, знал каждый клочок необъятной сикелийской пустыни. Сейчас, подъезжая к руинам, он вспомнил о голитах, гигантских колоннах, которые бросали обильную тень на дорогу. Высоко в древних столбах гудел ветер. Каждый день он неумолимо обтачивал их, выбивая песчинки из некогда крепких оснований, но еще пройдет немало времени, прежде чем гигантские камни истончатся и рухнут.

Арлинг склонил голову, прислушиваясь к вою ветра в древних исполинах, и понял, что интуиция не обманула. На площадках под самым небом затаились лучники. Воздух звенел в натянутых тетивах и играл оперением стрел, готовых впиться в любого чужака, попытавшегося проникнуть на игры. А значит, слухи о тщательной охране боев были не беспочвенны. Вскоре он обнаружил и других стражей. Руины были прекрасным местом для засады, а серкеты, судя по всему, были отличными стратегами. Развалины храма Бхудке были укреплены не хуже дальних крепостей согдарийской империи, и Арлинг подозревал, что проникнуть в них было так же трудно, как и покинуть.

Вскоре им стали попадаться другие повозки, вооруженные всадники и наездники верблюдов, а это означало, что они приближались к месту, где должна была решиться судьба многих.

Арлинг расслабился, позволив себе раствориться в окружающем мире, а когда вновь собрался с мыслями, то понял, что они уже прибыли. Словно рой диких пчел, человеческая масса крутилась и переливалась вокруг необъятной ямы, на дне которой простиралась обширная площадка – арена. Он слышал, как ветер стекал с ее краев и, набирая скорость, устремлялся вниз, пока не врезался в плотную массу песка, утоптанного ногами многочисленных слуг, завершающих последние приготовления к играми. Странно, что иман не рассказывал ему о размерах амфитеатра раньше. Он бы непременно нашел время осмотреть столь гигантское творение рук древних. Но думать о прошлом было поздно. Если чувства не обманывали его, на арене мог уместиться весь дворцовый комплекс Балидета с прилегающей к нему площадью.

Увлекшись, Регарди не заметил, что повозка давно остановилась. Али и Мархаб топтались неподалеку, поджидая кого-то, а Азатхан с кучером растворились в толпе. Актеров спектакля под названием «Смерть» никто не встречал. Бегающие вокруг люди были заняты своими делами, торопясь завершить их до начала боев.

Древний храм напомнил Арлингу балидетский рынок Мерв в разгар праздничной ярмарки. Торговцы спешили продать остатки еды, подушек для сиденья, зонтиков от солнца, вееров и других мелочей, которые должны были разнообразить просмотр зрелища, сделав его как можно более приятным. Разительное отличие с ними составляли продавцы журависа, которым не нужно было торопиться. Их товар будет хорошо раскупаться все представление.

Однако большая часть собравшейся толпы вела себя неспокойно – как и следовало перед зрелищем, где должно было пролиться много крови. Кто-то нетерпеливо дожидался знакомых или искал затерявшихся родственников и друзей, чтобы вместе занять места в амфитеатре. Другие кричали, призывая сделать ставки и обогатиться. Третьи просто вопили во все горло, выражая восторг по поводу предстоящего мероприятия. Регарди потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть к этой кучеярской привычке, которая всегда его раздражала. Иногда попадались длинные процессии из слуг, спешивших доставить опаздывающего гостя на нижние ряды, где, очевидно, располагались места знати. В воздухе чувствовалась всеобщее возбуждение, которое Арлинг встречал разве что на больших праздниках – вроде Весеннего Дождя или Нового Года.

Решив последовать примеру спутников, Регарди выбрался из повозки и едва не налетел на группу драганов, которая нетерпеливо проталкивалась сквозь толпу, поливая всех давно забытыми словами согдианской брани. Только сейчас он обратил внимание на обилие чужестранцев. Их было едва ли не столько же, сколько и кучеяров. Керхи, арваксы, драганы, шибанцы, жители Песчаных Стран и вовсе незнакомые ему народности толпились рядом, забыв о политике и вражде.

– Смотри, куда прешь, идиот, – один из драганов грубо толкнул замешкавшегося Арлинга. – Простите этих чурбанов, мой викор. Нам сюда.

– Ничего, Карр, – спокойно ответил его спутник. – Возможно, он знает, где находится шатер Жестокого. Было бы занимательно побеседовать с ним перед боем.

Арлинг думал, что на свете уже не осталось вещей, которые могли бы его удивить. Тем не менее, его едва не пробрал озноб, когда он узнал голос второго человека. Встреча с наследным принцем Дваро, сыгравшим роковую роль в судьбах его и Магды, не могла быть случайной. Так же, как и с бывшими друзьями, которые его не узнали. Судя по всему, они нашли себе нового друга, заняв не последние места в его свите.

– Ты слышал викора, – высокомерно обратился к нему Луфур, с которым они когда-то вместе учились. – В боях будет принимать участие один из Жестоких. Покажи, где его шатер и получишь монету. Купишь себе бульона из мышиных хвостов. Или лепешку с верблюжьим дерьмом.

Драганы захохотали, а Регарди невольно втянул плечи, еще ниже наклонив голову. Ему казалось, что Дваро рассматривал его чуть более пристально, чем полагалось смотреть на первого встречного человеку такого ранга, как он. Что Арлинга удивляло в самом себе, так это отсутствие желания что-нибудь сделать с тем, кто когда-то его предал.

Помощь пришла неожиданно.

– Ищите Гракха из Флерии, Жестокого? – спросил Сейфуллах Аджухам тоном человека, который все знает. – Вам туда.

Палец юного купца уверенно показал в сторону, откуда доносились крики животных. Регарди мог поклясться, что слышал рык льва. Очевидно, серкеты придерживались старых кучеярских традиций, устраивая перед боями травлю зверей для подогрева зрительского интереса.

– Спасибо, ханжир, – кивнул Дваро и велел Карру бросить Сейфуллаху полсултана – щедрая награда, достойная принца.

Ничуть не смутившись, молодой Аджухам поймал монету на лету и склонился в полушутливом поклоне.

К счастью, драганы оскорбления не заметили и вскоре растворились в толпе, оставив после себя легкий запах кожаных плащей и забытого прошлого. Регарди не знал, зачем ему нужно было встречать Дваро накануне Боев Салаграна. Но избавиться от дурного предчувствия было трудно. В прошлый раз принц появился в его жизни накануне события, которое изменило его судьбу. Следовало ли из этого, что их встреча была роковой и на этот раз?

– Где тебя черти носят! – набросился на него Сейфуллах, заставив отвлечься от дурных мыслей. – Я все развалины обегал, пока тебя нашел. Проклятый Азатхан! Привез тебя к южному проходу, а мне сказал ждать у северного. Пойдем. Через полчаса серкеты уже будут смотреть бойцов, а ты еще не готов.

С этими словами юный купец решительно вклинился в толпу, увлекая его за собой. Миновав галерею из исполинских арок и спустившись на обширную террасу, располагавшуюся ниже главной площади, где толпились зрители, они попали в часть, куда допускались только воины и их сопровождающие. Здесь царила совсем другая атмосфера.

Было трудно понять, кто из собравшихся был участником, кто – слугой, а кто – устроителем боев, но всех их объединяло одно. Настороженная готовность зверя перед атакой. В этой части развалин тоже пахло жареным на вертелах мясом, масляными лепешками, вином и журависом, но запахи еды перебивали запахи благовоний, которые поднимались от горящих свечей, беспорядочно воткнутых в песок вокруг шатров и тренировочных площадок. Арлинг не сразу вспомнил об этом старом кучеярском обычае, потому что в городе никто не готовился умирать заранее, а если такие и встречались, то проводили обряды во внутренних дворах, скрывая их от глаз чужестранцев. Собираясь встретиться со смертью, кучеяр втыкал зажженную свечу в песок, словно предупреждая ее о своем приходе.

Проходя мимо корзины со свечами, Регарди не удержался и, вытащив одну, воткнул в песок рядом с чадящей курильницей. Аджухам едко заметил, что это ему вряд ли поможет, потому что кучеярские обычаи на драганов не распространялись, но Арлингу как никогда хотелось, чтобы все было правильно. Его ждал неотвратимый конец.

– Пришли, – буркнул Сейфуллах и открыл перед ним полог шатра, выпустив наружу клубы дыма, пахнущие раскаленной сталью, человеческим потом и горелой плотью.

В палатке было многолюдно, и Арлинг настороженно замер на пороге. Несколько молодых кучеяров мужественно терпели прикосновения татуировщиков, корпевших над их телами, другие наносили себе менее долговечные узоры, третьи выжигали на плечах друг друга ритуальные знаки, веря, что они помогут им выжить. Остальные просто копались в корзинах и коробах, беспорядочно расставленных по всему шатру. Если это были его будущие соперники, то они больше походили на труппу бродячих артистов, готовящихся к представлению. Ему, Арлингу, здесь точно было делать нечего. Он ни за что не станет украшать себя перьями и чернилами, словно циркач на ярмарке.

Однако очень скоро мнение пришлось изменить.

– Вот, держи, – пропыхтел взмокший Сейфуллах, всовывая ему в руки теплый предмет.

– Что это? – спросил Арлинг, догадываясь, чего хотел от него Аджухам.

– Маска, – гордо ответил мальчишка. – Это жук-пустынник. Мне кажется, ты на него похож. Если бы ты приехал чуть раньше, нам, может быть, и досталось что солиднее, а теперь придется довольствоваться жуком. Но ничего. Маска выглядит довольно жутко, а это то, что нам надо.

Арлинг усмехнулся. Судьба продолжала подбрасывать ему знаки – явные и не очень.

– Значит, страж смерти, – криво улыбнулся он, вспомнив значение, которое кучеяры придавали насекомым. У жуков была не очень хорошая репутация, так как считалось, что они охраняют дом смерти, спрятанный под барханами Карах-Антара. Арлинг провел пальцами по неровным выступам маски, которые нависали над впадинами глазниц причудливым выступом. Устрашающий элемент для врага, но не очень удобный для хозяина маски. Возможно, поэтому ее до сих пор не выбрали. Впрочем, слепому такое украшение помехой не было.

– Я бы предпочел обойтись без нее, – решительно произнес Регарди, на что получил не менее решительный ответ.

– Выбирать будешь в другой раз, – отрезал Сейфуллах. – Для первых двух кругов маскарад обязателен, иначе тебя даже на арену не пустят. Люди платят не только за кровь, но и за зрелище. За тайну, загадку! Нет ничего более интригующего, чем воин, скрывающий свое истинное лицо. Если же случится чудо, и ты сможешь, а главное – захочешь – остаться на третий круг, тогда – да! Хоть нагишом перед всеми бегай, никто тебе и слова не скажет. Но на первых поединках ты должен выглядеть, как истинный адепт серкетов, стремящийся познать тайны древних. Не забывай, прежде всего, это игра.

У Арлинга было много соображений насчет игр, где на кон ставилась человеческая жизнь, но он предпочел оставить их при себе. Молча нацепив маску, Регарди собирался выйти из шатра, но Сейфуллах опять его задержал.

– Еще не все, – сказал упрямый мальчишка, подводя его к бородатому кучеяру. – Кроме маски у тебя должен быть знак. Это тоже традиция. Его нельзя ставить на голову, шею, руки, ноги, то есть на то, что могут отрубить. Только на теле. Одни делают татуировку, другие мажут себя краской, а есть те, кто клеймят себя каленым железом. Это солидно. Не хочешь попробовать? Говорят, очень бодрит перед боем.

– Его, похоже, это сильно взбодрило, – скептически протянул Арлинг, кивнув в сторону корчащегося неподалеку кучеяра. – И это мой противник? Так орет, будто ему всю кожу сожгли.

– Во-первых, сначала попробуй сам, а потом фыркай, – внезапно встал на защиту человека Сейфуллах. – Во-вторых, кроме тебя других участников здесь нет. Нас бы не впустили, если бы кто-то еще из воинов сейчас себя метил. До боев вы не должны встречаться. К тому же, таких шатров тут много, не меньше десятка. Весь этот сброд – слуги и сопровождающие, которым нужны татуировки для того, чтобы хвастаться перед женщинами.

Арлинг никогда не любил ритуалы, но, похоже, они любили его.

– У меня есть выбор?

– Выбор есть всегда, – усмехнулся молодой Аджухам. – Только времени мало, поэтому особо не фантазируй. Может, глаз нарисуем? Все-таки ты слепой.

– Какие знаки у других воинов?

– Про знаки не знаю, – покачал головой Сейфуллах, – но о масках слышал. Например, у Аль Рата по прозвищу Железная Кожа – маска паука. Хорошая символика. Паук – это судьба, значит, Железная Кожа – тот, кто изменит твою жизнь. Вернее, ее закончит. Эх, хороший знак, жаль нам не достался.

Арлинг поморщился, не разделяя восторга Аджухама. Иман не любил пауков, считая их вестниками несчастья.

– У етобаров маски павлинов, – продолжил Сейфуллах и, опережая вопрос Регарди, пояснил. – Павлин у нас считается бессмертным, вернее, его мясо. Прячась под клювом этой пташки, етобары как бы намекают, что они боги. Ну, или что-то вроде того.

– Я могу помочь? – спросил бородатый кучеяр, закончивший мазать что-то на спине нарзида.

– Было бы любезно с вашей стороны, милейший, иначе мы проторчим здесь до конца дня, – произнес Аджухам. – Нам нужен знак. Может, подскажете?

– Так бы сразу и сказали, – улыбнулся мужчина, доставая из кармана свернутую тряпицу. – Сам сделал. Здесь много хороших символов, но… это стоит денег. Всего пять султанов.

– Целых пять султанов? – возмутился Сейфуллах, но Регарди его опередил.

– Когда-то ты потратил мешок золотых за пригоршню вишен, – напомнил он ему. – Мы заплатим. Показывайте.

Дождавшись, когда монеты упадут ему в ладонь, кучеяр протянул им пахнущий краской сверток. Аджухам недоверчиво посмотрел на Арлинга, но тот уверенно взял тряпицу. Каракули татуировщика не могли быть сложнее рисунков имана, выполненных тонким пером на гладкой бумаге.

– Вот же дьявол, – выругался мальчишка, – Да тут сотни этих значков. Давай нарисуем тебе осла? Все равно его увидят только могильщики. Повеселим этих ребят немного.

– Зачем так мрачно? – возмутился кучеяр, оскорбившийся отношением молодого купца к своему творчеству. – Я могу посоветовать. Например, вот хороший знак. Видите, лист папоротника? Он означает вызов всему, что наводит ужас. А вот, знак «Эйваз». Выбрав его, вы скажите: «Я бесстрашен!».

– А что означает эта змея? – спросил Арлинг, показав на невнятный символ внизу.

– Змею, – хмыкнул бородач, но видя, что Регарди не настроен шутить, пояснил. – Я бы выбрал что-нибудь другое, для боев он мало подходит.

– И все же?

– Змея ползет по рафии. Это особый вид пальмы с шипами. Шипы опасны для змеи, но гадина все равно ползет вверх, хотя и не знает зачем. Колючки рвут ее тело и рано или поздно убьют. Даже если ей удастся достичь верха, то макушка пальмы не выдержит ее веса и обломится. Тогда змея разобьется. Она в любом случае обречена. Я переписал этот знак из старого сборника, но думал его убрать. Его все равно никто не берет.

Сейфуллах с кучеярам принялись обсуждать другие знаки, но Арлинг уже знал, что выбор закончен. Змея прекрасно знала, зачем она ползла по шипастому дереву. Она тоже не могла найти смерть и надеялась, что рафия ей поможет. Сегодня ничего не было для него случайным. Даже этот знак. Символ выполнения невозможного.

Аджухам еще долго ругал его за выбор столь неподходящей татуировки, но Арлинг не стал его слушать. Чувствуя, как кисть кучеяра скользит по его плечу, Регарди улыбался. До сих пор все полученные им знаки были удачны. А значит, смерть ждала его.

***

От противника исходили гигантские волны страха, и Регарди казалось, что он в них утонет. Маска коршуна, которая в начале боя полностью скрывала лицо кучеяра, теперь сползла на шею, а пот обильно покрывал его лицо и шею, скатываясь по нагретым доспехам и с шипением впитываясь в раскаленный песок. Длинные волосы выбились из-под шлема, липли к взмокшему телу бойца и брызгали на Арлинга солеными каплями. Дыхание кучеяра сбилось и вырывалось судорожными хрипами сквозь стиснутые зубы, движения потеряли быстроту и уверенность, а во взгляде ощущалось паника.

Арлинг чувствовал врага так же хорошо, как если бы забрал его душу и получил власть над телом. Каждый шаг, вздох, взгляд были предсказуемым. Человек в маске коршуна устал, был напуган и хотел, чтобы Регарди исчез. Но его желание было невыполнимо, потому что следующим врагом Арлинга мог стать Фарк, бившийся неподалеку, а поединка с ним Регарди не хотел. И не потому, что лучший ученик Школы Карпов был в хорошей форме. Арлинг с удовольствием намял бы ему бока дома, в Балидете, но руины амфитеатра были не самым удачным местом для выяснения отношений. Они пришли сюда не за этим.

Бои Салаграна начались с долгого и утомительного ожидания в камере подземных катакомб, находящихся под ареной. Азатхан сказал, что это время дается бойцу для того, чтобы он мог подумать над жизнью и проститься с миром, однако спокойствие, охватившее Регарди с утра, не способствовало высоким мыслям. Поэтому час перед боем он провел так, как обычно проводил время перед школьными экзаменами – в тренировках. В камере было не теснее его собственной комнаты в Доме Солнца, а циновка, ведро для нужд и сундук послужили отличным подсобным материалом.

Если первые два предмета не вызывали вопросов, то в сундук Арлинг заглянул с любопытством. Многослойные стеганые наручи из кожи и ткани, такие же поножи, немного помятый, но все еще прочный шлем с гребнем, чешуйчатый панцирь и кольчуга были оставлены не случайно. Ему любезно предлагали защитить свою жизнь, но, подумав, Регарди решил, что с него будет достаточно маски жука и рисунка на плече. Краска до сих пор сохла и неприятно стягивала кожу, заставляя ее зудеть и чесаться. Регарди никогда не любил доспехи и предпочитал обходиться без них, делая выбор в пользу скорости и ловкости. Он собирался биться с опытными противниками, а для мастеров доспехи не будут серьезным препятствием.

Однако время, проведенное в камере, не прошло бесследно. По мере того как шли минуты, Арлинг чувствовал, как вместе с ними утекает спокойствие, которое переполняло его совсем недавно. Здесь, под землей, не было слышно того, что творилось на арене, но он чувствовал – бои начались. Порой ему казалось, что он слышал возбужденные крики толпы, рев зверей, травля которых должна была разогреть зрителей, звучный голос госкона, главного серкета, ведущего церемонию игр, тревожные запахи песка и крови, но это было лишь воображение, потому что в подземной галерее было тише, чем в пустыне перед бурей. В глухой тишине раздавались лишь шаги охраны, да шорохи из соседних камер, где находились другие воины. По крайней мере, Арлинг на это надеялся. Мысль о том, что его обманули и заперли в этой комнате навеки, была сразу изгнана, но от нее остался неприятный след, источавший зловоние страха, который ему сейчас был не нужен.

Когда, наконец, появился Азатхан, Регарди с трудом сдержал вздох облегчения и постарался изобразить то выражение лица, которое, по его мнению, должен был иметь человек, проведший час в размышлениях о жизни и смерти.

– Я расскажу тебе о правилах, – произнес полукровка, внимательно его разглядывая. Регарди с трудом избавился от ощущения, что на него смотрели, как на еще одного зверя для травли.

– Первый круг называется Санакшас, – равнодушно продолжил полукровка. – В нем участвуют все воины. Санакшас длится ровно столько, сколько горит веревка, растянутая по кругу арены. Бойцы сражаются друг с другом до тех пор, пока не прозвучат барабаны и голос госкона. Те, кто продолжат драться после того, как госкон объявит о завершении Санакшаса, получат стрелу в лоб. Все, кто к этому времени останутся стоять на ногах, переходят на второй круг. Покидать арену самому запрещается. Вы приходите и уходите только под стражей.

Арлинг мысленно прикинул размеры амфитеатра. По его подсчетам, веревка должна была гореть не меньше часа. Достаточно, чтобы отправить на тот свет небольшую армию, но совсем мало, чтобы найти ответы на все его вопросы.

– Второй круг называется Рархгул, – тем же равнодушным голосом продолжил Азатхан. Арлингу стоило только представить, как он повторял это тридцать шесть раз – для каждого участника – чтобы поднять себе настроение. Полукровка ему совсем не нравился.

– Рархгул – это время поединков тех, кто выжил в Санакшасе. Соперников выбирает госкон по жребию. Бои идут до темноты, и только Нехебкай знает, со сколькими бойцами ты сразишься за это время. Каждый поединок длится до тех пор, пока один из противников не прекратит двигаться. Все, кто останутся на ногах после заката, могут принять участие в третьем круге. Имя ему – Лал. После третьего круга остается только один победитель, потому что все остальные мертвы. Бывало и так, что не оставалось никого. Все, что касается Лала, ты узнаешь на арене. Таковы правила.

Арлинг нетерпеливо кивнул. Слова полукровки вдруг стали казаться пустыми и бессмысленными, а дальнейшее ожидание превращалось в изысканную пытку. Он хотел на арену.

Несмотря на то что Регарди ожидал боев каждую секунду, Санакшас наступил неожиданно. Казалось, еще недавно Арлинг разминался в комнате под землей, но вот первые два противника уже лежали на песке, а он кружил с Маской Коршуна, гадая, как бы избежать боя с Фарком, который, как назло, дрался рядом. Ученик Шамир-Яффа бы совсем не против поединка с недругом из школы Белого Петуха, но Арлинг по непонятным для себя причинам биться с ним не хотел. Это было не то место и не то время, а смерть Фарка была ему не нужна. «Карп» же был частью его личной истории, его новой жизни в Балидете, человеком, в драках с которым был успешно отработан не один прием. Таких людей нельзя было убивать на потеху толпе. Но так как поблизости других бойцов кроме Фарка не было, то Регарди собирался играть с Маской Коршуна до тех пор, пока не сгорит веревка.

– Асса! Асса!

Его противник, наконец, собрался с духом и перешел в атаку, которая закончилась так же неудачно, как и все предыдущие. Арлинг провел захват и, зажав ему руку, сломал еще один палец. Предыдущие два были покалечены в первые минуты поединка. Боец резко выдохнул, обдав его крепким ароматом журависа. Этой травой пахло повсюду. Раньше запах свежей земли, меда и молока напоминал Арлингу о Мастаршильде, но в последние годы он не мог избавиться от его устойчивой связи с наркотиком.

