Василий Михайлович ПЕСКОВ

Полное собрание сочинений

Том 7

«По зимнему следу»

Предисловие

Василий Михайлович Песков как-то особенно точно умел выбирать людей, о которых писал. Мы многих из них не знаем да и не знали никогда, а читать интересно. Бабка Атониха на переправе через реку, Лыковы из «Таежного тупика», летчик Девятаев, улетевший из фашистского плена с товарищами на угнанном самолете… Песков всех их открывал в своих странствиях.

Но интервью с одним человеком — просто уникально. Потому что человека этого знал весь мир, а мы называем Маршалом Победы. Георгий Константинович Жуков.

И это предисловие будет про Пескова и про Жукова.

С 1958 и до 1970 года маршал был, как деликатно сказал об этом Песков, «в тени», а по сути — в опале. И Василий Михайлович стал первым журналистом, который сделал с ним интервью на исходе этой опалы. На целую полосу в «Комсомолке».

Сохранилась запись самого Василия Михайловича о той уникальной встрече. Так что пусть расскажет сам Песков об уникальном своем интервью.

* * *

«С маршалом Георгием Константиновичем Жуковым я встречался не один раз. Начало всему положила первая встреча 27 апреля 1970 года. Приближалась 25-я годовщина Победы. Очень хотелось поговорить с одним из главных ее творцов. Но существовали сложности. Имя маршала было в тени. В юбилейные даты Жукова вспоминали, но с какой-то странной осторожностью, дозированной осмотрительностью. В то же время вышла и пользовалась громадным успехом книга его мемуаров. В те дни меня к Жукову влек обостренный человеческий интерес и в немалой степени ощущение попранной справедливости. Одним словом, ко дню 25-летия Победы хотелось поговорить именно с Жуковым.

С благодарностью вспоминаю Вадима Комолова. В прошлом журналист «Комсомольской правды», он много сделал, работая в издательстве АПН, чтобы книга Георгия Константиновича «Воспоминания и размышления» увидела свет при жизни маршала. Я попросил Вадима: нельзя ли познакомиться с Жуковым? Через два дня Вадим позвонил: «Жуков ждет нас в двенадцать часов».

И вот 27 апреля 1970 года мы едем на подмосковную дачу. Лесное, уютное, тихое место с двухэтажным домиком за оградой. С большим волнением переступал я порог этого дома. (Дачу Жукову подарил Сталин после разгрома немцев на подступах к Москве.)

Из глубины большой залы вышел, помню, опираясь на палочку, седой уже, подкошенный временем человек. Приветливо поздоровался, посмотрел внимательным взглядом, предложил чаю. Знакомясь, говорили о новостях, о погоде, о наступающем празднике. Минут через десять перешли к делу. Я сказал, что газета для нашей беседы готова предоставить целую полосу, что все, чего мы коснемся, будет показано до публикации маршалу. Жуков кивнул. Часть вопросов в письменном виде я передал ему ранее, на другую половину вопросов он отвечал в ходе живой беседы. Я пользовался только блокнотом и очень жалею об этом. Магнитная запись сохранила бы голос дорогого нам человека, его манеру говорить, мыслить.

Беседовали долго. Я спрашивал, Жуков отвечал, иногда уточняя вопрос. В одном месте, помню, он вдруг поднял брови: «Василий Михайлович, но это вопрос для ротного командира…»

Я возразил: «Мы хотим показать вас не только маршалом, но и человеком».

В перерыве фотографировались с дочерью. Потом Жуков подарил мне книгу, только что полученную из Парижа. Я, в свою очередь, передал подарки нашей редакции: пластинки с записью голосов птиц и с песнями времен войны… Уезжали уже в темноте.

Запись беседы мы решили показать Георгию Константиновичу не отпечатанной, как принято, на машинке, а уже набранной в типографии и сверстанной в газетную полосу с фотографией, заголовком. Взглянув на оттиск, Жуков сдержанно улыбнулся: «Вот так и напечатаете?..» — «Да, с вашими поправками, Георгий Константинович». Жуков, помню, неторопливо надел очки и стал читать, не присаживаясь. Потом, попросив подождать, поднялся на второй этаж. По некрутой деревянной лестнице он шел, держа перед собой газетный лист, и читал.

Минут через сорок опять заскрипели ступеньки. По лицу Жукова мы поняли: возражений нет. Действительно, в набранном тексте было сделано две поправки — Жуков точнее сформулировал мысль о том, что Сталин, вопреки множеству сведений — «война на пороге», упорно надеялся оттянуть, отодвинуть войну.

Успех публикации в «Комсомольской правде» был громадным. Газету, помню, читали вслух в домах, во дворах. Редакция получила множество откликов. Тысячи писем получил и сам маршал. По ним он почувствовал: народ, страна его помнит, относится к нему с огромным, искренним уважением, понимает роль Жукова в войне и место его в истории.

Позднее я виделся с Георгием Константиновичем при разных обстоятельствах. Он звонил, например: «У меня в гостях товарищи из Монголии. Приезжай и не забудь фотокамеру»…

Из бесед о войне и событиях тех лет считаю долгом привести ответ Жукова на вопрос: как он относится к словам «Сталин руководил войной по глобусу»? Ответ был таким: «Чепуха. Сталин так войну понимал, что даже я иногда склонял перед ним голову. И если в первую половину войны он, случалось, бывал растерянным, делал ошибки, то вторую половину войны он полностью соответствовал тому, что требовала обстановка от его ответственной роли Верховного главнокомандующего». Это взвешенные слова…

После смерти жены Георгий Константинович почувствовал: дни его сочтены. В последнюю встречу он прямо сказал об этом: «Все. Надо готовиться. Пистолет, саблю, бурку отдал в музеи. Возьми что-нибудь себе на память». Я стал отказываться: «Все надо отдать в музеи…»- «Ну хорошо. Зайдем в этот чулан. Тут хранятся мои рыболовные снасти. Бери что хочешь…»

Как дорогая реликвия хранится у меня жестяная зеленого цвета коробка с крючками и блеснами. Одна из блесен сделана из пряжки солдатского ремня самим маршалом…»

* * *

А само интервью вы найдете в этом томе. Читайте, это уже история…

Андрей Дятлов,

заместитель главного редактора «Комсомольской правды».

1969 (начало в т.6)

Волк

(Окно в природу)

Нас разделяют шагов пятнадцать. Я стою как раз на тропе, по которой он не один раз пробегал. Несколько сильных прыжков, и волк будет возле меня. Но он стоит неподвижно.

Увидав человека, он согнул и приподнял переднюю лапу. Точно так же на охоте, почуяв дичь, делает стойку собака. Полминуты в озадаченной позе, и волк опускает лапу, не теряя, впрочем, интереса к стоящему против него.

Я не делаю резких движений, и волк терпеливо сносит щелчки аппарата. В объектив я хорошо вижу два чуть прищуренных коричневых глаза, два небольших твердых уха над скуластой, почти округлой мордой, темной вверху и дымчато-серой снизу. Ни страха, ни злобы я не вижу в глазах. Темная шерсть на крутом лбу слегка шевелится. Не сомневаюсь, что вижу в кадре мыслящее существо. Мне кажется даже: спроси что-нибудь — слова не останутся без ответа.

Неподвижно стоит. Я расстегнул полушубок, аккуратно пробираюсь за пазуху достать светофильтр. Все. Волк крутнулся на месте и своим следом скрылся в березах. Я вижу, как мелькает в просветах серовато-дымная тень. Ни звука, ни шороха. Через минуту он появляется от меня справа, уже не один. Теперь три волка, чуть пригнувшись, изучают фотографа. Расстояние по прежнему шагов двадцать. Я не подвергаюсь опасности, хотя маленький риск все же есть.

Нас разделяет метров пятнадцать.

Трое волков живут в огороженном человеком леске. Тут у волков есть где спрятаться, есть недлинные тропы и места лежек. В подобной неволе волки не должны потерять природных повадок, и, стало быть, зоологам можно будет понаблюдать кое-что интересное.

Я перевожу объектив и вижу одну, вторую настороженную морду. Особенно запоминается средний волк, самый большой. Мудрый, немного усталый взгляд. Какая мысль в эту минуту шевелится под крутым волчьим лбом?

Несколько лет назад я завел папку с надписью «Волк» и стал в нее складывать все, что касалось этого зверя: газетные вырезки, книги, листки с личными наблюдениями, свидетельства биологов и охотников, рассказы о необычных встречах с волками, фотографии зверя. Недавно друзья прислали мне снимок памятника последнему волку, убитому немецким охотником.

Человек поставил немало памятников животным: собакам, лошади, дельфину, селезню, предупреждавшему жителей маленького городка о приближении самолетов-бомбардировщиков… Но памятник волку, извечному врагу человека?.. Удивление, однако, проходит, когда поближе узнаешь природу, повадки и образ жизни существа, справедливо гонимого человеком. Застреливший последнего волка снял перед ним шапку так же, как мудрый полководец обнажает голову при виде поверженного, но достойного уважения врага. Думаю, что немецкий охотник, убивший последнего волка, вздохнул. Он понимал: природа вокруг него будет беднее, скучнее и проще.

Такие же вздохи я наблюдал и у наших охотников. «Волков не стало…» — говорил мне опытный воронежский волчатник Василий Александрович Анохин, истребивший за свою жизнь не менее сотни зверей, хорошо знающий повадки волков и потому относящийся к ним с благоговейным уважением.

В европейской части страны волки становятся редкостью. И скорее всего именно по этой причине наш интерес к зверю в последнее время сильно повысился.

Листаю содержание своей папки. «Волк забежал по лестнице на пятый этаж строительства и сунул нос в сумки с едой. Рабочие, приняв его за собаку, подняли шум. «Собака» с испугу кинулась в окно. Но высота пяти этажей оказалась для нее роковой. Разглядели хорошенько, позвали охотников — волк!» Это пятилетней давности заметка в московской газете. Примерно в это же время поймали волка не где-нибудь — между павильонами ВДНХ.

Кое-кто, возможно, подумал: вот развелось, в город забегать стали. Но это были, наверное, последние могикане московских лесов. Охотников за их шкурой было не счесть. Изведав облавы, волки сообразили: искать убежища надо поближе к городу, где нет охоты, где никто не ждет появления волков. Волкам тут не надо было даже охотиться — хватало всяких отбросов.

Иногда, впрочем, они могли прищучить кошку или собаку — это обычные жертвы волков в голодное время. Погибли звери нелепо потому, что слишком новыми были для них условия обитания. Но, согласитесь, какая смелость — подняться на пятый этаж московского дома, пусть даже на окраине!

Впрочем, в этом нет чего-нибудь необычного. В деревнях волки частенько хватали собак из сеней у хозяина, через крыши проникали в овчарни. Волк с первобытных времен поселился на грани дикой природы и обиталища человека. Он одинаково преуспел и как вольный охотник, и как разбойник, способный без всякой необходимости убить полсотни овец.

Есть, впрочем, некая разновидность волков.

Одни неотступно держатся возле селений, пробавляясь разбоем и поиском падали. Другие живут в местах глухих и кормят себя охотой.

В жизни охотника риска немного, но много труда. Такие волки по-менее ростом, потощей телом. От них в отличие разбойник живет сытнее, но каждый момент его ожидает возмездие. И потому вся сила, весь ум и опыт уходят у зверя на то, чтобы выжить и приспособиться.

Такая борьба за существование выковала зверя необычайной жизненной силы, пластичности и ума.

Волк способен не есть многие дни подряд и пробежать при этом в поисках пищи пол ста километров за одну ночь. Его желудок принимает мерзлую падаль и кости, а при удаче он поедает все, оставляя от жертвы в точном смысле рожки да ножки. Он торопливо глотает огромные куски мяса, потому что всегда голоден и почти всегда обедает не один, а за волчьим столом нет братства. Съесть волк способен фантастически много. Биологи знают, сколько весит овца и сколько может вместить волчий желудок, и теряются в догадках — куда делось мясо? В крайней нужде волки находят зарытые летом кости и соскребают крохи засохшего мяса.

Удивительно было узнать: волки с большим удовольствием едят яблоки, находят в лесу землянику, жуют молочные зерна овса. Я записал наблюдения старика с Дона — волк приходил на бахчу за арбузами. «Подденет мордой и катит к логу. Кинул с обрыва, еще один покатил. Утром я нашел в яру одни шкурки»…

Известно, что волка ноги кормят. Действительно, волки — неутомимые ходоки, но при худой голове ногами не много вытопчешь.

Волка кормит и голова. Сметливый. Наблюдательный. Осторожный. По крику ворона волк догадается, что где-то можно перекусить.

По еле заметному следу и запаху учует опасность — презрительно помочится на капкан, обойдет лакомый, но отравленный кусок мяса.

Волк издалека отличит охотника от лесоруба и грибника. По интонациям голосов на подводе поймет, надо ему бояться или не надо. Уходя от преследования, он обязательно пробежит по накатанной человеком дороге, чтобы спрятать следы, для прыжка же с дороги выберет самое скрытное место.

Семья волков идет аккуратно, след в след. Только опытный человек догадается: прошла стая, а не один волк. Групповая охота волков осмысленна и толкова. Кто-то гонит, кто-то лежит в засаде. Копытных волки стараются выгнать на лед. Бывает, они искусно направляют оленей верст пять или семь и не напрасно — на льду оленя догнать и свалить очень легко.

Волк соблюдает все правила конспирации и старается ничем не выдать своего дома. С тяжелой ношей он бежит к логову многие версты и не тронет барашка, который пасется где-нибудь на виду у волчат.

Часто спорят: трусливы волки или отважны?

Волк схватит собаку из-под ног человека, но в то же время волк не защищает волчат, когда счастливый пастух по одному достает их из логова и бросает в мешок. Воробей и тот защищает своих птенцов. Потому кажется удивительным равнодушие волка. Но волки вовсе не равнодушны. Вряд ли можно найти в природе более нежных родителей и мудрецов-воспитателей.

Если волк заподозрил, что логово обнаружено, он немедленно хватает волчат за холку и переносит на новое место. Но если поздно, волки скрепя сердце наблюдают за грабежом дома.

Они хорошо понимают: человек только и ждет, чтобы явился родитель. Заряд картечи — и нет ни старых, ни молодых. Для продолжения рода это невыгодно. Лучше перетерпеть, затаиться и в новом году начать все сначала.

Волки — прекрасные семьянины. Из-за подруги волки грызутся насмерть. Волчица, определив избранника, нередко помогает ему прикончить соперника. Супруги не изменяют друг другу, не расстаются всю жизнь — вместе охотятся, вместе растят потомство. Отец-волк еду волчатам приносит в своем желудке.

Волчица ревниво наблюдает за этим кормлением. И если подросшим детям отец уже неохотно опорожняет желудок, волчица задает ему трепку. Волчица — глава семьи. «Поженившись», волки остаются там, где пожелает волчица. Она же и главный воспитатель детей.

Курс волчьей науки длится всю жизнь. Чтобы выжить, зверь постоянно «повышает квалификацию». Но основы всех знаний дает начальная школа вблизи от логова: как выследить, как затаиться, какой момент выбрать для нападения, чего надо и чего не надо бояться в лесу. По курсу учебы однажды мать принесет полуживого зайчонка и даст его поиграть детям — это первый урок охоты. Бывает, что жертва избежит своей участи — волчата, наигравшись с материнской добычей, ложатся спать. Чаще всего это случается со щенятами. Помните Белолобого у Чехова?

У меня в папке хранится снимок, присланный лесниками с Кавказа. Среди взятых из логова темных волчат — совершенно белый щенок.

Трудно сказать, что стало бы со щенком. Возможно, он вырос членом волчьей семьи. Вообще же к собакам волки питают враждебность и смело на них охотятся. И все же давнее родство иногда дает себя знать. Известны случаи, когда волчицы брали в любовники деревенских Трезоров. Можно только гадать, каким получалось при этом потомство, волки не терпят слабых.

Вот интересное свидетельство известного зоолога Петра Александровича Мантейфеля: «Мы наблюдали в Московском зоопарке, как жестоко расправлялась волчица, а за ней и весь выводок с кривоногими и вообще слабыми волчатами. Начинается эта расправа с того, что мать останавливает пристальный злой взгляд на избранной жертве. Волчонок извивается, виляет хвостом, не знает, куда глядеть… Момент — и весь выводок бросается на него, а через несколько секунд волки треплют уже оторванную голову и лапы погибшего. Не потому ли в природе среди бродячих выводков мы не находим хилых волков?»

У волка нет врагов, кроме человека. Но это враг, выстоять перед которым волку становится все труднее. Картечь, яд, капканы волки знают давно. Теперь же, кроме всего, надо еще бояться автомобиля, самолета, вертолета, моторных саней. Я видел сверху, как волк изнемог и, упав на спину, поднял лапы навстречу нашему вертолету. «От самолета волки прячутся в хлев к овцам, забегают в крестьянские хаты, прыгают в воду», — пишет воздушный охотник. Можно только дивиться, что при такой осаде волки все еще держатся.

Волчица с волчатами.

К обреченному всегда есть сочувствие. Появилось сочувствие и к волкам. В большой степени этому помогли прекрасные книги канадцев о северном волке и новые взгляды биологов на роль хищника в дикой природе. Доказано: хищник является необходимым звеном в саморегулирующемся механизме природы. Он убивает в первую очередь слабых и этим поддерживает естественный отбор. Стали раздаваться голоса в защиту волков. В областной газете я недавно прочел заметку о том, что волков надо допустить в заповедники: «пусть регулируют жизнь». Заметка вызывает улыбку. Автор ее ужаснулся бы, увидев, что сделает пара волков, например, с оленями в заповеднике.

В местах, где хозяйствует человек, волк всегда будет «персоной нон грата». Но разговор о разборчивом отношении к волку не лишен здравого смысла в тех района, где дикой природы человек еще мало коснулся. Тут волк-охотник действительно держит природу «в хорошей спортивной форме».

Надо признаться: о волке, веками живущем у нас под боком, мы знаем все-таки мало, и поэтому с большим интересом читаешь всякое наблюдение. Я завязываю тесемки своей папки с надеждой, что наблюдавшие волка откликнутся на эту заметку. Все до мелочей интересно: повадки зверей, любопытные встречи с волками, способы охоты, странные случаи привязанности к человеку или нападения на него, хозяйственный ущерб от волков, интересные фотографии, документы, забытые статьи и книги. Из наблюдений интерес представляют только личные. Фантазия, домысел, рассказы из третьих рук ценности не имеют.

Волк — уникальный, совершенный образец дикой природы. И если не суждено сохранить его на планете, так по крайней мере будем же знать, каков он, зверь, с давних времен бывший нашим врагом и соседом.

Фото автора. 7 января 1969 г.

Еще один взлет

Позавчера второй раз поднялся в воздух новый самолет конструктора Туполева. Об этом необычном аэроплане уже много рассказано. Нет нужды сейчас повторять его летные характеристики и мысли о неизбежном рождении этого пожирателя пространства (две с половиной тысячи километров в час!). Уже проверено: воздух принял машину. Она хорошо поднялась, летала и хорошо опустилась на землю.

Позавчера летчики-испытатели второй раз подняли машину. Журналисты попросили глянуть на нее в воздухе. Это оказалось делом несложным. В одном из привычных теперь уже самолетов Ту-124 механики вынули стекла в иллюминаторах, мы заняли места. Пролетая над полосой, мы видели серебристый треугольник,

толпу возле него, спустя четверть часа узнали по радио: «Взлетел хорошо…»

Потом ожидание встречи. В открытые окна нацелены объективы. Не холодно. Скорость не дает морозному воздуху ворваться в машину.

Новый самолет появился слева по борту. Белое, непривычное, красивое существо. Сейчас скорость у двух машин одинакова. Самолет, плывущий в ста метрах от нас, кажется неподвижным, застывшим у нас в окошке. На что он поглядеть сбоку, можно усмотреть некое сходство с пролетающим журавлем.

Летчики опускают и поднимают заостренный подвижный «клюв», и сходство с птицей от этого возрастает. Но вот испытатели чуть накреняют машину. Теперь самолет напоминает что-то другое. Пожалуй, больше всего он похож на океанского ската. Природа давно выбрала различные формы тел для воздуха и воды. Человек продолжает у природы учиться или неосознанно повторяет ее творения в новых невиданных качествах…

Первый этап испытаний. Первые осмотрительные шаги. Поворот. Плавное скольжение вниз. Резкий подъем. В самолете сейчас четверо испытателей и великое число всяких приборов.

На контроле каждый мускул и каждый нерв новой машины.

Пятьдесят минут мы летаем рядом с аэропланом, помеченным цифрой «1». В поле зрения объектива временами попадает и маленький самолет, в точности повторяющий формы большого. Он построен, чтобы испытать возможности этой формы. «Ребенок учит папу ходить», — кричит мне в самое ухо сосед-оператор…

Немилосердно ревут турбины нашего самолета. В последний раз наклоняемся к открытым окошкам — большой и маленький самолеты делают разворот и уходят к аэродрому.

Мы садимся в последнюю очередь. У нового самолета толпа людей. Как и в первый раз, тискают летчиков и конструкторов. Еще один этап испытаний прошел успешно.

Но это только начало.

Фото автора. 10 января 1969 г.

Лиса в окладе

(Окно в природу)

Павлов на широких лыжах торопливо обходит лесок. Странное дело у Павлова: глянет на след и кладет в карман палочку. Входной след — палочку в левый карман, выходной — в правый.

Обежал Павлов лесок, вытряхнул палочки.

Все собрались в кружок, ожидают: «чет» или «нечет»? Павлов подышал на руки, аккуратно считает… Палочек девятнадцать — «нечет»!

Без промедления кто-то хватает катушку с флажками и убегает по лыжному следу. Ясно: лисица в этом леске. Будь палочек, например, восемнадцать, никто с флажками не побежал бы — четное число означает: сколько раз лисица входила в лесок, столько же раз и вышла. А девятнадцать — другое дело. Теперь скорее, скорее оцепить лесок заборчиком из флажков.

Странное ограждение — шнурок и на нем кумачовые тряпочки. Шнурок висит на ветках кустов, на старых пнях, на сунутой в сугроб палке. Флажки красными пятнами исчезают за поворотом. И вот уже с другой стороны появляется потный, возбужденный окладчик.

Шнурка чуть-чуть не хватило. Охотник в продолжение забора кинул варежки, шарф, комок газеты, наколол на сучок коробку от сигарет.

Все. Магический круг образован. Полушепотом Павлов определяет, кому и где становиться. В оклад уходят двое загонщиков.

Теперь все просто. Надо тихо и незаметно стоять. Почуяв загонщиков, лиса пожелает покинуть лесок. Ан нет, привычным лазом пошла — флажки! Устремится в другую сторону — и там этот жуткий красный, пахнущий человеком забор. В поисках выхода лиса неизбежно выйдет на кого-нибудь из стрелков. Надо ждать.

От напряжения и тишины у меня начинает звенеть в ушах. Мороз забирается в валенки, иголками впивается в уши и щеки. В глубине леса от стужи с пушечным гулом треснуло дерево. Надо под полушубком согревать аппараты — новых образцов пленка на морозе ломается в них, как солома. Неуютно и неудобно. Стою, однако, исправно. Дятел не замечает меня, долбит гнилую осину. Серебристая кисея снега летит под ноги вперемешку с крошками дерева.

Ну что, загонщики умерли, что ли?.. Нет, не умерли. С морозным треском пролетела глухарка. Потом белый заяц выскочил на полянку.

Ушастый зверь на секунду остановился, прислушался и равнодушно прыгнул через флажки.

«Ну давай, давай… Ну вылезай, рыжая…» — еле слышен приглушенный подушками снега голос загонщика. Сейчас, вот сейчас где-нибудь ухнет выстрел. А может, как раз на меня выскочит?

Достаю из-за пазухи снаряжение. Мне кажется, лисица должна появиться вон из той чащи…

Но из чащи, ломая сучья, вылезает обсыпанный снегом загонщик. Увидав одного из стрелков, загонщик начинает насвистывать «Летку-енку». И сразу со всех сторон голоса.

Ясно, лису никто не увидел. Или от мороза в нору ушла, или, скорее всего, оклад был пустым.

— На какой елке будем Павлова вешать?!

