Дэвид Седарис

яйцавсмятку дот ком

Мой отец мечтал что в один прекрасный день люди земли будут соединены друг с другом через блочную сеть компьютеров, размером с холодильник, похожих на те, над которыми он работал в IBM. Ему представлялись семьи будущего, собравшиеся перед их гигантскими терминалами, которые заказывают продукты и заполняют налоговые декларации в уюте собственного дома. Человек мог бы сочинять музыку, проектировать скворечники, и что-нибудь ещё… ещё лучше. "Человек мог бы… он мог бы… "

Предсказывая эту утопию он постепенно доходил до момента, когда нужных слов уже не хватало. Его глаза расширялись и блестели от мыслей об этом неописуемом чём-нибудь ещё. "Я имею ввиду, Боже мой," — причитал он — "только подумайте об этом!"

Мои сёстры и я предпочитали об этом не думать. Я не уверен о чём думали они, но я надеялся что люди мира могли бы быть объединены чем-нибудь более интересным, например наркотиками или вооружённой борьбой против зомби. Но к сожалению, команда моего отца победила и появились компьютеры. Единственное о чём я сожалею, так это о том, что это случилось на моём веку.

Где-то в глубине моего подсознания есть смутное воспоминание как я стоял в какой-то очереди держа перфокарту. Я помню эту дешёвую, слегка больничную ауру, исходившую от неё, и вспоминаю как мне казалось что компьютеры никогда не станут более продвинутыми. Считайте меня наивным, но я похоже недооценил всеобщее желание сидеть на неудобном офисном стуле и пялиться в экран до тех пор пока глаза не сойдутся в точку. Мой отец это предвидел, но такое будущее настигло меня врасплох. В моей школе не было компьютеров, и в течение первых двух лет моих попыток учиться в колледже, люди всё ещё считали на пальцах рук и снимали ботинки когда счёт превышал десять. И на самом деле, я не сталкивался с компьютерами до середины 80-х.

По какой-то причине я был знаком с множеством графических дизайнеров, чьи дома и офисы приятно пахли липучкой из пульверизатора. Полы их комнат всегда украшал коллаж из обрезков бумаги, и мухи, прилипшие к убийственным просторам их столов, взывали о помощи, призывно махая крыльями. Я мог всегда положиться на этих друзей и одолжить липучку всех марок и сортов, но однажды, как по мановению ока, их ленты скотча и жидкие клеи исчезли, будучи замененными на компьютеры не обладающие ни каким запахом и на упругие подушечки для мышек. У них больше не было ничего, из того что я хотел бы одолжить, и так я с ними расстался, присоединившись к группе машинописцев, которые в итоге тоже меня предали.

Благодаря тому, что у меня совершенно отсутствовали навыки офисного труда, мне удалось легко избежать прямого контакта с новой техникой. Косвенный контакт тоже был достаточно неприятен. Я всё ещё жил в Чикаго, когда мне стали присылать ужасные рождественские рекламки, которые выглядели как таблоиды и годовые отчёты. Программы для работы с документами кому-то доставляли явное удовольствие. Но к сожалению это не прибавило удовольствия в прочтении, что особенно наглядно отражалось в примерах листовок таких как Трибуна Семейной Хроники и А Что Новенького у Смитов!

Друзья, которые до этого не проявляли садистских наклонностей, начали присылать мне письма, напоминающие меню китайских забегаловок и Свитки Мёртвого Моря. У каждого из друзей был фонт, и мне сказали что мне тоже нужно им обзавестись. Авторы этих посланий были заражены энтузиазмом сродни тех людей, которые приходят на вечеринки бравируя новомодными видеокамерами, и прямо намекающие что после десерта всем неплохо было бы сесть перед телевизором и посмотреть на запись сегодняшнего вечера. Мы, обычные люди мира, внезапно получили доступ к средствам творения, но мне всё равно не понятно в чём же прелесть этого. Докучливая писанина остаётся докучливой писаниной, как её не обрамляй; и существует хорошая причина по которой обычных людей не надо показывать по телевизору: они скучны.