Зрительские ряды оживились, оглушив театр новыми воплями. Искать долго причину их восторга не пришлось. Фарк упал, но был жив. Регарди чувствовал, что смерть кружила где-то рядом, но не спешила приближаться к воинам на арене. Ее время еще не пришло, и она собиралась ждать столько, сколько нужно. Впрочем, и он тоже. Происходящее захватывало его все сильнее, заставляя кровь быстрее бежать по венам, а душу петь от восторга. Никогда еще Арлинг не чувствовал себя таким живым, таким значимым. Бои Салаграна едва успели начаться, а он уже понял, что они были именно тем, что ему не хватало все это время.

Среди криков и шума удар гонга был едва различимым, но Регарди его услышал. Однако веревка все еще горела, поэтому он не придал ему значения и поспешил расправиться с надоевшим кучеяром.

Как только Маска Коршуна присоединился к проигравшим, Арлинг стал искать нового врага, и вскоре удача ему улыбнулась. Здоровый шибанец, похожий на великана, только что свалил на землю щуплого керха и оглядывался в поисках противника. Убедившись, что их желания совпадали, Регарди стал медленно к нему приближаться. Великан вселял надежду. От него пахло хорошей дракой, звериной силой и вызовом.

Он так и не понял, когда игры перестали быть играми, превратившись из соревнований с правилами в бойню – жестокую и неожиданную.

На какой-то миг ему показалось, что он остался один. Только он и древняя арена, где когда-то было убито много, очень много людей. Наверху свистел ветер, осыпая его мелким песком и сором, а солнце поблекло, скрывшись за тучей, внезапно возникшей на небосклоне. Яркие лучи света, столь привычные в Сикелии, вдруг скрылись в полумраке, который был редким гостем для полудня в пустыне. Регарди поежился. Куда исчезли тридцать шесть человек, жаждущих умереть сегодня на сцене? Где зрители? Почему вдруг стало так тихо, словно он спустился в семейный склеп в Ярле?

Все вернулось обратно быстрее, чем он успел выдохнуть. Все кроме света. Небо над ареной неожиданно заволокло тучей, но людям в амфитеатре не было до нее дела. В следующую секунду о ней позабыл и Арлинг. Великан сбил его с ног, и вот они уже катились по земле, а вокруг бегали и сражались люди, которых вдруг стало куда больше тридцати шести человек, выпущенных на арену полчаса назад. Регарди слышал, как щелкали решетки ворот и на сцену выбегали все новые и новые воины, которые в отличие от участников были вооружены острыми клинками, рассекавшими воздух, словно крылья стервятников. Вместе с ними на арену проник и новый запах. Густые, цветочные ароматы тяжело растеклись по кругу, заполнив собой все поле. Арлинг уже встречал их раньше. Так пахло от нарзидов, обожавших приторное пиво на цветочном сахаре, и от серкетов, которые приезжали в школу на ежегодные испытания. Приход Скользящих был неожиданным, но Регарди обрадовался их появлению. Они были посланцами смерти, а значит, им было по пути.

Ловкие и неуловимые слуги Нехебкая кружили по сцене, словно песчинки, подхваченные вихрем, атакуя внезапно и без разбора. Зрители встречали их с бурным восторгом, заставив его предположить, что Скользящих ждали. Странно, что Азатхан не предупредил об этом.

Шибанец оказался сильным и хорошо подготовленным противником. Его кожа была скользкой от масла и такой горячей, что, казалось, он выплеснул на себя вязкую жидкость прямо с жаровни. Масло, словно продолжало кипеть на нем, не только мешая схватить великана, но и перебивая запахи – приходилось полагаться полностью на слух.

А веревка все горела, и Регарди уже не был уверен, что у нее был конец. Прошла вечность, прежде чем великан допустил ошибку, которая позволила ему отправить его в небытие. Шибанец хорошо намял ему бока, но сломать ничего не успел. Лишь вкус крови на разбитых губах будоражил сознание.

Арлинг участвовал во многих драках, но эта была особенной – живой, смертельной, настоящей. Словно все учителя Школы Белого Петуха собрались на арене, бросив вызов ему одному. Среди них не было только имана, и это значительно упрощало задачу. Если в первые минуты появления серкетов Регарди думал лишь о том, как бы выжить, то по мере того, как все больше людей – Скользящих и бойцов-участников – падало к его ногам, к нему возвращались утерянные в подземелье спокойствие и уверенность.

«Принцип обрушивания» – так это называлось. Не убегать, но бросаться навстречу. Не отбиваться, но нападать до полного уничтожения врага. Каждая защита – это лишь начало новой атаки. Переместиться – пресечь – подавить. «Только противник поможет тебе понять, насколько горяч металл доблести в твоем сердце», – говорил иман в его голове. Наставления учителя, вбитые в него на тренировках в подземелье Дома Солнца, вспыхнули в памяти с неожиданной силой, став знаменем, которое он пронес через всю битву.

Арлинг был горным потоком, смывающим все живое, камнем, падающим со скалы, пламенем, пожиравшим сухой лес. Секунда – и полыхать будет до небес.

Серкеты, кучеяры, шибанцы, нарзиды, зрители, охрана, жрецы, – все перемешались, став одним противником со многими телами. Время игр прошло, уступив место настоящей жизни, за которой пряталась настоящая смерть.

Укол пальцами в живот, враг защищается, прыжок и удар сверху ногой в грудь. Противника нет. Еще два – слева и спереди. Быстрые и точные прямые удары в разных направлениях. Его тело было послушным и безжалостным. Ни одна его часть не оставалась без дела. Регарди прилипал к врагу, словно паразит, обрушивал на него град ударов, выводил из равновесия и валил на землю. Если противник отдалялся – бил ногой. Враг толкал – он отступал, враг тянул на себя – Арлинг подтягивался к нему. Он следовал за ним, словно тень, не отпуская от себя ни на шаг. А когда настигал, противник переставал существовать: умирал, засыпал или терял сознание – Регарди то было неинтересно.

О том, что Санакшас закончен, он понял лишь тогда, когда в песок рядом с его ногой впились две стрелы. Отпустить врага удалось с трудом. Кому-то повезло меньше. Керх, продолжавший душить противника неподалеку, получил стрелу в глаз. Стараясь не делать подозрительных движений, Регарди отошел в сторону и стал дожидаться стражи. Мысль о том, что он прошел первый круг, была подобна глотку холодной воды. Казалось, что между тем мигом, когда он впервые ступил на арену, и моментом, когда все закончилось, не прошло и секунды. Как раз-два-три. Но вскоре первый восторг сменился разочарованием. Знаменитые Бои Салаграна были не труднее многочасовой тренировки в Школе Белого Петуха. Бой закончился слишком быстро, а ведь ему уже стало казаться, что он почти достиг цели. Еще немного времени, и возможно тогда….

– Асса! Асса!

Что могло бы произойти тогда, Арлинг придумать не успел, потому что на арену полетели цветы и шелковые ленты, а толпа взорвалась таким ликованием, что он ощутил его почти физически. Захваченный врасплох, Регарди растерялся, но в подобном смятении находились и другие воины, которые вместе с ним покидали арену. Он чувствовал как приосанился и замедлил шаг идущий рядом кучеяр, как учащенно забилось его сердце, как гордо приподнялась голова. Люди приветствовала их, словно воинов-освободителей, вернувшихся на родину. Те, кто шел сейчас по арене, получали все – любовь, почет и обожание, те, кто остался лежать в песке, были преданы забвению с той же легкостью, с какой ребенок отрывает крылья бабочке, чтобы посмотреть, как она устроена внутри.

– Асса!!!

От разочарования не осталось и следа. Подходя к воротам, Регарди почти ощущал себя героем. Ни одна драка в Балидете не заканчивалась подобным образом. Чем громче кричала толпа, тем явственнее ощущался ее восторг. Теплые волны обожания омывали его тело, грозя сбить с ног и поднять до небес, в рай, к богам, к звездам. Это было новое, странное чувство. Оно опьяняло и кружило голову. И хотя рядом шли другие воины, Арлингу казалось, что все это только для него. Восторженные крики, нежные лепестки амарантов, спрятавшееся за тучу солнце, древние руины, горячий песок и даже свободный ветер – все принадлежало ему. Любовь толпы так настойчиво стучалась в сердце, что он не выдержал и сдался. Закрыв глаза, которые все равно были ему не нужны, Регарди проделал последние до ворот шаги, купаясь в совершенном блаженстве. Он был слепым, чужаком, драганом, человеком без родины и дома, но они его принимали. Застряв между Севером и Югом, между Согдарией и Сикелией, он, наконец, чувствовал себя своим. Участвовать в Боях Салаграна стоило ради одного этого момента.

Но в камере подземной галереи все оказалось иначе. Мираж прошел, словно случайный утренний дождь, от которого к полудню не осталось ни капли. Первой проснулась боль. Ныли помятые ребра, зудели царапины и порезы, наливались кровью синяки, но, обследовав себя, серьезных ранений он не нашел. Тело слушалось хорошо, хотя и вело себя странно. Прислонившись к шершавой стене, Регарди почувствовал, как его пробирает дрожь. С одной стороны, ему нестерпимо хотелось вернуться на арену, а с другой – покинуть это место как можно скорее. Он не мог подобрать слов, но ощущал интуитивно – так, как чувствовал горящую свечу на другом конце стола – ему не нужно было здесь находиться. Что-то произошло с ним там, на арене, и это что-то было не тем, о чем можно было хвастаться перед друзьями или учителем. Такое стоило держать в глубокой тайне, не доверяя воспоминаний даже себе самому.

«Ты прошел первый круг, выжил, вернул долг Сейфуллаху и можешь вернуться домой», – прошептал тихий голос, молчавший во время боя. Иман примет тебя. Всегда можно придумать подходящую ложь, в которую учитель поверит, потому что ты ему нужен. Возможно, накажет, но это будет даже хорошо. Бои Салаграна – обман. Они не дадут ничего кроме новых вопросов.

Лихорадка отступила внезапно, оставив его наедине с тараканом, выползшим из щели посмотреть, зачем человек бьется затылком о каменную стену. Словно ему было мало крови, которая покрывала его с головы до ног. Оторвав кусок ткани от рубашки, Арлинг принялся тщательно обтираться. Он ничего не имел против собственной крови, но кровь врагов жгла кожу.

Почувствовав устремленный на него взгляд, Регарди бросил тряпку и медленно подошел к двери. Хорошо, что Азатхан не пришел раньше. Момент слабости испарился, а мысли обрели прежнюю ясность. Утешать себя было поздно. Иман давно сделал выбор, так же, как и сам Арлинг. Когда-то они действительно были нужны друг другу, но от тех времен осталась лишь горстка пепла. А сейчас он был нужен только той толпе, которая восторженно приветствовала его победу. По-настоящему нужен. Пусть и до тех пор, пока его самого не отправили на тот свет.

– Ты прошел первый круг, – вкрадчиво произнес полукровка.

– Знаю. И готов пройти еще один.

– Все было так легко? – в голосе Азатхана послышался сарказм, но Регарди на мнение полукровки было наплевать.

– Легче, чем дыхание ветра.

– Уверенный, смелый, дерзкий. Люди Бархатного Человека все такие?

– Только Жестокие.

– Мне кажется, я тебя где-то видел. – Азатхан приблизил лицо к решетке, разглядывая его. – Ты бывал в Балидете раньше?

– Нет, – уверенно произнес Регарди. – Может, ты встречал моего деда? Уж он-то в свое время всю Сикелию исходил. Говорят, я на него похож. Но старик давно помер, не стоит его беспокоить.

– Мертвецы в городе – плохой знак, – хмыкнул Азатхан. – Особенно, если видишь их совсем недавно.

– Мне казалось, мы говорим о втором круге, а не о моих предках.

– В каком-то смысле, это одно и то же, – прищурился полукровка. – Значит, остаешься. По правилам, я должен спросить тебя два раза.

– А есть правила?

Азатхан сарказм проигнорировал и замолчал, видимо, посчитав, что сказал достаточно. Арлинг тоже так думал. Слова были не нужны, потому что все было решено давно. Задолго до того, как Сейфуллах встретился с ним на Огненном Круге.

– Я остаюсь, – улыбнулся Регарди. – Надеюсь, вы подберете мне достойных противников.

* * *

– Гракх Флерийский против Мистака из Фардоса, – голос госкона охрип, но не утратил своей внушительности. Иногда Регарди казалось, что он раздавался из нависшей над ними тучи, брюхо которой опустилось так низко, что почти скребло по верхним рядам амфитеатра.

Это был его третий бой, но солнечный свет еще пробивался сквозь облака. Арлинг хотел бы, чтобы день длился вечно, а Бои Салаграна никогда не кончались. За проведенные на арене часы, которые показались секундами, он разучился жить, как прежде. Ему нужен был новый путь, и Регарди был уверен, что чувствовал его где-то рядом. Главное – не оступиться и не свернуть в сторону, потому что там, за ареной, амфитеатром и руинами, лежала выжженная солнцем пустыня, которая ждала его, чтобы снова превратить в слепого калеку. И учителя, который спас его от слепоты много лет назад, рядом могло не оказаться. Теперь он должен был полагаться только на себя.

Люди, сидящие наверху, перестали существовать давно, плавно покачивая пустыми головами. Ветер влетал в их разинутые рты, дергал за руки и ноги, шевелил высохшими волосами и звенел залетевшими внутрь песчинками. Кричал тоже он – на разные голоса, так, как это умеет делать только ветер пустыни, настоящий теббад, сын свирепой бури и безжалостного мрака.

Сбросив морок, Арлинг пропустил удар кучеяра и, зажав его кисть, атаковал противника локтем, добив тем, что попалось под руку. А под руку попалась маска врага, которая с силой врезалась в кадык фардосианина. «Палочка для еды остается палочкой для еды до тех пор, пока вы не решите использовать ее как нож», – учил иман. Регарди хорошо помнил его уроки.

– Асса, асса!

Теперь Арлинг и сам стал ветром. Время не поспевало за ним, а он не собирался его ждать.

Регарди выбивал врагов из ритма, не давал опомниться, применял неожиданные техники, невозмутимо атаковал снова и снова, впитываясь в противника, словно масло в кусок шелка. И еще он кричал – много, долго, с каждым ударом. Он умел убивать бесшумно, но сейчас ему не хотелось сдерживать эмоции. Они вздымались в нем, словно морские волны во время бури. Иман верил, что с помощью голоса можно управлять огнем, ветром и волнами. Арлинг верил, что крик побеждает смерть.

Не увлекайся деталями, двигайся быстрее, не отступай ни на шаг. Очисти сердце. Будь равнодушным к победе и поражению. Оставайся невозмутимым. Стань человеком, который смеется в пустоте.

И Арлинг им был, паря в огромном пустом пространстве на крыльях восторга, которые дарила ему толпа. Мгновения, словно драгоценные камни, вспыхивали вокруг него, тут же исчезая в беспросветной вечности. Регарди давно не чувствовал себя таким живым, таким настоящим. Восторженное состояние духа омрачало лишь горькое осознание того, что сегодняшний день не вернется никогда.

– Гракх Флерийский против Аль Рата по прозвищу Железная Кожа! – объявил голос Госкона, и Регарди очнулся.

Мир гудел, словно большой барабан, по которому гремел град. Арлингу потребовалось время, чтобы вспомнить, где он находился. Над головой – низкие, набрякшие дождем тучи, столь непохожие на обычное раскаленное небо Сикелии. Под ногами – вязкий, набухший кровью песок. Вокруг – пустые, звенящие на ветру люди. А прямо перед ним – Аль Рат, мастер солукрая, человек, умеющий летать, непобедимый. А еще он был учеником Сохо и носил прозвище Железная Кожа. Это было самое главное, что следовало о нем знать. Аль Рат был тем самым противником, которого Регарди ждал с начала Рархгула.

«У него маска паука», – вспомнились ему слова Сейфуллаха. От противника действительно пахло пауками. Словно он выпотрошил тысячи толстобрюхих, прикрыв их телами большую часть лица. Граница, где заканчивалась ткань маски и начиналась кожа, отчетливо ощущалась. Маска была покрыта ворсом, который слегка шевелился в потоках ветра, а лицо воина было гладким, словно навершие сабли врага, которой тот ловко вертел в разные стороны, подогревая интерес зрителей. Толпа щедро одаривала своей любовью всех, даже недостойных.

Регарди с трудом подавил непривычное чувство ревности и тоже извлек клинок. Однако тревожить его не стал, а лишь опустил кончик к земле, слушая, как песчинки скребут по закаленной стали. Арлинг собирался сдержать слово и подарить ученику Сохо незабываемый бой. Кому-то он будет стоить жизни. Кучеяры говорили, что каждое неисполненное обещание – это безводное облако, ненаточенный клинок и бесплодное дерево. Он отдаст долг Железной Коже, и кто знает, может, чья-то судьба сегодня пойдет по новому пути.

У ученика Сохо было хорошее оружие. Легкая и удобная сабля описывала широкие кривые, изображая будущую смерть Арлинга. Раны, нанесенные таким клинком, заживают долго, оставляя длинные, рваные шрамы. Но чаще всего они смертельны. Регарди представил, как сабля Аль Рата рассекает его тело наискосок, разделяя на две ровные половинки. Или удар с выпадом на колено пронзает его насквозь, нанизывая на клинок, словно кусок мяса на вертел. А еще можно провести боковую атаку и отсечь ему голову. Он почти услышал, как она падает на песок арены. Правильно, лучше бить в голову, ведь, как говорят мудрые предки: если не разбить голову змее, нет пользы от того, что отрубишь ей хвост.

– Нарисуй у себя на шее маленькое пятнышко, и я покажу тебе, как нанести удар, не отклонившись ни на волосок, – прошептал ему ученик Сохо, и, подбросив в воздух кусок шелка, разрубил его пополам. В следующий миг он медленно провел саблей у себя по груди, с силой нажимая на клинок. Арлинг слышал, как кромка лезвия шелестит по коже, которая осталась невредимой. На ней не появилось ни царапины, что было правильно: ведь Аль Рат неслучайно носил имя Железной Кожи.

Демонстрация зрителям понравилась, потому что они начали выкрикивать его имя, а некоторые ряды даже затянули песню о непобедимом воине по имени Железная Кожа. Из чего Регарди сделал вывод, что парня знают и любят. Сильнее, чем драгана с Севера в нелепой маске жука, который должен был стать противником народного любимца.

– Заканчивай представление, паучок, – недовольно пробурчал Регарди. – Кажется, тебе сегодня не повезет.

Аль Рат дрался почти совершенно. Прыжки, нырки, уклоны, повороты, сложные комбинации из ударов, обманные выпады и резкие смены позиций выдавали в нем мастера. Но он не умел летать, а его тело не было покрыто смертоносными шипами. И он не знал солукрая, иначе не умер бы через минуту после начала боя.

«Поражение противника в один миг» – так называл это иман. Неожиданно приблизиться и нанести удар телом, духом и клинком из пустоты. Ученик Сохо оказался нанизанным на саблю Арлинга, словно паук, проткнутый булавкой на листе коллекционера. У него оказалась обыкновенная кожа, а из раны, оставленной клинком Регарди, полилась кровь – густая, теплая, пахнущая быстрой смертью.

Тишина, воцарившаяся над руинами Рархгула, была тяжелой. Зрители молчали, не веря, что поединок закончился так скоро. Арлинг и сам в это не верил, с трудом сдерживая разочарование. Но ошибок быть не могло – сабля выскользнула из умирающего тела Аль Рата.

Вопросительно склонив голову, Регарди ждал, но со стороны зрительских рядов раздавались совсем не те звуки, на которые он рассчитывал. Шорохи, возня, вздохи – да, но не восторженные крики ликования и не бурные приветствия победителя. Обойдя лежащего на песке ученика Сохо, Арлинг толкнул его ногой, показывая, что враг мертв. Или почти мертв – он чувствовал, как жизнь утекала из тела Аль Рата, который с каждой секундой дышал все тяжелее и медленнее.

«Что не так? – хотелось крикнуть ему. – Где ваш восторг, люди? Где лепестки цветов и шелковые ленты? Мы здесь умираем и убиваем для вас! Почему молчите?».

Порыв ветра принес муху, которая с громким жужжанием приземлилась на лицо мертвого ученика Сохо и, спасаясь от непогоды, заползла под маску. Аль Рат по прозвищу Железная Кожа умер. Только сейчас Арлинг заметил, как усилился ветер. По арене ползли уже не буруны песка, а песчаные вихри, достигающие до колен. Один из них накрыл тело соперника, насыпав сверху песка, словно торопился скорее похоронить человека. Только это было неправильно, потому что кучеяры не хоронили своих мертвецов. Они оставляли их сушиться на высоких башнях под палящим солнцем, где тем суждено было со временем превратиться в воздух и стать частью мира.

Когда с неба раздался гром, гулко прокатившийся по низким тучам, Регарди едва не втянул голову в шею. Казалось, что прямо над ним образовалась дыра, в которую заглянули все боги Сикелии разом. Еще миг, и они обрушат свой гнев на человека, осмелившегося оскорбить их слепотой. Если и вправду взгляд слепого обрекал зрячего на несчастье, скольких людей проклял сегодня Арлинг?

Тебя убьют молнией, сказал он себе, принюхиваясь к запаху дыма, который появился в воздухе. Но молния не пахла дымом, а странный звук, который раздался вместе с запахом, стал повторяться снова и снова, то приближаясь, то удаляясь. Факелы! Он должен был догадаться раньше. Солнечный свет больше не пробивался сквозь тучи, песок не обжигал ступни, а воздух остывал, принимая привычную для сикелийских ночей температуру. Солнце село, а значит, Рархгул закончился.

Арлинг покинул арену в полном смятении. Он согласился бы скорее на оскорбления, чем на то мертвое молчание, которое сопровождало его до самых ворот. Что не так было в его победе? Он дрался честно, но проклятые кучеяры не принимали игру по правилам.

Когда раздался голос Азатхана, Арлинг понял, что сидел на полу подземной комнаты, крепко стиснув голову руками, словно проверяя ее на прочность. События дня помнились смутно. Разве что муха, заползающая под паучью маску. Он уже знал, что этот образ будет сниться ему по ночам, являясь в худших кошмарах.

– Что ты сказал? – переспросил он полукровку, пытаясь собраться с мыслями.

– Он сказал, что ты молодец! – прокричал Сейфуллах, подбегая к решетке. – Пятьсот тысяч султанов! Ты не представляешь, как это много! Пусть отнимется моя правая нога, если это не чудо. Хоть ты и драган, но пройти второй круг… Я не хочу знать, как ты это сделал. Пусть это будет божья воля, удача, твоя чертова школа или что другое – неважно. Я люблю тебя, Гракх Флерийский! Ты уже чувствуешь себя богачем? Ты уже думаешь над тем, что будешь делать со своей долей? Сто тысяч – это немало! Черт возьми, я все еще не могу поверить! Ты герой! Герой, повтори это! Аллюрда Сарадха! Эй, а почему ты за решеткой? Почему он в клетке?

Когда поток слов из младшего Аджухама иссяк, Азатхан неспешно произнес:

– Считается, что в участников Боев Салаграна может войти дух Нехебкая, что небезопасно для других людей. Поэтому на время соревнований воинов помещают в такие комнаты. Как только игрок выбывает, его сразу освобождают.