Авторитет Павлова так велик, что он не считает нужным ответить на шутку. Важно выяснить, что же случилось. Павлов убегает поглядеть на следы. Мы же, приплясывая, считаем, во что обошлась нам осада. Потери немалые: один обмороженный нос, два уха, оператор с кировской телестудии минуту держал камеру голой рукой, теперь на руке огромный, как от ожога, волдырь…

Лиса провела восьмерых охотников просто: пока тянули флажки, она, аккуратно ступая в заячий след, ушла из леска.

Собираем флажки на катушку. С надеждой, что не всем лисам отпущено много ума, обходим на лыжах еще один островок леса. Но в этот раз число палочек четное. А солнце, обтянутое желтым морозным кругом, уже приблизилось к елкам на горизонте. «Ну что, домой?» — говорит Павлов.

«Домой, домой!» — загалдела наша компания, как будто это и было самое главное на охоте.

* * *

И заскрипел снежок под широкими лыжами. Обнаружилось: от теплой лесной избы за день мы удалились километров на десять.

На полпути к дому, на высоком пологом бугре, делаем перекур. Как раз в этот момент посиневшее от холода солнце встретилось с горизонтом. Я много раз замечал: человек всегда остановится проводить глазами заходящее солнце. Ничто так в природе не бередит сердце, как это молчаливое окончание дня. Мне помнится, даже и птицы в этот момент чуть примолкают, и ветер стихает.

Сейчас на земле полная тишина. Чуть розовеет снег. Наши тени кажутся бесконечными. Они растворяются где-то на лежащих внизу холмах. Лес по холмам темнеет брошенными в беспорядке овчинками. Вдалеке овчины соединяются в одну туманную синеватую шубу.

Кажется, не будь этой шубы, земля без солнца заледенеет, и к утру не будет на ней ничего способного летать или бегать.

«Бр-р… Поди, под сорок мороз-то…» Лесок, где мы забавлялись флажками, кажется сверху маленьким пятачком. Как раз над ним пролетает сейчас стайка потревоженных кем-то тетеревов. «Глядите, глядите! Не наша ли?»

По ложбине между кустами неторопливо бежит лиса. Один из охотников озорства ради стреляет вверх. Грохот звенящим клубком катится по холмам. Но лиса в нашу сторону даже и уха не повернула. Возможно, она уже нагляделась на нас из укрытия, и теперь мы потеряли для нее интерес. А может быть, и лису волнует заходящее солнце. Вот она взбежала на бугорок, села и глядит, как остывает, дымится и вот-вот исчезнет уже не дающий света малиновый круг.

* * *

В рубленной из толстых сосен избе русская печь. Заслонка открыта, жар и свет из печи такой, что за столом надо все время вертеться, подставлять теплу то один бок, то другой.

Павлов режет принесенную с мороза лосиную печенку (в минувшее воскресенье охота была удачной). Кто-то достал копченую осенью медвежатину. Явились на стол брусника, кренделя на веревочке, ну и, понятное дело, бутылка с питьем. Рядом с горячим чайником бутылка, принесенная с холода, запотела, по ней текут длинные прозрачные ручейки. Что еще надо промерзшему до костей человеку!

— Ну, за здоровье хитрой лисы…

— Печенка по-вятски! Уверяю, нигде в мире такой не бывает, — говорит Павлов и водружает на стол сковородку…

Сладко заныли ноги, огнем горят ошпаренные морозом носы и уши. Кто-то уже захрапел на разостланном полушубке. Огонь погашен, только из печи на стену падает красноватый, уже не горячий свет. Разговор вполголоса, как водится, об охоте.

— А что же, лиса через флажки не посмеет?..

— Не посмеет, боится. И волк боится, и лось…

— Зайцы, наверно, по глупости не боятся.

— Медведь не боится. Рысь тоже, сам наблюдал, не боится.

— Волки очень боятся. Помню случай, неделю держали в окладе девять волков, ждали именитых охотников. Только один ушел. По следам потом видели — полз на брюхе, в снегу под флажками глубокую борозду сделал, простите за выражение, жидким ударил от страха, а все-таки пересилил себя. А восемь остальных не посмели. Ну, всех, конечно, и положили. Вот ведь штука — флажки…

— Да что зверь, а человека возьмите. В иной жизни тоже получается круг. Простое, кажется, дело, перешагни — и все пойдет по-иному. Нет, смелости не хватает. Так и живет иной бедолага в окладе. Неверно я говорю?.. — Молчание. То ли все уже задремали, то ли о чем-то думают.

Ходивший навестить лесника Павлов пускает в избу морозное облако, вешает на гвоздь полушубок и кидает в печку пару сосновых поленьев.

Морозный узор на окошке. На полу синеет пятно лунного света. А на бревенчатой стенке пляшут теплые пятна света из печки. Я засыпаю с приятной мыслью, что сегодня только суббота, что завтра мы еще всласть померзнем на перелесках.

Фото автора. Кировская область.

12 января 1969 г.

Первая

Поглядите внимательно на лицо женщины. Кем она была в жизни? Вы скажете: это учительница. Школа непостижимым путем отмечает лица своих служителей. Зинаида Петровна Кокорина почти тридцать лет была учителем и директором школы. Но ее взрослые воспитанники и недавние ученики из поселка Чолпон-Ата у киргизского озера Иссык-Куль, читая эту заметку, наверняка удивятся, узнав, что их седовласая добрая «историчка» Зинаида Петровна была летчицей. И не просто летчицей, но первой советской летчицей.

Было это очень давно, если мерить время марками самолетов. Это было в годы, когда страна не имела еще своих самолетов, летали на покупных французских: «Фарманах», «Ньюпорах» и «Моран-Парасолях». Это кажется не постижимодалеким временем, если оглянуться от рубежа, взятого новым, почти фантастическим самолетом Туполева. Но, в сущности, это было недавно, если человек, летавший на этих самых «Ньюпорах», может, в качестве пассажира, правда, через пару годков полететь на нынешнем сверхсамолете.

* * *

Зинаиде Петровне семьдесят лет. В детстве самолетов она не видела. К тому же из подвального окошка дети уральского старовера-старателя видели только ноги проходивших по улице, и была у детей игра: узнавать по ногам, кто прошел — урядник, барышня, крестьянин, приехавший из деревни.

Зинаида Петровна Кокорина. 1969 г.

Старатель Кокорин в горах, как видно, не нашел золотой жилы. В Перми семья его жила бедно. «Хлеб покупали у нищих, так было дешевле. Зимой я ходила в школу, а летом работала на спичечной фабрике, клеила этикетки. В десять лет обучила соседку-булочницу грамоте и принесла матери пять рублей».

Таким было детство. Если попытаться найти в этом детстве ростки человеческого упорства, которым отмечена жизнь этой женщины, то мы их найдем без труда. За способности Зинаиду Кокорину определили в гимназию. С великим усердием, когда надо было учиться самой и давать уроки купеческим дочкам, чтобы кормиться, Зинаида Кокорина окончила гимназию с золотой медалью и решилась поехать в Петроград, в университет. Это было в 1916 году.

Представим себе пять лет петроградской учебы. Начало сознательной жизни совпало с началом революции, и человек оказался в самой середине кипящих страстей. «Это было время очень больших надежд и очень больших мечтаний. Я думаю, никогда до этого на земле люди не мечтали так смело». В 1921 году Зинаида Кокорина получает диплом преподавателя средней школы. Она едет в Киев и еще не знает своей судьбы.

* * *

«Над Киевом пролетал самолет…»

Я слушаю Зинаиду Петровну и стараюсь представить этот момент: над Киевом самолет. Мальчишки, извозчики, военные, старики, продавцы, служащие остановились на улице, открыли окна и двери, подняли головы кверху.

Над городом самолет… Не первый раз пролетает, и все равно улица обо всем позабыла. Даже лошади испуганно мотают головами от непривычного грохота сверху. Легкий желтовато-серого цвета аэроплан летел по-нынешнему очень медленно, по-тогдашнему непостижимо скоро. Самолет скрылся, утих.

И все на улицах потекло как обычно. Но один человек в Киеве не мог уснуть ночью после низко пролетевшего самолета. «Я думала: человек-птица, особенный он или такой же, как все?..» Мне сказали: «Зинаида Петровна, дело это мужское». Тогда я захотела узнать, а как мужчины становятся летчиками, и стала укладывать свой чемодан…»

— Дима, принеси-ка мой чемодан.

Двенадцатилетний внук, слушавший наш разговор, убегает и приносит старинный потертый и поцарапанный чемодан.

— Все, что осталось… Чудом уцелел чемодан и вот фотография…

Весной 1921 года в Качу, в школу летчиков, прибыла новая библиотекарша. Ну, прибыла и прибыла. Кто мог догадаться о тайной цели красивой высокой девушки?

* * *

Кача — это местечко в Крыму, большое, ровное и сухое пространство около моря — природой созданный аэродром. Первые самолеты не нуждались в бетонных дорожках.

Качинская земля, весной покрытая маками, а летом сухой желтой травой, принимала самолет почти в любом месте.

Правда, самолеты тех лет между колесами имели еще и высоко загнутую «лыжу», чтобы не запинаться, лучше касаться земли.

Триста мужчин учились в Каче летать. Тут были русские, латыши, эстонцы, итальянцы, индусы, болгары. «Я помню многих по именам. Ангел Стоилов был силачом-болгарином. Хорошо помню живого, неистового итальянца Джибелли, он стал потом героем Испании. Индус Керим был тихим, задумчивым человеком, перед тем как сесть в самолет, он всегда на коленях молился богу.

Это были недавние пролетарии — кузнецы, слесари, переплетчики, жаждавшие летать. Мы все тогда ждали скорой мировой революции и понимали: будут бои, нужны будут летчики».

Лучше других Зинаида Петровна помнит Альберта Поэля. Этот эстонский слесарь был в Каче уже инструктором, учил летать новичков. Он имел прозвище Бог, как, впрочем, и все другие инструкторы. И в этом слове не было никакой иронии. Каждый хорошо умевший летать казался богом даже для тех, кто сам уже понемногу летал. Высокий молчаливый эстонец чаще других стал приходить в библиотеку за книгами…

Краткости ради опустим все, что имеет малое отношение к летной судьбе Зинаиды Кокориной, но все-таки надо сказать: двое людей в ту весну узнали большую любовь. Кто обозначит меру любви? Но если и в семьдесят лет один человек говорит о другом человеке с трепетом в голосе, это, наверно, и есть высшая мера.

«Ему я первому сказала: хочу летать. И он понял… Однажды утром мы вдвоем пошли к самолету. Все помню: удивленно переглянулись механики (женщины к самолетам обычно не подходили). Помню, рукою крутнули пропеллер. Помню, побежали под крыльями красные маки. И все, что было потом, всегда вспоминалось как самый счастливый миг. Минут двадцать летали…»

В одну из суббот после этого дня летчики в Каче готовились праздновать свадьбу. В этот день молодые — библиотекарь Кокорина и летчик Поэль — готовились ехать в загс в Севастополь. А в четверг инструктор Поэль не успел вывести старый «Ньюпор» из штопора и разбился почти на глазах у невесты.

«Хоронили его в Севастополе. Вместо памятника поставили два скрещенных пропеллера, тогда всех летчиков так хоронили.

Друзья говорили речи. Кто-то держал меня под руки. А я, одеревеневшая, почему-то силилась сосчитать рябившие в глазах кладбищенские пропеллеры… Вино, приготовленное на свадьбу, выпили на поминках…»

В этом месте рассказа Зинаида Петровна долго молчит. Мы глядим в окошко.

На крыше соседнего деревянного дома прыгает воробей. В морозную ночь он, видно, ночевал где-нибудь в трубе. Чумазый растрепанный воробей ожил на солнышке, оставляет на ровном снегу строчки следов…

— Ну а потом?

— А потом я пошла к начальнику училища и секретарю партячейки. Постаралась им объяснить…

Наверно, нельзя мне было отказать. Через три дня я уезжала под Москву в Егорьевск. В Егорьевске проходили теоретический летный курс.

Зинаида Кокорина, 1934 г.

На Внуковском летном поле.

* * *

Среди мужчин в Егорьевске было четыре девушки. Но высокий инспектор, приехавший из Москвы, всех отчислил. Он сказал то же самое, что Зинаида Кокорина слышала множество раз, но сказал грубо: «Бабам не место…».

Нарком в Москве, приветливый и доступный, был отечески добрым, но и он отказал: «У вас может быть столько дорог. А самолет… Ну, признайтесь, разве легко…»

Оставался один человек, который мог бы помочь двум особенно упорным — Евдокимовой и Кокориной. Человек не стал отговаривать.

Он внимательно слушал, теребил кончик известной всей стране бороды и под конец сказал: «А выдержите?» Калинин вышел из-за стола, пожал руку: «Первым всегда трудно. Не отступать…»

«После курса в Егорьевске я ехала в Качу, к стареньким самолетам. За Курском по причине больших заносов поезд остановился.

Пассажиры чистили путь, добывали дрова для паровоза. Под Харьковом еще одна остановка. Путь был свободным, но мы стояли. Пять минут непрерывно гудел паровозный гудок. Мужчины на морозе стояли с непокрытыми головами. Машинист, не стыдясь, плакал. В эти минуты в Москве хоронили Ленина».

* * *

А дни шли. И можно было уже сесть в самолет. И не летать еще, а просто так посидеть в кабине, потрогать крылья ладонью, крутнуть пропеллер для тех, кто взлетал, подышать запахом подгоревшей касторки. Старые, изношенные самолеты. Каждый день в них обязательно что-нибудь ломалось. Нынешний летчик изумился бы, заглянув в кабину качинского «Ньюпора» или «Авро» — ни одного прибора! Ни одного. «Работу мотора определяли на слух, высоту полета на глаз. Летали, правда, недалеко и невысоко».

Полет был праздником. Минут десять — пятнадцать праздника. Остальное — будни. Подъем до солнца, отбой поздно вечером. Переборка моторов, притирка клапанов, рулежка по полю. Моторы были недолговечные — сорок часов работы, и надо менять. Потому на каждый самолет полагалось по три мотора. С одним летали, другой стоял наготове в ангаре, третий в мастерской на починке. «Тут я хорошо узнала, что значит «не женское дело». Надо было не просто поспевать за мужчинами. Середнячком свое право я не могла утвердить. Надо было стать первой».

И она была первой во всем. Ее выбрали старостой группы. Она первая освоила самолет. И когда подошло время летать без инструктора, первой назвали ее фамилию.

Можно рассказать о самом первом ее полете. Он случился 3 мая 24-го года. Но все было буднично просто. «Авро» взлетел, сделал круг и опустился в обозначенном месте.

В летной практике школы это был рядовой факт: еще один курсант удачно начал полеты. В человеческой жизни это была заметная дата.

Сейчас издалека мы хорошо видим: утверждая себя, человек прибавил камешек в пирамиду человеческих ценностей.

«В тот день я была просто счастлива. Мы ходили в одинаковых комбинезонах, и только букетик крымских цветов, который я получила, вылезая из самолета, отличал меня от всех остальных».

Трудным был третий ее полет. Разлетелся мотор у «Авро». Капот мотора оторвался и лег на крыло. Самолет падал, но все-таки сел.

Когда разбирали полет, человек, которого в Каче все уважали, сказал: «Кокорина будет хорошим летчиком».

* * *

Она стала хорошим летчиком. Красный летчик. Так значилось в ее документах. Советская авиация в те годы только-только рождалась. Летали по-прежнему на покупных самолетах, названия были новые, звучные, но чужие: «Хавеланд», «Мартин-сайд», «Фокер».

Конструкторы будущих «Илов» и «Яков» еще только учились. На планерных соревнованиях в Коктебеле Зинаида Кокорина познакомилась с молодыми людьми, тогда еще неизвестными.

Один назвался Ильюшиным, другой Яковлевым. «Яковлев был мальчишкой, лет восемнадцать, не больше. Он увидел мои петлицы и удивился: «Вы летчик?!»

Но просто летать теперь уже мало. Зинаида Кокорина решает стать летчиком-истребителем. Опять учеба. Приемы воздушного боя, стрельба по цели, бомбометание.

Два десятка мужчин и одна женщина учатся в Высшей военной школе под Серпуховом.

Выпускные экзамены. Лучший результат по пилотажу и стрельбе — у Зинаиды Кокориной. Ее оставляют пилотом-инструктором в школе. Теперь она летает сама и учит летать других.

Приезжают ее друзья из Качи. «Смотрю, теребят за рукав: «Зина, возьми в свою группу…»

«После Серпухова я служила в Борисоглебском и Липецком летных полках. А потом Осоавиахим».

Нынешним молодым людям надо заглядывать в энциклопедию или расспрашивать, что значит слово Осоавиахим.

В 30-х годах это слово значило очень много. Создавалась мощная, оснащенная техникой армия. И каждый человек, чем мог, помогал армии.

«У нас работали очень известные теперь люди. Тот же Ильюшин и Яковлев, ракетчики Цандер и Сергей Павлович Королев. Я тогда замещала руководителя авиационного отдела в Центральном совете».

Это было время, когда создавались аэроклубы и летные школы, когда почти каждый город строил себе парашютную вышку, когда летчиков готовили уже не десятками, а тысячами и летали уже на своих самолетах. Зинаида Петровна стояла во главе огромной работы. Сохранилась фотография той поры.

Немецкий конструктор Фокер, прилетавший в Союз по каким-то делам, подарил «удивительной русской женщине» свой портрет с надписью, лестной для каждого летчика.

В аэроклубы из Москвы инспектор Кокорина летала на самолете не пассажиром, а летчиком. И уж, наверно, ее видели девушки в самых разных местах страны. Знаменитая летчица Полина Осипенко вспоминает: «Я была птичницей. У нашей деревни сел самолет.

Вышла женщина. Я вся загорелась: и женщины могут летать?!»

За первой ласточкой, каким бы ранним ни было ее появление, весна непременно приходит. В конце 30-х годов уже сотни девушек научились летать. Полет через всю страну Осипенко, Расковой и Гризо дубовой окончательно утвердил место женщины среди летчиков. Во время войны на фронте сражались женские полки летчиков. Валентина Гризодубова командовала мужским полком дальней бомбардировочной авиации. В музее авиации и космонавтики есть снимок девушки Лили Литвяк. Она стоит рядом с обескураженным немецким асом. Аса сбили под Сталинградом.

Не знавший поражения летчик пожелал увидеть, кто его сбил. И тогда вошла девятнадцатилетняя девушка в полушубке.

В войну тридцать женщин-летчиц стали Героями Советского Союза. Среди них для Зинаиды Петровны Кокориной есть особенно дорогое имя: Нина Распопова. Это ее прямая воспитанница. Она училась в Хабаровске, где Зинаида Петровна была начальником летной школы.

* * *

В прошлом году осенью Зинаиде Петровне надо было переезжать в Москву из Киргизии.

Друзья осторожно спросили: «Может быть, поездом?»

«Нет, обязательно самолетом».

Ил-18 вез в Москву первую летчицу. Никто, конечно, не знал старушку, которая просилась сесть непременно возле окошка.

— Первый раз, наверное, летите? — спросила девушка-стюардесса.

— Да, дочка, первый раз за последние тридцать три года…

Тридцать лет Зинаида Петровна прожила на берегу озера Иссык-Куль. Учила киргизских и русских детей. «Прошлое постепенно забылось. Иногда казалось даже, что это не я, а кто-то другой летал. А теперь всплыло, нахлынуло…» Началось все с того, что дочь написала в Москву из Киргизии: «Может быть, кто-нибудь помнит?»

Зинаиду Кокорину помнили. Отозвалось много друзей. И вот уже полгода Зинаида Петровна в Москве…

Восемь часов, подогревая время от времени чай, мы говорим. Говорит Зинаида Петровна, я слушаю и дивлюсь бодрости, уму и обаянию семидесятилетней дочери уральского старовера.

«Дочка, можно сказать, без отца вырастала. Он тоже был летчиком. Уехал на Восток. Я считала: там он погиб. Но вот недавно дочери показали одну интересную «Доску почета».

Портрет отца висит рядом с портретом Рихарда Зорге. Оказалось, они вместе работали на Востоке».

— Зинаида Петровна, не могли бы мы сделать для вас что-нибудь нужное или приятное? — спрашиваю я в конце разговора.

— Можешь, голубчик. Свози меня на аэродром. Хочу как следует поглядеть нынешние самолеты.

Мы были на Внуковском летном поле. День стоял серенький. Самолеты, оторвавшись от земли, сейчас же исчезали в холодной хмари.

Зинаида Петровна ходила, опираясь на палочку, и надо было ее поддерживать за руку.

— Хотите знать, о чем думаю?.. Когда первый раз в жизни увидела самолет, было ощущение чуда. Это чувство осталось… И вот думаю: если бы мне сейчас двадцать, начала бы все, как тогда? И сама себе отвечаю: начала бы все, как тогда…

Она была первой… После хорошего снегопада попробуйте проложить лыжню для других. Даже в этом маленьком деле вы хорошо поймете, что значит быть первым.

Фото В. Пескова и из архива автора.

4 февраля 1969 г.

40 дней в Африке

Череп слона и рога буйвола украшают въезды во многие заповедники Кении и Танзании.

* * *

Снимок львов сделан с расстояния пяти метров в кратере Нгоронгоро (Танзания). Мы подъехали — львы спали. Поглядев на нас минут десять, зверь опять растянулся и засопел.

Львы совсем не боятся автомобилей, принимая их, видимо, за существа вполне безобидные. Но сделайте шаг из машины… У всех хватает благоразумия не делать этого.

* * *

Более всего пленки я извел на жирафов.

Они встречаются часто, почти совсем не боятся людей, и даже высокая зелень не всегда может скрыть от фотографа мирное существо Африки.

Эту группу мы встретили в долине реки Львов заповедника Серенгети. Животных кто-то, видимо, потревожил. Они сбились в тесную кучу и беспокойно двигали шеями.

* * *

Последние две недели я проявлял пленку, приводил в порядок блокноты и отвечал на вопросы друзей. Любопытно, что расспросы об Африке начинаются одинаково: «Ну, скажи, жарко?», «А еда?», «А спал где?», «Неужели без ружья, с одной камерой?»… Мы уже много знаем об Африке и все-таки начинаем с этих вопросов.

Готовясь в поездку, эти вопросы я сам задавал тем, кто уже побывал в Африке. Я прочитал и выслушал много советов, как снаряжаться в поездку. Мне сшили короткие, выше колен штаны, рубаху из светлой плотной материи, из Туркмении и с Кавказа друзья прислали занятные шапки от солнца. Знакомый врач приготовил мне аптечку весом в два килограмма. На пузырьках и пакетах поверх латинских названий было написано: «от живота», «от малярии», «от укусов змей», «от бессонницы», «от воспалений»… Большим удовольствием было в последний день путешествия раскрутить в воздухе этот мешок со снадобьем и зашвырнуть в зеленые заросли.

Специальная одежда тоже оказалась излишней. Обычные полотняные штаны и клетчатая ковбойка оказались самой подходящей одеждой. И очень годился хороший свитер, в котором я ездил в Сибирь и который посоветовал взять один из друзей, работавший в Африке.

Конечно, это не значит, что мы не знали большой жары и что не было случая зацепить какую-нибудь хворобу. Но я не слышал, чтобы Соседи. в Африке европейцы мерли как мухи. Случается, везде, гибнут в автомобильных авариях, а вовсе не от укусов цеце или зубов леопарда.

Путешествие длилось сорок дней. Двадцать пять дней — в Танзании, пятнадцать — в Кении.

Всего мы проехали шесть тысяч километров. Но не надо думать, что на всех километрах мы видели что-нибудь интересное. Часто скорость (сто пятьдесят километров в час!) была нашим большим союзником. По сторонам тянулась однообразная зеленая чаща, и мы спешили в места, где ожидали увидеть что-нибудь новое.

Выбирая маршрут, мы решили: главным объектом внимания будет Природа. Дикая природа Африки сегодня одна из самых больших примечательностей планеты. Природа тут островками осталась такой, какой она была когда-то на всей земле.

Стада слонов. Жирафы возле самой дороги. Леопард на дереве, под которым делаем остановку. Тысячные стада кочующих антилоп.

Страусы, обезьяны, буйволы. Мы все это видели с близкого расстояния. На маленьком самолете мы дважды (в заповедниках Микуми и Серенгети) могли сверху снимать и видеть дикую жизнь. На вездеходе мы спускались в знаменитый кишащий животными кратер Нгоронгоро; были на озере, где кормится миллионная стая фламинго; провели ночь в свайном домике и видели, как слоны, буйволы, антилопы и дикие кабаны, припадая на колени, лизали солонцовую землю. Мы видели, как охотилась львица и как она не могла съесть добычу, потому что ее окружили двадцать машин с туристами.