В начале 90-х годов я жил в Нью-Йорке и работал на компанию по уборке квартир. Моя работа научила меня тому, что несмотря на их воспеваемые достоинства, компьютеры до болей в пятой точке неудобно чистить. Их шершавая поверхность магнитом притягивает пыль и грязь, и можно даже не пытаться вычистить промежутки между клавишами. Несколько раз я случайно нажимал на кнопки и отскакивал в ужасе, когда вместо чёрного экрана вдруг появлялись разноцветные тропические рыбки или летающие утюги. Одинаково неприятно было видеть как люди используют наклонный верх монитора, размещая на нём семейные фотографии и толпы статуэток из пластика и плюша, которые немедленно хором падали на пол в тот момент, когда я начинал протирать экран. И как всегда не было ни одной свободной розетки для пылесоса, так как всюду торчали штепсели компьютерного семейства. Провода беспорядочно стелились по полу и каждый из приборов злобно следил за мной мигающим красным глазом, телепатируя сигнал о том что их надо оставить в покое. Я с удовольствием им подчинялся, что привело к потоку жалоб.

По причине моей общей аллергии на приборы и нескольких затяжных и громких криков в людных местах, меня стали обзывать технофобом, что на шкале моих ругательств сильно не котировалось. Окончание 'фоб' занимает достойное место, когда его используют по назначению, но с недавних пор оно потеряло изначальную силу из-за помпезной настойчивости на том что отторжение скорее основано на страхе, а не на ненависти. И должное уже не воздаётся за различие между этими двумя очень разными эмоциями. Я боюсь змей.

Я ненавижу компьютеры. И я окопался в своей ненависти, лелея её ежедневно, мне с ней хорошо, и никакой анонимный клуб не изменит моего мнения. Я ненавижу компьютеры за появление их отдельной колонки в газете New York Times и за удлинение рекламных роликов на упоминание адреса на сети. Кому, извините, надо узнать побольше о компании Procter & Gamble? Просто купи себе зубную пасту или стиральный порошок, и живи себе спокойно. Я ненавижу их за создание слова org и я ненавижу их за электронную почту, которая не является настоящей почтой, а скорее версией бесцельных записочек, которыми мы обменивались на уроках. Я ненавижу компьютеры за то что ими заменили каталоги на карточках в Нью-Йоркской публичной библиотеке и я ненавижу их за вторжение в кинофильмы. Я говорю не о вкладе в мир спецэффектов. Я не имею ничего против хорошо вырисованного мутанта или полнометражного вторжения инопланетян — это хорошая техника. Я говорю об их физическом присутствии в любом современном фильме. Они как лошади в вестернах: не играют первых ролей, но у каждого они имеются. Каждый новый утомительный триллер включает сцену в которой главный герой, за которым гонятся враги, рвётся к своему рабочему столу в отчаянной гонке против времени. Музыка нарастает и капли пота дождём падают на клавиатуру, а он сидит за своим лаптопом, фанатично выстукивая решение проблемы. Было бы совсем по-другому, если бы он пытался остановить проезжающую машину или же вызвать помощь по телефону, но печатанье текста само по себе не является подходящим занятием в самый пик драматического сюжета.

Я ненавижу компьютеры по множеству причин, но презираю их в основном за то что они причинили моей подруге — пишущей машинке. В демократическом обществе, казалось бы, нашлось бы место и для обоих, но компьютеры не намерены успокаиваться до тех пор пока я не начну делать чернильную ленту из старых футболок и варить в ванной забеливатель текста. Их цель — загнать Ундервуд в один ряд с пером и чернильницей в музей антикварных писательских приспособлений. Они рвутся к власти, и их необходимо остановить.

Когда мне говорят что я похож на человека который до сих пор лелеет свои виниловые пластинки, я отвечаю: «у вас сохранились пластинки? Где??» Но на самом деле я не собираю пластинки, просто чувствую как важно выразить солидарность с теми из-под кого выдернули ковёр. Мне не важен подсчёт слов или возможность перестановки абзацев нажатием одной кнопки, мне не нужен компьютер. В отличие от лёгкой дроби, которую выстукивают пальцы на клавиатуре компьютера, щелчки и удары пишущей машинки предполагают что строится что-то серьёзное. И в конце мизерного дня, вместо того чтобы скорбить по виртуальной пустоте, я всегда могу посмотреть в мусорную корзину на скомканные листы бумаги и сказать себе что даже если я провалился, то захватил с собой несколько деревьев.