– Тогда чего вы ждете? Мы выиграли два круга, открывайте!

– Не так быстро, – усмехнулся Азатхан. – Есть еще третий круг. Лал.

– Да кому он нужен! – фыркнул Сейфуллах. – Ты слышал, что я сказал. Мы уходим.

– Нет, – выдавил из себя Арлинг, чувствуя себя жуком, на которого наступили, но не раздавили полностью. Движения давались с трудом, а язык ворочался тяжело, словно он набил рот камнями, пытаясь их проглотить.

– Нет, – повторил он громче, опасаясь, что его не расслышат. – Я не ухожу. Пусть будет третий круг.

– Хватит с тебя, – отмахнулся мальчишка. – Это мой боец, и я могу за него говорить. Никаких больше кругов! Давайте скорее нашу награду.

– Решение принимает только воин, и никто другой. Итак, я спрошу во второй раз. Ты готов пройти Лал?

– Да, – кивнул Арлинг, не понимая недовольства Аджухама. – Разве ты не хочешь еще больше денег?

– Ты в своем уме? – искренне возмутился Сейфуллах. – Ты, конечно, герой и все такое, но Лал – это тебе не Санакшас и не Рархгул. Это Лал! Ты умрешь, и что тогда? Постойте… Вы ему не сказали, верно? Послушай меня, в этих чертовых играх новые правила. Если боец остается на третий круг и проигрывает, все деньги достаются серкетам, понимаешь? Зачем отдавать такую огромную сумму каким-то монахам? Давай начистоту. Сколько шансов, что ты выживешь? Один из ста? Один из тысячи?

– Один из миллиона, – вмешался в разговор Азатхан, заставив Регарди внимательнее отнестись к полукровке. На миг ему показалось, что этот человек действительно не хотел, чтобы он продолжил бои.

– Я остаюсь, – твердо произнес Арлинг, и опустился на пол, показывая, что не намерен менять решение. Попытки отговорить его были очень кстати. Потому что за минуту до прихода Сейфуллаха Регарди собирался сообщить о том, что покидает бои. Для того чтобы убивать, ему не нужна была арена. И тем более не нужны были зрители. Однако стоило Азатхану заговорить, как мысли потекли в другую сторону, напомнив то, о чем забывать не следовало.

Аджухам еще долго кричал, что он думал про его собачью храбрость и куриные мозги, но его оттащила стража, оставив Регарди наедине с полукровкой. Арлинг предпочел бы компанию молодого купца, но выбирать не приходилось.

– После второго круга выжило пятнадцать бойцов, – задумчиво произнес Азатхан. – Из них шестеро согласились на Лал. Итак, решай, кем ты хочешь стать. Человеком, равным богам, или богом, ставшим человеком?

Арлингу не хотел быть ни тем, ни другим. Поэтому он просто сказал:

– Оставь свои игры для других и отведи меня на арену, когда придет время.

Кажется, полукровка говорил что-то еще, но Регарди его не слушал, погрузившись в собственные мысли, в которых тщетно пытался навести порядок. Очнулся он лишь тогда, когда скрипнула дверь – за ним пришли.

Мысленно Арлинг был уже на там, на арене. О том, что должно было произойти, он не думал. Рархгул мало отличался от Санакшаса, вероятно, и третий круг будет чем-то похожим. Возможно, снова выпустят серкетов-воинов, а может, это будут хищные звери или рептилии. Или ему, наконец, посчастливится, и он встретит противника, по-настоящему владеющего солукраем. Бои Салаграна его разочаровали. Убийство, которое он творил в Балидете, мало отличалось от убийства в древних руинах. Смерть везде была одинаковой и по-прежнему не спешила раскрывать ему свои тайны.

Задумавшись, Регарди едва не налетел на спину Азатхана, который неожиданно остановился. Группа людей, от которых исходил густой аромат цветочного нектара, приближалась к ним по коридору. Здесь, в подземелье, он казался почти горьким. Серкеты. Завидев их, полукровка напрягся и выпрямился, словно хотел стать выше. Решив, что их появление не было предусмотрено каким-то ритуалом перед третьим кругом, Регарди тщательно их «осмотрел», но ничего необычного кроме запаха не нашел. Если бы они встретились на улице, он прошел бы мимо, даже не останавливаясь.

Между тем, Азатхан и Скользящие заспорили на керхар-нараге. Регарди знал этот язык, но, прислушавшись, ничего не понял – диалект был ему незнаком. Впрочем, некоторые слова, которые удалось различить, – «драган», «третий круг» и «напиток» – заставили насторожиться, потому что говорили о нем. А когда один из серкетов передал Азатхану сосуд, из которого пахло персиками и морской солью, Регарди уже все понял. Бои Салаграна начались не по правилам, и должны были закончиться так же.

– Тебе придется выпить это, – обратился к нему полукровка, когда серкеты удалились.

Арлингу никогда не предлагали яд так открыто и торжественно, поэтому он не удержался от смеха.

– Боитесь, что я не умру без вашей помощи?

– Это Драг`нархал, – невозмутимо произнес Азатхан. – Напиток, который пьют те, кто выходят на третий круг. Таков обычай. Тебе его предложили чуть раньше, и причины такого решения Совета мне неизвестны. Но его пьют все бойцы – рано или поздно.

– А если я откажусь?

– Заберешь свои деньги и уйдешь. Прямо сейчас.

Голос полукровки был холоднее горного ключа в хребтах Холустая.

– А что случится, если я выпью ваш чудесный напиток? – решил не сдаваться Арлинг. – Услышу Нехебкая? Или стану сильным, как бог? А, может, противник мне вообще не понадобится? Выйду на арену и красиво умру сам на радость зрителям?

– Ты все узнаешь, драган, – поджал губы Азатхан. – Поторопись, у нас мало времени. Либо выпиваешь и отправляешься на арену, либо не пьешь, а значит, отказываешься от Лала.

Полукровка протянул ему сосуд, и запах персиков стал крепче. Ошибок быть не могло. Арлинг знал этот яд, потому что принимал его последние четыре года. «Дыхание Песчаного Ящера» убивало медленно и изощренно – сначала у человека отнимались конечности, а через несколько часов останавливалось сердце. Но иман считал, что его крошечные дозы, наоборот, повышали чувствительность тела, поэтому ежедневно поил им своего слепого ученика. Первые недели приема яда Регарди ощущал себя ходячим бревном. Со временем онемение прошло, однако особой чувствительности у него так и не появилось.

Арлинг умел незаметно выплевывать напитки или удерживать их во рту долгое время, не глотая, но он не был уверен, что эти трюки пройдут с Азатханом. Если Драг`нархал не был разбавлен и состоял только из яда, то четыре года тренировки вряд ли помогут.

«А вот и первое отличие Лала от предыдущих боев», – усмехнулся Регарди про себя. Сколько врагов он сможет убить, прежде чем его тело перестанет отличаться от колонны, подпирающей эту стену? Разве это не тот сюрприз, которого он ждал?

Кто знает, возможно, человек в маске паука действительно изменил его судьбу, и он уже нашел, что искал.

Приняв сосуд из рук Азатхана, Регарди поднес его к губам и медленно выпил – честно, до последней капли. Яд проник в тело легко, словно он проглотил кусок тающего рахат-лукума. Начало было приятным. Оставалось надеяться, что конец будет таким же.

* * *

С первых секунд стало ясно, что Лал не будет похож ни на первый, ни на второй круг Боев Салаграна. Более того, он будет разительно отличаться от всех драк и испытаний, через которые пришлось пройти Арлингу в Сикелии.

Выйдя на арену, он не сразу поверил в то, что на землю давно опустилась ночь. Амфитеатр был освещен так ярко, будто серкеты поймали солнечные лучи и заперли их в клетках, подняв на вершины голитов, со всех сторон окружавших храм пса-смерти Бхудке.

На этот раз зрители приветствовали его стоя, однако никто не кричал и не бросал к ногам цветы. Словно сговорившись, люди бормотали название третьего круга, и от этого многоголосого хора становилось не по себе.

– Лал, Лал, Лал… – заворожено твердила толпа, и Арлинг, ожидавший привычную «Ассу», был готов признать, что третий круг удивлял, даже не успев начаться.

В любой момент ожидая, когда проявится действие яда, он сделал шаг и насторожился. Ворота на другой стороне, из которых должен был появиться противник, еще пустовали, но опасность уже витала в воздухе. Иман учил его не игнорировать подобные ощущения, и Арлинг замер, тщательно исследуя арену в поисках подвоха, медленно обыскивая саль за салем.

Ровная площадка, залитая светом из загадочных фонарей, ничем не отличалась от той арены, которую пару часов назад освещало солнце. Запахи и звуки не давали подсказки, но после третьего «осмотра» он убедился, что странность заключалась в песке. За минувший день Регарди не только извалял в нем врагов, но успел поваляться сам, поэтому хорошо знал, насколько горячи были песчинки, как легко они забивались под одежду и как остро царапали кожу. Сейчас песок был иным, но что именно в нем было не так, он не понимал. Поймав пару песчинок, Регарди покатал их меж пальцев, однако ничего подозрительного не обнаружил. Думать о яде не хотелось, но из всех возможных объяснений, самой вероятной была та, что у него начались галлюцинации.

Отмахнувшись от неприятной мысли, Арлинг попытался сосредоточиться на воротах, но вскоре вновь отвлекся. Среди тысяч устремленных на него взглядов были особенные – знакомые. Искать долго не пришлось. Когда Регарди понял, что в первом ряду сидела едва ли не вся Школа Белого Петуха, он растерялся. И едва не пропустил врага, который появился из ворот на другой стороне арены.

Иман, Пятнистый Камень, Джайп, Сахар, Беркут, Ол, Атрея… Когда Регарди почувствовал сестру учителя, он испытал едва ли не облегчение. Галлюцинация. То был всего лишь мираж, вызванный ядом и резким спадом температуры. Несмотря на многочисленные факелы, по арене гулял холодный ветер, пробирающий до костей.

Заставив себя не замечать сидящих на лавочках друзей, Арлинг обратил внимание на противника и сморщился от досады. К нему шел Фарк.

Из всех вариантов – покинуть бои после Санакшаса, забрать награду после Рархгула или найти себе другого противника – ученик Школы Карпов выбрал самый неудобный. Арлингу по-прежнему не хотелось с ним биться. Он предпочел, чтобы Фарка убил кто-нибудь другой. Не потому что Регарди было его жаль. Фарк возглавлял собственную банду, которая негласно управляла кофейным рынком возле школы Шамир-Яффа, обирая торговцев и устанавливая в округе свои, далеко не справедливые правила. Кроме того, Фарк ненавидел имана и его учеников, впитав неприязнь от своего учителя – Шамир-Яффа. Он не упускал случая устроить козни лично Арлингу и был одним из первых распространителей грязных слухов об имане.

«Крап» приближался не спеша. Возможно, тоже чувствовал опасность, которая исходила будто из самого воздуха. «Не забывай, он вышел биться не с тобой, а с Жестоким из Согдарии», – напомнил себе Арлинг. С драганом, предки которого завоевали его родину. Достаточно веская причина, чтобы желать твоей смерти.

Если только ученик Шамир-Яффа его не узнал. Лицо Регарди по-прежнему скрывала маска жука, но человеку, который не раз боролся с ним, катаясь в уличной пыли, было нетрудно догадаться об истинном облике врага. На самом Фарке была, конечно, маска карпа – символа его школы. Мастер не поленился украсить ее жемчугом, перламутром и даже рыбьей чешуей, которые переплетались в причудливых узорах. В ярком свете огней, освещавших арену, маска должна была выглядеть особенно эффектно. Арлинг чувствовал, как ее блики играли на коже, понимая, что помимо эстетической функции, перламутровые украшения имели и практичное значение – слепили противника. Однако если Фарк действительно на это рассчитывал, то ему не повезло. Ослепить невидящего врага было невозможно.

Решив дождаться «карпа» на своей территории, Арлинг терпеливо замер, вспоминая приемы, которыми славился Фарк. У него были сильные удары локтем и хитрые броски через плечо. А еще он любил удушающие захваты и болевые приемы на пальцы. Если «карп» догадался, кто был его врагом, то тоже знал излюбленные атаки Арлинга, и это забывать не следовало. Впрочем, у Регарди имелась в запасе парочка сюрпризов. Однако самое главное, что Арлинг знал о Фарке, так это то, что он был ранен. Порез на правом бедре мог стоить «карпу» жизни. Повязка набухла кровью и дурно пахла. Регарди знал, что так пахли плохие раны. Если произойдет чудо, и Фарк выживет, ему придется долго молиться, чтобы остаться с двумя ногами. А чудо могло случиться. Уверенный в победе, Арлинг не сбрасывал со счетов Драг`нархал, который медленно, но верно брал над ним власть. Иман с учениками и слугами не собирались исчезать из первого ряда зрителей, а наоборот, стали ощущаться еще лучше.

Фарк был всего в десяти салях, когда арена ожила, превратившись в гибкого и сильного зверя. Издав протяжный вздох, она вздрогнула, словно пробуждаясь от долгой спячки, и рассыпалась на миллиарды песчинок, которые вместо того, чтобы осесть на прежнее место, стали проваливаться вниз, в пустоту. Секунда – и ровная поверхность, на которую весь день лилась человеческая кровь, перестала существовать. На месте площадки образовалась пропасть, и у Регарди совсем не было желания исследовать ее глубину. Он так и не услышал, как приземлился осыпавшийся в нее песок.

Когда земля под ногами еще только зашевелилась, Арлинг прыгнул к воротам, уцепившись за железную решетку. Судьба Финеаса была слишком хорошим примером, чтобы попадаться в ту же ловушку. Однако вскоре он убедился, что серкеты не любили повторяться.

Арена преобразилась в мгновение. Хотел бы он видеть это зрелище, но и того, что подсказали ему органы чувств, хватило, чтобы понять – выжить в Лале будет не просто. Пока он сражался со стражей, которая спихивала его с решетки, из пропасти поднялись гигантские колонны на тонких опорах, которые раскачивались на ветру, словно причудливые грибы в волшебном лесу. Сходство с зарослями придали веревки-лианы, спустившиеся откуда-то с неба и развевающиеся между столбов, будто волосы.

Все это происходило под восторженный рев зрителей, который вскоре исчез в свисте ветра, скрипе колонн и шелесте веревок. Арлинг специально пропустил удар одного из серкетов, чтобы почувствовать боль и поверить в реальность происходящего. «Это все яд», – уговаривал он себя, но слух и обоняние упрямо подсказывали, что он по-прежнему находился в древних руинах, на небе царила ночь, а ему в спину ярко светили загадочные фонари серкетов. Все осталось прежним за исключением арены, которая исчезла, превратившись в гигантскую ловушку.

Если бы Регарди находился в зрительских рядах, то наверняка поразился бы, как такое могли сотворить человеческие руки. Он сражался на арене весь день, но даже не почувствовал, что под ней была пустота – а ведь иман учил его замечать такие вещи.

Но Арлинг был не среди зрителей, а внизу, повиснув на решетке между небом и землей, и его голову занимали совсем другие мысли.

Что дальше? Серкеты начали новую игру, но забыли объяснить правила. Впрочем, одно из них он помнил. В Лале нужно было выжить, убив всех противников. Вспомнив о Фарке, Арлинг переключил внимание на каменный лес, в который превратилась арена. Сначала ему показалось, что «карп» провалился в пропасть, но исследовав столбы тщательнее, понял, что Фарку повезло больше, чем ему. Его соперник болтался на одной из лиан, примериваясь, чтобы прыгнуть на соседнюю колонну. При сильном ветре задача непростая, но, по крайней мере, его не били по пальцам и не пытались ткнуть копьем в живот.

Итак, бой никто не отменял. Лишь декорации стали новые. И передвигаться по ним было труднее. Словно обрадовавшись простору, ветер неистово носился с одного края пропасти на другой, раскачивая колонны и путая веревки. Озадачившись, как ветру удавалось разогнаться на такой небольшой для него территории, как арена, Арлинг прислушался внимательнее, и вскоре понял, что он был частью ловушки. Еще одним доказательством мастерства древних строителей. Трубу, выходящую из стены, которая ограждала зрительские ряды, было заметить трудно. Воздух вырывался из нее с диким свистом и устремлялся навстречу воздушному потоку, который вылетал из такой же трубы на другом конце поля. Впрочем, серкеты были склонны выдавать это за магию, потому что голос госкона, который плохо слышался на арене, но отчетливо раздавался там, наверху, вещал о том, как сам бог ветра Нисса спустился к людям, чтобы поиграть в их игры.

Тем временем, Фарк приземлился на каменный столб и, выхватив нож, призывно махал Арлингу. Он хотел драки. Толпа тоже ее хотела. И серкет на другой стороне решетке. Он достал нож и собирался отрезать Регарди пальцы. Что касалось самого Арлинга, то впервые в жизни ему захотелось закончить драку полюбовно. Для таких желаний было не то место и не то время, но оно вспыхнуло с такой силой, что ему было трудно сопротивляться. Сломав руку Скользящему, который проявлял слишком большое упорство, пытаясь спихнуть его в пропасть, Регарди стиснул зубы от досады. Он ждал, что яд парализует тело, но вместо этого он отнимал его волю.

Ближайшая колонна качалась примерно в трех салях. Расстояние неблизкое, но на тренировках приходилось прыгать и дальше. Настораживало другое. Звихрения ветра на арене стали еще сильнее, так как к первым трубам присоединились еще две. В свисте и реве воздуха различать Фарка стало труднее, а значит, их шансы на победу уже были не такими равными.

Когда за воротами серкета с ножом сменил лучник, а среди шума отчетливо раздался звук натягиваемой тетивы, Арлинг понял, что выбора у него не осталось.

Прыгнуть оказалось нетрудно. Ветер легко подхватил его тело и почти с любовью перенес на колонну. Сложнее было удержаться, но тут удача ему изменила. Взмахнув руками, чтобы сохранить равновесие, Регарди почувствовал, как столб повторяет его движения, а крен становится больше. Понимая, что падение колонны неизбежно, он не стал ждать и ухватился за пролетавшую мимо веревку. Мысль о том, что она может не выдержать его вес, появилась с опозданием, но, к счастью, была ошибочной. Лиана натянулась и замедлила движение, но тут помог ветер, и Арлинга понесло прямо к Фарку.

Однако достичь его он не успел. Раздался треск, и столб, на котором он стоял секунду назад, начал падать, увлекая вниз соседние опоры. Колонны рушились одна за другой, исчезая в пропасти и лишь усиливая воздушные вихри, метавшиеся по арене. Веревку с Арлингом взметнуло вверх с такой силой, словно бог ветра Нисса собрался закинуть его на месяц. На миг он задохнулся, а когда восстановил дыхание, в каменном лесу образовалась солидная брешь. Вместе с рядом колонн провалился и Фарк, и Регарди стало не по себе. «Карп» был мерзавцем, но такой смерти Арлинг не пожелал бы никому. Фарк просто исчез в пустоте, растворившись в пропасти, словно песчинка в воздушном вихре.

Между тем, гибель противника его собственное положение не улучшила. Колонны скрипели, веревки-лианы опасно щелкали рядом, угрожая задушить в своих сетях, а ветер и не думал стихать. Лал продолжался, только теперь по новым правилам – ему неизвестным.

Стрела, которая со свистом хищно впилась в веревку над его головой, стала подсказкой. Смерть одного из соперников игру не заканчивала. Лал прекратится тогда, когда Регарди исчезнет в пропасти вслед за Фарком. Из поединков мастеров Бои Салаграна превратились в испытание на выживание, и только Нехебкаю было известно, как долго серкеты собирались проверять его выносливость. Одно Арлинг знал точно. Воздушная ловушка не станет его могилой.

Когда веревка лопнула, и Арлинг оказался во власти ветра, он тысячу раз пожалел о собственных храбрых мыслях. Он много размышлял о том, что будет чувствовать, оказавшись на краю гибели, но из всех возможных ощущений никогда не думал о самом простом из них – о страхе. Потеряв всякий ориентир, Регарди закружился в потоке ветра, чувствуя себя Фарком. Вместо безграничных способностей появилось множество вариантов умереть, при этом, шансов долететь до дна пропасти у него было мало. Более вероятным казалось разбить голову о край колонны, получить стрелу в грудь или повеситься на летающих вокруг веревках. Арлинг и не заметил, как к хору из голосов зрителей, ветра и песка присоединился его собственный. И, похоже, он кричал давно, потому что горло болело так, словно в него воткнули раскаленный прут.

– Арлинг! – шепот Атреи в окружавшем его шуме был едва слышным, и Регарди не сразу обратил на него внимание. Мало ли какие голоса могли послышаться человеку, падающему в пропасть. Но в следующий миг ищущие опору пальцы уцепились за край колонны, и хотя она закачалась под его весом, все же сумела устоять, угрожающе поскрипывая. Где-то высоко послышался звук, похожий на рев небесных драконов, о которых ему рассказывал Беркут. Когда в промежутке между порывами ветра, он услышал голос госкона, Арлинг понял природу звука. Он совсем забыл о зрителях, которые никуда не исчезли, а по-прежнему глазели на представление с его участием, жуя плитки журависа и выкрикивая одобрительные возгласы.

Знакомая группа из первого ряда тоже никуда не исчезла. «Дыхание Песчаного Ящера» продолжало действовать, заставив Арлинга сомневаться, что в Драг`нархале был только один яд.

Теперь его друзья уже не просто смотрели на него, а усиленно жестикулировали. Джайп с другими учениками хлопали, Беркут присвистывал, а иман яростно размахивал руками. Наблюдать за их движениями на таком расстоянии было сложно, да и бессмысленно – ведь они были миражем, но Арлинг все же проследил, куда указывал иман, и наконец, различил Атрею, которая зачем-то забралась на помост рядом с госконом.

Регарди потряс головой, пытаясь освободиться от морока, и покрепче ухватился за край столба. Еще две стрелы, пролетевшие мимо, недвусмысленно говорили о том, что серкеты не собирались оставлять его на арене в одиночестве. По нему стреляли уже давно, но ветер мешал лучникам целиться. Пока что они играли на равных, но условия могли измениться в любую секунду.

– Соберись! – велела Атрея. – И повторяй за мной. Живо!

Мираж был таким правдоподобным, что Регарди не заметил, как забрался на колонну, балансируя на шатающейся опоре. Сейчас он являлся отличной мишенью, и серкеты это заметили. Стрелы радостно засвистели рядом, Арлинг попытался увернуться и услышал знакомый треск – колонна начинала падать, а значит, ему снова предстояла пляска с ветром на болтающихся лианах.

Сравнение с пляской пришло на ум неслучайно, потому что Атрея, словно обезумев, стала пританцовывать вокруг госкона, и в ее движениях было не трудно угадать тот самый танец, который он столько лет изучал после ее смерти. Сестра имана сошла с ума и хотела, чтобы к ней присоединился он. Решив ее игнорировать, Регарди принялся лихорадочно искать веревки-лианы, но как назло, в воздухе вокруг было пусто. А между тем, колонна начинала падать.