В заповеднике Маньяра ночью наша одинокая машина в свою очередь оказалась в окружении зверей. В течение двадцати минут, притихнув, как мыши, мы ожидали: нападут или не нападут? Но окружившие нас слоны оказались благоразумными, и путешествие продолжалось.

В Африке сегодня много сделано для охраны животных. Но до сих пор сюда приезжают и люди с оружием. Мы ходили на охоту с профессиональным белым охотником и черным следопытом, носившим запасное ружье для охотника.

Из человеческих встреч интересным было знакомство с профессором Гржимеком, автором хорошо известных у нас книжек об Африке. Мы его встретили в момент киносъемки и, познакомившись, вместе провели день.

В другой день мы гостили у Патрика Хемингуэя, сына писателя. Он живет в тех же местах, где когда-то с отцом охотился. Он много спрашивал и не скупился сам на рассказы.

В столице Кении Найроби мы говорили с ответственными людьми о туризме и об охране природы, побывали в госпитале, построенном для кенийцев Советским Союзом. И, наконец, интересным было знакомство с жизнью знаменитого в Африке племени масаи… Так прошли сорок дней.

Я говорю «мы» и не представил моего спутника. Это корреспондент «Правды» Михаил Домогацких. Мы с ним родились в соседних селах под Воронежем, начинали работать в одной газете. Надо ли говорить, что значит встретить земляка в Африке! Без Миши путешествие не могло состояться. В шуточных разговорах я звал его: «Кормилец, поилец, водилец, переводилец». Водить машину и переводить было для Миши добавочной нагрузкой в этой нелегкой поездке.

Вот все, что можно сказать сегодня, когда проявлена и разобрана фотопленка. Теперь задача: об увиденном рассказать.

Соседи.

В Танзании мы имели редкую возможность летать над саванной на маленьком самолете. Мы снижались до двадцати метров и хорошо видели дикую жизнь. Тут сняты буйволы. Эти свирепые и неспокойные звери иногда собираются стадом голов до тысячи.

В заповеднике, где много туристов…

Поселок. Круглые домики в странах Восточной Африки. По образцу этих легких и удобных жилищ строятся туристские городки.

Госпиталь в Кении. Советский врач беседует с медицинскими сестрами.

Фото В. Пескова и из архива автора.

20 апреля 1969 г.

Где зимовал аист?

(Окно в природу)

Аист вернулся домой. Важная сейчас пора — починка гнезда, ревизия отмелей и болот, брачные игры в воздухе. Кроме щелканья клювом, аист не издает никаких звуков. Другие птицы заливаются песней. Но даже самая лучшая песня — это только весенняя радость. Песня не может сказать, где были птицы, что видели, как провели зиму.

Где зимовал аист?.. В середине февраля мы ехали на машине по внешнему склону кратера Нгоронгоро. Знаменитый кратер находится в Африке, южнее экватора.

Путешествуя, быстро ко всему привыкаешь. К зебрам мы относились так же, как к лошадям на Русской равнине. Но тут, на склоне горы, мы остановились и долго не могли тронуться в путь.

Среди пасущихся зебр мы увидели аистов. В первую минуту я даже не мог снимать. Мы стояли и глядели. Между зебрами неторопливо ходили хорошо знакомые птицы, наши аисты.

Я живо представил себе большое, занесенное снегом гнездо где-нибудь в белорусской деревне.

Весной пару аистов потянет на север. Непостижимым путем птицы найдут на земле Белоруссию, найдут белорусскую деревеньку, найдут старое родовое гнездо. В день, когда появятся птицы, люди выйдут из дома и будут радостно говорить: «Прилетели, вернулись!» А пока птицы ходили по африканскому лугу. Наверное, зебры были для них такими же лошадьми, как в Белоруссии, только в полоску да ростом чуть-чуть поменьше. Зебры вполне дружелюбно подпускали аистов почти под ноги. Я подумал: для зебры и для масаев, проходивших в это время по лугу с копьями, аисты были, наверное, «своими», африканскими птицами, странными, правда, птицами, исчезавшими на полгода неизвестно куда.

Летят на зимовку…

Аистов мы встречали потом множество раз в самом экзотическом обществе: среди голенастых фламинго, среди похожих на сгорбленных старичков черных аистов, видели птиц возле лежащих свирепых буйволов и среди стада слонов. И всегда было чувство, будто видишь старого друга.

Однажды мы видели: аиста ударила и понесла над африканскими зарослями большая хищная птица. Другой раз аист ухитрился попасть под машину. Шофер-европеец был так огорчен, как будто сбил человека: «Куда-то он не вернется…»

В танзанийском местечке Мвека нам показали «русские кольца», снятые с пойманных аистов. Кольца были самодельные. В низовьях Волги птиц кольцевали, видимо, школьники — на алюминиевом ободке было нацарапано слово «Астрахань».

Европейская родина для аистов с каждым годом становится все менее гостеприимной. Осушаются болота, исчезают лягушки — любимая пища птиц. Аисты гибнут или перестают размножаться. Любопытные цифры. В 1939 году в Голландии жило триста двенадцать пар аистов.

В 1955 году их осталось только полсотни. В Швейцарии в 1900 году насчитали сто пятьдесят пар. Сейчас в Швейцарии не живет ни одна птица.

Очень мало осталось аистов на земле Франции. В городке Альсака в ресторане висит табличка: «Лягушачьи ножки просим вас не заказывать. Оставим лягушек для аистов».

У нас птицы живут в Белоруссии, на Украине, в Прибалтике. Лягушиный голод пока им, кажется, не грозит. И в любой деревне, у любого дома птица найдет покровителей.

Из «наших», кроме аистов, в Африке мы много раз видели иволгу, ласточек, удода и золотистых щурок. Ласточки в Африке, так же как дома, любят телеграфные провода и сухие деревья. Щурки гонялись за пчелами. Нарядных иволгу и удода непросто было узнать среди пестрого африканского мира.

В Африке наши птицы гнезда не строят и не поют песен. Песни они берегут для своей родины.

Почти все, кто на зиму улетал, вернулись теперь домой. Слушайте песни по случаю возвращения. Сейчас самое время.

Фото автора. 1 мая 1969 г.

Мещерский дневник

(Окно в природу)

Я сижу в шалаше, вернее, под еловым настилом в замшелой, боровой яме. В щелку с ресничками из еловой хвои видно большое гнездо. Вековая сосна первые годы жизни по какой-то причине пошла кверху тремя мутовками. Сейчас три налитых медью сука разносят ствол в разные стороны. Лучшей седловины для большого гнезда не придумаешь. И аисты с высоты разглядели сосну.

Растет сосна в мещерских лесах. От шалаша до любого жилья верст пятнадцать, а то и двадцать. И не во всякую сторону можно идти, куда ни сунься — озера, болота и колдобины темной воды.

Именно по причине малой доступности и обилия подходящего корма (вьюны и лягушки) черные аисты поселяются на Мещере. Не в пример белой родне, живущей над крышами у людей, черные аисты до крайности осторожны. На земле их осталось очень немного. Тут, на Мещере, держится всего несколько пар.

Очень хочется сделать снимки. «Берлогу» мы построили с лесником неделю назад, когда разыскали гнездо и спугнули двух долго круживших над лесом птиц. Аисты замечают малейшие перемены возле гнезда, но мы надеялись на хорошую маскировку.

Сейчас в ожидании птиц есть время перелистать помятую книжку, дневник, который я месяц вел на Мещере.

* * *

Последние дни апреля. Половодье пошло на убыль, но гуси продолжают лететь. Из Брыкина бора на кордон Старое мы плыли час и видели восемь косяков птиц. Русло реки совпадает с полетом гусей. Возможно, тут, на Мещере, река и служит компасом перелета. Названье у реки древнее: Пра. Кажется, и вода в ней тоже древняя. Она настоена на торфах, имеет цвет чая даже в пригоршне. Берега сплошь в бахроме подмытых корней и почти всюду изрыты бобрами.

Кордон Старое — это два бревенчатых дома и два сарая, крытых щепою, три улья, колодец с журавцом, кормушки для оленей, тяжелая деревянная лодка. Кругом лес и вода. Снег сошел. Только в колодце синеет лед. Вода, поднятая ведерком, ломит зубы, свежий дубовый сруб сообщает «чайной воде» запахи коньяка.

Домик, в котором я поселяюсь, называется «стационар». Летом в нем живут практиканты-биологи. В последний раз наукой тут занимался удачливый рыболов — на нитке в сенцах белеют зубастые челюсти щук. Пахнет холодной печкой, мхом, старым деревом и каким-то снадобьем из склянок, стоящих на полке. В избе есть все, что надо: стол, кровать, печка. Мне жить тут месяц.

Восемь часов в день я должен сидеть за столом, но в ранний час утром и допоздна вечером буду уходить в лес…

Первый день. Сидеть в избе никак невозможно. Летят гуси. В окошко я слышу гусиный крик. Это последние стаи.

На полянках за домом расцвела сон-трава. Покрытые волосками фиолетовые цветы при низком солнце начинают светиться. На ночь цветы опускают головки. Не потому ли название: сон-трава?

* * *

В лесу я обнаружил странное сооружение из сосновых колышков, похожее на печурку. Под у печурки посыпан чистым речным песком. По следам было видно: тут побывал глухарь. Он порылся в песке у краешка, а в нутро заглянуть испугался. А если б зашел, то не вышел. Сработает тоненький сторожок, упадут две оглобли с намотанной на них парусиной. Глухарю наденут номерное кольцо на лапу и выпустят.

Особенно хорошо ловятся глухари осенью.

Зимняя пища груба, перемолоть в желудке хвою можно, только употребив жернова. Глухари глотают мелкие камешки. Их-то им и кладут для приманки. Сейчас глухари едят нежную мякоть цветов сон-травы, но все равно интересуются «жерновами». На соседнем кордоне Кормилицыно живет специалист-глухарятник Юрий Николаевич Киселев. Звоню: «Сходим послушаем?..» — «Надо спешить — тока затухают…»

Часа в два ночи ощупью пробираемся к токовищу. Луна угольком светится в черных ветках.

Легкий туман. Подушки мхов налиты водою, валежник мокрый и скользкий. Безбожно чавкая под ногами, болота все-таки нас пропускают.

Прислоняем ладони к ушам… Негусто. Но два глухаря все еще жаждут любви. Теперь надо идти под песню: три-четыре стремительных шага — и замереть. На одной ноге оказался, вода заливает сапог — ни звука! Надо дождаться, когда глухарь кончит «ронять на мраморный стол костяные шары» и шепеляво начнет считать: «Шестьсот шестьдесят шесть…» Тут надо делать очередные три шага…

Сердце готово выпрыгнуть из-под куртки, по лицу текут струйки пота, но вот она, лесная награда — глухарь сидит прямо над головой. Отчетливо слышны оттенки древнейшей на земле песни. Когда начинается бормотанье, можно перекинуться словом, стать поудобнее, можно выстрелить — глухарь не услышит. Я держу наготове свой объектив. Увы, птица сидит в переплетении веток. Мы видим только распущенный веером хвост. Выстрел был бы тут верным, а снять невозможно, да и света немного — только-только зарумянилась на березах кора…

Хрустнул сучок в неподходящее время, и черная птица, как будто ею стрельнули из пушки, сорвалась и утихла в мглистой лощине. Это был последний певец на току. На осинах появились сережки. По лесной фенологии — это и есть время, когда смолкают глухариные свадьбы.

Охотиться за птичьими голосами в заповедник приехал Борис Вепринцев. Сегодня пластинки с его записями известны во всем мире.

* * *

Кроме людей, на кордоне множество одушевленных существ. За безграничную власть над курами под окном у меня бесконечно дерутся два ослепительно белых петуха. Куры по-весеннему бодро кудахчут. Яиц на нашем столе, однако, негусто. Зато дня через три будем пить молоко.

Пегая коровенка сделалась матерью. Лесник, предвидя событие, настелил в сарае свежей соломы. Но Роза пренебрегла «роддомом», она исчезла на пару дней и вчера явилась из лесу с теленочком. Симпатичное существо усвоило первобытный способ питания. Теперь непросто приучить теленка к ведру.

Девять овец в нашем хозяйстве держатся удивительно слаженным коллективом — куда одна, туда все. Третьего дня черная овца из поколения молодых отбилась и сейчас же была наказана.

Она ухитрилась застрять в загородке и так измочалила ногу, что легла замертво. Лесник побежал за ножом, но потом, без большой, впрочем, надежды, решил овцу полечить. Лесник срубил липку и сделал лубок. Лубок — кора дерева.

Медики говорят теперь: «наложить шину», а на Руси «клали в лубок». Ногу овце поверх лубка мы спеленали бинтом. Вид у овцы несчастный, но никто во дворе, кроме собаки, этого не заметил.

Кобелю же овца с пухлой белой ногой явно не нравится. Охранник дома, впрочем, рад любой причине позлиться. До житья на кордоне кобель стерег деревенское стадо и, по словам лесника, «рвал коровам хвосты».

Меня коричневый пес готов был съесть. От ярости с клыков падала пена.

Глядя ему в глаза, я сказал ровным голосом раз пятьдесят: «Дружок, Дружок…»

Пес сконфузился, заморгал и сделал вид, что очень интересуется мухой. Кружок городской колбасы убедил Дружка, что не всегда выгодно «рвать хвосты».

Два кота в доме — две разные натуры. Один ласков, трется о ноги и под столом жалобно просит подачки. Другой грязно-бурой масти — явный разбойник. Нелюдимый, он наблюдает двор с верхушки колодезного журавца или с высокой сосны. Я сразу подумал, что он промышляет в лесу охотой.

И действительно, встретил его в километре от дома с трясогузкой в зубах. Маленький тигр бросился в лес как ужаленный и вот уже несколько дней не является в дом.

Самое крупное и самое кроткое существо во дворе — вороной мерин Васька. Но мерин измучил хозяина постоянным желанием убежать.

Васька родился на Чарусе, в лесном местечке за пятнадцать километров от Старого, и, видимо, помнит тамошнее лошадиное общество. Как только пустили Ваську на траву — он сразу в Чарус.

После двух приводов мерина стали треножить. Но Васька уходил и стреноженным. С полдороги его возвращали. Васька понял уязвимость дорожного путешествия и стал уходить напрямик лесом. Можно только гадать, какое чутье правит лошадью. Человек в болотистый лес без дороги не рискнул бы пойти…

Вечером где-то вблизи кордона кричал журавль. Я стоял на пороге и слушал. Перестала жевать корова, овцы подняли от земли головы.

Дружок, обычно лаявший на любой звук, тоже молчал. В полной тишине кричал одинокий журавль. Забыть невозможно, если хоть раз в жизни услышал, как кричат журавли.

* * *

В синеватом березняке падали капли дождя. Но небо было ослепительно синим. Дождем из сломанных веток лился березовый сок. Таинственные насосы гнали по стволам кверху сладкую влагу, и все в лесу знали: идет березовый сок.

Я наблюдал, как бражничал дятел. Он пробуравил березку вблизи от соснового «барабана». Напился, взлетел, пустил по лесу пять-шесть пулеметных очередей — и опять на березу.

Наша хромая овца тоже обнаружила вкус к сладкому. На берегу старицы бобры зимою срубили четыре березки. Деревьев нет, но какая-то сила по-прежнему гонит сок. Пенечки стоят, как оплывшие свечи, — сок застывает на них беловатым прозрачным студнем. Около березовых пней и поправляет здоровье овца.

Я тоже не удержался, привязал на ночь жестянку к белому деревцу.

* * *

Позвонили с кордона Полунино: «Только что волк зарезал ягненка…» Кордон от нас в шести километрах, вечером я пришел на Полунино.

Лесник Владимир Филяков показал место, где волк выскочил из подлеска. «Я делал рамки для пчел, гляжу — суматоха… Корова бежит, громыхает звонком, я заорал — хоть бы что! Скрылся с ягненком, и все».

Вечером вспоминали деяния волка. Оказалось: одна из наших овец имеет сзади волчью отметку. Всего с прошлого года разбойник прикончил: три овцы на Полунино, двенадцать овец на Бедной горе, восемь на Липовой и семь на Старом. Кроме того, на Старом у нас волку на зубы попали телушка и двадцать семь оленей.

Итого: олени, телушка и тридцать овец.

В заповеднике, когда волк объявился, ученый совет решил: не трогать — «нужна щука, чтобы карась не дремал». Но щука оказалась слишком зубастой. Двадцать семь оленей — это треть заповедного стада. Изнеженные заботами человека, олени стали для волка легкой добычей. «Регулирующая сила» оказалась разрушительной силой.

Сейчас волка хотят, кажется, подстеречь. Но попробуй поймать щуку в этом зеленом болотистом море.

* * *

Вчера под окном на солнышке я оставил хозяйский ватный пиджак. Пиджак старый, вата лезет на свет из множества дырок. Кто-то в лесу рассказал об этом чудесном складе мягкого материала. Столпотворенье! Щеглы, синицы, какие-то краснозобые птицы, огромный сорокопут. Особенно много щеглов. Работа идет под песню. Лес звенит множеством голосов. Особенно много в здешних местах кукушек. Утром я вижу кукушку в воровском низком полете над берегом. Ищет чужое гнездо. В этих местах жертвами странной птицы чаще всего становятся трясогузки. Я пристально наблюдаю, но увидеть: «кукушка кладет яйцо», вряд ли кому удавалось. Зато я несколько раз вижу сцену: какая-то птица-малютка гонится за кукушкой, бьет на ходу, налетает, когда кукушка садится на ветку. Соблазнительно предположить: гонит от своего гнезда. Но точно так же гонятся птицы за ястребом, филином, за вороной, а кукушка очень похожа на ястреба…

У скворцов гнезда уже готовы. Несколько дней назад я видел, как, пролетая, скворчиха уронила во двор яйцо — не донесла! Потерю заметила курица и жадно склевала вместе со скорлупой…

За один теплый день лес наполнился пахучим зеленым дымом — лопнули у берез почки. Я подтянул книзу ветку и разглядел зелень. Листки были с ноготок новорожденного человека.

* * *

В сосновом бору-беломошнике встретил целый городок муравейников. Семнадцать поселений было в великом царстве, и, конечно, была тут столица. Меж трех березок стоял патриарх-муравейник. Правильной формы гора имела предгорье из белых песков и темный остроконечный конус из иголок и палочек. Шестнадцать других муравейников были выселками столицы.

По иголкам и по сухим березовым листьям ползли миллионы жителей государства. Я закрыл глаза — шорох по сухим листьям напоминал мелкий дождь. Нельзя было понять: воюют или спешат в гости друг к другу?

Над коричневой теплой горой я опустил прутик. Сейчас же на солнце засверкали фонтанчики муравьиной защиты. Я облизал прутик, он был кислым-кислым.

Звездное небо и муравейник чем-то похожи. Много раз видел, но опять стоишь, врасплох застигнутый великой загадкой…

* * *

Я разложил карту и прочел названия здешних мест. Они таинственны, как черная вода в бочагах: Чарус, Ерус, Кочемары, Колтуки, Курша, Ламша. Это кордоны и деревеньки. А вот озера: Кальное, Вешурки, Песмерки, Мымрус. Болота в этих местах никто не считал — топографы метят карту сплошной сеткой тоненьких черточек. Это значит: места топкие, низменные. Знаменитая Мещера. Местные люди в этом слове ударение делают в самом конце, так же как в слове «густера», обозначающем мелких подлещиков.

Мещера была, наверно, последним убежищем от татар. На краю Мещеры над Окою стоят зеленые земляные валы старой Рязани. В самом заповеднике тоже есть остатки земляной крепости. И немудрено, если на дне черной воды лежат где-нибудь остроконечные татарские шлемы.

Лесник на Старом родом из села Кочемары, жена его тоже из Кочемар. Впрочем, почти все лесники в заповеднике и все их жены — родом из Кочемар.

Зовут лесника Царев Николай Иванович. Он немного хромает и в Кочемарах имел «сидячие должности» — возил на лошади почту, портняжничал, плел корзины и был пчеловодом. Три последних года он живет на кордоне и дослужился до «чина лесного техника». Мотоцикл облегчает ему лесные обходы, жена попалась хозяйственная, лес он любит и бережет. Одним словом, человек нашел свое место.

Из Кочемар на кордоне изредка появляются гости. На прошлой неделе была сестра лесника Мария Ивановна, привезла холодец и большой круг деревенского сыру. Два вечера мы сидели у лампы и я слушал рассказы о Кочемарах.

О «Ракете», которая ходит теперь по Оке, о недавнем пожаре — «в один час сгорело сорок домов», о попе, который завел с мотором велосипед, но вынужден пересесть на лошадку — «старухам не понравился механизм». Лесник хороший рассказчик. Вчера он сказал, вспоминая кого-то из кочемарских: «Рябой, как шилом брился…»

Вечером мы с лесником плаваем проверять сети. Попадаются щуки, лини, караси. Попался недавно огромный лещ, такой огромный, что высохший пузырь висит на стенке, как детский воздушный шарик, а тело леща для ухи рубили топором на пенечке. Чаще всего попадается в сети карась. Вода потеплела, у карасей начался нерест.

В болотных сапогах я брожу иногда по затопленным ивнякам. Караси кидаются из-под ног, с несвойственной карасям резвостью прыгают из воды. Кажется, из кустов в воду кто-то швыряет слитки красной горячей меди.

Рыбу лесникам в заповеднике ловить разрешается при условии, что каждая особь будет измерена, взвешена и для науки у нее должны быть взяты чешуйки. Операция не такая уж сложная, и мы с лесником по мере сил не даем науке остановиться на месте. Уху мы варим у речки в помятом полевом казанке.

* * *

У поворота реки с названием Паром я обнаружил двух странных бобров. Они видели, я стою, и не прятались. Бобры поочередно, как бабы вальком, колотили хвостами, но продолжали плавать.

Деревья у воды были срублены. Последней жертвою бобров стал необхватный дуб. Я представил себе, сколько хлопот грызунам доставила как железо твердая древесина. И стало жалко бобров. Я принес из леса пучок молодых осиновых веток и с мыслью «это будет как пряник» кинул в прудок. Наутро от веток осталась белая арматура. Я ликовал: буду носить бобрам «пряник» и приучу их к себе.

Представляю, как бы смеялись бобры, будь у них средство узнать мои планы. В тот же вечер, обходя пруд, я увидел бобровый путь из пруда.

Дорожка соединяла пруд с местной вселенной. А вселенная состояла сплошь из воды. В любой стороне были «пряники»: осинки, березы, липы, рябины — все стояло в воде и было доступным.

Но в сухое время бобры по реке сидят на «дубовых хлебах». Осины в здешних местах немного, береза в пойме погибла. Как людям в голодный год желуди были спасеньем, так и бобров спасают теперь дубняки.

* * *

Дрозды ужасно глупы. По суете, по громкому цоканью сразу знаешь — гнездо. И действительно, не сходя с места, нахожу аккуратную черепушку с пятью голубыми в крапинку яйцами. Вечером наклоняюсь к гнезду — пустое. Но тут же по крику нахожу еще две дроздиные черепушки. А через день та же история — гнезда пустые: значит, не только мне дроздиха указала свою квартиру.

Кто же разбойничал? Ни скорлупы, ни следов. Возможно, кот — он постоянно бегает по дорожке.

А может, сороки, они тоже шныряют по нижним сучьям. А может, куница?

Маленькие драмы происходят в лесу ежечасно.

На прошлой неделе я видел, как сокол-сапсан ударил в воздухе цаплю. Посыпались перья, небольшая по сравнению с цаплей птица, не выпуская жертву, снизилась в лес. Утром я нашел цаплю. Возле толстой ольхи лежали крылья, голова и тощие ноги. Остальное досталось охотнику…

В Брыкин бор ехал сегодня Киселевглухарятник. Он показал мне кольцо с номером Ж-13766. Кучу перьев и это кольцо оставил от глухарки ястреб-тетеревятник.

* * *

Ездили с лесником париться в Брыкин бор. Все было хорошо — двадцать пять километров пути по воде, березовый дух в бревенчатой баньке и чай в доме у Света.

Мой старый друг руководил в заповеднике научной работой, и звать его полагается Святослав Георгиевич Приклонский. Но мы все по-старому: Свет…

У Света мы засиделись, ждали сообщений о полете к Луне, а когда вышли, на реке была ночь. Шел мелкий и теплый дождь. Мотор забулькал, и мы тронулись в темноту.