Когда мне нужно покинуть дом на длительное время, я беру с собой свою пишущую машинку, и мы вместе претерпеваем муки прохождения через рентген в аэропорту. Лаптопы счастливо плывут по конвейеру, а меня заставляют отойти в сторонку и открыть свой чемодан. Мне кажется что это вполне заурядная часть багажа, но угасающая популярность пишущих машинок вызывает к ней подозрение не хуже чем к пушке с ядрами.

«Это пишущая машинка» — говорю я, — «на ней я печатаю гневные жалобы администрациям аэропортов».

Тут начались нажатия на клавиши и ручки, и я вынужден был объяснять, что для того чтобы появились слова, необходимо воткнуть машинку в розетку и вставить лист бумаги.

Жлобы покачали головами и посоветовали мне обзавестись компьютером. Это их работа — вольно стоять в плохо сидящей униформе и советовать вам как же жить дальше. То же самое мне посоветовали позже вечером, когда служащий отеля постучался ко мне в номер. Соседи, чей телевизор я прекрасно слышал в свой комнате, оказывается пожаловались ему на моё печатанье и он пришёл меня остановить. Его реакция была такова, что можно было подумать что я устроил из комнаты кегельбан. В грандиозном масштабе вещей, печатная машинка не так уж громка, как он её представлял, но спорить с ним было бесполезно. «Знаете», — заметил он на прощанье — «вам стоило бы обзавестись компьютером».

И тут я задумался над тем, что же со мной не в порядке, если дважды в день мне дают писательские советы люди в смешных головных уборах. Чем сильнее меня побуждают использовать компьютер, тем сильнее я сопротивляюсь. Один за одним, мои друзья меня покинули и примкнули к тёмным силам. «Как же я могу тебе написать, если у тебя нет емайла?» Они разговаривают о своих антивирусах и Дисковых Докторах, но тем не менее набираются храбрости упрекать меня, когда за обеденным столом я завожу разговор о запорах.

Кому нужны такие друзья? — думал я. И мне казалось что уж семья-то будет на моей стороне, но я был повержен в прах, когда моя сестра Эми притащила домой лаптоп карамельного цвета. «Я только использую его для емайлов», — сказала она. Эти слова, вылетевшие из её уст, причинили мне физическую боль. «Это классно», — продолжила она — «Тебе присылают всякие интересные вещи. Вот посмотри-ка.» Она нажала на кнопку, и там, на экране, голый мужик лежал на ковре лицом вниз. Его седеющие волосы были всклокочены, а руки закованы в наручники за рыхлой спиной. Тут в комнату вошла женщина, но лица её не было видно, только ноги, которые казались большими и злыми, обутые в остроконечные туфли на высоких тонких каблуках. Мужик на ковре пошевелился, и когда его яйца показались в камере, женщина среагировала так, как будто она увидела лысую стареющую мышь, за которой долгое время охотилась. Она с размаху наступила мужику на яйца носком ноги, затем развернулась и ударила по ним каблуком. Она продолжила их нещадно избивать, и, когда я подумал что женщина уже успокоилась, она перевела дух и начала всё по-новой.

Мне никогда не приходило в голову, что компьютер может вести себя как телевизор. Никто мне до сих пор не открыл секрет что изображение может быть таким чётким, и стоны от боли могут быть так натурально слышны. Это, подумал я, и было то что предвидел мой отец столько лет назад когда он не мог найти подходящих слов, не обязательно эту сцену, но нечто столь же способное создать ощущение чуда.

«Ещё раз?» — Эми нажала на кнопку, и наши лица окунулись в сияние экрана, и мы стали опять смотреть на будущее.

Content

Дэвид Седарис
яйцавсмятку дот ком