– Повторяй! – настойчиво крикнула Атрея и выполнила три прыжка назад, оказавшись в рядах зрителей, которые ее не замечали. Это была одна из самых сложных частей ее последнего танца. Регарди потратил немало недель, чтобы научиться выполнять ее без ошибок.

– Давай же!

Если сестра имана чего-то хотела, то всегда это получала. Решив, что терять ему нечего, Арлинг оттолкнулся от ускользающего из под ног столба и прыгнул назад, повторив движения в точности до вздоха. К его удивлению, получилось гораздо лучше, чем на тренировках. Но еще больше он удивился, когда понял, что приземлился на колонну в соседнем ряду, которая закачалась, но, тем не менее, устояла. Было ли это везением, расчетом, магией или совпадением – гадать было некогда.

Вдохновившись неожиданной удачей и решив, что лучше умереть красиво, Регарди обратил на Атрею самое пристальное внимание. Она же, не останавливаясь ни на секунду, продолжала скакать и извиваться, приглашая его следовать за ней.

Сомнения длились не больше секунды. Когда, выполнив следующий элемент, Арлинг избежал встречи со стрелой, летящей ему в голову, он почти поверил в чудо. И принялся тщательно вспоминать движения, стараясь не упускать из внимания танцующую на помосте госкона фигуру.

Три шага, отскок назад, кувырок – Арлинг уклонился от струи воздуха, которая непременно сбила бы его в пропасть. Поворот вокруг себя, наклон, и стрела серкета летит мимо. Снова прыжок – и его руки ловят спасительную веревку.

Регарди не знал, сколько продлится чудо, но понимал одно. Пока его тело танцевало, со скрупулезной точностью выполняя движения Атреи, он жил. Один раз Арлинг пропустил связку, и едва не рухнул в пропасть, угодив в вихревой поток из трубы. После этого он уже не отвлекался.

Казалось, прошла вечность. Фигурка сестры имана без устали двигалась на помосте, но Арлинг уже начинал чувствовать предательскую дрожь в ногах и руках. Последний раз этот танец закончился смертью исполнителя, и он надеялся, что Атрея это понимала. Если она вообще о чем-то думала.

Улучив момент, Регарди нашел ближайший факел, по которому засек время еще в начале Лала, и неприятно удивился, поняв, что не прошло и часа. Сестра имана исполняла свой танец всю ночь, но он чувствовал, что его хватит ненадолго. «Она ведь была пожилой, а ты молодой и сильный», – попытался урезонить он себя, но пользы от этого было мало. Так же, как и смысла.

«Еще одна связка, и я останавливаюсь», – решил Регарди, но Атрея его опередила, замерев на краю помоста. Не успев понять, что произошло, он привычно повторил за ней следом и тоже замер – только на краю пропасти. Однако колонна не пошатнулась, в него никто не стрелял, ветер, вырывающийся из труб с диким ревом, превратился в приятное дуновение, а веревки безжизненно обвисли, словно вырванные с корнем стебли.

Спасла ли его своим колдовством Атрея, или яд подействовал особым образом, вызвав спасительную галлюцинацию, Арлинг разбираться не стал.

Следующие мгновения Регарди не помнил, а когда пришел в себя настолько, чтобы воспринимать окружающее, понял, что лежал на циновке в подземной комнате. Дыхание еще не восстановилось полностью, а кровь и грязь на теле не засохла, из чего он заключил, что времени прошло не много.

– Что это было? – вопрос предназначался Азатхану, который стоял за решеткой, ожидая его пробуждения.

– Воздух, – улыбнулся полукровка, но Арлинг не нашел в этом слове ничего смешного.

– Лал закончился? – спросил он, впрочем, не надеясь на положительный ответ.

Словно прочитав его мысли, Азатхан покачал головой.

– Все только начинается, Гракх Флерийский.

– Хочешь спросить меня, буду ли я драться дальше?

– Нет, – усмехнулся полукровка. – Вопросы закончились. Те, кто согласились на Лал, а потом отказались, умирают – долго и мучительно.

– Не вижу разницы, – фыркнул Регарди, поднимаясь с циновки и осторожно прислушиваясь к ощущениям тела. Удивительно, но у него по-прежнему не было серьезных ранений. – Итак, раз вопросов не будет, что дальше?

– Дальше будет жарко.

* * *

На арене, и в самом деле, было жарко. Серкеты меняли декорации с поразительной скоростью. Когда ворота открылись, площадка была на месте, словно полчаса назад здесь и не было бездонной пропасти с торчащими из нее колоннами. Ветер все также уныло скреб по песку, словно тоскуя по былой силе. Однако кое-что изменилось. Несмотря на то что стояла глубокая ночь, воздух был сухим и горячим. Таким он бывал на балидетских улицах в полдень. Факелов тоже стало больше. Они окружали арену, образуя огненную стену. Огонь находился и в центре площадки. В большом металлическом чане полыхал костер, источая жар и выбрасывая искры и пепел в воздух. Даже загадочные фонари серкетов, освещавшие арену с начала Лала, стали светить ярче. Арлинг чувствовал, как пот выступал на висках и тут же испаряется в сухом воздухе. Каким бы кошмаром не вспоминалась воздушная ловушка, зной, окружавший его со всех сторон, нравился ему еще меньше.

Недоверчиво ступив на песок, Регарди не стал удаляться от стены – на всякий случай. Противников уже выпустили. Шестеро воинов настороженно приближались с разных сторон арены. Трое из них были вооружены ножами, еще один – палкой, остальные были безоружными, как Арлинг. Почему серкеты давали оружие одним, игнорируя других, оставалось загадкой. Впрочем, на тот момент это был далеко не главный вопрос. Мысли ворочались тяжело, тело сопротивлялось любому движению, требуя воды и прохлады. Отходить от ворот не хотелось – из них веяло свежим воздухом, но Регарди еще помнил удары воздушных струй, поэтому решил не рисковать.

Догадка едва не промелькнула мимо. Сначала был воздух, а теперь повсюду огонь… Эти элементы были первыми из стихий, которые Нехебкай подарил людям. Если Регарди не ошибался, иман рассказывал ему о четырех элементах творения мира: воздух, огонь, вода и металл. Все указывало на то, что серкеты очень творчески подошли к обустройству нынешних боев. Если каждый этап Лала был посвящен отдельной стихии, то сейчас им предстояло испытание огнем. Арлинг искренне желал себе ошибиться, но котел с огнем в центре арены и чадящие факелы по кругу говорили о том, что предположение было верным. Еще немного и нагревшийся песок превратится в раскаленную лаву, а сверху на их головы прольется огненный дождь.

Однако ничего подобного не произошло. Противники продолжали сближаться, готовясь к поединку, зрители за огненным забором привычно кричали, Госкон пел хвалебные песни огню и бессмертным воинам. Каким же оптимистом он был…

Казалось, все вернулось на привычные места, вот только в первом ряду по-прежнему сидели его друзья – правда, уже без Атреи.

Проклиная яд, Регарди решительно направился к высокому кучеяру в маске льва. Противник выглядел бодрым и обладал массой преимуществ. Он был крупнее, быстрее и выше. А еще у него был нож. Несмотря на то что ему должно было быть очень жарко в кожаных доспехах, он проворно двигался, с каждой секундой сокращая расстояние, отделявшее его от Арлинга. Похоже, он тоже выбрал его в противники. Двое уже схватились, однако другие воины не спешили начинать драку, ожидая подвоха со стороны серкетов. Регарди с удовольствием бы к ним присоединился, но кучеяр уже напал, и на раздумья не осталось времени.

Арлинг опередил нож на долю секунды, уйдя от атаки кувырком назад. Приземлившись, он перекатился на спину, встретив метнувшемуся к нему кучеяра ударом ноги в живот. Противник отлетел, но отнюдь не на то расстояние, какое хотелось бы Арлингу. Новая атака последовала незамедлительно. Кучеяр был похож на таран, собравшийся взломать вражеские ворота, но Регарди уже успел собраться и перейти в наступление. Пока яд не начал действовать, у него было время продать свою жизнь подороже.

– Забери у него нож! – крикнул вдруг Беркут, удивив Арлинга не тем, что его голос послышался так близко, а тем, что друг прочитал его мысли.

«Без тебя знаю, братишка», – беззлобно отругнулся Регарди и, проделав обманный выпад, выбил нож из руки противника. Они прыгнули за ним оба, однако Арлинг оказался быстрее.

– Порежь его на кусочки! – прокричал Ол, но его заглушил голос Сахара:

– Не трать силы, у тебя еще шестеро.

А керх был прав. Всплеск адреналина прошел, и Регарди едва не угодил в захват. Собравшись, и стараясь не обращать внимания на друзей, между которыми разгорелась перепалка о том, что именно ему следовало делать. Арлинг защитился от удара в голову и порезал кучеяру лоб. Лицо было единственным удобным местом для атаки, так как все остальные места противник закрыл доспехами. Кровь залила врагу глаза, но вместо того, чтобы отступить, Маска Льва ринулся в атаку, сбив Регарди с ног. Они взметнули горячий песок, и Арлинг успел получить пару чувствительных ударов по ребрам, пока ему не удалость порезать сонную артерию противника. От такого не выживали, и Маска Льва, захрипев, разжал объятия.

Один готов, подумал Регарди, поднимаясь с песка и запоздало понимая, что не слышит, как дерутся остальные. В то же время он по-прежнему различал их дыхание – хриплое, прерывистое, загнанное. Такое бывает, когда быстро бегущий человек внезапно остановился.

Арлинг быстро «осмотрел» арену, и наконец, понял, что заставило бойцов прекратить схватку. Котел с пламенем в центре площадки вдруг вырос и начал двигаться, вытаскивая из-под себя скрюченные лапы и расправляя крылья. Если бы не другие воины, оцепеневшие от такого зрелища, Регарди решил бы, что яд стал действовать сильнее, послав ему еще одну слуховую галлюцинацию. Он четко слышал, как стальные когти загребают песок, а гибкий хвост бьет по раскаленным бокам, наполняя арену скрежетом и лязгом. Из пасти зверя – или того места, где она должна была находиться, – медленно вытекала лава, с шипением превращая песок в дрожащую от жара вязкую массу. Арлинг чувствовал, как нагрелись пластины его маски, вполне обоснованно опасаясь, что снимать ее придется вместе с кожей. О том, как котел увеличился до размеров императорской кареты и отрастил себе крылья, думать не хотелось.

Решив, что он стал жертвой воображения, усиленного действием яда и усталостью после первых двух кругов, Регарди глубоко вздохнул, но тут котел издал новый звук. Из всех возможных вариантов, самым верным предположением было то, что он взлетел. Не став искушать судьбу, Арлинг бросился в сторону, чудом разминувшись с огненной струей, направленной на то место, где он стоял. Испытание огнем началось.

– Это дракон! – прокричал на ухо Ол, неизвестно как оказавшийся рядом. – Держись подальше от его пасти и попробуй выбить глаза!

Занятый спасением своей жизни, Регарди не удивился вмешательству кучеяра. Если котел превращался в огненного зверя, то почему его больной на голову друг, давно покинувший школу, не мог очутиться вместе с ним на арене? Не удивился он и Беркуту, который помог ему подняться, подав руку.

– Бред! – возмущенно фыркнул мальчишка. – Драконов не бывает. Это всего лишь машина, я о таких слышал. Внутри сидит человек и управляет махиной. Если пробить ему башку, можно попасть в того, кто внутри. Я бы так и сделал.

– Шолох несет ерунду, – раздался рядом голос Сахара. – Это Солнечный Пес. Только я думал, что его не существует, а те охотники, которые говорили, что видели его, просто набивали себе цену. Деды рассказывали, что Пса можно увидеть перед бурей, а водится он в Карах-Антаре. Наверное, его оттуда и привезли. Почти неубиваемая тварь. У нее все, кроме головы, покрыто броней, похожей на сталь. А плюется она кислотой, которая быстро воспламеняется. Однако у Солнечного Пса очень полезное мясо, говорят, лечит от многих болезней.

– Дракон это!

– Идиоты, вы разве не видите, что у него ноги гвоздями прибиты?

– Это Солнечный Пес, он существует!

Не зная, сколько еще миражей была способна породить его голова, Регарди отбежал от спорящих друзей, едва не угодив в лужицу лавы, которыми была покрыта уже вся арена. Тем временем, мифическая тварь, хитроумная машина или живое создание проворно летала над площадью, с азартом охотясь за бегающими от нее воинами.

Одному из них не повезло. Он храбро атаковал тварь палкой, но, не успев увернуться, попал под огненную струю и теперь катался по песку, срывая с себя куски лавы вместе с кожей. Трое других бросились в разные стороны, но маневр не удался – котел поднялся еще выше и выплюнул на людей густой сноп искр. Досталось и Арлингу. Чертыхаясь и проклиная серкетов, он принялся яростно сдирать горящую одежду, обжигая пальцы и задыхаясь от приступа злости – на себя, летающий котел и проклятых жрецов с богатым воображением.

Беркут с друзьями принялись сбивать с него пламя, но от них было больше суеты, чем помощи. Справившись с пожаром на собственном теле, Регарди поморщился от боли, но быстро взял себя в руки. «Даже когда у человека сломан нос, все в порядке, если он может им дышать», – так говорил иман, когда Арлинг получал ранения на тренировках. Так же следовало относиться и к ожогам, оставшимся на груди и руках после огненного плевка твари. Он мог двигаться, а значит, был в порядке.

Из болтовни друзей, пусть и придуманной им самим, Регарди предположил, что летающий враг мог быть уязвим в голову. Тварь по-прежнему летала высоко, недоступная бегающим внизу людям. Единственная пришедшая на ум мысль была неоригинальной, бредовой и рискованной. Однако носиться по арене на потеху серкетам ему тоже не хотелось.

– Твоя задача – добиться успеха, – прошептал на ухо Беркут. – Добиться успеха – и ускользнуть, чтобы снова добиться успеха, и снова ускользнуть…

Да, он помнил эти слова. Каждый ученик школы имана повторял их перед экзаменами. Такова была примета на удачу, и сейчас, осторожно приближаясь к умирающему от ожогов воину, Арлинг повторял их, словно молитву.

Тем временем, котел догнал еще одного воина и, зажав его в угол, тяжело навалился на жертву. Оказалось, садизм был присущ не только людям. К своей чести, человек умирал молча, хотя запах паленого мяса, расползавшийся по арене, был тошнотворен.

При виде участи кучеяра, последний воин, недолго думая, бросился бежать – прямо к Арлингу, который старался воплотить свою бредовую мысль в жизнь. Достигнув умирающего от ожогов воина, Регарди свернул ему шею и, отыскав палку, которой тот атаковал котел, стал приматывать к ней нож, отобранный у Маски Льва.

Как назло, веревка, найденная у мертвого хозяина палки, скользила и путалась между пальцев. Времени не хватало, потому что «дракон» закончил убивать жертву и грузно поднялся в воздух. Гадать, куда он направлялся, не приходилось. Оставшиеся в живых люди – Арлинг и другой воин – удобно находились поблизости друг от друга. Одного огненного плевка с неба хватит, чтобы их прикончить.

– Делай, что задумал, мы ее отвлечем, – крикнул Беркут и, махнув Сахару с Олом, бросился твари наперерез. Он всегда читал его мысли. Искренне надеясь, что котел не сумеет причинить вред миражу, Арлинг затянул веревку и грозно поднял самодельное копье в воздух. Не бог весть какое оружие, но он собирался им драться. Победа заключается в том, что ты, сцепив зубы, идешь вперед. Он не помнил, где слышал эти слова, но они были ему по душе.

Между тем, Беркут сдержал слово и действительно задержал «дракона». Несмотря на то что кучеяр был плодом воображения Арлинга, тварь каким-то образом его заметила, и, изменив направление полета, бросилась в погоню. Этого оказалось достаточно. Воспользовавшись прикрытием, Регарди отбежал в сторону и стал выжидать удобный момент.

– Давай! – наконец, крикнул он Шолоху. – Гони его сюда!

Беркут среагировал мгновенно и, проскользнув под брюхом твари, ринулся навстречу Арлингу, увлекая за собой фыркающий пламенем котел. Регарди искренне порадовался, что ничего этого не видел. Ему было достаточно знать, что второго шанса у него не будет.

«Твои движения естественны, а ум спокоен», – уговаривал он себя, пытаясь не дать страху вырваться из груди. Ты стоишь прочно, как скала. А когда начнешь двигаться, твое тело будет легким и непринужденным, словно катящееся колесо. Оно будет подобно горной реке, которая затушит огонь.

Арлинг вздохнул и поднял копье. Котел забулькал, готовясь выплюнуть на него порцию пламени, тем самым, облегчив Регарди задачу по поиску его головы или того места, которое было вместо нее.

– Не думай о броске, – прошептал ему Сахар. – У тебя вообще не должно быть мыслей. Ты пуст, как ракушка.

– Пуст, как ракушка, – повторил Арлинг и метнул копье туда, где, рождаясь, клокотало пламя.

Он разминулся с огненной струей буквально на секунды. Она с шипением ударила в песок, превратив его в раскаленную лужу, в которую через мгновение врезался упавший с неба котел. Дернувшись, он взметнул крыльями, но на них налипла лава, превратив их в неуклюжие камни. Какое-то время тварь еще дергалась, пытаясь встать, но либо падение было неудачным, либо копье действительно проткнуло ей голову, однако через пару минут котел затих, издав звук, похожий на предсмертный хрип. Осторожно приближаясь к врагу, Регарди очень на это надеялся.

Подойти не удалось из-за жара, грозившего расплавить все в округе. Швырнув в тварь камень и не получив ответа, Арлинг решил, что так сильно ему не везло уже очень давно. И едва не поплатился за рассеянность.

Последний воин, о котором он беспечно забыл, возник за спиной, едва не отправив его вслед за тварью. Регарди успел уклониться в последнюю секунду, и удар, направленный в шею, пришелся в пустоту. Уйдя от противника перекатом, Арлинг почувствовал, как злость клокочет в горле, вырываясь наружу волнами ярости. Он обрушил их на кучеяра, проломив ему грудную клетку и едва не оглохнув от собственного крика. Поняв, что бьет уже мертвое тело, Регарди замолчал. Как раз вовремя, чтобы услышать долгожданный звук. Серкеты открывали ворота.

Время, проведенное в подземной комнате, он не помнил. Мир обрел смысл и значение, когда вместо залитой светом площадки его встретила котловина, до краев наполненная водой. Арена превратилась в озеро, и только одному Нехебкаю было известно, где серкеты взяли столько воды посреди пустыни.

Однако если огонь был изначально враждебной стихией, то относиться к воде, как к опасности, было трудно. Вторая жизнь, проведенная в Балидете, научила Регарди не только ценить, но и уважать воду, не допуская ее расточительного использования. Вспомнив о пропасти под ареной, над которой он летал в начале Лала, Арлинг не сдержал изумленного вздоха, даже не смея предполагать, какие объемы воды потребовались, чтобы заполнить те пустоты. Даже если серкеты не заливали пропасть, а использовали встроенную емкость, водой, которая плескалась вместо арены, можно было напоить целый город. Только тому, для кого человеческая жизнь – лишь песок в пустыне, могла прийти в голову мысль использовать ее для потехи. Или для могилы. Наверное, для тех кучеяров, кто ни разу не видел воды больше, чем в городском фонтане, такая смерть могла показаться почетной. Но Арлинг однажды уже тонул в море и не хотел повторять те ощущения.

И все же вода радовала. После предыдущего Лала ее прохлада освежала и возвращала к жизни. Он слышал, как волны ласкали стены, играя бликами фонарей на его лице и обгоревшей маске, которую он мечтал сорвать. Его порядком потрепало, но тело продолжало слушаться, а большего и не требовалось.

Однако Арлинг не исключал возможности, что давно умер от яда и попал в ад, где был обречен сражаться вечность. Не самый худший вариант жизни после смерти, если не думать о том, что Магда здесь никогда не появится. Фадуна жила в окружении высоких елей, горных ручьев и цветущего багульника. Мир песка, крови и безжалостного солнца был ей чужд. Арлинг должен был принять то, что заслужил, хотя все еще цеплялся за надежду, которая из пышного благородного цветка превратилась в высохший стебель сорняка.

Стражник подтолкнул его в спину, и Регарди ничего не оставалось, как прыгнуть в воду. Островков суши, мостов или лодок он не заметил. «Не самое лучшее место, чтобы встречать врагов», – думал Арлинг, отплевываясь и стараясь не пропустить подозрительных звуков. В воде это было труднее, чем на суше, но он учился плавать в горных ручьях Холустая и бурных потоках Мианэ, поэтому ориентироваться в спокойных водах серкетова озера было легко. Однако расслабляться не следовало. Как говорил Джайп, среди людей, которые легкомысленно относились к воде, многие утонули.

Противника по-прежнему не было заметно, и Арлинг начинал нервничать. Если он его не обнаружил, это не значит, что его не было. Стояла глубокая ночь, огни Скользящих ярко горели в небе, ветер утих, уступив место непривычному для этого времени суток зною.

Секунды шли, а на поверхности воды по-прежнему никого не появлялось. Впрочем, опасность могла таиться и под водой. Воображение рисовало гигантских хищных рыб, хитроумных механизмов-убийц и даже подводных драконов. Воздух тоже не стоило списывать со счетов. Прямо сейчас в него могли целиться лучники.

Регарди уже почти потерял терпение, когда услышал звук поднимающейся решетки в северной части арены. Вода была превосходным проводником, поэтому он отчетливо ощутил, как в нее скользнула лодка и, разрезая волны острым носом, проворно направилась к нему. Различить в ней людей было не трудно. Один управлял веслом, другой держал сеть и трезубец. Сетка скребла ячейками по бортам, а трезубец постукивал по днищу, и эти звуки передавались по воде так же отчетливо, как если бы раздавались прямо в голове Арлинга. Однако появление врагов его обрадовало. Трезубец и сетка были куда лучше извращенных фантазий серкетов.

Люди в лодке не были кучеярами. По запаху и гортанному выговору отрывистых слов, которыми они перекидывались друг с другом, Регарди предположил, что против него выставили островитян из дельты Мианэ. Они слыли лучшими рыбаками в Сикелии, но об их воинских талантах ему слышать не приходилось.

Приободрившись, Арлинг решил действовать без промедления. Он не знал, насколько прозрачной была вода, но был намерен рискнуть, применив простой трюк – нырнуть под лодку, перевернуть ее и расправиться с противниками в воде, где они окажутся на равных. Если, конечно, не считать того, что Регарди был слепой, уставший и злой. О спокойствии, царившем в душе и теле во время первых кругов, можно было только мечтать.

Но осуществить задуманное не удалось. Нырнув, Арлинг понял, что оказался в воде не один. Когда его схватили за ногу и резко дернули вниз, он был готов. И едва не убил своего спасителя, потому что в тот момент, когда его потянули в глубину, мимо него пролетело копье. Пока Регарди изучал островитян, к нему сумела незаметно подплыть вторая лодка. Ему следовало быть внимательнее.