Жутковатое плавание. Надо было угадывать повороты реки, помнить, где наклонились подмытые половодьем дубы и где от русла уходят тупиковые старицы. Я лежал на носу лодки с фонариком. Темнота съедала жиденький свет на полпути к берегу. Но если мы шли близко к обрыву, из темноты вдруг вырывалось дерево в белых кудряшках. Ослепительно белое! Я выключал фонарь, и дерево исчезало. Включал — и опять в полосках дождя мерцало окруженное темнотой дерево. Цвела черемуха. Раза три лодка почти натыкалась на берег, мотор испускал дух, и тогда было слышно: шуршит по воде теплый дождь и с ума сходят в темноте соловьи. Где-то не ближе Спас-Клепиков громыхала гроза. Казалось, по небу плыли в такой же, как наша, гулкой алюминиевой лодке.

Мы вымокли, но почему-то в избу не хотелось спешить. Я прислонился спиной к шершавому дубу и слышал, как в темноте стукнула дверь, залаял Дружок и зашлепали по воде весла. Жена лесника плыла нас встречать. На кордоне издали слышно мотор. Если звук не проплыл мимо, а сразу стих, надо встречать — от реки кордон отделяет широкая старица.

— Где вас носило… — несердито сказал в темноте женский голос.

— А мы загуляли, — в тон жене ответил лесник.

Я надел сухую рубашку и сел на пороге избенки. Небо очистилось, вода капала только с деревьев. Низко над соснами стоял красноватый Марс. В лесу, как в бане, сильно пахло березовым веником.

* * *

В прошлом году на кордоне жила «комариная экспедиция». Лучшего места для проверки комариной отравы и быть не может. «Комары появляются разом в день. И тогда хоть ревом реви», — сказал лесник. Я ждал судного дня, и он наступил. В теплый вечер комаров как будто просеяли с неба. Тучи! И каждый из них жаждал моей крови. Три километра на кордон с Волчьей вырубки я шел через звенящую комариную стену.

Я отбивался березовой веткой и хорошо понял, для чего у лошади хвост.

Но комары кое-кому принесли радость.

На лужке под окном охотилась стая скворцов. Птицы прыгали вверх, не взлетая. Издали комаров не было видно, и казалось, скворцы, слегка захмелев от тепла, забавно танцуют. Куры охотились на комаров возле коровы. Наша кормилица Роза позволяла курам клевать «комариные семечки» даже в ушах и с носа. Осмелев, куры стали взлетать на корову. Петух по привычке разгребал лапами шерсть на спине у притихшей Розы и кукарекал.

Я намазался диметилфталатом и пошел к речке. За комарами охотились рыбы. Вечерняя вода была покрыта живыми кругами. Остановившись под дубом, я стал снимать трясогузку. Она сидела на коряге, торчавшей из омута, и ловила комаров прыжками на одном месте.

Неожиданно трясогузка вспорхнула, и я застыл…

Охота за комарами началась возле моей головы. Трясогузка почти касалась крыльями носа, щек и ушей. Диметилфталат не давал комарам приземлиться, и я смог стоять неподвижно. Трясогузка, наверно, считала: «Так и должно себя вести существо, которого я, птица, спасаю от комаров».

Насытившись, трясогузка села на свою белевшую от помета корягу и задремала на одной ножке, превратившись в серый пушистый шарик.

Через какие-то щели комары на ночь пролезли в мою избушку. Пришлось в старом ведре развести дымный костер. Как поп кадилом, я помахал ведерком в «горнице» и в сенях. Комары улетели. А в деревянной избушке остался приятный запах улья.

* * *

Приехал Свет, и мы пошли искать оленьи рога. На Волчью вырубку олени в апреле приходят погреться. Как раз в это время они теряют рога. Мы отыскали два рога. Один прошлогодний, мышами тронутый рог, другой свежий, как из металла отлитый, с пятью большими отростками.

Неожиданно Свет схватил меня за руку и показал глазами под сосну. В семи шагах сидела на яйцах глухарка. Птица считала, что мы ее не заметили.

Она и правда была почти незаметной. Серовато-ржавые перья сливались с корою и опавшими иглами. Только сверкавший темным стеклышком глаз выдавал птицу. Без лишних резких движений мы делали снимки, доставали из мешка объективы, меняли пленку. Минут десять надежда — «я не замечена» — не покидала глухарку.

Мы приготовились тихо уйти, как вдруг большая птица, чуть пробежав, полетела. В гнезде лежало шесть коричнево-желтых яиц.

Дня через два мы навестили гнездо. Глухарки не было. Яйца были холодными. Еще через день — то же самое… В очередной приход я увидел: яйца тоже исчезли. Кто-то нашел гнездо. Лиса? На коленях я осмотрел землю. Ни следа, ни волоска.

«Дело о глухарке» можно было закрыть. Но, обходя по кругу пространство возле гнезда, я вдруг увидел свежую рытвину. Инструмент, которым выгребали песок, был явно не лисий. Я перевел взгляд в сторону и увидел «вещественное доказательство». Хорошо зная, как выглядит медвежий помет, сосновой палочкой я все же провел исследование. Медведь тут бродил и оставил переваренный муравейник.

Лесные шорохи сразу приобрели для меня новый смысл. Медведь ходил дня два назад.

Скорее всего, именно он проглотил глухариные яйца. Но я уже забыл о гнезде. Медведь! Вот оно, решение споров: есть медведь в заповеднике или нет? Есть медведь! И это южнее Москвы, в рязанских лесах. Я сделал снимки «сокровища» и толику бывшего муравейника положил в целлофановый мешок. Букетик ландышей придал прозаической ноше вполне лирический облик. Посвистывая, я пришел на кордон и сразу позвонил в заповедник. Зоолог, приплывший на лодке, сказал: «Да, сожрал муравейник!..»

* * *

Но мое доказательство опоздало. Дня четыре назад служащий заповедника Василий Васильевич Червонный видел медведя. Он столкнулся с ним на болотах почти вплотную.

* * *

Начинаю понемногу скучать по Москве. Вчера с попутной лодкой отослал «берестяные письма». Думаю, друзьям приятно получить в конверте лоскуток бересты с приветом и просьбой подослать бубликов. Древней бумаги в здешнем лесу много.

Березняк в пойме погиб от летнего наводнения. Вершины деревьев давно упали, и только стволы стоят, как голые кости. Береста на них отстает и трепещет на ветру белыми лоскутками…

По ночам звенит камышовка-сверчок. А днем без умолку считают время кукушки. И появился главный лесной певец — иволга. Удивительна песня у золотой птицы. Начало — нежная флейта, а конец — грубый кошачий крик.

Для меня прилет иволги и цветение рябин означает конец весны.

* * *

Девять часов я просидел в шалаше, ожидая: вот-вот прилетят. Аисты не прилетели к гнезду. Под вечер я вылез из ямы, попрыгал, чтобы размять затекшие ноги, и полез на сосну. Ни яиц, ни птенцов в гнезде не было. Два черных аиста почему-то не завели семью и, видимо, только держались вблизи родового гнезда.

* * *

Собираюсь в Москву. Лесник ходил вчера поглядеть травы в лугах и сегодня взялся отбивать косу. Наша овца за месяц вполне поправилась и только слегка хромает, а мерин Васька все-таки убежал в Чарус. Лесник махнул рукой: пусть ходит до осени. Весь месяц, опуская ведро в колодец, я видел на срубе синевший лед. Вчера вынули воду с последней оплывшей ледяшкой.

Лето. Щеглы и ярко-красная чечевица глушат у меня под окном пушистые семена одуванчиков.

Уносим в лодку мои пожитки, а из дупел, скворешен и из всех невидимых гнезд — сплошной гул жадных молодых голосов. Новая жизнь вот-вот выпорхнет из гнезда…

Из Мещеры добираться непросто. Лодкой до Брыкина бора. Потом автомобилем в деревню Лакаш. Отсюда ничем, кроме как самолетом. А из Рязани — поезд. Часов десять пути. Как раз столько я добирался из Петропавловска-на-Камчатке.

А всего-то по прямой из Мещеры в Москву километров двести, не более.

Фото автора. 8,14 июня 1969 г.

Дар-эс-Салам, начало пути

(40 дней в Африке)

23 февраля на ободранном носорогами и колючками вездеходе мы спускались в кратер Нгоронгоро. Эту природную чашу после прочитанных книг я много раз видел во сне. Теперь я высунул голову в люк над сиденьем и не спускал глаз с дороги.

— А вы откуда приехали? — спросил шофер-африканец.

— Из России, — сказали мы с гордостью.

— Россия… Это где? Это там, где Италия? — Машина остановилась, потому что шофер первый раз видел русских и силился что-то вспомнить. — Да, да, Россия… Там казаки? Они такие же полные, как этот джентльмен (кивок в мою сторону), и хорошо на лошадях ездят?..

Мы слегка огорчились. Это ведь был шофер, а не какой-нибудь лесной житель Танзании, промышляющий зверя. Но я успокоился, вспомнив, как собирался в Африку. Завхоз редакции приготовил мне пол мешка пленки:

— Как оформлять будем?

— Да напиши просто: командировка в Танзанию.

— Зверей будешь снимать? Интересно… —

Вздохнул завхоз и хорошим почерком написал в документе: «Пленка выдана для поездки в Тарзанию».

— Всего одна буква-то разницы, подумаешь, — вместе со всеми смеялся завхоз. Потом он отвел меня в сторону. — Танзания, говоришь, а это где?..

Багамойо. Место, где продавали рабов.

По карте легко проследить полет до Танзании: Москва — Каир — йеменский аэродром Ходейда на берегу Красного моря — порт Аден — столица Сомали Могадишо — и наконец Дар-эс-Салам.

В Ходейде мы убедились: и в феврале солнце над землею не остывает. Мы сели утром. Но песок и военные самолеты, окрашенные под цвет пустыни, были накалены. Наш самолет, промерзший в небе, на горячем бетоне покрылся каплями влаги. Вода стекала по крыльям и жидкими ручейками лилась на бетон. Худая аэродромная собака, озираясь, быстро лакала из маленькой лужицы. Принимавший почту старый араб подставил ручейку сухую ладонь и, сняв узорную шапочку, помочил лоб… Кругом была сухая желтая Африка.

Часов пять кряду под крыльями плыл монотонный пейзаж. Синяя рябь океана. Белая полоса пены у берега. Земля сквозь толщу синего воздуха казалась бледно-сиреневой.

Зеленую Африку мы увидели с самолета в конце пути. Пальмы у океана. И далее вглубь вся земля была в сочных кудряшках. Меж двух океанов — синего и зеленого — выбрал место для жизни белый город Дар-эс-Салам.

По-русски Дар-эс-Салам — Гавань Мира.

Город недавно отметил столетие. Интересных для туристов морщин и седин у танзанийской столицы нет. Белые арабского и европейского стиля дома, мечети, церкви, конторы и банки.

Огромная пристань. Среди множества флагов над кораблями я ревниво искал и нашел-таки красный флаг. В бинокль можно было прочесть название корабля: «Академик Павлов».

Дар-эс-Салам — большие ворота в мир с восточного побережья Африки. Как во всех портах, тут перемешаны тысячи запахов и тысячи звуков: разноязыкая речь, скрежет лебедок, гудки и голоса чаек. Краны и потные докеры кладут в утробы кораблей тюки золотистого сизаля, мешки с кофе, ящики с чаем, стальные боксы с алмазами, табак, шкуры животных.

На берег идут: бензин, автомобили, пестрые ткани, машины, спички, приемники и консервы, словом, все, что делают в мире города с дымящими трубами.

В Дар-эс-Саламе я не увидел фабричных труб. Это торговый город. Магазинов и лавочек тут, кажется, больше, чем покупателей. Большую торговлю ведут главным образом белые: англичане и немцы. В маленьких лавках — сплошь индусы.

Терпеливо, до поздней ночи не гасит свет индус в своей лавке. И, видимо, не напрасно. Дар-эс-саламский индус всегда хорошо одет, имеет автомобиль, хороший дом на краю города. Африканец торгует на улице. Его товар — резные фигурки из дерева, щиты, барабаны, копья…

Работа, как и торговля, пока что тоже поделена по старому принципу: работа белая — белому, работа черная — черному. Часа два я постоял на городской стройке. Инженер-англичанин сидел в конторке. Индус, в забрызганной мелом чалме, руководил на лесах, другой индус вел кладку. Молодые высокие африканцы носили известь и камень. Ни одного крана в городе я не видел. Блоки с веревками, деревянные подпорки и клинья… Однако конечный результат стройки везде поражает изяществом и добротностью.

Строек много. И потому Дар-эс-Салам выглядит молодым. С крыши новой восьмиэтажной гостиницы «Килиманджаро» хорошо виден белый, горячий, пахнущий океаном город.

В Дар-эс-Саламе двести пятьдесят тысяч жителей. С одним из них в первый же день я познакомился на окраинной улочке. Старый рыбак вез на велосипеде акулу. Огромная рыба лежала на багажнике сзади — голова и хвост почти касались земли. Конечно, я пустил в дело весь арсенал фотографической техники. Наверно, я очень уж суетился, и рыбак решил, что я на нем хорошо заработаю. Он прислонил к пальме велосипед с необычной поклажей и подошел получить свою долю с дохода.

— Джамбо, бвана… — сказал старик для начала.

Так я узнал два первых африканских слова: «джамбо» — здравствуйте и «бвана» — господин.

Страничка истории…

Лежащий к северу от столицы Танзании городок называется Багамойо. По-русски — это Прощание с Надеждой.

Через два часа езды по прибрежным пальмовым рощам мы увидели закопченный, поросший травою форт, древнюю мощеную площадь и нынешний городок, по которому бегали куры. Из крайней хижины выбежал человек босой, в красной полинявшей рубахе, молодой и покоряюще простодушный. Он назвался Джозефом Агнесом, сказал, что промышляет столярным делом и что вторая его специальность «показывать Багамойо». За час с небольшим мы обошли место, теперь забытое, но много веков известное во всем мире торговлей рабами. Джозеф знал о своем городке не все, но главное знал.

— Джентльмены, их приводили оттуда, из глубины Африки. Их вели много дней. И тех, кто по дороге не умер, тут, в Багамойо, меняли на бусы, на ружья, посуду, цветные платки, на бруски меди. Тут их клеймили. Вот тут, где стоим, раскаляли железо и ставили метку.

А потом их вели на корабль. Корабли стояли вот там, против пальмы, где играют мальчишки…

Сохранился живой свидетель торговли людьми. Чуть-чуть выше крепости, построенной португальцами, стоит баобаб, к стволу которого цепью приковывали рабов. Баобабу сейчас лет триста, и на нем сохранился обрывок ржавой цепи. Огромный ствол баобаба почти полностью оплыл, поглотил цепь. Осталось всего два звена, они висят чуть повыше корней.

Времена более поздние помнит еще одно дерево Багамойо. Оно растет почти у самой воды. Живописное дерево. Под его кроной, похожей на шар, от солнца могли бы спрятаться человек сто.

— Отец мой, джентльмены, помнит: на этих сучьях висели люди. Сорок повешенных. Они восстали. Генерал-немец велел их повесить…

Это было другое, столь же черное для Африки время. Кончилась работорговля, началась колонизация. Это было не так уж давно. В 1891 году Англия и Германия поделили Восточную Африку. Германия взяла Танганьику, Занзибар.

Кения и Уганда достались Англии. Любопытно: колонизация Африки велась под флагом искоренения работорговли…

— Танганьика сопротивлялась, джентльмены. Но что можно сделать стрелой или даже ружьем, которое заряжалось осколками от бутылок и рубленой проволокой, против немецкого пулемета. Быть может, вы слышали что-нибудь о вожде Мквава?..

Да, мы слышали о вожде Мквава.

Он был один из многих героев, не покорившихся немцам. Несколько лет отряд и прославленный вождь народа хехе были неуловимы.

Большая награда за голову Мквавы решила исход борьбы. Мквава причинил так много хлопот колонизаторскому войску, что голову его сочли нужным послать в германский музей. Тело вождя народ хехе хоронил с почестями. Когда Танганьика перестала быть немецкой колонией, первой заботой страны была просьба вернуть голову Мквавы. Немцы ответили: «Головы в Германии нет». И только совсем недавно бременский музей вернул народу хехе пробитый пулей череп вождя.

В 1960 году Танганьика после долгой борьбы стала независимым государством. Слово «Танзания» образовано из названий добровольно объединившихся государств: Танганьики и Занзибара…

Обойдя берег у Багамойо, мы вернулись к развалинам португальского форта. Последнее слово столяра-проводника было о флаге над древней постройкой.

— Это, джентльмены, флаг моего государства… Сейчас я привык, а первый год у меня текли слезы от радости, когда я видел, как дрожит на ветру этот флаг… Я надеюсь, будет все хорошо.

Но надо еще бороться и ждать. Я, джентльмены, не первый раз обхожу этот берег. Англичане и немцы приезжают сюда в богатых автомобилях. А я провожаю их так же вот, босиком. Это не потому, что в Багамойо все время тепло…

Мы попрощались с Джозефом. Вечерний ветер у океана шелестел в жестких пальмовых листьях. В аккуратной из белого камня католической церкви возле дороги звонил колокол.

Благочестивый немецкий пастор в темной одежде с белым воротником созывал местную паству молиться.

Мы увидели странную репетицию. Высокий африканец стоял посреди круга девочек и мальчишек лет десяти. Взмах рукой, и к нам долетает звучное слово. Два-три голоса, потом хор. На поляне виднелись футбольные ворота, а чуть в стороне, под навесом, — столы. Мы догадались, что это школа, подошли ближе, представились и спросили: можно ли постоять?

Молодой учитель Мбария Бенефиций ничуть не смутился. Ученики тоже вели себя так же, как и минуту назад.

Шел урок африканского языка суахили. Учебников не было. То ли их вовсе не было, то ли шло повторение без учебника. Мы не все поняли в системе урока. Но было ясно: учитель изобретательно пользуется «наглядными пособиями», окружавшими школу со всех сторон. Мелькнула машина — взмах рукой на дорогу, и хор ответил: «Машина!» Учитель сорвал под ногами пучок травы, поднял его вверх — еще одно слово! По ходу урока начался вызов «к доске». Учитель протягивал руку и называл имя. Мальчишка от радости делал, видимо, вполне уместный кувырок через голову и становился в круг. Начинался перекрестный допрос-экзамен со взрывами смеха, с поправками хором, если «у доски» ошибались.

Я первый раз в жизни видел, чтобы учеба шла с такой радостью.

Мы с Мишей смекнули, что тоже можем кое-чему научиться. Миша на английском поговорил с Бенефицием. Учитель кивнул и вызвал в круг смышленого мальчугана. Мальчишка, танцуя, вытягивал руки вперед, в стороны, поднимал кверху — и вместе с классом мы узнавали слона, буйвола, льва, носорога. Весь класс хором называл для нас нужное слово на суахили. Я записал на этом уроке: слон — тембо, лес — симба, жирафа — твига, гиена — физии, носорог — фару…

Чай на языке суахили — «чай». «Мама», так же как и по-русски, — мама. И больше всего в красивом и звучном языке Африки мне понравилось слово «ребенок» — мтото.

В Восточной Африке много племен. У каждого свой язык. Язык же суахили — общий для всех. В любом селе на суахили кто-нибудь обязательно говорит. Знающий этот язык — свой человек в Африке. Истоком для суахили были языки африканские, индийский язык и арабский. На суахили написаны хроники, деловые труды и стихи, на суахили переводят Шекспира, и во всех школах Восточной Африки учат этот язык.

У моего спутника, корреспондента «Правды» Михаила Домогацких в кармане постоянно лежит словарь суахили. Ложится спать — обязательно достает: «два-три слова на сон грядущий»… Миша хорошо знает китайский язык и английский. Я с уважением гляжу, как он засыпает с книжечкой на груди. Кто-то из мудрых сказал: «Сколько человек языков знает, столько раз он человек».

Если б килограмм груза на самолет из Дар-эс-Салама стоил бы не шесть долларов, а раз в десять дешевле, всех московских друзей я одарил бы черными масками. Десять масок все-таки я привез… Лучшая маска, понятное дело, досталась мне. Сейчас, когда я сижу за столом, черное лицо большими глазницами глядит мне в затылок.

Африканская маска дорога мне не только как память о путешествии, но и потому, что я видел, как поленца черного дерева рука человека обращает в предметы, которые с радостью покупают и увозят из Африки во все концы света…

Мастерская резчиков стояла у дороги на север по побережью. Четыре кривых столба держали навес из пальмовых листьев. В тени навеса сидели семеро мастеров. Они кивнули на наше «джамбо!» и продолжали работать. Продукция многих дней лежала тут же на солнце.

Можно было взять в руки и хорошо разглядеть: маску, рыбаков в лодке, полированных суховатых охотников со щитами, слонов, носорогов.

Особняком стояли фантастические фигуры полузверей, полубогов и человеков, изогнутых, с переплетенными руками, оскаленных, искаженных гримасами.

— Маконде! — сказал старший из резчиков и поднялся, чтобы как следует показать черных уродцев. Слово «маконде» понимать надо было как стиль резьбы. При расспросах оказалось: семеро мастеров — выходцы из племени маконде.

Племя живет на юге Танзании и давно славится резчиками. В последние годы искусство сделалось ремеслом. Резчики разошлись по Танзании, осели вблизи городов и дорог, где можно продать товар. Раза два в месяц в эту артель приезжает из Дар-эс-Салама скупщик-индус. Но продается товар и здесь, всякому, кто остановится.

— Хотите вот эту маску — моя работа…

Старшего мастера звали Чилеу Корнелиус.

На мой вопрос: «Можно ли тут, под навесом, разбогатеть?» — мастер понимающе усмехнулся, почесал глядевшие сквозь драную майку ребра и опять усмехнулся, не отвечая…

Мне кажется, маска у меня на стене хранит усмешку старого резчика. Все, к чему прикасалась рука мастера-человека, хранит отпечаток души человека.

Сбоку шоссе я увидел пятерых рослых ребят. Они ждали попутной машины. Один из них ударял в барабан, другой отплясывал, не выпуская из рук японский транзистор. Тут же лежала связка небольших барабанов, потрепанный зонтик и тыквенная бутылка с водой.

Пятеро музыкантов спешили куда-то на свадьбу. Это был единственный случай за сорок дней, когда мы услышали барабан. Почти все иностранцы увозят из Танзании барабаны, от маленьких, с детскую голову, до огромных «лоханей», обтянутых полосатыми зебровыми шкурами. Барабан сделался сувениром. Из обихода же барабан исчезает. Правда. Восточная Африка и не знала барабанного культа, какой до сих пор живет в глубине континента и на западных берегах. В городской квартире знакомого танзанийца мы слушали магнитофонную запись барабанов конголезской деревни. Слушали с большим интересом и любопытством. Но только африканцу понятно, как много может сказать барабан. В поездке я прочитал книгу писателя Лоуренса Грина.

Он хорошо знает людей и землю, на которой родился и по которой много ходил и ездил. Вот свидетельства Грина о барабанах и барабанщиках.

«Ни одно событие в тропической Африке — будь то рождение или смерть, охота или война — не обходится без барабана, который разносит новости из одной деревни в другую».

Урок суахили.

«В Западной Африке самые искусные барабанщики. Их барабаны говорят в буквальном смысле. Но лишь недавно европейским исследователям удалось наконец выяснить, как именно барабаны передают информацию».

«На какое расстояние разносится бой барабана? Не так давно в районе водопада Стенли на реке Конго существовал барабан, звуки которого в ночное время тренированное ухо могло уловить и понять в Ятоке, в тридцати километрах от водопада вниз по течению…

Капитаны судов на реке Конго ежедневно прибегают к помощи барабана. Пароходы жгут там деревянное топливо, и барабаны заранее посылают сообщения на заправочные станции о том, когда придет пароход и сколько дров ему понадобится».

«Известия о знаменитом путешествии Стенли по реке Конго в 1877 году обгоняли самого путешественника на тысячи миль. Это один из случаев, когда с достоверностью был определен радиус действия барабанного телеграфа.

Другой замечательный случай передачи вестей отмечен в Бельгийском Конго в период Первой мировой войны, когда губернатор получил из Восточной Африки сведения о бельгийской армии. Барабаны передавали сообщения о ходе сражения и о потерях бельгийцев с большой аккуратностью и намного опережали официальные сообщения».

«…Самый крупный знаток барабанов племени ашанти Р. С. Рэтрей обучался игре на барабане.

Вероятно, это был первый европеец, который узнал, что барабанный бой вовсе не африканская азбука Морзе. Барабан воспроизводит гласные и согласные звуки, ударения и паузы. Это, по сути дела, музыкальный язык.

Своих барабанщиков племя ашанти называет «небесными барабанщиками». Рэтрей узнал, что африканец может выстукать на барабане даже всю историю своего племени.

Это делается во время праздников, когда барабанщики перечисляют имена павших вождей и описывают значительные события из жизни племени».

«Сначала бог создал Барабанщика, Охотника и Кузнеца — гласит предание одного из племен.

Барабанщик в Западной Африке — лицо важное, и во многих племенах у него нет больше никаких обязанностей».

«В далекие суровые времена новый большой барабан окропляли кровью человеческой жертвы. Считалось, что барабан не может говорить должным образом, пока не услышит предсмертного человеческого вопля. Барабанщику, если он допускал серьезную ошибку, передавая послания вождя, могли отрубить руку. Теперь такого обычая нет, и только в самых отдаленных уголках барабанщик до сих пор может лишиться уха».

«Деревянные барабаны сделаны по тому же принципу, что и долбленые лодки. Одно племя их так и называет — «говорящие лодки»… На все барабаны натягивают кожу с уха слона… Искусство изготовления барабанов требует такого же умения, как и отливка колоколов».

«Рум… та… ра… рат… бум!» Белый человек слышит звуки — только и всего. Африка слышит их и понимает».

…Мы с полчаса посидели с бродячими музыкантами. Четыре их барабана молчали. И только один вторил музыке из транзистора. Ожидая грузовую машину, пятеро музыкантов коротали время, отплясывая под старую и новую музыку.

В наши дни столкнулись два чуда, древнейшее и современное — Барабан и Радио. Ясно, на чьей стороне будет победа. Африка героически воюет с отсталостью. Но грустно видеть, как часто у многих народов земли вместе с отсталостью уходит и самобытность.

Фото автора. 6 июля 1969 г.

Дорога

(40 дней в Африке)

Едем на север Танзании, в район заповедников.

В честь поднятия парусов — памятный обед в гостиничном ресторанчике. В меню среди всемирно известных шницелей и бефстроганова мы выбрали четыре экзотических блюда: черепаховый суп, улитки, русский салат, яйцо по-русски. Черепаховый суп чем-то напоминал грибную похлебку. Улитки были обычными виноградными улитками. Еда гремела на тарелке, как ракушки на пляже. Улитку маленькой палочкой надо было достать из панциря и обмакнуть в соус. Яйцо было разрезано пополам и украшено листочком какой-то съедобной травы. Русский салат в точности повторял вкусную мешанину, какую готовят у нас в домах, когда много гостей.

За обедом Миша давал мне последние наставления:

— Запомни, в Африке не спешат. Человек, который спешит — самый презираемый человек. И еще: приезжаем в гостиницу, не хватай чемоданы. Все принесут…

Последний взгляд на дорожную карту, плотную и блестящую, как пленка. Мы будем приближаться к экватору с юга и проделаем по Танзании тысячу километров. В машине у нас палатка, мешок еды и всяких припасов. Голова у меня тоже подобна мешку — все перед этим прочитанное смешалось, и неизвестно, что будет хотя бы чуть полезным в дороге. Как в школе перед экзаменом, вспоминаю: озеро Танганьика — самое глубокое в мире после Байкала.

Виктория — мелкое озеро, но размером уступает только Каспию и озеру Верхнему. В Танзании сто пятьдесят племен и народов. Есть муха цеце.

Ливингстон умер в этих местах. Вспоминаю зверей, которые могут встретиться, и письмо матери перед отъездом: «Сынок, к слонам близко не подходи. Я видела на картинке, какие у них зубы…»

Дорога чаще всего пустынна. Но вблизи от поселков и деревень — оживление. Больше всего на дороге почему-то женщин. И все обязательно с ношей. И поклажа у них обязательно на голове.

Вот старуха на голове несет связку дров, девочка спешит в школу — книжки на голове.

Чайник, бидон, сверток, приемник, зонтик — все на голове. Вот молодуха несет ведро. На ведерке вторым этажом лежит еще сверток. Молодуха идет по-царски, неторопливо. У нее даже в мыслях нет, что поклажа может упасть.

Идущие по дороге встречаются на базарчиках, шумных, пестрых и бедных, как наши привокзальные базары во время войны. Тут все покупают на медные деньги. Бананы, картошка, разложенная кучками на земле. Кислое молоко в жестянках из-под бензина. Дешевая ткань и мятые ношеные пиджаки, мотыги, ржавые части от старых велосипедов. Тут же на базаре, у огонька, сидит какой-нибудь старик, продает жареную касаву. Белые корешки пахнут печеной картошкой. Еда завернута в кукурузный листок. В ладонь тебе сыплют перец, смешанный с солью. Если после этого очистить пару бананов, то можно сказать: пообедал. Селений с дороги не видно. Зеленая стена буша подступает прямо к асфальту. И только дымок выдает человека. Надо разыскать лаз в зелени и уже по нему идти на дымок. Чаще всего видишь пять-шесть хижин из легких жердей, обмазанных глиной. В мусоре копаются куры, на веревке сушится кукуруза. Знакомство с деревней чаще всего тут и кончается.

Пришедших встречает молчаливая настороженность. Незнание языка позволяет стоять минуту-другую, и надо говорить «квахери» — до свидания.

Как и везде, у дороги есть поселки, открытые всем ветрам и всем взглядам. Тут лавка со спичками, солью, мылом, консервами, сигаретами, пивом и вездесущею кока-колой. Бедность тут ничем не прикрыта. Тут сидят, лежат или отчаянно спорят о чем-то люди, ждущие у дороги случайной работы. Остановиться в таком поселке с попыткой фотографировать — пропащее дело. Сто голосов энергично требуют плату за то, что снимал костер, на котором жарится рыба, за то, что снял живописную хижину, за то, что прицелился в пролетающих птиц.

Таковы давние отношения с белыми.

В одном из таких поселков я записал названия отеля и бара. Бар имел тростниковую крышу на гнутых столбах и вывеску «Парадайз», что означает «рай». Столь же бедный отель назывался отчаянно: «Лучше некуда». Это наивность или ирония бедноты, которой никак нельзя оставаться без юмора? Скорее всего, последнее.

На той же дороге мы видели парня, на драном велосипеде которого висела надпись: «Аполлон-8»…

Часа два мы сидели на лесном пепелище.

Мы не сразу поняли, что означают столбы синего дыма, восходившие из лесов. С высоких горбин дороги, когда горизонт отступал и непролазные дебри казались сверху мягкой зеленой топью, оглядевшись, можно было насчитать до десятка дымов. Над землей плыла пахучая пелена, знакомая нам по сибирским лесным пожарам. Стали попадаться пожары и у самой дороги. Местами надо было проскакивать в сплошной пелене дыма.

Этот снимок я показывал Мише, когда скорость машины становилась слишком большой.

От огня на асфальт выползали зеленые змейки и черепахи, бежала обычно скрытая зеленью четвероногая мелкота. В дыму с криком носились ласточки, ловили взлетевшую мошкару. Никто огня не тушил. Было жутковато глядеть, как пламя с гулом кидалось на плотную зеленую стену.

Но вот мы увидели остывшее пепелище. Все было черным. Уцелели только стволы высоких деревьев. Они, как печи в наших сожженных войной деревнях, усугубляли печальное зрелище. Но люди, которых мы тут увидели, вовсе не горевали. Наоборот, все были веселы.

Ребятишки что-то искали в пепле. Взрослые сидели у деревянного блюда с кашей.

Хозяин семьи встретил нас добродушно и, сказав «джамбо», поболтал в посуде из тыквы самодельное пиво. Он кое-как говорил по-английски и рассказал, что полгода назад на этом месте его семья подсекла лес. Солнце необычайно быстро превращает деревья в сушняк.

И вот мы видим участок земли, почти готовый кормить людей. Правда, огонь не мог сделать все до конца. Надо собрать и дожечь сучья, надо корчевать обгоревшие пни, и только потом в дело пойдет мотыга.

На прощание хозяин рассказал волновавшую его новость. Приезжал из города парень местного племени. Собрал людей и показал «большую мотыгу». «Ее по земле таскают быки, и надо только чуть-чуть управлять». Речь шла о плуге…

У той же дороги, в северной части Танзании, мы увидели тракторы, пахавшие землю под плантацию сизаля. На тракторах работали африканцы… Европа от подсечного первобытного земледелия до машины прожила многие сотни лет. Африке этот путь суждено сделать в короткое время.

Даже без карты мы догадались бы: приближаемся к побережью — пальмовый лес, духота.

У хижин лежали горы орехов. Карта обещала впереди городок с названием Танга-Парус.

Мы ночевали в Танге. Перебирая в памяти впечатления, сразу почему-то вспоминаю витрину вроде наших «Не проходите мимо». Танзанийцы обеспокоены модой, проникающей из Европы. На витрине висели снимки, бичевавшие местных модниц и щеголей. Действительно, черная молодая толстуха в юбке-мини выглядела забавно. Но витрина имела и «положительного героя». Красивая стройная африканка предлагала одеваться по-африкански: накидка из пестрой ткани через плечо до ног и скромный платочек. Но странно устроены люди — никак не хотят следовать положительным образцам.

Именно в юбках-мини проходили мимо витрины темнокожие девушки…

Африканский поселок.

В день, когда мы увидели Тангу, город переживал маленькую сенсацию. В гостинице за обедом по рукам ходила газета. На снимке огромный портальный кран поднимал с корабля громадную рыбу. «Три тонны весом, — писала газета, — такого еще не бывало».

Мы поспешили на пристань. Рыбу уже разрубили и отвезли в холодильник. Но все разговоры среди рыбаков, их жен и мальчишек, бегавших по песку, были об этой рыбе. Поймали ее арабы, ходившие в океан на корабле под большим треугольным парусом.

— В большую сеть заходит большая рыба, — вздохнул молодой парень и стал со дна лодки швырять в корзину добычу.

Маленькая долбленка едва держала хозяина. Она бы перевернулась даже у берега. Но еще во времена Адама, наверно, были придуманы противовесы, не дававшие лодке стать душегубкой.

Вся гавань кишела этими лодками, на них люди отваживались выходить в океан. О добыче на таких лодках газеты не пишут. Говоривший с нами рыбак подал жене дюжины три мелких глазастых рыбешек и прозрачного осьминога. Сейчас же рыбу нанизали на прутья и повесили над костром.

Весь берег кишел людьми. Рыбаки сортировали добычу, жарили, продавали, спали на теплом песке, уходили на лов. У воды валялись острые плавники акул, обломки носа рыбы-пилы. Остро пахло потрошеной рыбой, кострами, морской травой и человеческим потом. Танга — самое рыбное место на восточном берегу Африки.

Тысячи километров с юга на север уже достаточно много, чтобы увидеть: Африка не везде одинакова. Начало пути — зеленый тоннель. «Зеленый ад». Не будь дороги, именно так я назвал бы эту жирную плотную зелень, непролазную, непроглядную. Невысокую. Это не тропический лес, где на лианах качаются обезьяны. В этом лесу, называемом бушем, кустарник очень высокий, а деревья не слишком большие. И я не видел тут ни одного стройного дерева. Все перепутано, сплетено.

Надо специально остановиться, чтобы разглядеть, из чего состоит монотонная зелень. Но наши с Мишей ботанические познания не идут далее баобаба, банановых деревьев, тамаринда, манго и колбасного дерева, увешанного плодами, действительно похожими на прямые заплесневевшие колбасы. Ради интереса режем и пробуем «колбасу»… Несъедобно. Даже обезьяны брезгуют «колбасой». — Зато кислые «огурцы» баобаба, видимо, подходящее блюдо — обезьяны то и дело мелькают на верхушках необъятно толстых деревьев…

За Тангой зеленая первобытность постепенно редеет, и видишь уже культурную землю, завоеванную плугами. Безбрежные, колючие, как ежи, плантации сизаля. Сизаль — это пучок зеленых колючих сабель. «Арматура» листа, прочные белые нити — сырье, из которого вьют самые прочные в мире веревки. И, видимо, много надо миру веревок, если полдня справа и слева мы видим плантации, поселки рабочих, кипы срубленных листьев и золотистые космы волокон, которые надо сушить, трепать, и только потом это станет продуктом, за который Танзании платят золотой денежкой.

Беда, однако, в том, что немалая часть плантаций принадлежит не Танзании. Хозяин плантации — европеец, управляет делами индиец или араб, черные африканцы рубят сизаль. Мы остановились спросить у работавших, далеко ли до лавки, где можно купить воды, и постояли с тремя сизальщиками. На вопрос, сколько они заработают в день, парень с племенными насечками на щеках сказал:

— Четыре шиллинга, сэр.

В дорожной лавке бутылка фруктовой воды стоила один шиллинг…

Район сизаля — это место, где земля начинает горбиться, холмиться и синеть вдалеке горами с мягкими плавными очертаниями. Уже нет дремоты от монотонности зелени. Глазу открылись большие пространства. Деревья и кустарники поредели, они стали колючие и прозрачные. И хорошо видно: увешаны гнездами ткачиков и чем-то еще непонятным. Бегу посмотреть… Пасека! На деревьях как будто созрел урожай из дуплянок. Не сходя с места, насчитал тридцать восемь первобытных ульев.

Земля из черной постепенно сделалась красной. Это особенно хорошо видно на обрывах и термитниках — огромных сооружениях, построенных насекомыми. У одного из термитников стояла голенастая птица. Миша затормозил: «Этоже секретарь!» Голова с перьями, как у старинных писцов, с любопытством глядела, как я наводил оптику. Потом птица-секретарь побежала, но, чувствуя, что у фотографа ноги проворнее, оттолкнулась и полетела.

Не считая обезьян и уползавшей от огня черепахи, это была первая за тысячу километров живность для съемки. Конечно, большая дорога — не лучшее место увидеть зверя, но Африка уже не кишит животными, как, может, кто-нибудь думает.

Машина, на которой мы едем, называется «Пежо-404». Французы бьют своих конкурентов — на африканских гонках по бездорожью автомобиль почти неизменно бывает первым.

Африка покупает «Пежо» и немецкую прочную черепашку «Фольксваген». Когда мы съезжаем с асфальта, убеждаемся: наша «Волга» к бездорожью приспособлена лучше «Пежо». Но зато на асфальте «Пежо» становится чудом.

Я с опаской гляжу на красную полосу, которая набухает под циферблатом. При отметке «100 миль» (160 километров) лицо у Миши становится вдохновенным, как у охотника, который вот-вот настигнет добычу. Возражать бесполезно. Миша считает, что я на рязанских дорогах отстал от жизни. Но когда я чувствую, что машина, как самолет, вот-вот оторвется и полетит, я достаю вырезку из кенийской газеты.

На снимке — результат скорой езды: машина — в лепешку и носорог без движения. Картинка действует, но только самую малость. 120 километров. При этой скорости нас начинают обгонять даже «Фольксвагены». Шоферы, особенно африканцы, с любопытством оглядываются: «Чего это мы плетемся, как черепахи?»

В машине в первый же час мы создали два департамента: «департамент по фотографии» и «департамент движения». Но даже и столь простое устройство рождает межведомственную борьбу.

Я в своем «департаменте» сижу разувшись, чтобы в любой момент откинуть люк в крыше, встать на сиденье и снимать. При этом я буду командовать: «чуть-чуть назад», «полшага вперед», «еще минутку»… Но соседнее ведомство должно обеспечить приезд к обеду к месту, где засветло надо поставить палатку или застать нужного человека. От большой войны спасаемся шутками.

Постоянно в ходу четыре забавных слова: «шлеп хороший, а куру нет».

В Сибири я как-то присел на завалинке к старику. Он шлепал губами, старался раскурить трубку, которая почему-то плохо горела.

«Однако, паря, погода переменится, — сказал старик, — шлеп хороший, а куру нет». Я рассказал этот случай, и теперь Миша находит тысячу поводов, чтобы сказать: «шлеп хороший, а куру нет».

В одном месте я увлекся живописной картиной: десятка четыре людей в белой одежде с энтузиазмом копали пруд. Но вдруг мы видим: к машине бежит полицейский и дергает затвор у винтовки. Оказалось, я снимал отряд заключенных. Выручили карточки журналистов, которыми нас снабдило министерство в Дар-эс-Саламе. Полицейский повертел лимонного цвета картонку и поднес руку к берету. Я счел за благо спрятать свои объективы. «Шлеп хороший, а куру нет», — с удовольствием сказал Миша, запуская «Пежо».

Зеленые холмы… Я бы сказал, нежно-зеленые. Их много. Удаляясь, они становятся синими. Нежно-синими. Дымки между ними говорят о присутствии человека. Вспоминаем Хемингуэя. Он охотился в этих местах. Он не мог иначе назвать свою книжку. Зеленые холмы врежутся в память каждому, кто их видел.

Холмы можно назвать горами, они достаточно высоки. Но они мягкие, как курганы. И зеленые.

Внизу на равнине все пожелтело. Зонтичные деревья на фоне ближайшего из холмов кажутся черными. Облака за холмами остановились. Они спрессованы ветром, загустели и стали сизыми, с розовым дымом по кромке. А холмы освещены солнцем и кажутся изумрудными. Мы знаем: там, где облака скручены в жгут, должна быть вершина Килиманджаро. Облака по пути с Индийского океана на запад упираются в Килиманджаро и не могут перевалить. Невидимый ветер выжимает из облаков ливни. А с другой стороны гор — большая сушь. И мы стремимся туда, где сушь. Еще час с небольшим, и, пожалуй, увидим Килиманджаро…

Мы увидели гору, когда идущие впереди нас машины уже засветились красными огоньками, когда холмы обрели очертания темных горбов и в покрытых туманами деревнях зажглись огоньки.

Темно-лиловые облака скрывали весь низ горы. Выше их столбами клубились белые облака. И там, среди белого, виднелось спокойное, чуть розоватое место. И поначалу можно было только угадывать, что это снег на вершине горы. Но облака без солнца стали стремительно оседать. И на темнеющем небе теперь уже четко виднелась вершина Килиманджаро.

Я поглядел на часы. 18 часов 40 минут. Столько же теперь и в Москве. 16 февраля. Метельное время. Сколько снегу скрипит под валенками! А тут двое людей не могут тронуться с места из-за того, что увидели снег.

На голове ведро, а вторым этажом еще и сверток.

Душный вечер. Мы сидим у дороги и продолжаем глядеть, как гора выплывает из облаков. Мимо прошли двое пожилых африканцев.

Один с копьем, другой держал за ноги курицу и играл фонариком. Где-то в темноте недалеко плакал ребенок. Несколько поостыв и приглядевшись к вершине, я подумал: если бы горы, как девушки, съезжались на конкурсы красоты и если бы тут, в тропиках, объявилась тройка камчатских вулканов, Килиманджаро не был бы назван самым красивым. Но сопка Вилюйчик, Ключевская и Корякская сопки — невесты, сидящие взаперти, а Килиманджаро у всех на виду. Он прославлен в легендах, воспет писателями, поэтами и фотографами.

В городке Моши, лежащем у подножия Килиманджаро, в первый же вечер я увидел, как гора помогает людям выколачивать деньги. Словом «Килиманджаро» назывались: улица, два магазина, гараж, гостиница, открывалка для пива, пирожное… С витрин, с открыток, торговых проспектов и наклеек на чемоданах вперемешку со зверями и неодетыми женщинами глядел ледяной лоб африканской горы. Было что-то неприятное в предприимчивой суете. В душной гостинице я долго не мог уснуть. Этажом выше подвыпившие туристы отплясывали и бесконечное число раз повторяли в незатейливой песенке: «Ки-ли-манджаро! Ки-ли-манджаро!..» Я открыл жалюзи и увидел при лунном свете Килиманджаро. Гора не знала человеческой суеты. Она молчаливо возвышалась над духотой ночи. Пепельные облака на плече у горы лежали неподвижными прядями. Всюду была чернота, а вершина от лунного света казалась зеленоватой.

Фото В. Пескова и из архива автора.

10 июля 1969 г.

Заповедник Микуми

(40 дней в Африке)

Огромный череп слона стережет вход. Над воротами доска с аккуратно выжженной надписью: «Заповедник Микуми». Директор заповедника мистер Стивенсон чинит машину. На нем белые шорты и белая безрукавка. Руки по локоть в мазуте, но одежда остается безукоризненно чистой. Копаясь в моторе, англичанин ухитряется курить трубку.

— Русские?.. Ол-райт!

Директор разрывает поданный Мишей конверт и начинает громко читать. «Дорогой Стив, эти русские журналисты — мои друзья. Прими их так же, как ты принимал меня. Хорошо бы им глянуть на заповедник из самолета…»

С журналистом газеты «Стандард» мы познакомились в Дар-эс-Саламе и вместе провели каких-нибудь полчаса. Но такова профессиональная солидарность. Маленькое письмо-рекомендация делает свое дело.

— Ол-райт, джентльмены. — Директор свернул бумагу. — Я занят до вечера. Советую взять «Лэнд-ровер» и оглядеться. А после шести я вас жду у себя в доме.

Пока готовят «Лэнд-ровер», мы пьем пиво с двумя слоновыми бивнями на этикетке.

Я делаю первый глоток и вдруг замираю. Я ставлю кружку на стол и протираю глаза.

Слоны! Восемь слонов. По луговине, между редкими курчавыми деревцами, они движутся к лагерю. Они, как тяжелые серые танки, идут чуть колыхаясь. Между взрослыми мелькает спина крошечного слоненка. Он перископом поднимает из травы хобот и то и дело трется о ногу слонихи-матери.

— Они тоже хотят холодного пива?

— Пива не пива, — улыбается пожилая хозяйка лагеря, — а вот колонки, видите, огорожены. Это от них. В сухое время приходят ночью, дергают из земли трубы и обливаются…

Два километра от лагеря, и мы уже в гуще звериной жизни. Шесть буйволов с хлюпаньем выскакивают из лужи рядом с дорогой. Эти свирепые существа втолкли бы нас в землю, окажись мы тут без машины. Шесть пар рогов нацелены в нашу сторону. Великолепные, с узлами на лбу рога! Охотничьи пули от такой головы летят рикошетом. Пока охотник досылает новый патрон, рога поднимают его на воздух. Такое бывало частенько. Охотники предпочитают близко столкнуться со львом, чем с этими существами, похожими издали на коров.

С любопытством детей глядят на дорогу жирафы. Машина их не пугает. Воловьи птицы, как дятлы, бегают по длинным пятнистым шеям. Но жирафам эта операция по отлову личинок, видимо, нравится. Кроткие, симпатичные существа. Кажется, родились жирафы где-то не на земле и только волею случая оказались в царстве короткошеих. Две жирафы под деревом нежно трутся головами, как будто шепчутся. Но эти мирные существа умеют и драться.

Во время гона самцы с размаху ударяют друг друга шеями. Побеждает, естественно, тот, чья шея окажется крепче.

Жирафы пасутся вперемешку с зебрами и с беспокойными антилопами гну. Ободранные слонами сухие деревья и фигуры зверей образуют живописные силуэты. Я то и дело говорю «стоп!», шофер Фабиан тормозит, и можно спокойно снимать. Крыша «Лэндровера» раскалилась, правда, как сковородка.

Я ерзаю, но лучшей точки для съемки не надо желать. Я могу подняться и встать на крыше. И тогда совсем хорошо видно саванну. Видно, как рогатый самец антилопы импала вытянулся струной, преследует соперника, посягнувшего на гарем. Над травой белым облачком поднялись птицы-личинкоеды. Значит, близко хорошее стадо буйволов… И действительно, стадо голов в полтораста, задрав хвосты, несется от нас к воде.

Без дороги лучше не ехать. В любую минуту «Лэнд-ровер» может по брюхо засесть в болотистом черноземе. Дорога определяет маршрут в заповеднике и скоро приводит нас к заросшему пруду, над которым сидят тысячи три черных угрюмых птиц. Они облепили сухие деревья и, кажется, целую вечность сидят тут, вобрав головы в плечи.

— Аист-разиня… — шепчет нам Фабиан и открывает дверцу «Лэнд-ровера».

В правилах заповедника есть разрешение выходить из машины, если вблизи нет зверей, но уходить далее тридцати метров нельзя.