Новый враг не отличался силой и ловкостью. Арлинг быстро скрутил его, но едва не выпустил воздух из легких, когда понял, что его схватила девушка. И не простая девушка, а особенная. Он мог узнать Магду везде – даже под водой. Фадуна, которая не появлялась в его снах уже много месяцев, как всегда, выбрала самый неожиданный момент для встречи.

Для миража она была слишком живой. Регарди чувствовал теплоту ее тела, мягкость руки и даже вены под кожей. Магда мягко, но настойчиво тянула его вглубь, туда, где кончались все звуки, и начиналось царство смерти. Несмотря на то что грудь уже горела огнем, а в висках пульсировало, Арлинг не сомневался ни секунды. Ведь он так давно мечтал, чтобы Фадуна забрала его с собой. Возможно, он все-таки победил и получил награду серкетов – долгожданную встречу.

Мечты погибли в тот момент, когда вода внезапно исчезла, а он попал в странную полость, наполненную воздухом. Магда выпала следом, но Арлинг был быстрее и поймал ее, крепко прижав к себе. С Фадуны текла вода, она смешно отфыркивалась, а ее губы мелко дрожали от холода, потому что в месте, где они очутились, было прохладно. Она была слишком хороша для галлюцинации, и Регарди почти поверил, что умер.

– Магда! – торжественно выдохнул он, не узнав своего голоса. Ему нужно было срочно прийти в себя, иначе он мог умереть во второй раз.

– Тсс! – Фадуна приложила палец к губам, а потом показала наверх. – Я буду там. Помогу.

И скользнув в сторону, исчезла в поглотившей ее воде. Слишком быстро. Неотвратимо. Безжалостно. А он уже начал привыкать к мысли, что счастье достижимо.

Место, в котором он очутился, было похоже на гигантский пузырь воздуха, случайно образовавшийся в воде. Он стоял на узкой площадке, напоминавшей верхушку колонны из первого Лала – ее можно было преодолеть в два шага. Подняв руку, Арлинг с удивлением коснулся воды, нависавшей над ним безмолвной громадой. В ней исчезла Магда, но ему казалось, что он чувствовал, как она плавала в глубине, зовя его к себе. Разочарование было таким же реальным, как прикосновение возлюбленной минуту назад. Их встреча, пусть иллюзорная, была слишком коротка и вместо легкого опьянения оставила послевкусие яда.

Глубоко вздохнув, Регарди подошел к стене воды, обтекающей его со всех сторон, и ткнул ее пальцем. Если яд, которым напоил его Азатхан, мог насылать такие приятные образы, то он был готов пить его бочками. Вода послушно приняла его руку, а Магда нежно погладила ее, поманив к себе. Из всех загадок Фадуны эта была самая простая. Ему нужно было закончить то, что длилось слишком долго. Завершить третий круг – победой или поражением.

Регарди возник на поверхности, словно демон, без промедления набросившись на обреченную лодку. Потянуть борт вниз, зачерпнуть им воду, схватить за волосы одного гребца, обезвредить ударом в висок другого. Перевернуть лодку, утопить первого, вернуться за вторым и… Рядом с его головой просвистела стрела, за ней еще одна, грузно шлепнулась в воду сеть, от которой он с трудом увернулся, в последний миг ощутив подкравшуюся сзади вторую лодку.

Условия игры снова изменились. Пока Арлинг наслаждался встречей с Магдой, серкеты увеличили число противников, сделав их далеко не равными. Он чувствовал пять или шесть бортов, которые быстро направлялись к нему под одобрительные крики толпы. В каждой лодке – по четверо воинов, вооруженных луками, копьями и сетками. Похоже, островитяне отнеслись к нему слишком серьезно.

Неожиданный приступ веселья заставил его нахлебаться воды, но улыбка с лица не исчезла. Ему даже стало жаль серкетов. Они так хотели его убить. Словно количество врагов после того, как он встретил Магду, имело значение.

Следующие минуты, а может часы, пролетели в мгновение. Арлинг даже не успел ничего запомнить. Треск лодок, свист стрел, мертвые тела в воде и под водой, плеск волн, крики зрителей, голос госкона…

Но все имело предел и должно было когда-то закончиться.

– Я устал, – прошептал Регарди, выплевывая воду, которая приобрела вкус крови. На миг ему показалось, что вся вода в озере превратилась в кровь, но потом понял, что она вытекала из островитянина, труп которого плавал рядом. Стрелы изрешетили его, сделав похожим на гигантскую рыбу с колючками.

– Не верю, – сказала Фадуна, заплывая к нему под лодку. – Мой Арлинг сильный. Он не может устать. Ведь я рядом.

Она считала его сильным. Смешная. Разве мог быть сильным отравленный, уставший слепой, который мечтал только о том, чтобы она позвала его к себе?

– Сильный, – повторила Магда, касаясь губами его щеки.

Когда Регарди пришел в себя в комнате под ареной, то испытал почти разочарование. Отчаянно хотелось обратно в воду. К Магде.

– Я победил? – спросил он Азатхана, неподвижно стоявшего за решеткой.

– Нет.

– Умер?

– Пока нет.

Жаль. Это облегчило бы ситуацию.

– Я выхожу из игры.

– Мы оба знаем, что это невозможно.

Арлинг замолчал, с удивлением прислушиваясь к пустоте внутри себя. Встреча с Магдой была галлюцинацией, миражом, плодом воображения больного, отравленного ядом разума, но она что-то в нем изменила. Разница, возникшая между Арлингом-до-водной-ловушки и Арлингом-после, была едва ощутимой, но, тем не менее, мешала выйти на арену, как прежде. Легкость, спокойствие и уверенность канули в небытие, уступив место тревоге и сомнениям. Бои Салаграна длились так долго, что он начал забывать, зачем согласился на них. Причина, которая раньше была очевидной, стала струйкой дыма, исчезавшей на ветру с каждой секундой. Что двигало им? Обида на учителя? Месть Сохо? Желание познать смерть? Испытать чувство страха? Встретить мастеров настоящего солукрая? Познать тайны серкетов и найти, в очередной раз, свое место в жизни?

Чтобы получить ответы, совсем не требовалось разрушать мост, который они построили вместе с иманом.

Пусть Беркут и стал избранным, но ведь именно Арлинг жил в Доме Солнца, куда не входили даже слуги; именно он сопровождал Тигра на встречах Белой Мельницы, о существовании которой большинство учеников только догадывалось; именно его, Арлинга, иман научил тому, что позволило ему выжить в первых двух кругах и продолжал помогать в третьем.

Ни один ученик не получал большего внимания и заботы мистика, чем слепой драган из Согдарии. Иман безмерно любил единственного сына Сохо, с которым виделся раз в год, а то и реже, тогда как с чужестранцем Арлингом проводил все свое время. Да, Регарди был его экспериментом, но он был удачным экспериментом. Глупая сцена в саду, когда учитель заставил его исполнять гарусту на потеху купцам, был вызвана не желанием унизить своего ученика, а необходимостью отвлечь от него внимание тех, кто мог, заинтересовавшись, протянуть ниточки в Согдарию, разрушив то, чем иман дорожил не меньше самого Арлинга. Учитель также не хотел, чтобы прошлое Регарди нашло их. И пусть зрение к Арлингу не вернулось, обретенное видение мира было куда ценнее глаз, которые, будучи зрячими, не видели ничего. Регарди было не за что обижаться на имана. Только на самого себя.

Месть Сохо тоже не стоила того, чтобы предавать учителя. Когда-то он отказался от мести людям, которые лишили его с трудом обретенного смысла. Разве можно было теперь мстить человеку за оскорбления, нанесенные словом?

Соглашаясь на игры, Арлинг надеялся ощутить истинный вкус смерти, раскрыть ее тайну, освободиться от безразличия, которым заразился, выполняя поручения имана. Сегодня он убил много людей. Смерть была везде. Она словно растворилась в воздухе, впитавшись в арену, зрителей, ночь, в него самого. Она была разной – горячей, острой, ледяной, медленной, тошнотворной, мгновенной и унизительной. Она была какой угодно, только не прекрасной. И смысла в ней не было. Как не было смысла в убийствах, совершенных им сегодня ради сомнительной цели. Он не приблизился к познанию смерти, не постиг ее тайны, не разгадал загадки. Интерес, который манил его столько лет, вдруг иссяк, словно истощившийся родник. Смерть являлась той частью мира, которую живым было постичь не под силу. Они могли покорно принимать ее, с ненавистью сражаться или с нетерпением ждать неизбежного конца, но Арлинг предпочитал нехоженые тропы. Мысль о смерти слишком долго владела его разумом, заставив позабыть о том, что он был еще жив. Ему не нужны были новые вопросы, потому что ответов, которые он получил, было достаточно. Оставалось лишь понять их смысл.

Мастеров солукрая, о которых так много говорил Сейфуллах, Арлинг тоже не встретил. Его противники были опытными бойцами, но никто из них не владел солукраем. Иначе до третьего круга он бы не добрался.

Новая мысль была свежей, как утренний бриз, напоенный ароматами ночной росы и прохладным туманом. Ему не нужна была победа. Древние знания серкетов, которые должны были открыться победителю, внезапно потеряли значение. Зато ясно стало другое. Погнавшись за новым смыслом, он, кажется, потерял обретенный ранее. Заблудился в бескрайних песках, упустив тропу, которую они с иманом с таким трудом нашли много лет назад. И хотя на этой тропе случалось всякое, сходить с нее ему еще не приходилось. До этого дня.

Бои Салаграна оказались пустышкой, медяком, покрытым сверху золотой краской. Приняв ее свет за сияние солнца, Арлинг думал, что прозрел, но снова ошибся. И хотя в его жизни было много ошибок, таких, как эта, не случалось. Самое страшное – он не знал, как ее исправить.

– Разве? – ехидно спросил кто-то, однако Азатхану голос не принадлежал. Полукровка шептался о чем-то с подошедшим серкетом, но Арлингу было некогда их слушать.

– Перестань жалеть себя, – рявкнул голос, и на этот раз Регарди определил его источник. Схватившись за плечо, где была изображена змея на рафии, он ощутил едва заметное движение под кожей. Сомнений не было. С ним разговаривало его собственное тело, а вернее, рисунок кучеярского мастера. Змея на пальме ожила, а в местах, где шипы рафии впились в ее шкуру, выступила кровь. Он был уверен, что красные капли жидкости, стекавшие по его плечу, ему не принадлежали.

Таких сильных галлюцинаций Регарди еще не испытывал. Подскочив, он принялся ожесточенно тереть плечо, но змея спряталась за ствол пальмы, вызвав болезненные ощущения по всему телу.

– Не трогай меня, – огрызнулась она. – Лучше подумай о том, что ты сейчас делаешь.

– А что я делаю? – возмутился Арлинг, не понимая, что ввязывается в опасный диалог с самим собой.

– Пытаешься усидеть на двух стульях, идиот, – прошипела змея. – Ты слишком дорого оценил свою единственную и неповторимую жизнь. Гордишься, что дошел до Лала? Преуспеть среди неравных несложно. Гораздо труднее смыть с себя грязь и найти дорогу назад.

– Я честно сражался. И это было нелегко.

– Истинная победа – не в победе над противником, а в победе над самим собой. Кажется, ты забыл остановиться.

Змея зашевелилась и, отделившись от плеча, повисла перед его лицом, пробуя на язык воздух. Арлинг поморщился и отвернулся. Тварь была права, но легче от этого не стало.

– Что мне делать? – спросил он, чувствуя, что нужная мысль кружила неподалеку.

– Уходить, – подсказала змея, заползая обратно под кожу. – Не будь глупцом. Ты получил то, зачем приходил. Настоящее знание – это ошибки и сомнения. Пора возвращаться.

– Из подземелья выход только на арену, а она охраняется серкетами и целой армией наемников. Не говоря о том, что мы в пустыне.

– Ты падал в пропасть, горел в огне, тонул в озере, а серкетов убил столько, что и не сосчитать. Что тебя теперь останавливает?

Змея обвилась кольцами вокруг шипастого ствола пальмы и медленно поползла вверх, исчезая за границами рисунка. Она была права. Он устал от преград, которые строил самому себе. Ошибки – тоже Путь. Путь, который никогда не кончается. Он найдет дорогу назад. Иман обучил его многим талантам, в том числе, находить выходы там, где их не было.

– Эй, Азатхан, – окрикнул Регарди полукровку, внезапно почувствовав необыкновенный прилив сил. Он сделал ошибку, но он же ее и исправит. – Я готов, выпускай меня.

Серкеты замолчали, Азатхан же улыбнулся:

– Я уже думал, придется выталкивать тебя силой.

На этот раз Скользящие превзошли самих себя.

Регарди был слепым и мог вообразить, что угодно, но правда была в том, что песок под ногами снова исчез. Ворочались гигантские колеса, стирая в пыль все, что попадало между ними, скрежетал металл, проносились сверкающие тесаки, крутились шипастые барабаны и извивались раскаленные нити. Возможно, все было не так страшно, но представить последнюю ловушку серкетов иначе не удавалось. Да и не хотелось. Несмотря на то что противник уже появился на другом конце арены – госкон любезно сообщил об этом, – Регарди не собирался прокладывать к нему дорогу через смертоносное поле. Человек нерешительно топтался на своем круге и должен был стать легкой добычей. Но Арлингу не нужна была его смерть.

Его путь лежал туда, где, улыбаясь, сидел иман. Уже один, потому что остальные его друзья, в том числе, Магда, покинули храм Бхудке. И он собирался к ним присоединиться. План был прост и бесхитростен. Добежать до стены, вскарабкаться до зрительских рядов, миновать их под прикрытием толпы и отдаться на милость пустыне. Помощник у него был один – темнота. Она должна была помешать лучникам целиться, когда он будет взбираться по стене, она же должна была прикрыть его от наемников, которые будут искать его в руинах посреди ночи.

Зрители кричали с особенным восторгом, хотя, по мнению Регарди, должны были давно охрипнуть. Впрочем, журавис обладал удивительными свойствами. Арлинг слышал, что люди выживали в пустыне неделями на одной только этой траве. Возможно, сейчас она ему бы не помешала.

Пожалев, что отказался от щедрого угощения Сейфуллаха, Регарди не удержался от паясничества. Отвесив в сторону госкона шутливый поклон, он сорвался с места, запретив телу думать об усталости. Отсчет пошел на секунды.

Раз – Арлинг достиг края площадки и прыгнул на спину механизма с торчащими из нее булавами.

Два – скачок и полет к стене под рев толпы, который мало напоминали звуки, издаваемые человеком.

Три – он прилип к стене, словно паук, крепко вцепившись ногтями в каменную кладку. Поверхность была шершавой, грубой, в зазубринах и впадинах, одним словом, идеально подходила для его затеи.

Серкеты, конечно, все поняли. Рядом засвистели стрелы, а сверху послышались крики и топот ног. Наемники проталкивались сквозь толпу, готовясь его встречать. Но пока они волновали его меньше всего. Стрелы были опасней. Он чувствовал себя превосходной мишенью и мог только шептать:

– В меня не попадут, в меня не попадут…

В него не попали, но и верха он тоже не достиг. Цепкая рука схватила его за ногу, рванув вниз и заставив повиснуть на пальцах одной руки. Толпа ликовала. Наемники сверху расслабились и уселись на лавку рядом с иманом, который наблюдал за всеми с равнодушием столетнего дерева.

– Учитель, помогите! – крикнул Арлинг, чувствуя, что скоро сорвется. Он не хотел вниз, на арену, и совсем не ожидал от своего противника такой прыти. А ведь это именно он тянул его сейчас вниз. Других людей на арене не было.

Но иман не откликался. Закинув ногу на ногу, он вытянул шею, с любопытством заглядывая вниз. Это было не по правилам, потому что все его друзья, сидевшие на этой лавке, ему помогали – Атрея, Беркут, даже Магда. Сейчас должен был наступить черед учителя, но кучеяр даже не шевельнулся, когда Регарди разжал пальцы, позволяя утащить себя на арену.

– Кто тебе сказал, что иман твой друг? – прошептал змея, слизывая кровь с его плеча. Она снова показалась из-за рафии, но момент для разговора был выбран неудачный. Соперник налетел на него, словно самум на одинокого путника, и Арлинг с трудом успел защититься. Злость придала силы, он вскочил, чтобы перейти в атаку, но очень скоро вновь оказался на земле – и не по своей воле. Противник был сильнее, быстрее и ловчее. Подняв Регарди, словно тот был пушинкой, он швырнул его в самый центр площадки, едва не насадив на вращающееся веретено. Арлинг успел увернуться в последний момент, оцарапав бок об острые края щелкающих рядом огромных ножниц – к счастью, он приземлился с другой стороны лезвий.

А вокруг крутились колеса с воткнутыми в них шипами, мелькали гигантские топоры и стучали иглы, норовя навсегда пришить его металлическими нитями к ненавистной арене.

– Поприветствуем непобедимого Аль Рата! – прорвался сквозь шум голос Госкона, заставив Арлинга отвлечься от созерцания собственной беспомощности. Он только что пропустил мощный удар по шее и усиленно старался не задохнуться.

Железная Кожа? Наверное, госкон перепутал, потому что Регарди хорошо помнил смерть ученика Сохо. Он проткнул его саблей и навсегда запомнил запах его крови. Кучеяр был мертв! Но поведение толпы говорило об обратном. Публика неистовствовала и ревела от восторга. Она встречала своего любимца, игнорируя простой факт, что выжить после такого ранения было трудно.

Противник на самом деле был похож на Железную Кожу. У него была маска паука, те же доспехи, тот же рост… Однако он не был Аль Ратом, потому что маска, наручи и панцирь на груди сохранили запах прежнего владельца, который разительно отличался от запаха человека, скрывающегося под ними теперь.

Но самое главное отличие заключалось в том, что он был неуловим. Оно и заставило Арлинга сомневаться, что в первых кругах был убит настоящий Аль Рат. Возможно, слухи о его потрясающих боевых талантах не были выдумкой. Сейчас Регарди казалось, что противник и в самом деле умел летать, а так как он оставался вне досягаемости любых его атак, то невольно напрашивалась мысль о том, что Железная Кожа действительно владел солукраем. И хотя его техника боя, приемы и удары были знакомы, напоминая Арлингу то, чему иман обучал его в подземелье Дома Солнца, в исполнении ученика Сохо они выглядели совсем по-другому. Так двигался иман, так двигался мастер.

Защищаться от ударов Аль Рата становилось труднее. Арлинга неумолимо теснили к яме, из которой раздавались нехорошие звуки, обещавшие либо раздавить его, либо разрезать на кусочки. Несколько раз он едва не попал под гигантский тесак, который, словно маятник, качался над ареной. Невольно вспомнился его самый первый противник, с которым Регарди играл, упиваясь собственным превосходством. Теперь он почувствовал себя на его месте. Ему казалось, что противник мог убить его тысячу раз, но отчего-то медлил. Возможно, развлекал толпу, а может, мстил за свою слишком быструю смерть во втором круге.

– Скоро кто-то превратится в песок, – прошептал змей, снова показавшись из его плеча. Получив удар ногой в грудь, Регарди отлетел к краю площадки, чудом не свалившись в жернова, крутящиеся внизу.

Арлинг поморщился, но не от боли. Если можно было бы управлять миражами, то он предпочел бы совет от имана, который продолжал спокойно сидеть на лавке в первом ряду, даже не пытаясь помочь ему.

Разозлившись, он прикусил губу, придя в восторг от вкуса собственной крови, и напал на Железную Кожу, собрав оставшиеся силы. Впрочем, их оказалось немного. Время играло на стороне врага, которому эта игра уже надоела.

Подножка, удар, рывок захваченной руки – и Регарди на земле. Боль в животе и выкрученных запястьях была короткой, сменившись тупым онемением всего тела. Почувствовав, что кучеяр наклоняется к нему и, поняв, что лучшей возможности для атаки может не оказаться, Арлинг ударил его ногой в живот, но внезапно понял, что у него не было ноги. И второй тоже. И рук. Он вообще перестал существовать, превратившись в песок, как и предсказывала мерзкая гадина, поселившаяся в плече.

«Касание Солнца» – атака по болевым точкам и полный паралич тела. Арлинг много раз отрабатывал этот удар на чучеле в школе, но в жизни предпочитал более легкие способы убийств. Наверное, он должен был гордиться, что Аль Рат не поленился убить его так сложно. А может, наконец, подействовал яд? Впрочем, что именно стало причиной его беспомощности, уже не имело значения. Похоже, он приближался к неизбежному концу, и эта ошибка станет в его жизни последней.

– Ты хорошо сражался, драган, – почти ласково прошептал Железная Кожа, – за это я подарю тебе красивую смерть.

Регарди вдруг почувствовал себя совсем скверно. Он знал этот голос! Совпадение было слишком невероятным, но многое, что произошло сегодня на арене, не могло быть правдой. Аль Рат говорил голосом Сохо, и запах, который казался ему знакомым, наконец, обрел своего хозяина.

Сын имана обхватил пальцами его шею и принялся медленно сжимать ее. Арлинг знал и этот прием. «Закат Луны» дарил осмысленную и неторопливую смерть. Иман говорил, что под конец жертва начинала видеть звезды и отблески рая. Регарди всегда было интересно, что при этом ощущали слепые, и сейчас ему представился случай получить ответ еще на один вопрос.

С каждым выдохом воздух покидал его тело, а пальцы Сохо продолжали медленно сжиматься, делая глотки жизни все меньше. Через пару мгновений воздух вообще не сможет проникнуть в сдавленное горло. «Закат Луны» мог длиться бесконечно – в зависимости от мастерства убийцы. Арлинг не сомневался, что его противник был достаточно искусен, чтобы растянуть его смерть надолго.

– Смотрю я на тебя и думаю, как удивителен этот мир, – прошептал Сохо. – Ты мог бы стать наследником целой империи, а предпочел умереть на арене, словно циркач из дешевого балагана.

Если бы тело Регарди не было бревном, наверное, у него получилась бы очень забавная гримаса. Из всего невероятного, с чем ему пришлось столкнуться сегодня, слова Сохо были самыми непредсказуемыми. Должно быть, он ошибся, и кучеяр имел в виду что-то другое. Ведь Школа Белого Петуха тоже могла быть подобна империи.