Машины птицы не испугались. Но первый шаг из машины — и небо сделалось черным. «Разини» поднялись и сразу превратились в черных красавцев. Представьте себе тысячи три наших аистов, но только черных. Голубое небо с легкими, полупрозрачными облаками.

Солнце. А черные птицы, не двигая крыльями, поднимаются вверх, вверх, не упуская из виду красноватое озерцо. А в это время прибрежную траву щиплют зебры, на опушке дремлет стадо слонов, а в озере кто-то сопит, пыхтит и на целый час приковывает наше внимание.

— Кибоко, — говорит Фабиан. — Гипо, — добавляет он уже по-английски…

В болоте пыхтят бегемоты. Недавно у мамы с папой родился наследник. Весь день бегемоты в воде. На три-четыре минуты ныряют, потом сопение, и сверху воды появляются три красновато-бурые спины, уши и выпуклые глаза. Мы стоим у глубокой канавы, по которой бегемоты выходят на берег. Большие следы на глине показывают, что этой ночью была предпринята дальняя вылазка.

Бегемот приходится родичем нашей свинье. Но это с виду жирное существо имеет постное, необычайно вкусное мясо. Желудок кибоко не переваривает разве только железа. Все остальное, даже старая солома, на химической фабрике бегемота превращается в мясо. В одном из польских зоопарков в желудке почившего по старости экспоната по имени Бонго обнаружили гранату, три килограмма камней, обрывок почтовой сумки, более сотни монет, револьверный патрон, металлические пуговицы, гайки, проволоку. Вот что значит при людях открывать соблазнительно емкую пасть.

Аист-разиня. В полете эта птица очень красива.

Рискуем мы чем-нибудь, ожидая в двадцати метрах, что бегемоты покажут не только спины?

Пожалуй, нет, хотя известны случаи нападения. Недавно газеты писали: в Уганде, где бегемотов многие тысячи, один потерявший осторожность рыбак был зверем почти перекушен…

Слоны, которые по-прежнему топчутся на опушке, сулят нам хорошие кадры. И мы едем к слонам. Приближаемся метров на сорок.

Хорошо видно: крайний слон дёргает хоботом траву, трясет пучок, чтобы земля осыпалась, и несет в рот. Три других слона заняты туалетом, обсыпаются пылью. И тут инструментом является хобот. Наше соседство не вызвало радости у слонов. Раздув огромные уши, что означало опасное возбуждение, слоны начали двигаться.

Особенно беспокойна большая слониха с ушами как два потрепанных одеяла. Фабиан отъезжает, да и пора: шесть часов вечера. По твердому правилу все машины в этот час обязаны уезжать.

Звери ночью ведут себя иначе, чем днем, а ночь на экваторе наступает мгновенно. Только что было солнце, и вдруг словно занавес опустился: пятнадцать минут — и темно.

— Гуд ивнинг, джентльмены! Как прошел день? — Мистер Стивенсон явно доволен, что, кроме всего, чем обычно интересуются посетители заповедника, мы заметили еще и дороги, насыпанные с большим трудом, постройку музея, домики для охраны, гараж, насосную станцию, умелую планировку усадьбы.

Стивенсон не из тех англичан, для которых Африка — место, где умножаются капиталы. Он труженик. Правительство Танзании предложило ему остаться работать. Заповедник Микуми — его детище. Это самый молодой заповедник в стране.

— В Советском Союзе, я знаю, много строек. Вам не надо объяснять, что значит в диком месте иметь дорогу, электричество, горячую воду, — Стивенсон показал ладони в ссадинах и мозолях.

Дом Стива (так он просил его называть) сложен из дикого камня и стоит на самом краю усадьбы. Мы слышали, как в темноте совсем рядом топчутся буйволы и кто-то пробегает легким шуршащим шагом. На столик под тамариндом жена и теща хозяина приносят английский чай с молоком.

Разговор о природе и заповедниках. Сибирь и Подмосковье интересуют хозяина так же, как гостей Африка. Сколько заповедников? Что охраняют? Есть ли туристы? Каковы правила? Как удалось сберечь сайгаков и подмосковного лося?..

Потом наступает наша очередь спрашивать…

Вот что я понял из поездок в девять других заповедников и из этой беседы с директором Стивенсоном:

Восточная Африка — единственное на земле место, где еще можно увидеть стада крупных животных, какие жили когда-то по всей планете. Но таких островов жизни и тут осталось совсем немного. Из числа животных, которых европейцы застали на Африканском материке, явившись сюда в прошлом столетии, сегодня осталось «примерно десять процентов».

Виною тому — ружье белого человека. В тридцатых годах стало ясно: если срочно не принять меры, слоны, носороги, львы, буйволы, стада антилоп останутся разве что на картинках.

Были созданы первые заповедники. Появилась надежда. Но в это же время богатые люди Америки и Европы продолжали (и продолжают теперь!) ездить в Африку с ружьями. Пять тысяч слонов и тысяча носорогов — до сих пор ежегодная дань человеческой страсти к убийству.

Заповедники стали единственным местом, где еще может что-нибудь сохраниться. Но во всей Танзании был всего один заповедник. И когда государство в 1961 году обрело независимость, в Европе и Америке раздались расистские голоса: «Теперь все передушат». Обеспокоены

были и друзья Африки. В огромной куче забот, политических споров и хозяйственных дел найдутся ли время и силы подумать о единственной в своем роде ценности на земле? С гордостью за африканцев теперь можно сказать: они хорошо поняли огромную ценность своей природы для всего человечества и все выгоды, которые можно извлечь, приглашая в страну туристов.

Вот интервью президента Танзании Джулиуса Ньерере европейскому журналисту:

«Меня лично мало привлекают дикие животные. Я не могу себе представить, чтобы я мог проводить свой отпуск, занимаясь рассматриванием крокодилов, но мне известно — европейцам и американцам это нравится, они стремятся увидеть слонов и жирафов. В Танганьике сохранилось небольшое число африканских животных. Я позабочусь о том, чтобы туристы смогли их увидеть. По моим соображениям, дикие животные станут третьим важнейшим источником дохода в нашей стране после сизаля и алмазов».

Оптическая труба. Опускаешь монету и как на ладони видишь скрытую жизнь.

Сегодня в Танзании стало уже пять заповедников.

Заповедник Микуми еще не вполне готов к приему туристов, он пока осторожно себя рекламирует; к тому же он лежит не на главной туристской дороге. В других же местах мы видели: раскрашенные под жирафу и зебру автомобили туристских компаний идут в заповедники непрерывно.

Для ночевок туристов — почти везде легкие круглые хижины с камышовой, конусом, крышей. Под камышом, правда, всегда спрятаны жесть или пластик, но камуфляж разумен, он помогает туристскому городку вписаться в пейзаж, радует глаз самобытностью. А в хижине всегда сверкают белизной умывальник, ванна, уборная. Вода тут горячая и холодная, кровать — под пологом от москитов. Маленький музей, ресторан и неизменный большой костер по вечерам — таков приют для туриста. Ночлег в приюте — удовольствие недешевое. Но и едут пока что в Африку люди небедные.

Чаще всего видишь пожилых припудренных дам и таких же, преклонного возраста, кавалеров. Дети пристроены, забот немного, а деньги есть. Из радостей жизни осталась только одна — путешествия.

Забавны пожилые американцы. У каждого — книжечка, где перечислены звери от слона до крошечной антилопы дик-дик. Увидели — ставят галочку. «Джентльмены, — оборачивается взволнованный шофер, — гепард за деревом».

«Гепард?.. — Смотрят в книжечку… — Это мы уже видели».

Африканский заповедник посетить можно только в машине. Машины звери почти не боятся. Но надо соблюдать осторожность. Главное — не выходить, не сигналить, не кричать, не пытаться кормить детенышей. «Уступайте дорогу слонам», — предупреждает надпись при въезде. Слон — единственный зверь, который, пожелай он того, мог бы с машиной разделаться, как с банкой каспийских килек. Но слоны не ищут себе приключений: к тому же проводник и шофер всегда наготове, чуть что — немедленно газ. Общее всюду правило запрещает ввозить в заповедник оружие, сорить, включать радио. Особая памятка: «Не давайте работникам слишком больших чаевых. Помните о тех, кто придет после вас. Они могут быть не такими богатыми, как вы».

В воротах заповедника надо платить. За въезд. Потом за машину, если берете в аренду. За проводника. За всех сидящих в машине. (С ребенка половина цены.) Плата умеренная. Но большинству африканцев и она не по силам.

Многие, родившись в Африке, ни разу не видели ни слона, ни жирафу, ни носорога. В заповедниках строятся специальные интернаты для школьников. Ребятишек привозят на день-другой. Надо, чтобы африканцы знали цену своим богатствам, иначе трудно уберечь заповедник от посягательства браконьеров.

Порядок в заповеднике хранят одетые в зеленую, всегда хорошо отглаженную форму высокие африканцы. Они дорожат своим местом и работают добросовестно. В Микуми их пятнадцать всего. В прошлом это солдаты. Кое-кто окончил специальную школу в местечке Мвека.

В эту школу мы заезжали. В ней учатся парни почти со всей Африки. Ботаника, зоология, основы охоты, вождение машины, препараторское дело, ориентировка на местности — все это надо освоить в два года. Плата за обучение высокая. Но все правительства Африки посылают в школу своих парней — умелые люди нужны в заповедниках.

Наш разговор с директором прерывается неожиданным образом.

— Они пришли, — говорит Стив жене, к чему-то прислушиваясь. Мы с Мишей тоже слышим возню и глухое ворчание.

— Всегда в это время. Приходят и ложатся на теплые камни. Иногда их тринадцать, иногда девять…

Речь идет о львах. Камни — это площадка перед лужицей чистой воды в двадцати метрах от дома. Днем на камнях с ведерком и кубиками, мы видели, играла четырехлетняя девочка Стивенсонов. У дома нет никакой ограды. От греха мы уходим под крышу, но деловой разговор уже не выходит — слишком велико возбуждение…

— Есть признаки браконьерства, — говорит Стив, обсуждая с нами планы на завтра. — Полечу посмотреть. Беру и вас. Но самолет буду вести я сам. Если доверяетесь — в десять часов быть на площадке…

— Трубка выбита, можно лететь, — говорит Стив.

Мы стоим под крылом маленькой авиетки.

Площадка, с которой надо взлететь и которую надо потом разыскать для посадки, обнесена проволокой. Проволока под током и увешана флажками из серебристой фольги. Звери, кажется, убедились, что это место для них запретное, и держатся в стороне.

Взлет. «Птица» с тремя людьми повисает над царством зверей. Вон вчерашняя группа слонов — с трогательной поспешностью старики прячут в середину слоненка. То же самое происходит и во втором стаде. Рев самолета явно пугает слонов… Стадо импал. Буйволы. Тень самолета настигает большую группу жирафов.

Жирафы волнуются, и мы забираем чуть выше. Внизу саванна. Деревца в одиночку и группами. Вдоль маленькой речки — темно-зеленые заросли. И все пространство плотно заселено. Трудно даже сказать, сколько зверей видит глаз. Но они тут сосчитаны. Слонов — тысяча восемьсот, буйволов — две тысячи, антилоп — пять тысяч, зебр — пятьсот… Размер заповедника — семьсот двадцать квадратных километров. Сверху хорошо видно: дорога, по которой возят туристов, ничтожно мала на этом пространстве. Стало быть, если слонам или зебрам осточертеют машины, они легко находят тихие уголки.

Звери не ходят по земле как попало. На лужайке и в зарослях видны «проспекты» и «улочки», броды и площади, где, соблюдая звериную иерархию, можно полизать соли.

Сто метров — лучшая высота, чтобы разглядеть желтую по зеленому паутину тропок и переходов, колдобины с грязью, в которых нежатся буйволы. Широкий брод в зелени проделан слонами. Мы летим по курсу этого брода и догоняем зверей. Они цепочкой, как альпинисты, влезают и поднимаются на красноватую гору. Видно, два из них падали — бока в красной глине.

Фотографы в самолете вспотели от возбуждения, но Стив, как видно, уже не раз имел на борту таких пассажиров. Он делает развороты как раз там, где я больше всего хотел бы. Мы долго и совсем низко кружим над носорогом, снимаем стадо слонов, искавших проходы в болоте. Браконьеров мы не увидели, хотя, потом оказалось, они все-таки были, и одного охрана поймала.

Браконьеры — это окрестное население. Оружие примитивное: петли, отравленные стрелы, старые, времен работорговли, мушкеты и шомполки, стреляющие стекляшками от бутылок, мелкими кремнями и рубленой проволокой. Попадают в руки охраны и самопалы из ржавых велосипедных трубок. Бороться с такими браконьерами трудно. Редко поймаешь. А с пойманным неизвестно что делать.

Охранник настиг браконьера… Надо быть осторожным, браконьер часто пускает в ход отравленную стрелу.

Он плачет и искренне удивлен: «Кругом столько зверей, а я неделю голодный». Но есть браконьеры и с нарезными винтовками. Их жертвами чаще всего бывают слоны и черные носороги. Бивни и рог по хорошей цене уходят к белым торговцам. Но тут закон беспощаден — два года тюрьмы.

…Находим площадку и, распугав антилоп, приземляемся. На земле очень жарко. Пестрая птица садится на хвост самолета с открытым в изнеможении клювом. Стив набивает трубку и улыбается:

— Летали час и десять минут. Обычно гостей я вожу минут двадцать. Сам не знаю, почему расщедрился…

Когда Стив улыбается, видно, что трубку держат два ряда ровных крепких зубов.

Девять часов утра. Попрощавшись со всеми, кто нам помогал увидеть Микуми, мы с Мишей убрали палатку, вернули фонарь, две ночи стоявший у входа, и на минуту присели перед дорогой. У палатки ночью было у нас приключение, от которого мы заснули только под утро.

Но о нем имеет смысл рассказать, когда речь пойдет о слонах.

Фото автора. 13 июля 1969 г.

Хемингуэй-младший

(40 дней в Африке)

«Мы сидели в шалаше, который охотники племени вандеробо соорудили из веток и сучьев неподалеку от солонца…» — я прочитал начало книги по-русски. Миша перевел на английский.

Хемингуэй узнал отца и благодарно засмеялся.

Мы спросили, есть ли у него русское издание.

— Нет, первый раз вижу… — Хемингуэй по складам прочел заглавие на обложке: — «Зеле-ные хол-мы Африки». Я ведь пытался изучать русский…

— Ваш отец один из самых популярных в Советском Союзе…

— Да, мне мачеха говорила. Она недавно была в Москве…

Эта часть разговора была перед тем, как мы стали прощаться. Мы вручили Хемингуэю подарки: книгу отца на русском и «Календарь природы» Пришвина на английском…

А встреча была такой: африканец, подметавший листья около дома, сказал, что мистер Хемингуэй уехал в Моши на базар за продуктами и скоро вернется. Дом Хемингуэя-младшего стоял во дворе колледжа, где молодых африканцев учат для службы в заповедниках.

Директор колледжа, средних лет англичанин с усиками Тони Минс, показал нам хороший музей, автомобили для поездки на практику и приоткрыл двери классов. Человек двадцать темнокожих ребят глядели в микроскопы. Высокий парень из Ганы искусно рисовал на доске мелом амебу.

Патрик Хемингуэй преподает в колледже учет зверей и «культуру охоты». Минс давно знает Хемингуэя. Патрик приехал в Танзанию незадолго до второй отцовской поездки. Отца тянули сюда воспоминания охоты в 34-м году, после которой и появились «Холмы». Младший Хемингуэй, как все читатели книжки, был пленен ароматом «отцовской Африки». Ему было двадцать четыре года, и он захотел увидеть страну, которую отец «любил всю жизнь».

Отец и сын охотились вместе. Отец вернулся в Америку. Сын остался в Африке.

С переменным успехом Патрик был фермером, «белым охотником», инструктором по туризму. Он улетел в Калифорнию, когда тяжело заболела жена, и вернулся сюда овдовевшим с девочкой, которой сейчас восемь лет.

На лужайке, где мы сидели с директором Минсом, появился коренастый человек в белой с карманами куртке, в мешковатых белых штанах и в белых потертых ботинках мездрою наружу. Брови у человека вопросительно подняты. На круглом лице ямочки от улыбки.

Патрик Хемингуэй надписал это фото В. Пескову: «Василию Пескову от его друга. Патрик Хемингуэй».

— Из Москвы, тут у нас в Мвеке?!

Знакомимся. А через пять минут мы уже пьем холодное пиво в доме, куда вместе с людьми зашла поджарая, палевой шерсти собака.

Десять минут разговора, но ощущение такое, что собеседники знают друг друга лет двадцать.

— Ну… Вы, значит, тягу, а сзади тоже слоны? — Патрик хлопает по спине сидящего рядом с ним Мишу и громко смеется. Ему известны подобные ситуации.

Патрик типичный американец. Только они умеют так громко и так заразительно хохотать. Но Патрик американец воспитанный, он знает, где ставить точку, знает, как заставить смеяться гостей, и умеет хорошо слушать. Мы с Мишей вспоминаем несколько анекдотов, не очень молодых, но в Мвеку они еще не дошли. Патрик катается по дивану так, что скрипят пружины. Он запрещает нам говорить «Патрик».

— Пожалуйста, Пэт, иначе я себя чувствую католическим пастором.

Хозяин просит гостей поскучать, а сам уходит на кухню. Там он на ком-то «пробует» наш анекдот. Мы слышим: на пол падает сковородка, и хохот в два голоса.

Комната, где мы сидим, небольшая. Пестрая легкая занавеска на широком окне. Одна стенка занята книгами. Против нее камин с решеткой и сводом из кирпичей. Над камином большая картина, кажется, скандинавского мастера, над холодной землей стая гусей. Собака подходит к камину и навостряет уши. Из-под свода по стенке бежит геккон, ящерка, знакомая всем, кто когда-нибудь побывал в тропиках.

Никаких следов Старика. Ни портрета, ни книг. В доме еще несколько комнат. Скорее всего, портрет где-нибудь там. Минс сказал, что у Патрика превосходный портрет отца. Ну что же, не выставлять напоказ родовитость — неплохая черта в характере.

Холостяцкий обед. После густого, как кисель, английского супа — консервы, окорок, рыба в желе. Молоко Патрик тоже сыплет из банки.

— Не доверяюсь местным коровам…

Обед проходит без церемоний. Шутки, расспросы. Так сидят у костра вечером после дороги. Между супом и рыбой я украдкой пытаюсь снимать.

— Джим, включи-ка свет! — кричит Патрик на кухню.

Неизбежно наши расспросы касаются Старика.

— Отец любил пострелять. Он был одним из счастливцев, которые видели Африку полной зверями. Сейчас все изменилось. Я уже восемь лет не снимаю винтовку.

Патрик приносит карту и чертит для нас маршрут, по которому ездил с отцом.

— В этом месте — мой первый выстрел…

Я перешел, помню, сухое русло и в траве встретился с буйволом. Я вскинул ружье, но со страху выстрелил кверху и понял — конец… Почему, не знаю, буйвол кинулся мимо. У меня тогда началась рвота. Не только охотиться, но даже вспоминать об охоте долго не мог.

— Пэт, а Старик знал этот случай?

— Знал и насмешничал. Отец любил подсмеяться. Помню, от вас, из России, вернулся один писатель и долго рассказывал, как его принимал Горький. «Я произвел на него впечатление…» —

«А ты был в этой рубашке?» — серьезно спросил отец. «Да»… — «Тогда ты не мог произвести впечатление…»

— А как относился отец к знаменитым собратьям — Фолкнеру, Стейнбеку?

— По-моему, с уважением. Но тоже любил подсмеяться. Я несколько раз слышал, боюсь, что им же сочиненную байку. Стейнбека пригласили в Австралию. На телевидении его спросили: «О чем будете говорить?» — «А что предлагаете?» — «Давайте о лошадях». — «Нет, я не смыслю». — «Ну тогда о моряках…» — «Тоже не знаю…» — «Может быть, о себе?» — «Да, в этом я силен». Фолкнер, я думаю, о жизни знал больше отца. Но Фолкнер — это американец.

Отец же любил французов, испанцев, здешних масаев. Он любил всех. И потому, я думаю, мир его знает больше, чем Фолкнера.

У Патрика черные глаза. Когда он смеется, глаза обращаются в узкие, почти монгольские щелочки. Я мысленно добавляю к лицу знаменитую бороду… Пожалуй, похож…

— Пэт, а вы не пытались писать?

Заразительный смех:

— Я знал: обязательно спросите. Всех ужасно волнует, что я пишу. Пишу отчеты, письма друзьям, инструкции для студентов… В жизни, я думаю, всякий Хемингуэй должен знать свое дело… Джим, принеси-ка бананов!

— А желание ездить, видеть?

— Это, пожалуй, есть. Очень хочется к вам, в Советский Союз. И еще — в Бразилию и Колумбию. Мои увлечения и заботы связаны с Дикой Природой. Люблю ее и, кажется, понимаю.

— В Африке навсегда?

— Нет. Я думаю, лучшее на земле место — Калифорния. Бывали?.. Хороша! Особенно осенью или в начале весны. Года два-три — и поеду… Занятие здесь? Ну, работа… Меня занимают проблемы учета животных. Что касается увлечений, то раньше охотился. Но уже восемь лет не снимаю ружье. Мне сорок один. Боюсь, навсегда уже потерял отцовскую страсть к охоте. Но с удовольствием езжу на океан со спиннингом. Отец, впрочем, тоже в последние годы только рыбачил… Дома много читаю. Занимаюсь математикой и немного рисую.

Далее разговор касается книг.

— Тут, в Африке, это проблема. Заходишь в лавку — книги церковные и деловые. Книги надо выписывать или ждать от друзей. Из ваших прочел Тургенева, Гоголя, «Гиперболоид инженера Гарина» — забыл автора… Прочел «Казаков» Толстого. И вот только закончил…

Патрик уходит и возвращается с книгой.

— Читал с наслаждением. Гроза — так прямо чувствуешь запах дождя. И небо видишь. В этой книге я Россию почувствовал, как будто побывал в ней…

Смутно догадываюсь: Паустовский?.. Патрик подает книгу. Да, на обложке худое, грустное, с чутким взглядом лицо… Паустовский. Портрет сделан незадолго до кончины…

…Полдня прошли совсем незаметно. За кофе Патрик подробно рассказал об учете зверей по методике, им разработанной. У меня в блокноте он написал длинную формулу. Наверное, для биологов она любопытна, но я, по правде сказать, не все до конца понял и не рискую ее приводить…

Еще несколько веселых историй. Пиво в стаканах. Снимки на память. Получив наши подарки, Патрик достает с полки две книжки об Африке. Рядом с дружеской надписью появляются смешные рисунки льва и быка. Парень-африканец кладет на стол почту. Патрик быстро перебирает конверты.

— От дочки. Она учится в Танге, в частном пансионате. А это — Нью-Йорк, Калифорния, Париж… Странно — Сидней…

— Пэт, слава отца не мешает?

— Нет, ребята. В нашем мире это богатство, с которого мне тоже кое-что достается. Вот мы хорошо провели время. А если б звали меня не Патрик Хемингуэй, а, скажем, Патрик Смит или Патрик Браун, вы бы заехали? Ну, честно, вы бы заехали?

Хемингуэй-младший удивительно хорошо умеет смеяться.

Завтра, 21 июля, семьдесят лет от рождения Хемингуэя, Эрнеста Хемингуэя… Собираясь домой из Танзании, мы прочитали в газетах заметку. В маленьком городке Кэтчем, штат Айдахо, на могиле писателя будет установлен памятник — бронзовая антилопа. Такова воля друзей писателя. В Африке побывал скульптор англичанин Джонатан Кенворти. Он проехал по местам, где писатель охотился… «Зеленые холмы Африки» — не самая лучшая книга Хемингуэя. Но без нее разве можно представить Хемингуэя! Африка была частью большой неспокойной жизни. Образ африканской природы придет на могилу к Большому Американцу.

Фото автора. 20 июля 1969 г.

Белый охотник

(40 дней в Африке)

У доктора Надя лицо старинных европейских охотников. Такие лица увидишь только на потемневших полотнах. Бакенбарды, усы и подусники образуют что-то совершенно недоступное воображению нынешних парикмахеров. Такое лицо — реклама. А дело требует, чтобы даже и мелочи помогали этому делу.