– А ты меня удивил, – продолжил Сохо, убедив Арлинга, что он не ослышался. – Сколько лет мой отец обучал тебя солукраю? Пять? Десять? Когда я увидел твои тренировки и рассказал о них в Пустоши, мне не поверили. После того, что ты показал сегодня, сомнений в преступлении моего отца не осталось даже у сомневающихся. Что только мы не делали, чтобы вернуть имана обратно в Пустошь. Он всегда нарушал правила, но обучение солукраю непосвященных карается смертью. Я говорю об истинном знании, а не о том, которым кормят идиотов с деньгами в кармане. Сегодня ты спас моего отца, потому что теперь у него не останется другого выхода. Ни я, ни настоятель не хотим его гибели. Он слишком ценен для серкетов, слишком нужен Нехебкаю. С твоим появлением все изменилось. Провести от тебя ниточки к императорскому дому в Согдиане было несложно, но настоятель велел мне молчать. Серкеты знали, что иман затеял опасную игру, которая, в конце концов, его уничтожит. Так и случилось. Мы долго думали о том, что с тобой сделать, но тут стало известно, что молодой Аджухам пригласил из Согдарии драгана для участия в Боях Салаграна, и мозаика сложилась. Беднягу Гракха закопали в песок, а твое согласие было предсказуемо. Когда в Балидете узнают, что ученик имана принял участие в запрещенных боях, школе придет конец. А Тигр вернется туда, где ему место – в Пустошь, к Нехебкаю. Белая Мельница без него проживет недолго. Так что, друг мой, можешь считать себя героем. Тебе удалось то, что серкеты безуспешно пытались сделать последние двадцать лет.

– Нет! – услышал Арлинг свой крик, не сразу сообразив, что он раздавался в его голове.

– Видел бы ты свое лицо, – рассмеялся Сохо. – Прости, забыл, что ты слепой. Впрочем, ты сделал почти невозможное. Дошел до третьего круга. За это я тебя уважаю. Эти игры должны стать последними Боями Салаграна, поэтому победитель нам был не нужен. Серкеты решили возродить традицию закрытых испытаний, которые будут проводиться только в Пустоши. Однако мы хотели, чтобы последние бои запомнили надолго. Надеюсь, ты оценил наши старания.

Пальцы Сохо все сжимались, секунды таяли, словно кристаллы соли в воде.

– Я передам отцу, что ты умер достойной смертью. У меня начинают уставать руки, но я подарю тебе еще минуту.

– Он убьет тебя, – прошептала змея, качаясь над его плечом.

Регарди в этом не сомневался.

– Но ты не имеешь права умирать. Ведь теперь это не только твой бой. Ты не можешь предать имана.

Я уже его предал, подумал Арлинг и мысленно потянулся к учителю, сидевшему среди зрителей. Но имана там уже не было. Он ушел, не став смотреть на смерть своего ученика.

– Нельзя допустить, чтобы школу закрыли, – шипела змея в одно ухо, тогда как в другое шептал голос Сохо:

– Тут много драганов из Согдианы. Я лично пригласил принца Дваро, он большой любитель азартных игр. Вы ведь родственники, верно? Двоюродные братья, если не ошибаюсь? Интересно, он узнает тебя через столько лет, если я сниму с тебя маску?

– Тебе нужна помощь, – уверенно произнес змей и почти выполз из плеча Арлинга, обвившись кругами вокруг пальцев Сохо.

Должно быть, гадина над ним издевалась. Регарди давно нужна была помощь, но его оставили даже миражи.

– Не волнуйся, – усмехнулся сын имана. – Я сохраню твою тайну. Ты это заслужил. К тому же, серкетам не нужны проблемы с Канцлером.

– Я могу помочь, – торжественно прошипел змей, зависая над его лбом. – Согласись впустить меня, и все изменится.

– Кто ты?

Рептилии не умели улыбаться, но Регарди показалась, что змей сделал именно это. Когда запахло цветочной пыльцой, он понял, что смутная догадка оказалась верна. Мастер нарисовал на его плече золотистого септора, одного из символов Нехебкая, которое теперь ожило и разговаривало с ним.

– У меня много имен, – загадочно произнес змей. – Но люди называет Совершенным. Впусти меня.

– Не соглашайся, – сказал Сохо голосом имана, и Арлинг понял, что конец близок. Странное было чувство. Ни звезд, ни отблесков рая он не видел. Должно быть, в рай вела другая дорога, а звезды слепым были недоступны и после смерти. Нехебкай… После всех миражей, которые являлись ему сегодня, неудивительно, что напоследок его навестил главный бог серкетов. Наверное, он, Арлинг, был очень высокого мнения о себе, раз смог представить такое.

– Не соглашайся! – повторил Сохо, но Регарди уже все решил. Ему не нужна была победа, но и проигрывать он тоже не собирался.

– Да, я хочу, чтобы ты помог мне, – мысленно произнес он, чувствуя, что нить, соединяющая его с жизнью, начала рваться. – Я стану воином Нехебкая.

В следующий миг змей его укусил.

Как и обещал Совершенный, все изменилось за секунды.

Место укуса взорвалось огненной болью, которая пронеслась по телу, вернув ему гибкость и свободу. Пальцы Сохо превратились в высохшие стебли, которые он оторвал от себя, не прилагая усилий. Удивление кучеяра ощущалось почти физически. Он попытался схватить Арлинга, но это было подобно тому, чтобы ловить руками падающую с неба звезду. Каким бы быстрым не был Сохо, Регарди был быстрее. Когда кучеяр смотрел вверх, Арлинг оказывался выше, а когда вниз – ниже. Он был неуловим. Когда Сохо нападал, то не мог даже дотянуться до него, а когда отступал, возможности убежать уже не было. Регарди чувствовал, как в нем бурлил солукрай. Он был лавой, ищущий выход из подземных недр, самумом, летящим над дюнами пустыни, гигантской волной, родившейся в океане, чтобы уничтожить сушу. Арлинг мог перепрыгнуть через весь город, убить врага одной мыслью, разбить скалу, отрывая от нее огромные камни.

Сохо стал куском глины, которой можно было придать любую форму, деревянной доской, в которую следовало вбить железные гвозди, влажной тряпкой, из которой нужно было выжать воду.

Регарди остановился, когда понял, что держал в руках мертвую плоть. Он и не заметил, как жизнь ушла из тела Сохо. Задохнувшись от возмущения, он швырнул его в яму с жерновами. Кучеяр посмел умереть, раньше, чем он ему позволил. Он думал, что всесилен, но смерть оказалась быстрее. Она всегда его опережала.

Внезапное понимание было похоже на прозрение. Вот, кто был его истинным врагом. Смерть украла у него любовь, лишила дома, отравила своим дыханием его молодость. И столько лет оставалась безнаказанной. Арлинг-человек не мог с ней соперничать, но Арлинг-бог собирался отомстить за несправедливость.

– Мы догоним ее, – прошептал септор, устроившись на его плечах. – Я чувствую, она где-то там, среди толпы.

Регарди кивнул, согласившись с мудрым советником. Ему давно надоела эта арена с жалкими человеческими игрушками. А особенно серкеты, которые суетливо открывали ворота, собираясь спуститься к нему на сцену. Он не собирался их ждать. Отмахнувшись от стрел, Арлинг одним скачком оказался у стены, преодолев ее за пару секунд. Возможно, он даже взлетел. Человеку такое было не под силу, но для бога преград не существовало.

Времени, чтобы насладиться собственным могуществом не было, и Регарди заторопился. Смерть убегала, скрывшись за плотными рядами людей, которые бессмысленно суетились, путаясь под ногами. Одни пытались убежать, другие что-то кричали, третьи хотели его убить. Глупцы. Бог не мог умереть, поэтому не мог умереть и он.

Арлинг заподозрил неладное, когда рядом послышался женский визг, а его руки стали скользкими от крови. Что-то пошло не так.

– Это не я, – отчаянно прошептал он. – Не мои мысли, не мои желания…

Но змей ласково потерся о его щеку и прошептал:

– Не останавливайся. Кругом враги.

Септор был прав. Смерти не уйти от него.

Он вклинился в зрительские ряды, словно нож в кусок свежей халвы. Все, что мешало погоне, уничтожалось. Крикнул и навсегда замолчал ненавистный голос госкона, но смерть была чертовски ловким противником. Она маячила впереди, постоянно меняя маски и превращаясь в людей, которых он когда-то знал и которые покинули его. Она – Магда, она – Атрея, она – иман. Она многолика и неуловима.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Очнувшись, он долго не мог понять, откуда в комнате под ареной появилось столько камней. Впрочем, потребовалось немного времени, чтобы понять, что он был не в подземелье. Его окружала пустыня, и солнечные лучи робко, но неумолимо ползли к нему из-за горизонта. Сначала они коснулись его ноги, скользнули выше, попали на руку, захватили плечо и шею. Через мгновение Арлинг был залит ими весь, с удивлением прислушиваясь к новому чувству. Ему не было горячо или холодно, его никто не обжигал и не старался утопить или разрезать на части. Он словно попал в объятия матери, которые никогда не знал раньше. Солнечный свет задержался на нем ровно столько, сколько требовалось для окончательного пробуждения, и медленно пополз дальше, накрывая один за другим валуны и булыжники, покрывающие пустошь. Наступал рассвет. На пороге маячил новый день, но Арлинг не был уверен, что им по пути.

Поднимался он долго. Ему хотелось убедить себя в том, что он ничего не помнил, но память сохранила все – до последней мелочи. Арена, ловушки серкетов, попытка побега, битва с Сохо, укус змея-септора и безумная погоня за смертью. Схватившись за плечо, он болезненно поморщился. Кожа на месте рисунка была содрана, свисая по краям рваными клочьями. Слишком малая плата за полученный опыт. Не считая раны на плече, он отделался парой треснувших ребер, порезами, ссадинами и ожогами, которые не представляли угрозы для жизни.

Он помнил все. Даже то, как попал сюда. Загнанная лошадь валялась в паре салей, став кормом для падальщика, посматривающего в его сторону. Упав на колени, Арлинг согнулся в приступе тошноты, испытывая отвращение к самому себе. Что он наделал? Почему не остановился? Кто он теперь? Безумный убийца или человек, совершивший непоправимую ошибку?

Как-то иман сказал ему: «Не узнав себя, ты всегда будешь в опасности». В свое время Арлинг так и не воспользовался мудрым советом учителя, а сейчас уже было поздно.

Огненный диск солнца оторвался от горизонта и медленно пополз в небо, страдая от собственной тяжести и поднимая волны зноя, которые с каждой минутой становились сильнее. Еще пара часов и камни под Арлингом превратятся в раскаленную жаровню.

Ему было все равно, где умирать. Поднявшись, Регарди бесцельно побрел навстречу огненному светилу. В голове было легко и пусто. Должно быть, он все-таки догнал смерть, которая уничтожила все, что имело смысл и значение, в том числе и его самого. Осталась одна пустыня.

Арлинг не знал, сколько времени прошло, когда его окликнули:

– Эй, парень, тебе помочь?

Слуховые галлюцинации среди дюн и барханов – обычное явление, поэтому он не остановился, продолжая ступать по камням негнущимися ногами. Но голос не умолкал:

– Что с тобой случилось? Нужна помощь?

Мираж превратился в группу всадников, телегу груженную тюками шелка и торговок, испуганно выглядывающих из повозки. Фермеры, направляющиеся в Балидет со своим нехитрым товаром. От них пахло верблюжьим молоком и лепешками. Странно, что имея пустоту в голове и сердце, он чувствовал такие мелочи, как жажду и голод, которые вдруг вцепились в него, словно пара свирепых коршунов.

– Великий Омар! – вдруг воскликнула одна из женщин. – Да он, должно быть, из того разоренного лагеря, на который мы наткнулись этой ночью. Гасан тогда еще сказал, что кто-то из купцов мог уцелеть, но мы торопились и проехали мимо. Только керхи способны на такое! Посмотрите, его, наверное, пытали!

Арлинг хотел возразить, но неожиданно для себя кивнул, схватившись за протянутую руку помощи. От шелковых тюков исходил приятный запах – домашний, нежный и заботливый.

Не понимая себя, Регарди разлепил запекшиеся губы и отчетливо произнес:

– Да. Их было много. Никто не выжил.

– Бедняжка! – захлопотала вокруг него добрая женщина, а Регарди вспомнил другую кучеярку. Она потратила много денег, чтобы попасть на самые великие бои Сикелии, не подозревая, что они станут последним развлечением в ее жизни. И таких, как она, была много – беспечных зрителей, попавших под руку безумного слепого драгана. Содрогнувшись, Арлинг уткнулся лицом в мягкий тюк, чувствуя, как его заботливо хлопают по плечу. Кучеяры были отзывчивыми, добрыми людьми. Такие могли беззаботно приютить дома змея, не подозревая, что однажды он убьет их.

– Ты откуда, парень? – сочувственно спросил нашедший его всадник. – Из Балидета?

Из великого множества ответов, Арлинг выбрал самый неподходящий:

– Да, – кивнул он. – Вы знаете Школу Белого Петуха?

– Кто же ее не знает! – воскликнул человек. – Иман Тигр ее основатель, если не ошибаюсь. Его еще называют мистиком. Ты его сын? Или ученик?

Искушение солгать было слишком велико, но Арлинг его преодолел.

– Нет, мы всего лишь знакомые, – прошептал он. – Его сын мертв, его ученик тоже. Я должен сказать ему об этом.

***

По дороге в Балидет Арлинга посещали разные мысли, но большую часть пути его голова была пуста, как мимо проплывающие барханы. Если в них и была жизнь, она от него скрылась. Слушая неторопливый говор торговцев, Регарди представлял себя высохшим стеблем чингиля, случайно занесенным ветром в повозку. Старым, ненужным, беспомощным. Первый порыв пустынного бриза унесет его прочь, уничтожив или продлив мучения. Таким ветром мог стать иман, который был непредсказуем всегда, а сейчас особенно. Как он поступит? Даст произнести хоть слово или убьет сразу, едва Арлинг появится на пороге? А может, оставит жить, но накажет? Накажет так, что Регарди до конца своих дней будет жалеть о том, что не погиб на арене. Из всех возможных поступков учителя он предпочел бы смерть от его руки, но что-то подсказывало: такой щедрости ему не дождаться.

В Школе Белого Петуха провинившихся не били и не привязывали к позорному столбу. Вместо этого их заставляли выполнять грязную и кропотливую работу – чистить выгребные ямы или стойла на скотном дворе, драить котлы, перебирать крупу, чесать шерсть или собирать плоды сахарного дерева. Последнее было особенно нелюбимо учениками, потому что ягоды были не больше бусины и часто лопались от прикосновения, выделяя едкий сок, который долго жег пальцы и щипал глаза. Учитель готовил из них какой-то настой, и только боги знали, где он его использовал. Виновных также могли отправить на работы в город – в ремесленный квартал, где у имана было много знакомых, или на шелковичные фермы – собирать куколок. И совсем редкими мерами были заключение под стражу в подвал Дома Неба или лишение пищи. Но такие наказания длились не больше суток.

По мнению Арлинга, ни одно из них для него не годилось – из-за мягкости. Если бы ему предложили самому выбрать наказание, наверное, он запер бы себя в самом вонючем карцере балидетской тюрьмы, а через неделю отдался бы в руки палача или на растерзание толпы.

Однако подобные мысли отдавали духом бахвальства не меньше, чем те, что посещали его во время боя, когда он упивался собственным всесилием. Оставив попытки предугадать то, что его ожидало, Регарди позволил себе просто лежать и ни о чем не думать. В его голове гулял ветер, а сердце засыпало песком.

Когда повозка торговцев свернула в знакомую апельсиновую рощу, солнце уже уверенно оторвалось от горизонта. У ворот школы их ожидали. Поняв, что его встречал сам иман, Регарди растерялся, так как надеялся застать учителя там, где их никто не увидит. Он был готов принять публичное наказание, но первые слова хотелось произнести наедине.

И хотя иман всегда был непредсказуем, его дальнейшее поведение повергло Регарди в легкое состояние паники. Горячо поблагодарив фермеров и заставив их принять тугой кошелек с монетами, учитель заботливо помог Арлингу спуститься с повозки и, велев ему молчать и не тратить силы, повел в школу, словно Регарди был тяжело ранен и не мог идти самостоятельно. Хотя на какой-то момент ему и в самом деле показалось, что он разучился ходить. Уговаривать его молчать не пришлось. Арлинг был бы рад оказаться еще и немым.

На какой-то момент они остались одни. Повозка фермеров скрылась за углом, а ворота школы открывались слишком медленно.

«Сейчас начнется», – подумал Регарди, приготовившись к худшему, но учитель молча надел ему повязку на глаза. Ту самую, что Арлинг спрятал в петлицах ворот, когда уходил из школы. Она сохранила легкий запах дерева, металла и масла. А еще – учителя, так как, наверное, долго пролежала у него в кармане.

В школе вставали рано, и когда иман вел его к Дому Солнца, Регарди ощутил на себе десятки любопытных взглядов. Ученики, слуги и учителя продолжали заниматься своими делами, но их внимание было приковано к двум людям, медленно двигающимся по тропинке. Наверное, будь он на их месте, тоже бы удивился. Имана не часто можно было застать за подобным занятием.

– Джайп, пусть принесут горячей воды, – распорядился учитель, проходя мимо кухни. – На моего ученика напали керхи, нужно перевязать ему раны.

Итак, учитель не собирался наказывать его прилюдно. Более того, избавил от необходимости врать, придумав за него ложь сам. Вот только, что за этим скрывалось? Стремление защитить школу от слухов, либо последняя дань неудавшемуся эксперименту? Регарди слышал, что в некоторых тюрьмах Самрии со смертниками обращались очень уважительно. Как бы там ни было, но в том, что иман знал правду, он не сомневался.

Его комната в Доме Солнца не изменилась, словно Арлинг никуда и не уходил. Массивный шкаф с книгами, сундук с одеждой, низкий столик с пером и чернилами. Даже циновка была там, где ее бросили в последний раз. Регарди всегда забывал ее сворачивать, как это было принято у кучеяров.

В полном молчании иман перевязал его раны и, велев отдыхать, ушел, плотно закрыв за собой дверь, но не заперев ее на ключ. Ни слова брани и упрека, ни одного презрительного взгляда, не говоря уже о побоях. На тренировках Арлингу доставалось за куда более пустячные ошибки. И хотя он и не думал спать, сон пришел сам, освободив его от мучительных раздумий.

Спал он крепко и, наверное, мог проспать неделю, если бы не громкие голоса, раздавшиеся под окном.

– Я могу завтра же получить приказ на обыск вашего дома, мистик, но я не хочу усложнять жизнь ни себе, ни вам.

Говоривший старался сохранить вежливый тон, но было слышно, что он с трудом сдерживался. Судя по всему, человек добивался своего уже давно.

– Не понимаю, в чем меня обвиняют, сапран, – возмущенно ответил иман, и Арлинг понял, что его худшие опасения сбылись. Учитель разговаривал с городской стражей, а вернее с ее начальником – сапраном, которого ежегодно назначал глава города. Регарди не помнил, как звали нынешнего сапрана Балидета, но раз их навестил не простой патруль, значит, серкеты приступили к воплощению своего плана – закрытию школы.

– Пока ни в чем, – осторожно произнес стражник. – Но это пока. Есть сведения, что вы нарушили императорский приказ и приняли участие в запрещенных играх. Стоит ли мне напоминать, что за такое полагается…

– Сведения надо уточнять до того, как беспокоить мирных жителей, – перебил его иман, однако сапран парировал:

– Побойтесь богов, мистик. С каких пор вы стали относится к мирным горожанам?

– Последние два дня я провел на торговом совещании купцов Сикелии, куда меня пригласили в качестве советника, – сдержанно ответил учитель. – Соответственно я не мог присутствовать в двух местах сразу. Что касается учеников, то всю неделю они сдают экзамены. Среди независимых проверяющих, которых мы всегда приглашаем, присутствовали чиновники наместника. Они подтвердят, чем занимались мои ученики. Поверьте, нашей школы не было на Боях Салаграна. Мы чтим закон и никогда не нарушаем государственные приказы, а тем более от самого Императора.

– Рад за вас, мистик, – сухо произнес стражник. – Но мне кажется, не все ученики школы разделяют вашу точку зрения. Где драган, которого вы готовите для служения в храме?

– Вы про слепого? – усмехнулся иман. – Я отправил его в Муссаворат изучать ритуалы в главном храме Великой Богини. Он уехал дня три назад, и раньше следующего месяца я его не жду. Неужели вы серьезно считаете, что я послал бы на эти бои слепого? Такая лесть моим преподавательским талантам приятна, но она сильно отличается от реальности. А, может, вы надо мной издеваетесь?

– Никто вам не льстит, мистик, – фыркнул сапран, прохаживаясь под окнами. – А в Муссаворат я отправлю гонца сегодня же. Сдается мне, кто-то здесь врет.

– Ооо! – протянул иман. – Вы же не опуститесь до личного оскорбления? Не забывайте, что находитесь на моей земле, и до сих пор я с вами сотрудничал добровольно.

– Не вижу смысла продолжать этот разговор. Разрешите обыскать дом, и, надеюсь, мы больше не увидимся.

– Прощайте, господа. Я и так показал вам всю школу. Мой дом к ней не относится. Выход налево.

– Значит, по-хорошему вы общаться не хотите? – угрожающе протянул сапран.

– Хорошим вообще быть трудно, – отрезал учитель. – Я вас провожу.

Арлинг хотел дослушать, чем закончится спор, но, наверное, учитель добавил в его воду снотворное, потому что через секунду он вновь погрузился в мир сна, крепкого и без сновидений.

Регарди проснулся от лунного света, которым было залито его лицо. Если солнце ощущалось на коже, словно горячее дыхание тяжелобольного, то лунное мерцание напоминало прикосновения пайрика. Прохладное и загадочное, оно не могло принадлежать миру живых. Арлинг все еще был в комнате, а значит, наказания до сих пор не последовало. Все было так привычно… Будто недавно он вернулся с очередной тренировки и отдыхал, готовясь к новому дню в школе. Решив задержаться на этой мысли подольше, Регарди попытался расслабиться. Возможно, другого шанса помечтать о тех днях, когда все было слишком хорошо, уже не будет. Иман мог объявить свой приговор в любое время.

Грохот, прокатившийся по дому, заставил его подскочить и приготовится к нападению, но никто не ворвался в окно и не выломал дверь. Зато шум повторился, и теперь он смог уловить его источник. Выскользнув из комнаты, Арлинг осторожно двинулся по коридору, обходя ловушки и надеясь, что за время его отсутствия учитель не придумал новые. Бои Салаграна надолго отбили у него охоту сталкиваться с подобными изобретениями. К грохоту добавились человеческие голоса, и Регарди остановился у молитвенного зала. Шум доносился оттуда.

Молитвенная комната имелась в каждом кучеярском доме. В ней находились алтари и жертвенники тех богов, которых почитали в семье. Арлингу всегда было интересно, каким богам молился иман, и молился ли он вообще, но комната всегда оставалась закрытой, а учитель никогда в нее не входил. По крайней мере, при нем.

Но сейчас в зале кто-то был. Из-за плотно запертых дверей раздался звон, похожий на звук разбиваемой вазы, и ворчливый голос Зерге подтвердил его догадку.

– Молись, чтобы Затута не проклял тебя за то, что ты разбил его жертвенную чащу, – проскрипела она. – Впрочем, судя по тому, сколько алтарей ты уже уничтожил, боги будут тобой очень недовольны, сын. Перестань. Ты можешь разгромить весь дом, но ничего не изменишь. Птицы не летают назад.