Дом у доктора Надя тоже особенный. Легкая постройка с широким входом. Прежде чем человек попадает в жилую часть, он видит слоновый бивень, висящий над входом, видит две пчелиные дуплянки, череп с рогами, принадлежавший когда-то буйволу. Над камином застыла голова антилопы куду с рогами, похожими на метровые штопоры. Завершают убранство масайский щит и копья местных охотников.

Рядом — каменный дом. Тут тоже много всяких рогов, звериных шкур, оружия, медных рожков, винных фляжек в богатой оправе и еще всякой всячины, говорящей о том, что вы в гостях у охотника.

Доктор Надь долго работал в европейских охотничьих ведомствах. После лесной академии его потянуло в Африку. Он добывал трофеи для европейских музеев, сделался потом профессиональным «белым охотником» — возглавлял сафари с богатыми клиентами из Америки и Европы. Теперь доктор взялся за новое дело.

Дело для Африки необычное, и потому мы заехали к Надю.

К костру на площади между домами собрали с десятка полтора мужчин и женщин.

— Советские журналисты! — представлял доктор нас с Мишей. — А это мои клиенты и гости.

Моей соседкой оказалась светловолосая женщина.

— Боже мой, — сказала она по-русски. — Вы из Москвы?! Меня зовут Елена Васильевна Баскина. А это мой муж. Мы из Америки… Вот встреча! Я из русской семьи. В штате Калифорния преподаю русский язык. Три раза была в Москве. Боже мой!..

Тут, у костра в Африке, русская речь была подарком и для нас, и для русской американки…

Клиентами доктора Надя в этот день были двое богатых австрийцев, румяных, как помидорчики, немецкий барон с усиками и старичок-плотник из Мюнхена по фамилии Вильч.

От щелчка фотокамеры слоны встрепенулись и увидели охотника.

Барону и фабрикантам из Австрии деньги распирали карманы, и они решили немного потратиться в Африке. В охоте они мало что смыслили и в разговоре то и дело попадали впросак. Деликатный Надь поспешил им на выручку:

— Джентльмены, будем чествовать Вильча.

Старичок Вильч был хорошим охотником. Много лет он копил деньги, чтобы увидеть Африку. В усадьбе Надя он месяц чинил деревянную утварь и в награду получил право убить одного буйвола. «Буйвол! Убью, и умирать можно». Сегодня утром Вильч с засидки на дереве застрелил буйвола, но умирать старику уже не хотелось. Он сидел пьяный от счастья.

Помятую шляпу украшало перышко, смоченное в крови. Трофей по традиции лежал у костра, и все могли его видеть. Черная окровавленная голова с большими рогами глядела на людей печальным остекленевшим глазом. В темноте за домом включили магнитофонную запись марша в честь охотника, который не промахнулся. У костра в кружки разлили вино… Завтра барон и австрийцы тоже положат у костра бычьи головы, а может быть, даже бивни слона.

Опять в темноте будет трубить рожок и грянет марш. «У доктора Надя все замечательно, — расскажут в Австрии фабриканты, — охота, костер, кухня…» И соблазнятся приехать сюда новые люди с деньгами.

Доктор Надь убедил правительство Танзании отдать ему в концессию четырнадцать тысяч гектаров буша, лежащего у горы Меру. Плата за землю умеренная, а Надь является временным хозяином всего, что есть на этой земле. Надь широко мыслящий человек и хорошо понимает: «дикая» охота, какая велась в Африке белыми сотню лет, не имеет перспективы. Но он считает, что вовсе охота исчезнуть не может и не должна.

Выход один: строить охотничьи хозяйства. Это значит, беречь зверя и территорию, не стрелять больше, чем можно, выбраковывать слабых животных.

— Пока, джентльмены, доходы не покрывают расходов. Но я полон энтузиазма…

Доктор Надь, конечно, лукавит. Концы с концами у него хорошо сходятся. И он, конечно, маленький белый капиталист. Но эксперимент его требует много труда, терпения, разума и, безусловно, полезен для Африки.

В конце концов власти Танзании в любой момент могут концессию ликвидировать, если увидят, что Надь печется только о своих интересах.

«…Надь фантазер, — сказал нам другой белый охотник в Аруше. — Африка — это не Венгрия…

Вкладывать средства и ждать чего-то… Есть способ иначе добывать деньги».

Разговор с традиционным профессиональным охотником проходил в ресторане арушской гостиницы «Сафари». Когда загорелый рослый голландец, простившись с нами, пошел к выходу, за столами пробежал восхищенный шепот: «Вайт хантер» — белый охотник.

Белый охотник — это профессия в Африке, не очень многочисленная, но пока еще вполне процветающая и во всем мире известная благодаря множеству хороших и плохих книжек об Африке.

С профессией белых охотников я познакомился в 61-м году. С нынешним корреспондентом АПН в Соединенных Штатах Генрихом Боровиком мы готовили снимки к путеводителю по Республике Сомали. Правительство снарядило для нас охотничье сафари. Два вездехода загрузили водой, продуктами, фонарями, палатками, фотографической техникой и разных калибров оружием. Ехали с нами повар, шофер, следопыт-сомалиец и белый охотник. Охотника звали Джульяно Белла Делиско. Это был темпераментный итальянец (в прошлом судья), страстно любивший охоту. С нами он ехал после больницы. «Мой тринадцатый лев», — отшутился Джульяно. Позже из римских газет мы узнали подробности. Джульяно вез на охоту итальянца с ружьем и оператора римского телевидения.

Повторился нередкий в африканской охоте случай. Гость промахнулся. Разъяренная львица торпедой кинулась на людей. Джульяно, как полагалось охотнику-проводнику, прикрыл гостя, но выстрел опять не был удачным. Львица сбила охотника с ног. И все, что было потом, можно назвать кошмаром. Умирающая львица сделала все, что могла. Джульяно выполз из-под нее едва живой. Одежда и кожа висели грязными клочьями. Из страшных ран на ногах лилась кровь. Стрелявший первым охотник в страхе сидел где-то в кустах. Не растерялся имевший в руках кинокамеру журналист. Сцена двухминутной драматической схватки оказалась на пленке.

Сомалийское сафари после всего, что мы видели с Мишей теперь в заповедниках Кении и Танзании, по трофеям удачным не назовешь.

Всего однажды, и то какие-то пять-шесть секунд, мы видели пробежавших красных от пыли слонов. Буйволов, газелей, страусов и жирафов мы видели вполне достаточно для охотника, но маловато, чтобы сделать хорошие снимки. Но то была охота по всем правилам Африки. Тряская езда в пыльных колючих кустарниках, ходьба по следу, когда во рту от жары и волнения сухо и когда в двух шагах от тебя охотник держит винтовку со снятым предохранителем. Починка автомобиля в кустарнике, поиски воды, разбивка лагеря, когда все валятся от усталости… За двадцать дней я хорошо пригляделся к работе охотника. Эта профессия не для всех.

Охотник должен водить машину и уметь ее починить. Он должен быть следопытом и знать повадки зверей, пути их миграции и кормежку.

Он должен быть хорошим стрелком, но достаточно сдержанным человеком — первый выстрел должен сделать клиент. Охотник должен быть человеком общительным и ненавязчивым, обладать чувством юмора и уметь развлекать богатого гостя. Разбить лагерь, приготовить еду, зашить рану и сделать уколы пенициллина, знать, объясниться на языке местных жителей…

Если в охотнике удачно соединяются все эти качества, он становится знаменитым. Охотничья фирма ему хорошо платит. Клиент после удачной охоты дарит ему дорогое ружье или хорошие чаевые. Все наперебой хотят ехать только с ним, и когда в Найроби или Аруше он проходит мимо туристов, кто-нибудь непременно его узнает, и тогда раздается восторженный шепот: «Вайт хантер»…

Есть и черный охотник. Это следопыт, без которого белый не делает ни шагу. Это глаза и уши охотника. Он всегда первый услышит, увидит, почувствует зверя. Он же носит запасное ружье. Опасность сближает людей. Оруженосец и белый охотник часто большие друзья.

Но дружба дружбой, а табачок врозь — черный охотник получает за труд раз в двадцать менее белого.

У нас дважды издавалась прекрасная книжка Джона Хантера «Охотник». После дневников Ливингстона лучшей книжки об Африке я не читал. Мы с Мишей попытались найти следы самого знаменитого из прежних белых охотников. В Найроби нам сказали: «Умер!.. Тысячу раз рисковал жизнью, а умер в постели. Тихо, как банковский служащий».

Доктор Надь долго служил профессиональным охотником. Но славы Хантера он не узнал, и потому, главным образом, что животными Африка катастрофически обеднела.

Не закрывая охоты совсем, животных стараются сохранить большим числом всяких ограничений и правил в охоте. Надь справедливо решил: от этих сложностей — один шаг до охотничьего хозяйства. Так у подножия вулкана Меру родилась необычная концессия. Правда, охоту в хозяйстве у Надя можно сравнить с уженьем в пруду, где рыбу подкармливают, где места клева известны заранее и к ним ведут утоптанные дорожки.

Приятней ловить в живой вольной реке. Но что делать? Европа давно охотится только в хозяйствах. И парадокс: благодаря культурной охоте и удалось сохранить многих зверей. Надь считает, что этот путь неизбежен и в Африке.

При первой встрече мы с Мишей намекнули доктору Надю, что хотим поглядеть, как ведется охота в его хозяйстве.

— В любой день, джентльмены, — сказал Надь.

Садимся в «Лэнд-ровер». Нас пятеро. Надь правит машиной. Оруженосец Камау, высокий парень из племени кикую, держит между колен две винтовки. С ним рядом двадцатилетняя дочь Надя Диана. Наверняка отцу-охотнику принадлежала идея именно так назвать первую дочь.

Едем по каменистой дороге вдоль кофейных плантаций и банановых рощиц. Потом начинается буш, дикие непролазные заросли. Как живые подъемные краны, проплывают жирафы.

Охотники к этим животным относятся так же, как в наших местах относятся к лебедям. Жирафы это, кажется, чувствуют — ни малейшего страха. Вот один «кран» опустил шею, чтобы напиться из лужи. Передние ноги смешно расставлены, голова едва достигает воды.

У нас договор с Надем. Охота по правилам, но без выстрела, только снимаем.

— Хорошо, джентльмены. Без нужды не стреляем.

Крутой спуск. Потом в гору, в гору. Потом опять спуск в молчаливый и душный лес. Деревья смыкаются над дорогой. В просвете плавает дымка болотных испарений. Мы проехали километров тридцать и тут оставляем машину.

Еле приметная тропа уходит в чащу. Надь совершенно преображен. Походка упругая, ружье в любой момент готово взлететь к плечу. Жилетка сверху белой рубашки. Мягкая куртка снята и обхватила пояс наподобие кушака. Под мягким ботинком Надя веточки не ломаются.

Черный охотник тенью движется рядом. Мы с Мишей сопим, едва поспеваем, обремененные бесполезным пока фотографическим арсеналом.

Мы ничего не видим. Но множество глаз и ушей наверняка следят за нами из чащи. Невнятный топот, бульканье, щебет и вдруг почти рядом с тропою обвал — треск сучьев, блестки упавших капель. Кто-то очень тяжелый пробил этажи зелени и мягко прыгнул на землю. Надь крутнулся на месте. Леопард? Обезьяна? Леопарды есть в этих местах… Тихо. Упавшая с веток влага живыми стеклышками трепещет в тонком луче солнца, проткнувшем зелень.

Непривычная для африканского леса широкая просека. В укромном месте — лестница на высокое дерево. Поднимаемся друг за другом. И на час замираем. Собака тоже застыла с разинутой пастью. Слюна бежит с языка и гулко падает вниз на лопух. Влажная зелень разных оттенков и высоты уходит к горбатому горизонту. Островами под зеленью стоят в одиночку деревья. И там, где полагается спрятаться солнцу, синеет гора — потухший вулкан Меру.

Сзади нас в лесу небольшое полутемное озеро с красноватой водой. Там, надрываясь, кричит утка. Я долго не отрываясь гляжу на воду, по которой живым утюжком плавает утка, и начинает казаться, что я сижу где-нибудь в ярославских лесах. Из-под зеленого полога к озерку выходит похожий на наших оленей водяной козел. Он нюхает воду, прислушивается и пятится в лес…

На вырубке треск, топот. В мелких кустах мелькает цепочка буйволов. Стадо скрылось, но один чересчур любопытный задрал голову, ищет что-то глазами. Вот и добыча. Я гляжу в оптический прибор винтовки, которую держит Надь.

Перекрестье как раз на груди у зверя. Ну и везет же рогатому дураку! На моем месте вполне мог бы сидеть фабрикант из Австрии или Голландии.

Вильч уложил буйвола именно с этой засидки…

Под вышкой случилось забавное приключение. Мишу угораздило потоптаться на муравьиной дороге. Большие африканские муравьи кусают, как будто у них не челюсть, а раскаленное шило. Миша заплясал, заохал, скинул куртку, рубашку, майку… Диана предусмотрительно отвернулась, но Миша на этом остановился и только яростно хлопал себя по ляжкам.

Остаток дня без приключений и без каких-либо встреч мы шли по полянкам, по бревнам, брошенным через топкое место, и по мокрому душному лесу.

Мы собрались вернуться к машине, как вдруг на одной из тропинок оруженосец Кимау присел и сделал угрожающий знак. Мы все присели и в тридцати метрах увидели слона. Переминаясь, он доставал из мелкой воды лопухи.

Надь сразу понял мое желание сделать снимки слона вместе с охотником. Но оба мы хорошо понимали, что это значит. Слонов тут стреляют. Щелчок аппарата — и слон мгновенно станет «самым опасным животным Африки». Все-таки Надь кивает. Щелчок. Слон встрепенулся. Второй снимок я делал, когда слон, прижав уши, уже мчался на нас. Я не понял, что крикнул Надь, но ясно было: бежать, и как можно скорее!!!

Краешком глаза я видел: пятясь, Надь поднимает винтовку. Сейчас, сейчас… Но выстрела не было.

Мы тяжело дышали от бега, когда появился спокойный Надь.

— Он раздумал, джентльмены, шагах в двадцати повернул…

— Мы рисковали?

— Пожалуй, нет. Рисковал слон — я ведь хороший стрелок…

У костра было что рассказать. Но рожок и охотничий марш не играли, потому что никто в этот день не был убит.

Уже вернувшись из Африки, мы узнали: осенью в Москве состоится всемирный конгресс охотоведов. Танзанию на конгрессе будет представлять доктор Эндриас Надь.

Фото автора. 23 июля 1969 г.

Люди с копьями

(40 дней в Африке)

Если у человека в запасе сотня английских слов, ему не избежать страсти чтения вывесок. И я делаю ошеломляющие успехи. Правда, Миша от смеха часто роняет очки. Это значит: моя переводческая фантазия перешла все границы.

На этот раз я заглянул в словарь, но надпись на автобусной остановке в Аруше поддавалась только одному толкованию: «Без штанов в автобус не заходить». К моему удивлению, Миша не засмеялся:

— Это предупреждение масаям…

И все стало ясно. Масаи одеваются так же, как древние римляне — кусок материи через плечо. Такую одежду можно назвать тогой, можно назвать одеялом. Это самая простая из всех одежд на земле после повязки на бедрах.

И мода у масаев на нее не меняется. Мы видели, как однажды масай догонял двух коровенок, которым пришла в голову мысль соревноваться с автомобилем. Масай собрал в жгут свою тогу и обмотал вокруг шеи. Бежать ему было необычайно легко. Но одежда, незаменимая для степных пастухов, оказалась неподходящей для поездок в автобусе. Масаи, правда, предпочитают покрывать расстояния пешим ходом.

И ходоки они превосходные. Проезжая по степным землям, мы часто любовались, как идут стройные, необычайно высокие люди. Шаг размеренный, широкий и легкий. В руках только копье. На горизонте три-четыре фигуры превращаются в спички и растворяются в жарком мареве. Будь земля сплошной степью, масаи обошли бы землю пешком.

О масаях я слышал и читал много. Среди пестрой толпы в Аруше я сразу узнавал масая. Он сидел на краешке тротуара и увлеченно точил копье. По улицам мчались автомобили. В кинотеатре напротив пестрые цепи огней предлагали посмотреть фильм о полете американского «Аполлона». Масая все это не занимало.

В центре города на людной улице он был поглощен важной работой. В объектив через улицу я видел бритую голову и уши с огромными мочками. В них были вставлены украшения: большая пробка и нога от детской пластмассовой куклы.

В Восточной Африке более сотни племен.

Миша несколько лет занимался этнографией. Как-то вечером на сон грядущий с его слов я записал десяток названий: аруша, кикую, чагга, маньяра, геринама, маконде, хехе…

Люди этих племен славятся как хорошие проводники в горы, как строители и танцоры. В последние годы племенные различия быстро стираются. Не только африканцев разных племен, но даже европейца от африканца отличать скоро будет только цвет кожи. Одежда, постройки, предметы быта становятся универсальными.

Масаи, кажется, единственный народ, который активно отвергает цивилизацию, не задумываясь, хорошо это или плохо для него.

Масай не купит автомобиль, не наденет рубаху, не пойдет в услужение к белому. У Миши есть редкий снимок: масай моет автомобиль. Это действительно редкость. Масаи избегают общаться с белыми. И презирают всякую технику. Единственная «железка», с которой масаи не расстаются, это копье.

Масай считает: на земле есть одно только дело, достойное человека, — разведение коров. Этим делом масай занят всю жизнь. Как только ребенок начал ходить, в руках у него появляется прутик — погонять скот. Иметь как можно больше коров! Любопытно, что это не способ разбогатеть и как-либо изменить жизнь. Масай разводит скот для престижа. Горбатые низкорослые коровенки, вздумай масай выполнить какой-то план по мясу и молоку, не принесли бы заметной славы. Но масая заботит только число коров. В Танзании белковый голод, мясо в хорошей цене. Но с великим трудом масая можно уговорить продать излишки своих коровенок.

У входа в бома.

Сам масай питается исключительно мясом, молоком и молоком, смешанным с кровью.

Я не видел, как готовится подобное блюдо. По рассказам, это бывает так: бычку стрелой с близкого расстояния попадают в яремную вену: чтобы вена хорошо обозначилась и чтобы кровь била фонтаном, на шее бычка делают жгут из веревки. И все. Кровь собрали в кувшинчик из тыквы, добавили молока, размешали и выпили. Бычку же рану залепили слюной или свежим навозом, и «донор», задирая хвост, побежал к стаду…

Самобытность масаев — не результат житья в каком-нибудь малодоступном для остальных закутке Африки. Масаи кочуют в открытой, величайшей в мире долине. Перемежаясь озерами, широкий провал в земле тянется через всю Африку с юга на север. Масаи облюбовали в долине травянистые степи к востоку от озера Укереве (Виктория).

Масайская степь не была спрятана от набегов соседних племен, она стояла на пути арабских работорговцев и европейских миссионеров. Но воинственные масаи сумели устоять против отравленных стрел соседей и против арабских мушкетов. В Христа масаи тоже не захотели поверить, бог, восседающий на вулкане Лонгонот, вполне их устраивал. Уклад кочевой жизни оказался устойчивым от сторонних влияний.

Но европейцы отняли лучшую часть масайской земли. Они оттеснили пастухов к югу с прохладного плоскогорья, где в засуху можно было отыскать воду и пастбища. А когда начался дележ африканских земель, англичане и немцы по линейке на карте разрезали масайскую степь пополам. Единый народ оказался в двух государствах: в Кении и Танзании. Масаи, конечно, помнят этот грабеж. С той поры гордая замкнутость пастухов могла только усилиться.

И белому человеку нечего обижаться, если на желание «пообщаться» масай ответит молчаливым презрением. А если приезжий прицелится объективом, масай потрясает копьем, и это не просто желание попугать. Такие сцены характерны, правда, для туристской дороги, где погоня за живописными снимками осточертела не только масаям. Но стоит с большака повернуть в травянистую степь, видишь других людей. Они по-прежнему сдержанны, но любопытны, не прочь посмеяться, простодушно потрогать твои волосатые руки и поцокать языком от удивления — масайская кожа не знает такой экзотики.

Поговорить с масаями, однако, и тут невозможно. Не много людей на земле могут похвалиться знанием трудного масайского языка.

К тому же масаи ревниво его берегут. Возможно, это и есть главный барьер от сторонних влияний. Откуда масайский язык, откуда вышли сами масаи? Ответы будут не очень ясными.

Веками Африка была муравейником, в котором все двигалось, кочевало, перемещалось.

Считают, что масаи пришли с севера, с Нила, и являются потомками египтян. Есть смельчаки утверждать, что масаи, мол, не что иное, как потомки римских легионеров. Приводятся доказательства: Рим посылал солдат в Африку, и они оседали в ней. Почему бы римлянам не смешаться с местными племенами и не двинуться к югу? А если так было, то понятно, откуда масайская «тога» и несколько латинских слов в языке. Подобные теории — издержки повышенного интереса к масаям. Но так или иначе самобытное племя выделяется в Африке. Это необычайно высокие, стройные и красивые люди.

Они жизнерадостны и умны. Они прекрасные ветеринары и очень смелые воины. Наше желание поближе сойтись с масаями разрешилось неожиданным образом. По пути к заповеднику Серенгети мы увидели человека, сидевшего под тенью пыльных колючек. Заметив машину, он вышел к дороге. Рост его был не меньше двух метров.

— Масай… Кажется, он хромает, — Миша остановился.

Масай хотел, чтобы его подвезли. Прежде чем сесть в машину, он по слою пыли копьем изобразил нору, в которую, когда шел по степи, попал правой ногой. Наверное, был вывих — нога возле ступни сильно распухла. Объяснив причину своего унижения, масай с легким сердцем уселся в машину.

Сразу же стало ясно, что баню масаи не признают и благовониями не натираются. Миша опустил стекла. Масай это понял по-своему.

Он радостно высунул руку и стал ловить ветер. Потом он поднял в двух пальцах воображаемую сигарету и зашлепал губами. Из протянутой пачки масай взял три сигареты, размял, засунул их в рот и с наслаждением стал жевать.

В зеркальце я видел его лицо. Масаю было лет тридцать. Два больших зуба слегка глядели вперед. Операция над ушами была сделана вовремя и очень искусно: в мочки можно было просунуть кулак. Но висели в ушах лишь небольшие значки, изображавшие самолет фирмы «Эр Франс» — подарок туристов нашел достойное применение.

Наша дорога была прямая, через степь к Серорнеру. Но масай похлопал водителя по плечу и показал, что ему надо бы налево. Мы с Мишей переглянулись и решили покориться судьбе.

В масайской степи в сухую пору можно ехать целиком без дороги. Надо только глядеть, чтобы не затесаться колесом в жилье бородавочников. Мы ехали между редких акаций, похожих на зонтики, по желтой пыльной траве.

Степь от нестерпимого солнца у горизонта струилась жидким стеклом. Стадо коров и жирафы, казалось, ходили в прозрачной воде. Скорость была небольшая. Возле сухого ложка, который надо было объехать, масай возбужденно захлопал рукой по сиденью.

— Симба! Симба!

Я моментально откинул люк и увидел, как по траве в сторону уходила львица с толстыми, как хомяки, львятами. Котят мучило любопытство, но львица сердито поддала одного лапой, и семейство скрылось в кустах.

— Симба! Симба! — масай с удовольствием повторял это слово, понимая, что своей зоркостью доставил нам удовольствие…

Масайское поселение издали не увидишь.

Хижины высотою в полтора метра обнесены валом из сухих колючих кустов. Забрехали собаки, и выскочили навстречу машине пять совершенно голых, облепленных мухами ребятишек. Наш пострадавший сделал знак постоять и, хромая, пошел за ограду. Мы видели, как его поприветствовал кто-то не по-масайски полный и с бунчуком из хвоста зебры в руке. Наш масай тоже положил руку на голову толстому в знак приветствия.

Толстый с бунчуком оказался в общине старейшиной. Он знал язык суахили. Поговорив с ним немного, Миша указал на низкое солнце и на машину. Глава поселка понял, что речь идет о ночлеге, но столь необычное дело, видимо, требовало парламентского решения…

— Каа ньюмбани (хорошо, оставайтесь).

Миша усердно и долго объяснял ему, кто мы, откуда и куда едем. Но старик не понял. Он сказал еще раз «хорошо, оставайтесь» и, отгоняя бунчуком мух, пошел заниматься делами.

Масайская бома — это степные убежища от львов для людей и скотины. Скотину на ночь загоняют в середину крепости, и потому площадь в поселке была основательно унавожена. Двенадцать хижин стояли по кругу вдоль загородки.