Иман промолчал, но грохот тоже прекратился. Регарди проглотил ком в горле и опустился вниз по стене, чувствуя, как колотится сердце. Хотелось ворваться в комнату, кинуться в ноги учителю и его матери и умолять о прощении. Иман знал обо всем. И о смерти Сохо тоже. Но Арлинг не мог даже подняться. Внезапная слабость превратила его в деревянного человека с Огненного Круга.

– Зря ты привел этого драгана, – вздохнула Зерге. – Звезды говорили – будет беда, но разве ты меня слушал? Ты увидел в нем вызов, глоток свежего воздуха, новый смысл, путь, который выведет тебя из зыбучих песков заблуждений. Это твои слова, я их хорошо помню. А теперь посмотри, куда этот путь тебя привел. Школа под угрозой закрытия, Аджухамы, которых ты сам посадил на трон, спрятали головы в песок, а твой единственный сын мертв. Мы знаем, кто его убийца, но не можем наказать его смертью.

– Да, мудрая, не можем.

– Выбирать Индигового без разрешения совета серкетов – грех, – прошелестела Зерге. – И еще большее преступление делать Индиговым чужака, к тому же, слепого. Сильнее оскорбить Нехебкая было трудно. Как бы жестоко ни звучали мои слова, но ты сам навлек на себя гнев Совершенного. За это он и забрал твоего сына. Ты всегда нарушал правила, Тигр, но никогда не извлекал уроки из печального опыта. Это правда, что драган знает солукрай?

– Я не закончил его обучение, – едва слышно произнес иман.

– Плохо… – задумчиво протянула Зерге, и из двери запахло табаком. – Мальчишка может стать на сторону Подобного. Но убивать Индигового Ученика – пусть и незаконно выбранного – тоже нельзя. Что ты собираешься делать?

– Лучше спроси меня, что я не сделаю.

– Давно прошло то время, когда я понимала тебя, Тигр, – вздохнула старуха. – Ты не можешь оставить его в школе. Серкеты найдут способ доказать, что он был на боях. И тогда школу закроют, а тебе заставят вернуться в Пустошь. Я всегда хотела, чтобы ты оставил город и ушел к Скользящим. Но я не хочу, чтобы это было против твоей воли. Избавься от слепого драгана. Ты еще можешь написать о нем Канцлеру.

– Зерге, – голос имана внезапно охрип, а Арлинг забыл, что умел дышать. – Пойми меня. Мы с ним, как вода из разных сосудов, которую перелили в один. Разве ты сможешь разделить ее? В этом – несчастье, мое и его.

– Несчастье – это когда человек не умирает, после того как в его жизни поставлена завершающая точка, – отрезала жрица. – Арлинг Регарди ее поставил. Там, на арене. Но почему-то продолжает жить. И более того, был допущен в твой дом снова. Ты прав. Мы не можем убить его, и не можем прогнать. Мы вообще не вправе судить его сами. Его преступление слишком велико. Он должен сам наказать себя. Ты знаешь, о чем я говорю.

– Нет, мать, – внезапно запротестовал иман. – Он к этому не готов.

– К этому нельзя быть готовым. Вспомни, что говорил Махди. Когда ты наказываешь кого-то с состраданием в душе, твои действия безупречны, в них мудрость и смелость. Это спасет нас всех. Обряд халруджи освободит его от связей с тобой и школой. Даже если серкеты убедят судью в том, что твой слепой сумел пройти все три круга, а потом, помутившись рассудком, устроил резню среди зрителей, то они будут иметь дело не с нами, а с тем, кому он поклянется в верности. Однако сомневаюсь, что Скользящим будет до него дело, после того как он перестанет быть частью школы. Став халруджи, мальчишка спасет и себя, и нас. Все его грехи и ошибки останутся в прошлом. Прежний человек умрет, но лишь для того, чтобы уступить место новому.

Регарди все-таки нашел в себе силы подняться и на негнущихся ногах выйти из Дома Солнца, которому сейчас очень подходило это название. Если в Согдарии солнце было жизнью, радостью и светом, то среди бескрайних пустынь Сикелии оно становилось грозным убийцей, несущим смерть – чаще всего, долгую и мучительную.

Он давно не чувствовал себя так скверно. Свежий ночной воздух не помогал. В голове кружилось, к горлу подкатывала тошнота, а в ногах ощущалась предательская слабость. Возможно, то было следствие ранений, полученных на арене, или яда, принятого перед Лалом, или порошков учителя, которые он проглотил совсем недавно, но, скорее всего, то были судороги совести, которая усиленно пыталась выжить, понимая, что умирает.

Дойдя до места, где когда-то стояла будка Тагра, Арлинг опустился на землю и хотел привалиться к знакомому кедру, но запоздало обнаружил, что дерева за спиной не оказалось. Он даже решил, что перепутал место, но от собачьей конуры еще остался запах, который впитался в почву, кусты и скудную траву так сильно, что должен был пройти не один месяц, прежде чем он растворится в окружающем мире.

Арлинг хорошо помнил тот кедр, потому что сам посадил его, когда пришел в школу много лет назад. Это были его первые трудовые уроки. Дерево принялось хорошо и быстро вытянулось, бросив обильную тень на клумбу с пионами. Пятнистый Камень, любивший пионы больше всего на свете, даже собирался срубить его, но на сторону слепого ученика неожиданно встал иман, и кедр остался расти.

Однако теперь вместо молодого гиганта торчал одинокий пенек. Арлингу хотелось думать, что это садовник осуществил свою давнюю мечту, но обманывать себя было трудно. Пятнистый Камень был не причастен к гибели кедра, потому что дерево сломали руками, и Регарди знал только одного человека, который был способен на такое.

Подул ветер, принеся с собой удушливый запах цветущего жасмина. Так же пахло в тот день, когда с ним прощался Сахар – смертью. Однажды Арлинг сказал Беркуту, что в жизни все можно исправить. Неужели он так легко забывал собственные ошибки? Гибель Магды нельзя было исправить, так же как нельзя было изменить то, что он сотворил в заброшенном храме Бхудке.

Все мысли и причины, которые когда-то заставили его согласиться на бои, вдруг стали ничтожными и пустыми. Узнав, что серкеты учили своих адептов чувствовать себя мертвыми с рождения, Арлинг много раз пытался представить подобное, тренируясь в подземелье или выполняя задания имана, когда он сам становился посланцем смерти. Но у него не получалось даже приблизиться к мысли, что он может быть мертв.

В прошлую ночь ему удалось это без труда. И он понял одно. Ему не хотелось больше убивать.

Сейфуллах обещал ему новый смысл жизни и не солгал. Да, сейчас все было по-другому, по-новому, но какая-то часть Арлинга навсегда осталась на арене храма. Та же, которая вернулась в Балидет, не могла справиться с пустотой, которая, подобно оползню, с каждой секундой росла в его душе и сердце.

Однажды Регарди с Беркутом встретили на рынке человека, который бродил по рядам, царапая себе лицо и не замечая никого вокруг. «Он между небом и землей», – сказал тогда Шолох и скорее прошел мимо. После Арлинг долго думал над значением его слов, но их смысл дошел до него только сейчас.

Ему было плохо. По-настоящему плохо. И так же, как иман, он не знал, что с собой сделать.

Арлинг не удивился, когда услышал шаги учителя. Их разговор должен был состояться давно.

– Спрашивай, – произнес иман, усаживаясь рядом на землю. Сказано было просто, но прозвучало как – «назови последнее желание».

Регарди не стал долго думать, потому что устал от любых мыслей, и спросил первое, что взбрело в голову.

– Что такое солукрай? – вопрос получился наивным и совсем неподходящим для ситуации, но учитель ответил сразу, словно знал, что Арлинг спросит именно это.

– Тайная сущность вещей не видна, Лин, – вздохнул иман. – Солукрай должен был учить людей различать добро и зло, поступать справедливо и естественно. Но многие сегодня считают делать добро утомительным занятием, а зло – легким и приятным. Хоть это и противоречит разуму. Солукрай был заранее обречен на поражение. Люди не были готовы к подарку бога. Для большинства солукрай так и остался упражнениями и словами без смысла.

– Зачем вы научили меня ему?

– Я тебя не учил. Он был в тебе. Он есть в каждом из нас. Солукрай – это истинное знание, а истине не научить. Она сама должна войти в твое сердце.

– Этого не случилось.

– Да, Лин. Мастер, владеющий солукраем, пользуется мечом, но не убивает. Когда враги видят перед собой воплощение истины, они сдаются и без каких-либо усилий с его стороны становятся похожими на мертвых. Их не надо убивать. Вот, что такое Солукрай. Настоящий мастер использует его, чтобы возвращать жизни. Он разрешает каждому противнику самому решать свою судьбу.

Это были хорошие слова. Мудрые. Жаль, что мистик не сказал их ему раньше.

– Я стану халруджи, учитель, – произнес Регарди, почувствовав неимоверное облегчение от того, что все-таки решился это сказать. Такой была вся его жизнь – идти вслепую по незнакомым дорогам.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – ответил иман, и в его голосе слышалась плохо скрываемая горечь.

– У Сохо… – тут Арлинг запнулся, но учитель молчал, и он продолжил, – был халруджи. И он убил его за провинность. Я готов к этому. Я могу стать вашим халруджи, учитель.

– Ты уже был моим Индиговым Учеником, – грустно улыбнулся иман. – К тому же, серкет, даже бывший, не может стать господином. А теперь скажи, что ты на самом деле знаешь о халруджи. Кроме того, что его может убить хозяин просто потому, что у него с утра плохое настроение.

– Этот обет принимают те, кто совершили ошибку и не могут смириться со своей совестью, – сказал Арлинг, вспомнив то, что когда-то давно объяснял ему Беркут. – Своим служением они пытаются вернуть себе чистоту духа и сердца.

Он тщательно подбирал слова, и, похоже, иман остался доволен, потому что едва заметно кивнул.

– Халруджи становятся на всю жизнь, – продолжил его слова учитель. – От обета может освободить господин, но для этого ему самому придется заплатить немалую цену, чаще всего, кровью. Это сложный ритуал, и к нему прибегают редко. Поэтому, становясь халруджи, ты обрекаешь себя на служение до конца дней. Халруджи клянется три раза. Первый раз – во время посвящения. Второй – когда обманул или предал господина. Третий – когда потерпел поражение. Господин имеет право убить тебя за любой проступок, но хуже, если он потребует третьей клятвы. После нее ты должен будешь отправиться на поиски Дороги Молчания в Карах-Антар. Не спрашивай меня, что это. Прочтешь сам в Книге Махди. Одно скажу – это страшно и позорно. Если ты допустишь смерть господина, тебе также придется отправиться по Дороге Молчания.

– Я готов.

– Сначала послушай, – тяжело вдохнул иман. – В Большой Книге Махди сказано так. Халруджи не допускает ни малейшего сомнения в господине. Никогда. Со словом «верность» он просыпается и засыпает. Он идет по этому пути не только, когда господин процветает, но и когда тот в беде. Халруджи считает свою жизнь никчемной, отказываясь от личной выгоды и защищая господина до конца. Бесстрастность и удовлетворенность самым простым – его главные принципы. Тот, кто становится халруджи, является идеальным слугой, поэтому быть его господином – большая честь. Так было всегда. Что, по-твоему, означает быть хорошим слугой, Лин?

– Защищать интересы господина, – ответил Регарди, стараясь вспомнить далекое прошлое и те требования, которые он когда-то предъявлял к собственным слугам.

– Хороший слуга берет лучшие качества у людей, которые его окружают, – терпеливо объяснил иман. – У одного – преданность, у другого храбрость, у третьего – правильное поведение, у четвертого – спокойствие и уравновешенность. Так получается образец. И знаешь, что самое главное?

– Сохранять верность до конца своих дней, – устало повторил Арлинг.

– Нет, – покачал головой учитель. – Быть халруджи означает не только службу хозяину. Самое главное – это служба самому себе. Халруджи выполняет свой долг слуги, но стремится к совершенству. Постоянно. Он не ищет других идеалов, не идет со всеми, а с каждым днем постигает собственный путь, развивая ум, поощряя человечность, укрепляя храбрость. Он никогда не возносится, как бы ни преуспел в делах. Никогда не стремится к удовольствию. Отдает другим лучший кусок, оставляя себе худшее. В этом его призвание. Слабость проявляет тот, кто, встав, на путь халруджи, не смог примириться с самим собой. Быть халруджи – это непросто, Лин. И пройти этот путь до конца намного труднее, чем пройти Испытание Смертью. Ты готов к этому?

Подозревая, что ответ на вопрос был куда сложнее, чем казался с первого раза, Арлинг осторожно кивнул.

– Кто станет моим господином, учитель?

Теперь иман замолчал надолго. Возможно, тщательно продумывал ответ, а может, просто слушал звуки ночного сада, надеясь найти в них смысл, которого с каждым мгновением становилось все меньше. Они оба балансировали на краю пропасти, не зная, кто упадет в нее первым.

– Ты выберешь его сам, – наконец, произнес он. – Назови любое имя. Не думая.

Пальцы Арлинга нащупали в кармане кусочек металла. Тяжелое кольцо с родовым знаком наместника, которое когда-то послужило его пропуском на Бои Салаграна, став ключом, открывшим врата преисподней.

– Сейфуллах Аджухам, – выдохнул он, не веря, что произнес это.

– Да будет так, – сказал учитель и крепко его обнял. – Никогда ничего не проси, Лин, и ты получишь все, что нужно. Не старайся побеждать других. Просто научись побеждать себя. Ты всегда останешься моим лучшим учеником.

Карта и краткий тематический словарь ко второй книге

Карта Согдарийской империи. Иллюстрация Веры Петрук

Аллюрда Сарадха! Выражение радости и одобрения у кучеяров. Более эмоциональное, чем «Асса».

Амирон. Бог света. Создатель мира (у драганов).

Адамантовое масло. Придавало коже желтый оттенок. Обладало легкими наркотическими свойствами. Кучеяры добавляли его в масляные лампы на праздниках вместе с журависом.

Ар. Единица длины кучеяров. 1 ар равен толщине пальца.

Аракос. Терпкий напиток из солодового корня и сыворотки, который пили в Сикелии

Арваксы. Населяли северные острова Согдарийского континента. Из-за острой нехватки территории Царство Арваксов осуществляло постоянные набеги на города северного

побережья Согдарии.

Арка. Единица длины кучеяров. 1 арка равна 100 метрам.

Армия Жестоких. Специально обученные элитные войска драганов. Подготовка в них начиналась с детства и проводилась в суровых условиях Согдарийского Севера. Армию основал император Седрик Первый. Отряды Армии сыграли ключевую роль при захвате Сикелии во время Великого Завоевания Драганов.

Асса! Одобрение и восхищение у кучеяров.

Баглама. Кучеярский национальный струнный щипковый инструмент, на нем играли все представители аристократии Сикелии.

Балидет. Самый дальний город Сикелийской Империи. Из-за большого количества садов и фонтанов получил название «Жемчужина Мианэ».

Белая Мельница. Тайная организация, созданная иманом. Миссия: не допустить возвращения Подобного из-за Гургарана. Отряды Белой Мельницы охраняли границы Гургарана в Карах-Антаре. Входили представители торговых и военных кругов городов Сикелии. Со временем иман добился того, что в нее вошли все наместники Сикелии. На советах решались многие политические вопросы, однако противостояние режиму Канцлера в ее задачи не входило.

Бои Салаграна. Проводились раз в пять лет в одном из городов Сикелии. Были придуманы серкетами. Сначала проводились только между Воинами Нехебкая для того, чтобы выбрать самых лучших и достойных бойцов. По другой версии, бои были посвящением, которое проходили молодые жрецы, мечтающие получить статус Воина Нехебкая. Когда серкеты ушли из городов, о боях на какое-то время забыли. Салагран был настоятелем Пустоши Кербала, который решил возобновить традицию, а заодно улучшить материальное положение серкетов, погрязшим со временем в нищете и забвении. Салагран уловил потребность общества, и бои получили бешеную популярность. Кто-то объяснял это тем, что их проводили серкеты, которые сами по себе были живой легендой, другие полагали, что приманкой стал солукрай. К участию допускалось 36 бойцов, которые проходили 3 круга боев: Санакшас, Рархгул, Лал. Первый – отборочный, сражались все бойцы одновременно. Второй – парные поединки. Третий всегда отличался кроме одного условия – воины дрались до смерти противника. Участие в боях стоило тысячу золотых султанов. Обычно за воинов платили люди с деньгами, которые делали ставки. Однако если заявленный воин не выставлялся, грозил штраф – десять тысяч султанов. Среди купцов делать ставки на боях считалось непочетным и позорным занятием. Ведущий игр назывался госконом. Выживший в Лале получал пятьсот тысяч султанов, которые доставались тому, кто оплатил его участие, а сам победитель получал право обучаться тайным знаниям серкетов.

Большая шибанская крыса. Могла достичь гигантских размеров, вплоть до величины кошки. Обитали в городах на помойках и пустырях.

Бхудке. Пес смерти, который сторожил ее дом, находящийся, по слухам, где-то в пустыне. Один из самых страшных пайриков.

Бычачья моча. По народным приметам кучеяров, была одним из даров Нехебкая людям. Считалось, что она обладала целебными и магическими свойствами. Использовалась в ритуалах.

Великая Книга Махди. Сборник философских изречений, написанный серкетом для серкетов. Многие кучеяры знали эту книгу и руководствовались ею в жизни.

Великое Завоевание Драганов. Завершилось сто лет назад до описываемых событий. Длилось более пятисот лет. В результате драганы заняли почти весь мир. Препятствием на Севере стало Арвакское царство и Плохие воды, на Юге – Тихое море, на Востоке – Гургаранские горы. Запад был подчинен полностью. За Самонийскими княжествами начинались непроходимые леса. Самым трудным оказалось покорение Самонийских княжеств, где жили горцы, обладающие таким же темпераментом, что и драганы.

Верблюды. Кучеяры считали, что верблюд – «брат человека», а финиковая пальма – «его сестра». Хаптагаи – двугорбые верблюды, дромадеры – одногорбые верблюды.

Викор. Драганское обращение к лордам, принцам, командирам.

Габаян. Человек, потерявший рассудок от страха (у кучеяров).

Газаят. Кучеярский народный танец. Его исполняли с зажженными свечами в руках.

Гайран. Вежливое обращение учеников к молодым учителям в Сикелии.

Горы Гургарана. Разделяли континент на две половины, прорезая его с Севера на Юг. Великое Драганское Завоевание было остановлено горами Гургарана. Перейти их не удалось, однако драганы не оставили попыток найти путь в райские земли, которые, по слухам, находились за горами. Кучеяры называли их «Царскими Вратами», считая, что они отделяли мир людей от мира демонов.

Горы Исфахана. Находятся на Севере. У подножья лежит город Иштувэга, славившийся рудниками по добыче самоцветов и минералов.

Гранд-лорды. Высшая ячейка драганского общества. Жесткая, замкнутая система, не допускающая смешанных браков. Совет Гранд-Лордов во главе с Канцлером осуществлял исполнительную, судебную и законодательную власть Империи.

Дарроманское вино. Напиток, который изготавливали керхи из плодов дарромана, сорняка, широко распространенного в Белых песках. Имел характерный запах тухлых грибов.

Дахма. Погребальная башня для очищения останков покойного. Чтобы не осквернять воду и землю разложением, кучеяры оставляли тела умерших на съедение диким животным, хищным птицам и солнцу на высоких сооружениях. После очищения кости складывались в погребальные сосуды и хранились в городском склепе.

Делавиты. Монашеский орден Амирона. Неугодных режиму Канцлера людей отправляли в цитадель делавитов в ссылку. Делавиты одевались в темно-синие рясы, служили Канцлеру. Считали себя хранителями традиций Амирона.

Джамбия. Кинжал с широким загнутым клинком. Часто носили на шее, на цепочке. Кучеяры переняли его у керхов.

Дарроманское вино. Напиток, который изготавливали керхи из плодов дарромана, сорняка, широко распространенного в Белых песках. Имел характерный запах тухлых грибов.

Дом Света Амирона. Приют для знатных слепых, где Арлинг должен был прожить до конца жизни. После того как убедился, что лечение не действует, согласился уехать туда добровольно. Канцлер выкупил для него целый этаж. Не было никаких ограничений даже в пьянстве. Арлинг пробыл недолго, так как в его жизни появился Абир Регарди, которому он был нужен, как партутаэ.

Драганы. Преобладающая этническая группа Согдарии. Среди них выделялись «чистокровки» – светлокожие, со светлыми волосами и синими или голубыми глазами. Как правило, они относились к знати, которые поддерживали чистоту крови, запрещая смешанные браки с простолюдинами. Драганы были военной расой.

Драг`нархал. Ритуальный напиток, который пили воины перед Лалом, третьим кругом Боев Салаграна. Арлинг предполагал, что в нем содержится «Дыхание Песчаного Ящера», яд, крошечные дозы которого он принимал много лет для улучшения чувствительности кожи (по принципу гомеопатии).

Древние. Народность, населявшая Сикелию много тысячелетий назад. По неизвестным причинам она исчезла, но оставила после себя города и дороги, которые были позже использованы кучеярами. Многие кучеярские города были построены Древними, например, Балидет.

«Дыхание Песчаного Ящера». Яд, после которого сначала отнимались конечности, потом останавливалось сердце.

Етобары. Одна из наиболее закрытых боевых школ Балидета, которая имела статус секты. В народе ее адептов называли етобарами-душителями. Мастера школы выкрадывали учеников младенцами из семей и воспитывали воинов, которые не ведали боли и страха. Всю жизнь етобары тратили на совершенствование боевых навыков. Они жили среди обычных людей, ничем не выделяясь, и редко убивали по заказу, выбирая жертву по каким-то им одним известным принципам. Символ етобаров – два близнеца, которые смотрят друг на друга в профиль.

Журавис. Теплолюбивое растение с глянцевыми листьями на длинных черешках и крупными цветками черного и темно-серого цветов. Распространен на Западном побережье Сикелии, в остальных районах выращивался на плантациях. Цветы, корни и стебель журависа использовались для получения наркотических средств. Его добавляли в табак и курили, плитки из журависа жевали, из цветков получали журависное масло, также готовили нюхательный порошок. Сок журависа пах молоком, медом и землей. Основное содержание наркотического вещества – в цветках.

Затута. Бог домашнего очага у кучеяров. Пузатая статуя стояла у входа в каждый кучеярский дом.

Змеи-слепуны или слепозмейки. Небольшие змеи с темными полосками по бокам, обитающие в пустынях и степях Сикелии. Не ядовиты. Имели алый окрас с темными полосками по бокам. Их часто путали с ядовитыми речными аспидами реки Мианэ. Слепунов использовали для проведения ритуалов, в частности, в искаженной версии Септории.

«Зеленая Фея». Крепкая спиртовая настойка из горькой полыни. Вызывала галлюцинации. Ее готовили монахи из ордена делавитов.

Зерновые керхские лепешки. Готовились из молотого проса на открытом огне. Их брали в походы, так как они долго хранились.

Икерун (Икерий). Бог Солнца (у кучеяров).

Икеруны. Монашеский орден в Балидете. Поклонялись богу Солнца – Икерию.

Императорская военная школа для мальчиков. В школе учились дети лордов и гранд-лордов, хотя все больше аристократии предпочитало отдавать отпрысков в торговые классы.

Индиговый Ученик. Васс`хан на керхар-нараге, что означало: «Тот, кто идет по пути смерти». Каждый серкет выбирал себе ученика, которому передавал знания. После прохождения Испытания Смертью Индиговый Ученик становился серкетом, занимая тот ранг и класс в иерархии Скользящих, к которым принадлежал его учитель. Иман был Воином Нехебкая, соответственно, его Индиговый Ученик также должен был стать Воином Бога или Индиговым Воином.

Калхегор. На керхар-нараге означало «Воин Песков». Такое обращение мог заслужить опытный кучеярский воин и очень редко – чужеземец.

Карах-Антар. По-кучеярски: «Белые пески». Одна из самых смертоносных и засушливых пустынь Сикелии на Востоке. Отсутствие оазисов и дождей, частые самумы, нападения керхов способствовали тому, что торговые караваны обходили ее стороной, выбирая длинные окружные пути.

Каргалы. Преступники, которых ожидала смертная казнь или пожизненная каторга. У них был шанс изменить свою участь, если они соглашались отправиться в сикелийские пески на поиски пути в «райские земли», которые лежали за Гургаранскими горами. Им было запрещено заходить в города и пересекать южную границу Сикелии. Почти все каргалы заканчивали свой путь в плену у керхов, попадая на рабовладельческие рынки или алтари кочевников.

Кармокары. Племя горцев, населяющее Мезуанские хребты Согдарии. Горцы были преданы мятежному принцу Дваро.

Керхарег. Скачки, которые устраивались на ярмарках в Балидете. Один всадник – «Небо», второй – «Земля». «Небо» догоняет «Землю», которую должен сбросить на землю. «Земля» имеет право отбиваться. Всадник – «Земля» должен пробежать дистанцию и не упасть.

Керхи. Кочевники, населявшие Сикелию. Разделялись на мирные племена, которые торговали с кучеярскими городами, и воинственные, которые грабили торговые караваны. Язык керхов – керхар-нараг – считался одним из самых древних языков мира, был труден для изучения.

Кокнашах. Вид боевого искусства Сикелии.

Крысолов. Порода собак-ищеек, завезенная в Сикелию из Согдарии.

Куливара. Морская богиня драганов. Жрицу Куливары приносили в жертву при спуске нового корабля на воду. Так была спущена на воду галера «Черная Роза», корабль Абира Регарди.

Кучеяры. Преобладающая этническая группа Сикелии. Независимые города-государства кучеяров были захвачены драганами во время Великого Завоевания.

Маскатовое дерево. Росло в оазисах Сикелии. Плоды использовались для кормления скота. Использовалось сравнение: «лицо бледное, как незрелый плод маскатового дерева».

Масло чингиля. При натирании в виски, помогало не уснуть. Использовалось воинами, наемниками при выполнении заданий.

Мерв. Самый большой базар Балидета, находившийся в старой части города. По-кучеярски название означало «Танец любимой жены».

Мохана. Сладкая кучеярская водка из ягод шелковицы.

Муссаворат. «Белый город», стоял на соляных копях. Большая часть построек города выполнена из соли.

Мыльный песок. Мыться водой у кучеяров считалось кощунством. Раз в месяц они ходили в городскую баню, устраивая из мытья праздник и пир. Повседневно использовали мыльный песок, которым натирались вместе с благовониями.

Настой из львиной травы. Ей пропитывали ткань для прочности.

Нарзиды. Этническое меньшинство Сикелии. Занимали низшую ступеньку на социальной лестнице Сикелии. Выполняли черновые работы. Считалось, что прикосновение к нарзиду могло навлечь несчастье.

Нехебкай. Другие имена: Скользящий, Индиговый, Изменяющий, Великий, Совершенный. Часто представал в образе септора. Искаженные имена: Некрабай, Негивгай. Со временем потерял свое первоначально первое место в пантеоне кучеяров, став богом самумов и плохой погоды. Был изгнан с неба своими братьями за интерес к людям. Всего было шесть братьев. Трое назвались Неравнодушными (собственно, они и организовали изгнание), еще два получили имена Равнодушных, так как были заняты своими делами, и последний назвался Сомневающимся, потому что не определился, на чьей стороне быть. Нехебкай был изгнан из дома и заперт в сикелийской пустыне, откуда постоянно искал дорогу обратно. Первыми серкетами стали те люди, которые согласились служить Великому, получая за преданность тайные знания. Но земля, которая была создана для человека, не могла долго выносить присутствие бога, тоскующего по дому. Начались несчастья – засуха, неурожаи, болезни. Женщины перестали рожать, мужчины убивали друг друга в кровопролитных войнах, дети погибали от болезней в младенчестве, а старики сходили с ума. Горестные вздохи Нехебкая пробудили к жизни самумы – смертоносные песчаные бури, а его слезы стали пайриками – бездушными демонами, терзающими путников. И тогда среди серкетов родился Видящий, который отыскал врата к небесному дому Нехебкая. Впрочем, на небесах бог долго не задержался, так как слишком долго пробыл среди людей – его неизбежно влекло к ним назад. С тех пор так и повелось. Когда Великого начинала одолевать тоска, порождая несчастья для человека, находился Видящий, который отправлял бога обратно. Но однажды Видящие исчезли, и тогда серкеты изобрели септорию – странный ритуал, имеющий два исхода. Первый был придуман последним Видящим и заканчивался открытием врат для Нехебкая. Второй исход был изобретен серкетом-повстанцем, которого прозвали Подобным. Подобный мечтал наделить Нехебкая силой, которая помогла бы ему свергнуть братьев и стать единственным богом. Этот ритуал так и не был завершен, потому что даже его создатель не знал, сколько жертв нужно принести, чтобы Великий обрел могущество, способное одолеть других Великих. Подобный развернул кровавую бойню, отправляя под нож людей и животных, но закончить Второй Исход не сумел, так как сам был убит другими серкетами. Дальше версии расходились. Одни считали, что Подобный мертвее мертвого, а слухи о его возвращении – выдумки, другие верили, что он был оживлен приверженцами, которые воспользовались тайными знаниями, полученными от Нехебкая. После воскрешения Подобный бежал за Гургаран, где до сих пор вынашивал планы завершить Второй Исход. Что касалось самого Нехебкая, то потревоженный Подобным, он перестал являться к людям, которые со временем о нем забыли, так же как и о том, что приближался день, когда на их землю опустятся сумерки божьей тоски, принеся с собой боль и разрушение всего человеческого.

Нисса. Бог воздуха, ветра (у кучеяров).

Огненный Круг. Учебная площадка Школы Белого Петуха для тренировок. Делилась на много участков, каждый имел свою специфику. «Песочница» – площадка, где занимались младшие ученики. Упражнения Огненного Круга: «Деревянное Солнце», «Дыхание Бури», «Полет теббада», «Удар дракона», «Танец красных листьев», «Шаги Пустынной Ящерицы», «Мышиный Бег», «Львиная Охота», «Летающий Ворон», «Касание солнца» и другие.

Омар. Бог торговли и путешествий у кучеяров. Покровитель чужестранцев. Главная заповедь: жизнь человека длится одно мгновение. Поэтому живи и делай то, что хочешь. Если тебе что-то не хочется – просто не делай этого. И наоборот: желаемого нужно добиваться всеми силами. Один из самых популярных богов Сикелии.

Пайрики. Демоны, которые, по поверьям кучеяров, населяют пустыню и вредят людям.

Пальмовая настойка. Крепкий алкогольный напиток у кучеяров. Был дороже моханы, пили только по праздникам.

Партутаэ. Жертва, которую приносят серкетам в обмен на их тайны. Абир Регарди не один год пытался выведать у имана проход через Гургаранские горы, предлагая ему разные виды партутаэ, в том числе, и свой корабль. Истинное партутаэ должно было быть оторвано от самого сердца. Только за самое дорогое и сокровенное серкеты могли поделиться тайнами. Предлагая Арлинга, Абир не лукавил, так как считал, что у слепых нет жизни.

Песчаные Страны. Небольшие страны на юге Сикелии, за Шибаном, находились под его протекторатом.

Плохие Воды. Лежали к северу от Сикелии и к югу от Согдарии. Получили название из-за постоянных штормов и плохой погоды. Моряки верили, что за ними находился Край Света. Даже шибанцы не решались заплывать дальше Северного Мыса Сикелии.

Порошок из ракушек зинари. Использовался от похмелья, в том числе и от наркотического, после журависа.

Порошок из ясного корня. Имел разнонаправленное действие. Обеззараживал раны. Повышал чувствительность. Придавал силы. Обострял внимание.

Птичьи племена. Населяли архипелаг выше дельты реки Мианэ. Единственная народность, которая не покорилась драганам. Слыли хорошими рыбаками, но еще более агрессивными, чем Жестокие.

Рабы. В Сикелии было рабство – долговое, военное – но процветало, в основном, в Иштувэга, куда направлялись целые караваны невольников.

Рамсдут. Мертвый город великанов в Холустайской пустыне. Предание гласит, что когда-то в Рамсдуте правили жестокие цари, которые грабили караваны и убивали путников. В конце концов, это навлекло гнев Нехебкая. Семь дней и семь ночей дули черные ветры, превратившие город в руины, а его жителей – в песок, который был развеян по всему Холустаю. В руинах Рамсдута много сокровищ, но уносить их нельзя. Если кто-то подбирает золото, сразу поднимается черный вихрь, и человек погибает в песках.

Регулярная армия. Была создана в Сикелии для сохранения порядка и контроля на подчиненных территориях, а также для охраны торговых караванов от керхов. В нее входили драганы, но были и кучеяры. У драганских солдат служба в регулярной армии в Сикелии считалась ссылкой и наказанием. Регулярная армия патрулировала, в основном, северные территории Сикелии, избегая глубинных земель. Дальше фардосских степей патрули не встречались. Отряды регулярной армии были также расквартированы в крепостях, вроде Балидета. Дисциплина в них была слабая, так как реальной военной угрозы не существовало. Керхи на крепости не нападали.

Саль. Единица длины кучеяров. 1 саль равен 1 метру.

Самрия. Столица Сикелии, крупнейший торговый порт.

Серкеты, Скользящие. Древний жреческий орден, находящийся в состоянии упадка. Поклонялись Нехебкаю, которого считали истинным богом. Во времена древних серкеты правили городами Сикелии. Незадолго до появления драганов в рядах серкетов произошел раскол, который привел к войне и утрате былого могущества. Оставшиеся серкеты ушли из городов в пустыни, поселившись в пустошах, которые стали последними храмами Нехебкая. Серкеты оказали большое влияние на культуру и религию кучеяров, которые переняли – в искаженном виде – многие ритуалы, в том числе, Септорию.

Сикелия. Самая большая провинция Согдарийской Империи, получившая название «Малая Согдария». Южный континент ойкумены. Состояла из городов, потерявших независимость после Великого Завоевания Драганов. Заселена кучеярам, керхами и нарзидами. Большую часть территории занимают пустыни и горы.

Смаги. Погонщики мулов.

Согдария. Империя Великой и Малой Согдарии, состоявшая из центра – государства драганов на Севере, и провинций – стран, завоеванных во время Великого Завоевания Драганов. Император возглавлял государство формально, выполняя церемониальные функции. Фактически страной управлял Канцлер, который опирался на Совет Гранд-Лордов.

Согдиана. Столица Согдарии, крупный порт в Аслимском заливе.

Теббады. Сильные пустынные ветры, которые, по слухам, могли за секунду высушить из человека всю влагу.

Тихое Море. Спокойные, теплые и богатые рыбой воды Тихого моря отпугивали своей безграничностью. Считалось, что на Западе можно найти водопад, стекающий в никуда. Никто из моряков не пересекал Тихое Море полностью.

Торговая Гильдия Балидета. Входила в Совет Гильдий Сикелии. Знак Гильдии – кадуцей, его носили все капитаны караванов Балидета.

Тракт Земли Сех. Короткий путь из Самрии до Балидета, проходивший восточнее Фардосских степей, между Холустайской пустыней и Карах-Антаром.

Самум. Песчаная буря. Самые сильные бури случались в Карах-Антаре. Могли засыпать целые караваны.

Сапран. Начальник городской стражи Балидета. Ежегодно назначался главой города.

Сараджа, гаруста, газаят. Кучеярские народные танцы. Гаруста исполнялась в храмах во время праздников. Газаят танцевали с зажженными свечами в руках.

Сахарное дерево. Росло в степях Фардоса, в остальных районах Сикелии выращивалось в садах. Давало маленькие, нежные ягоды, которые лопались от неосторожного прикосновения. Едкий сок жег пальцы, поэтому собирание ягод применялось как мера наказания в Школе Белого Петуха. Плоды использовались в лекарственных целях.

Седрик Первый. Сын Фомаса Гедеона. После смерти отца до наступления совершеннолетия правил при регенте и Совете Гранд-Лордов. Против воли Совета снарядил первую экспедицию на Восток. Сначала с Сикелией были налажены торговые связи. Когда Седрик стал Императором, он начал Великое Завоевание. Позже была создана Армия Жестоких, которая отличалась особой военной подготовкой. Жестокие прошлись по всему Согдарийскому континенту, завоевав не только земли, но и дурную репутацию. Когда первые военные дромоны Согдианы показались у берегов Сикелии, почти все города сдались без боя. Серьезное сопротивление оказал Шибан, но к тому времени, когда экспансия драганов достигла его границ, Империя была обременена захваченными землями. Кроме того, началось восхождение к власти Канцлера, отца Арлинга. С Шибаном был заключен мирный договор, который распространялся также и на Песчаные страны, находившиеся под протекцией Шибана. Независимость сумели сохранить также Птичьи Острова, оказавшие серьезное сопротивление захватчикам.

Семерица. Богиня Воды и Жизни. Вся вода в городских фонтанах принадлежала ей. Пить из них, за исключением избранных, было нельзя. Жреческая верхушка Семерицы входила в правящие советы при наместниках. Любила золото. Покровительница женщин. Кучеярки обвязывали тряпочками со своей одежды стволы тисов у воды, чтобы богиня послала им детей. По легенде, придуманной иманом, Арлинг после окончания учебы в школе должен был служить в храме Семерицы.

Септория. Кровавый ритуал серкетов, который был сильно искажен со временем. Когда на города обрушивались несчастья (засуха, войны), всегда находился кто-то, кто вспоминал о септории. Считалось, что если правильно провести этот ритуал, несчастья уйдут. После того как серкеты ушли из городов, искаженную версию септории показывали бродячие артисты и кукольники.

Септоры. Считались вымершим видом змей Сикелии. Раньше обитали в Гургаранских горах. Шкура септоров имела золотой окрас, их яд вызывал галлюциногенный эффект. На ощупь – горячие, оставляли ожоги при прикосновении. При опасности септоры выделяли острый, пахнущий цветочной пыльцой запах. Были истреблены серкетами, которые использовали их в ритуалах.

Серкеты, Скользящие. Древний жреческий орден, находящийся в состоянии упадка. Раньше правили городами Сикелии. Со временем в рядах жрецов произошел раскол. Один из серкетов, называвший себя Подобным, изобрел Второй Исход Септории, ритуал, который был призван вернуть Нехебкая в небесный дом (см. Нехебкай в рубрике Пантеон). Подобный мечтал наделить Нехебкая силой, которая помогла бы ему свергнуть братьев и стать единственным богом. Этот ритуал так и не был завершен, потому что даже его создатель не знал, сколько жертв нужно принести, чтобы Великий обрел могущество, способное одолеть других Великих. Подобный развернул кровавую бойню, отправляя под нож людей и животных, но закончить Второй Исход не сумел, так как был убит другими серкетами. Считалось, что он был оживлен приверженцами, которые воспользовались тайными знаниями, полученными от Нехебкая. После воскрешения Подобный бежал за Гургаран, где до сих пор вынашивал планы завершить Второй Исход. Со временем серкетов становилось все меньше, а потом они и вовсе исчезли, превратившись в такую же легенду, как и сам Нехебкай. О Пустоши Кербала – последней обители Скользящих – знали многие, однако мало кто верил, что там остались те самые, древние слуги Нехебкая. Однако обряды и ритуалы серкетов – в искаженном виде – были широко распространенны в быту и ритуалах кучеяров.

Согдианское море. Разделяло Сикелию и Согдарию.

«Солнечный ветер». Распространенная в Сикелии болезнь в виде лихорадки, которой переболел Арлинг по дороге в Балидет.

Солукрай. Древний вид боевых искусств, изобретенный первыми серкетами. Переводится с кучеярского, как: «Последний Танец Изгнанного». По преданию, Нехебкай, после того как братья прогнали его с небесного дома, выплеснул в танец пламя мести и обиды, чтобы оно не уничтожило мир, в котором он очутился (ему посоветовал это другой его брат – Сомневающийся). Серкеты подсмотрели танец и сохранили его для потомков. Со временем, знание о Солукрае исказилось, а сам танец стал одним из смертоносных боевых искусств мира, просочившись от Скользящих к людям. Первые серкеты не собирались превращать Солукрай в боевое искусство. Он был призван научить людей различать добро и зло, но со временем был искажен. К подарку бога люди были не готовы. Иман учил, что Солукрай живет в сердце каждого. Его надо лишь найти в себе.

Соль. Несмотря на то, что в некоторых городах Сикелии ее было столько, что из нее строили дома и храмы, кучеяры считали ее мерилом справедливости и называли сокровищем, которое не имело подлинной стоимости. Присутствовала во многих кучеярских клятвах и обрядах. Например, при посвящении в халруджи.

Султаны. Денежная единица Малой Согдарии. В 1 султане – 10 медяков.

Фомас Гедеон. Первый император Согдарии. Рассказы мореплавателей о сказочных землях за Согдианским морем считал выдумками, полагая, что за ним лежал конец света.

Фардосские степи. Пустошь, простирающаяся от Холустайского плато на Юге до плодородного оазиса на Западе и Исфаханских гор на Севере. С Востока степи постепенно поглощает пустыня Карах-Антар. В отличие от других земель в Фардосских степях почти нет керхов, так как их патрулируют отряды регулярной армии драганов.

Халруджи. Древний кучеярский обет, оставшийся со времен, когда городами кучеяров правили серкеты. Создателем считался серкет по имени Махди, который написал книгу, изложив в ней основы учения о халруджи. Обряд получил популярность не только среди серкетов. Халруджи мог стать любой кучеяр, вне зависимости от религии и социального положения, но чаще всего такой обет давали воины. В широком смысле, халруджи – тот, кто совершил ошибку в жизни и, не сумев смириться со своей совестью, пытается бескорыстным служением другому человеку вернуть себе чистоту духа и сердца. В формальном – тот, кто поклялся служить господину и соблюдать заповеди Великой Книги Махди. Однако соблюдать принципы учения Махди должен был и господин халруджи. Древний обряд халруджи освобождает от всех связей прошлого. Прежний человек умирал, чтобы уступить место для нового, который должен был родиться во время служения. Не каждый преступник мог стать халруджи и избежать наказания, например, смертной казни. В халруджи мог посвятить только серкет или жрица Нехебкая. От клятвы халруджи мог освободить господин и сделать его снова свободным человеком, но для этого ему самому пришлось заплатить немалую цену, чаще всего, кровью, пройдя сложный ритуал. К нему прибегали редко. Господин имел полное право убить халруджи. Но хуже всего, если он отказывался от его услуг – это считалось позорным. Тогда халруджи приходилось бы отправиться по Дороге Молчания, которая, по слухам, находилась где-то в Карах-Антаре. Другими словами, халруджи отправлялся в пустыню, где должен был умереть в одиночестве. Он также должен был пойти этим путем, если господина убивали.

Ханжир. Драганское обращение знати к простолюдинам. Часто использовалось драганами по отношению к кучеярам.

Холустайская Пустыня. Простирается от дельты реки Мианэ с Юга на Север, постепенно поглощая оазис северо-западного побережья Сикелии, где находится большинство торговых городов.

Хорасонские Ящеры. Боевая школа Сикелии, которую закрыл Канцлер за то, что она объявила о своем участии в боях Салаграна, несмотря на запрет.

Хчапарег. Непереводимое ругательство керхов.

Церковь Амирона. Могущественный общественно-политический институт Согдарии, почти утративший свою религиозность. Церковь тесно сотрудничала с Канцлером.

Чебриус. Сорняк, который рос и в Сикелии, и в Согдарии. Драганы наделяли его мистическими свойствами. Воины считали, что он охраняет, использовали в оберегах, военных ритуалах.

Чингиль. Кустарник, обширно произрастающий в пустынях и степях Сикелии. Плоды чингиля ядовиты. Когда перезревали, взрывались, разбрасывая вокруг себя ядовитые шипы.

Шелковичные фермы Балидета. Находились за пределами города, в дельте реки Мианэ. Каждый город Сикелии производил свой вид шелка. Так, Балидет славился «теплым» шелком, в Муссаворате была «текущая вода» – шелк, который готовился только для жрецов Омара. Между городами сохранялась жесткая конкуренция. На шелковичных фермах отрабатывали наказания граждане Балидета за мелкие хулиганства. Например, за драку.

Школа Белого Петуха. Основана иманом, бывшим серкетом из Пустоши Кербала. Своего стиля не было. Иман не стеснялся заимствовать у других школ, используя самое эффективное и отбрасывая ненужное. Несмотря на то что она прямо не относилась к боевым и военным школам, имела хорошую репутацию среди определенного круга, а ее выпускники становились лучшими телохранителями и наемниками. Ее ученики носили синие пояса. Так же, как и адепты других боевых школ, каждый год они сдавали Летние Испытания, дающие право перехода в старший класс. Испытания проводила комиссия из представителей власти и знатных лиц города. В состав комиссии, проверявшей ШБП, входили серкеты, так как за деятельностью имана следили.

Школа Карпов. Основатель – Шамир-Яфф, в прошлом друживший с Абиром Регарди. В школе практиковалась особую систему боевых искусств, которая обещала бессмертие адептам. Пользовалась популярностью среди знати. Ученики заплетали волосы в косы, которые украшали кольцами.

Шибан. Страна корабелов. Союзник и торговый партнер Согдарийской Империи. Находится на Юге Сикелийского континента.

Примечания

1

Песня Беркута из главы 4 «Изменения» собрана из баллад по изданию: Сказание о мордве. Баллады. Сост. ШуляевА. Д. Саранск: Мордовское книжное издательство. 1997.

Content

Индиговый ученик. Книга 2
Вера Петрук

Глава 1. Когда гаснет факел

Глава 2. Другой мир

Глава 3. Четвертый путь

Глава 4. Изменения

Глава 5. Уроки

Глава 6. Танец Атреи

Глава 7. Выбор

Глава 8. Бои Салаграна

Карта и краткий тематический словарь ко второй книге

Примечания