Строительный материал для них поставляли коровы. Но хорошо затвердевший на арматуре из тонких веток «степной цемент» запаха не имел. В разговоре со стариком мы просили разрешения рядом с бома поставить палатку.

Но или старик не понял, или вступало в силу гостеприимство, наш масай (его звали Олететип) повел нас к себе под крышу.

Верх входа был масаю по пояс. Мы тоже вдвое согнулись, чтобы пролезть в темноту. Это было одно из трех отделений масайского дома. В узкие щели чуть пробивался свет. Оглядевшись, я обнаружил, что наши колени стоят на бычьей шкуре, под которой поскрипывала подстилка из крупной травы. На сучках, торчавших в стенах, висели: посуда из небольшой тыквы, сухой бычий пузырь, пучок разной толщины ремешков. У входа к стенке был прислонен хорошо знакомый масайский щит, расписанный красной, черной и белой краской.

В «горнице» было прохладно, и, если бы не мухи, ночевать здесь было бы сносно…

Судя по навозу в ограде и по костям, разбросанным у забора, стойбище было старым. Масаи меняют место, если скудеют пастбища, высохли водопои или в бома кто-нибудь умер. Когда такое случается, масаи уходят немедля. Бома при этом сжигают. Умерших тут не хоронят. Их относят в кустарник. За ночь шакалы сделают все, что полагается сделать Природе…

На закате степь окуталась синим дымком. Деревья-зонтики сделались угольно-черными. Запах костров из бома созывал всех, кто затерялся на день в степи. Первыми со стадом овец вернулись мальчишки, они деловито загнали скотину и только потом сдержанно походили возле машины. В докладе мальчишек взрослому масаю несколько раз прозвучало:

«Симба! Симба!». Оказалось, львицу с котятами видели и мальчишки. Им даже пришлось потрясти копьями, чтобы львица не соблазнилась бараниной. Старшему пастуху было двенадцать, младшему — восемь.

У масаев со львами давние счеты. Лев не прочь задавить телушку или барана, но смертельно боится масайских копий. Лев на десять шагов подпускает автомобиль, но увидев фигуру с копьем, спасается бегством или прячется.

Война со львами у масаев сделалась чем-то вроде опасного спорта. Мальчишка, который сегодня испугал льва, лет через семь-восемь захочет жениться. Надо будет доказать девушкам свою храбрость. И молодые масаи докажут. Они выследят льва и окружат его. И «царь зверей», способный лапой переломить хребет лошади, погибает в схватке с людьми, вооруженными только копьями.

Сегодня, однако, масаю непросто проявить свою храбрость. Закон запрещает такую охоту — львов осталось немного. Но вряд ли закон масаями соблюдается очень строго…

Любопытно, что пребывание белых людей не стало в бома событием. Возле нас походили, поулыбались и занялись кто костром, кто хлопотами возле телят и коров. «Наш» масай в обществе трех своих жен и семи ребятишек сел ужинать. Олететип был масаем зажиточным — три жены и семь десятков коров кое-что значит у масаев. Бедняки имели в этом бома пять-десять коров, одну жену и вполне надежное число наследников. Старейшина, прояснивший для нас порядки в общине, был небедным масаем, управлял он общиной так, что «всем хватает и мяса, и молока».

Позже всех в бома вернулись восемь моранов с девушками и женщина с мальчишкой, тянувшим на веревке корову. Кажется, мать и сынишка надолго отлучались. Их все обступили. Расспрашивали, тормошили. Мальчишка был совершенно счастливый. Он скинул с себя козлиную шкурку и голым сел у костра.

Он рассказывал что-то чрезвычайно интересное и взрослым, и ребятишкам. Наш знакомый старейшина помахивал бунчуком и тоже слушал мальчишку…

Моран — молодой воин. Его сразу узнаешь среди масаев. Волосы заплетены в косы и покрашены глиной. Голова, ноги и руки украшены костяными и металлическими браслетами. На поясе меч в красных ножнах, в руках копье, щит, боевая палочка с утолщением на конце.

Время воинства — счастливая пора для масая. От работы освобожден. Любовь, война и веселье — вот занятия молодежи. Но воевать сейчас особенно не с кем, да и закон запрещает. Остается любовь и веселье. Вчера молодежь провела время в соседнем стойбище, сегодня вместе с гостями-сверстниками — веселье дома. Наше присутствие, кажется, подливает масла в огонь.

Наперебой поются частушки, сочиненные, видимо, тут же. Несомненно, «обыграны» наши персоны — после одной из частушек, которую спела невысокого роста девица, — взгляд в нашу сторону и дружный смех. Мы тоже смеемся, и это обстоятельство особенно забавляет компанию.

Но главную часть «вечеринки» масаев заняли танцы. Скорее это были даже не танцы, а состязания между моранами по прыжкам в высоту. Не сходя с места, столбиком двое прыгают вверх. Чаще толкнуться, выше подпрыгнуть, перетанцевать партнера! В этот момент худощавые парни особенно красивы и живописны. Девушки, покусывая какое-то угощенье, внимательно наблюдают за кавалерами. Они значительно ниже парней. Трудно сказать, брить голову — это мода или обычай, рожденный укладом жизни? Моранам, несомненно, нравятся их бритые девушки…

Чтобы не мешать молодежи, мы уходим к костру у палатки. Веселье кончается часам к десяти. Сонно дышат коровы, сбитые в кучу, блеет побеспокоенный чем-то ягненок. На изгороди висят три тусклых керосиновых фонаря.

У входа в бома сидит дежурный масай и при свете четвертого фонаря охотится с щипчиками за волосками на коже. Редкие незнакомые звуки в ночи. Прохладно. Месяц серебристым ягненком плывет по небу. В палатке у нас охапка сухой травы. Кидаем на нее одеяла и сразу же засыпаем.

Утром старейшина объяснил нам, откуда вчера пришла женщина с мальчиком… Для масаев стали открывать школы. Смышленого мальчишку определили учиться. «Со своей коровой» он пробыл в школе пол месяца. Но учение и жилье в школе показались неподходящими мальчишке-масаю. Он рвался домой. А когда мать пришла его навестить, они вместе решили, что самое прекрасное дело — обратать коровенку и двинуться к дому.

В деревне беглеца встретили без малейшего осуждения, а пожалуй, с одобрением.

— А что думает старейшина?

Старик не спешил отвечать. Он разжевал сигарету и долго перебирал волосы в бунчуке.

Наконец он сказал, что школа, пожалуй, дело не очень хорошее. Но там учат язык суахили, а он-то, старик, хорошо разумеет, что значит понимать язык суахили. Короче, мальчишку отправят обратно в школу.

Виновник разговора, десятилетний масай, возился с хромым козленком. Когда мы поехали, он вскочил и весело побежал рядом, стараясь не отставать. И долго не отставал, потому что целиною автомобиль двигался медленно…

Какою будет судьба у мальчишки, рожденного в племени гордых людей?

Фото автора. 27 июля 1969 г.

Золотой кратер

(40 дней в Африке)

Серединой Африки считают Арушу. Городок величиной с наш Загорск расположен на равном расстоянии от Каира и от Кейптауна. Туристов уверяют: на самой середине Африки стоит гостиница «Нью Аруша». Гостиница дорогая. Географическая подробность должна внушать постояльцу, что зря денег с него не берут.

Туристов великое множество. Аруша — место, откуда выезжают на две-три недели в «настоящую Африку». Из городка уходят маленькие, крашенные под зебру автобусы человек на пять — восемь. Иногда же один сверхбогатый приезжий снаряжает пять — восемь автомобилей. Он едет убить слона. Но, кроме ружей, за ним везут палатки, электростанцию, холодильник, запасы воды, вина и продуктов. Везут походную ванну, радиостанцию. Богатого американца (немца, бельгийца) сопровождают два-три белых охотника, африканские следопыты, свежевальщики, повар, фотограф, носильщик. Если вы знаете слово «сафари», так это и есть сафари — охотничье путешествие. Сейчас этим словом называют, правда, всякое путешествие в Африку.

В Аруше туристы покупают походное снаряжение, а улетая домой, нагружаются африканскими сувенирами. Магазины в маленьком городке завалены барабанами, щитами и копьями, деревянными резными фигурками. Богатых туристов ждут в витринах шкуры редких зверей, в оправе из золота львиные когти и слоновые бивни.

Мы с Мишей купили браслеты из слонового волоса. На хвосте у слона растет толстая черного цвета проволока. Браслет из нее будто бы приносит в путешествиях счастье. Цена столь нужного талисмана доступна для каждого. Мы купили по два браслета и утречком, когда муэдзин с минарета созывал земляков на молитву, поехали из Аруши.

Едем к знаменитому Нгоронгоро. Четыре часа по асфальту, потом по дороге, на которой вспомнилась песня «И только пыль, пыль…», и мы у подножия вулкана. Никаких приключений, если не считать убитой машиной цесарки. Синевато-серые птицы с маленькой головой и большим телом любят копаться в песке и временами теряют бдительность. Это уже третья у нас на счету. Миша обходит машину и, убедившись, что с нашей стороны потерь не имеется, кладет цесарку в багажник. Начинаю подозревать, что в моем земляке пробудился охотник…

Кратер мы увидели в полдень. Солнце стояло прямо над головой. Наступая на свои тени, мы шли к обрыву по зеленой сочной траве.

Африканец-мальчишка играл с маленьким прирученным зебренком. На уровне наших глаз, не шевеля крыльями, плыла большая черная птица. Нгоронгоро… Вот он… Огромная чаша, налитая золотым светом. Края у чаши синие, а дно — зеленый просторный луг. Справа на этом зеленом дне — как будто недопитая кем-то влага.

На склоне кратера.

Да, озеро как раз там и должно быть. А синяя плотная тень, наверное, лесок. Пожалуй, кратер просторней, чем я предполагал.

Самый большой на земле кратер. Крутые, поросшие зеленью стенки поднимаются на шестьсот — семьсот метров. Луг с озером и леском имеет в поперечнике двадцать два километра. Большой город поместился бы в чаше.

Нгоронгоро не единственный кратер в этих местах, миллион лет не знающий извержений.

Вблизи от Аруши мы поднимались на кромку Нгурдото, кратера меньшего по размеру, но с такой же голубой окаемкой, с таким же ровным зеленым пространством на дне и такой же торжественной тишиной.

На языке живущих в этих местах масаев Нгоронгоро означает «Чаша в чаше». Я не успел выяснить, что означает название еще одной чаши в горах по соседству. Название почти русское: Маланья.

Славу кратеру Нгоронгоро сделали четвероногие обитатели. Европейцы, впервые увидавшие горную чашу, стояли ошеломленные: «Зеленые поля были усеяны огромными стадами животных, как будто высыпанными из исполинской перечницы. Кратер буквально кишел ими. Изолированный кратер являлся последним оплотом диких африканских животных». Это свидетельство Джона Хантера, автора известной книги «Охотник». Он одним из первых белых охотников привозил в кратер заокеанских клиентов. Как вели себя люди, впервые увидавшие это богатство? «Американцы были как дети, вдруг пущенные в кондитерскую лавку. Они стреляли, пока их ружья не накалялись до такой степени, что стали обжигать руки.

Не хватало суток для того, чтобы удовлетворить их ненасытный аппетит на шкуры и рога». Такие охотники опустошили Африку. Но кратер чудом сохранил обилие жизни. Тут раньше, чем где-нибудь, запретили стрелять. И теперь в одном из самых знаменитых на земле заповедников можно увидеть тысячи диких животных…

Сверху скорее можно угадывать, чем видеть, животных. У обрыва на тумбе — оптическая труба. Опускаем монету, и стекла к самому глазу подносят кусочек зеленого дна. Спрессованный оптикой воздух дрожит, как вода. И в этой воде я вижу табунок зебр и рядом — черного носорога… Скорее в кратер!

Спуск занимает более часа. Машину надо сдерживать тормозом. Но даже на маленькой скорости по камням «Лэнд-ровер» прыгает, как будто снизу получает пинки. Нас провожают странного вида деревья. Кажется, в этом месте богу пришла идея соединить тополь и кактус.

Силуэты деревьев на фоне золотой дымки необычайно красивы. Я бегу из машины выбрать точку для съемки. Но в высокой траве из-под ног у меня пружинкой взлетает кто-то пестрый и гибкий… Сервал! Огромная кошка, пробегая по голым камням, вдруг оглянулась. Не знаю, как там сервал, но я вряд ли теперь захочу расстаться с потертой скамейкой в «Лэнд-ровере»…

Дорога описала по борту кратера плавную полосу и вынесла автомобиль на равнину. Нас теперь окружает синяя стенка, облака через которую зацепились и перевалить не решаются. Они висят над гребнями белой куделью. А над кратером — солнце. Мы едем к озеру и сразу попадаем в окружение полосатых лошадок и антилоп. Зебры, не удостоив нас взглядом, щиплют траву рядом с машиной или бегут рядком, стараясь перейти дорогу у самого радиатора. Наши деревенские лошади гораздо пугливей.

По числу голов первенство в кратере держат антилопы гну. Эти суматошные существа носятся как помешанные. Кажется, они непременно хотят побывать у нас под машиной и только в последний момент делают остановку, думают полсекунды и боком, боком, с поднятым кверху хвостом уносятся в сторону, совершенно противоположную той, куда только что направлялись. В кратере гну платят самую крупную дань местным хищникам.

Вблизи от озера мы наблюдаем любопытную сцену. Молодая гнучиха только что родила. Она с испугом глядит на мокрое существо и робко, осторожно начинает лизать гнучонка. Посвящение в жизнь происходит на глазах здешнего мира. Три желтых с черной полосой козлика томи равнодушно пасутся рядом. Зебры затеяли драку в десяти шагах от роженицы. Из травы поднялись и низко пролетели венценосные журавли.

Кажется, нет никому дела до матери и гнучонка. Однако гнучиха беспокойно глядит на песчаную осыпь. Я поднимаюсь на крышу автомобиля и вижу причину беспокойства гнучихи. Под песчаным обрывом стоит гиена. Вид у нее сонный.

Желтая, в черных крапинах шерсть всклочена, брюхо отвисло. Гиена сыта и не думает нападать. Но антилопе есть чего опасаться. В кратере около тридцати львов, столько же гиен и чуть меньше шакалов. Половина новорожденных гнучат почти сразу же погибает. И никто не заступится, не вмешается. Все в кратере предоставлено хорошо отлаженному механизму Природы. Расплодись гну слишком сильно — не хватит на всех травы. А кратер должен прокормить очень многих.

На берегу озера мы с Мишей просим шофера остановиться, лезем на крышу машины и, загибая пальцы, считаем всех, кто попадает на глаза. Гну, зебры, стайки газелей Томсона и чуть более крупные газели Гранта. Похожие на коров антилопы канны. Два носорога мирно пасутся в осоке у ручейка. А дальше, как стога сена, — девять слонов. Каким-то чудом в кратер пробрались бегемоты. Один из них пыхтит рядом с машиной. Озеро мелкое. Бегемоту хочется спрятаться. Он торопливо идет по дну, но спина не скрывается… Водяные козлы, страусы, обезьяны, шакалы… Не сходя с места, мы насчитали семнадцать видов крупных животных.

Это без многочисленных крупных птиц — пеликанов, фламинго, гусей, цапель, ибисов, заполонивших воду.

На земле нет больше места, где жизнь была бы так же разнообразно обильна. Кажется, Африка собрала в кратер на непредвиденный случай понемногу всех своих обитателей. «Африканский ковчег!» — восклицают туристы. Да, впечатление музея и зоопарка! Но зверей никто не неволит, никто не держит. Живут они первобытным законом: выживают сильные, слабые умирают…

— Джентльмены, львица! — шофер глазами показывает на ручей.

Львица. Оглядевшись, молодой зверь ложится и, как кошка из блюдца, начинает лакать бегущую воду. Хвост у львицы то мягко бегает по траве, то жестким поленом упирается в землю.

Мы подъезжаем ближе и выключаем мотор. Львица на две секунды поднимает усатую морду и опять припадает к воде.

Утолив жажду, львица скрылась в траве. Но минут через десять на сухом берегу того же ручья мы увидели сразу пять старых и молодых львов.

Львы спали. Мы подъехали метров на сорок — спят. Двадцать метров… десять… Три метра — спят! Позы как у спившихся личностей. Глава семьи с косматой, нечесаной гривой небрежно раскинул ноги и, кажется, специально для мух выставил туго набитый живот. Рядом с ним лежал, видимо, младший сынок. Двое детей постарше, не открывая глаз, хвостами сгоняли мух. Мать-львица лежала чуть в стороне. В объектив я разглядел странно белевшую нижнюю челюсть.

— У львицы несчастье, — сказал шофер. Три дня назад во время охоты зебра саданула копытом львице по челюсти. Неизвестно, что стало с зеброй, но львица обречена. Какой-то закон предписывал раненой львице держаться в стороне от семьи. И было неловко донимать зверя.

Машину львы совсем не боятся. Шофер сделал два круга около спящих, только тогда папаша поднял голову и удивленно воззрился прямо в мой объектив. Низкое солнце подсветило львиную гриву. Зверь был прекрасен. Люди его нисколько не волновали. Он зевнул, потом громко рыгнул и повалился вверх животом…

Возвращаясь к дороге наверх, мы видели, как под ногами у зебр деловито пробежали два чепрачных шакала. Видели, как танцевали на маленьком островке венценосные журавли и тихим вечерним строем двигались к лесу слоны. Мы сделали остановку, ожидая, пока слоны минуют дорогу. Шофер сказал, что к этим слонам (исключая одного со сломанным бивнем) можно подъехать совсем вплотную…

Быстро звери начинают доверять человеку, если он не стреляет. А ведь не так уж давно тут возле леска с охотником Херстом случилась драма. Он ранил слона. Тот скрылся в кустах.

Херст, пытаясь перехватить его, пошел в кусты, но, прежде чем охотник вскинул ружье, слон схватил его хоботом. Вот запись рассказа слуги-африканца, который видел, как это было. «Слон схватил бвану Херста, понес его к дереву и стал бить о ствол. Бвана закричал, и слон ударил его еще раз; бвана крикнул второй раз — слон ударил сильнее. После этого бвана перестал кричать — слон бросил его и ушел».

Сейчас слоны уходили неторопливой грифельно-синей шеренгой. Они скрылись в лесу, не произведя ни малейшего шума.

Без солнца кратер наполнился синевой, густевшей с каждой минутой. Белые облака по краям темного гребня в том месте, где скрылось солнце, казалось, вот-вот расплавятся и золотом потекут в потемневшую чашу. Я надел свитер…

Оглянувшись с высоты полдороги, мы увидели в темноте огонек. Это масаи зажгли костер. Жизненное пространство в кратере со зверями делили три маленьких поселенья людей.

Рано утром мы опять спускаемся в кратер. На этот раз нас занимает один только зверь — носорог. В знаменитой «африканской пятерке» — слон, носорог, буйвол, лев, бегемот — носорог занимает особое место. «Забыл вымереть», — сказал Миша, когда мы первый раз увидели носорога. Странное «бронированное» существо в сорока метрах от нас объедало кустарник. Тяжелая серая туша была неподвижна. Двигалась челюсть, и беспрерывно двигались волосатые уши. Уши поймали что-то тревожное для хозяина. Носорог вдруг сразу перестал жевать и кинулся напрямик по кустам. Треск, чавканье грязи — живой танк ломился по зарослям. На открытом месте носорог «включил тормоз» и опять сделался неподвижным. Большой, чуть загнутый рог увеличивал сходство с танком. Любопытно, что африканцы, воевавшие в Европе, называли танк фару — так же, как они зовут носорога.

Их было много. Один кинулся на машину. Я не успел опомниться, как всю площадь кадровой рамки заполнил рог и торчком стоящие уши…

«Вымирать» носорогам издавна помогали охотники. Теперь, когда животных осталось считанное число и охота на них повсюду запрещена, носорогов бьют браконьеры. Гонением на себя звери обязаны рогу, состоящему из уплотненного волоса. Истолченный рог будто бы возвращает старикам молодость. Средневековое шарлатанство дожило до космической эры. Особенно жаждут омолодиться богатые старики Индии. Своей жизнью за это платят ни в чем не повинные носороги.

Зверь умеет за себя постоять. Но охотник с пучком отравленных стрел садится на дерево и, ловко подражая звукам влюбленной самки, подзывает обладателя рога на расстояние полета стрелы. Поражаешься разрушительной силе яда. Капелька темной мастики, сваренной из веток и корешков дерева, растущего в тех же местах, где живут носороги, валит с ног стопудового зверя.

В природе из-за крайне плохого характера дружить с носорогом никто не желает. Упрям. Раздражителен. Без малейшего повода — рог книзу и мчится в атаку. Благоразумный слон, имея большое преимущество в силе, все-таки уступает ему дорогу. Львы тоже предпочитают не иметь дело с толстокожими подслеповатыми существами, хотя при случае могут напасть на детенышей — маленьких «игрушечных» носорогов.

Надеясь на силу, носорог довольно беспечен.

Человек с хорошими нервами может подойти к лежащему носорогу достаточно близко. Но мотор у машины надо держать включенным, а дверцу открытой. Подобные вольности туристам, конечно, не позволяются, да и мало найдется охотников испытать силу полуметрового рога. Но у мальчишек-масаев есть отчаянная игра. Надо неслышно подойти и положить на спину спящему носорогу камешек.

Кто-то другой, подкравшись, должен взять этот камень, потом опять положить… Не зря масаев считают самыми смелыми в Африке.

В кратере Нгоронгоро для носорогов истинный рай. Их тут больше, чем в любом другом месте Африки. И мы без труда находим двух, потом сразу трех носорогов. Они мирно пасутся вперемешку с зебрами. С тридцати метров в мощный объектив видны даже складки кожи у зверя. Видно даже мух и личинок, которых собирают красноклювые птицы. Одна из птиц залезает в ухо и наводит там чистоту. Носорог трясет головой, но птица делает свое дело. Крылатые санитары мгновенно взлетают, как только машина приближается слишком близко. Это лишний сигнал опасности, и носорог трусцой, задрав тонкий хвост, убегает.

Мы вдоволь наездились вокруг щипавших траву зверей и собрались покидать кратер, как вдруг один носорог выскочил из кустов, стал обегать наш «Лэнд-ровер». Я снимал в это время через верхний открытый люк. Кое-что зная о носорогах, я подал Мише длиннофокусный объектив и спешно привел в готовность обычную камеру; и как раз вовремя — носорог достиг подветренной стороны. Сильный запах, кажется, подстегнул зверя. По прямой линии носорог кинулся на машину. Я не успел опомниться, как всю площадь кадровой рамки заполнили большой рог и торчком стоящие уши…

Иногда носороги бросаются лишь попугать. Но в этот раз атака была серьезной. Я нырнул в люк. И тут же машина дрогнула от удара… Но странно, «Лэнд-ровер» не опрокинулся и даже продолжал ехать, а шофер был спокоен, как будто не туша в полторы тонны, а деревенский теленок по неразумности захотел испытать силу. Оглядели машину. Выше заднего колеса была хорошая вмятина. Мы с Мишей поцокали языками, но шофер показал нам еще четыре такие же отметки. Машина бы наверняка опрокинулась, не будь в атаке у носорога слабого места. Удар наносился не с разбегу. Носорог делает остановку и только потом бодает машину.

— Это, наверное, Джордж, — сказал шофер и попросил бинокль разглядеть убегавшего зверя.

Джорджа недавно усыпляли для каких-то обмеров. Стреляли в него шприцем с машины. С тех пор Джордж не выносит «Лэнд-роверов».

— А может быть, новичок… Носороги иногда спускаются с гор. Возможно, это один из тех, кто не усвоил порядки в кратере…

Нгоронгоро… Прощаясь, мы опять стоим на краю голубой чаши. Теперь я знаю: темные точки на внутренних склонах — это деревья с ветками сочными и колючими, как стволы кактуса. Два темных пятачка на зеленом — это деревни масаев. Сегодня пасмурно. Через лиловую тучу солнце пробивается в кратер мощным, дымным от влаги лучом. Кажется, большой прожектор с неба осветил луг. Темные подвижные пятна-это стада антилоп. Пятна светлее-зебры.

Одиночных зверей сверху не видно… Миром и покоем веет из чаши, наполненной жизнью.

Тут наверху нам сказали: «После убийства Роберта Кеннеди в эти места оправиться от беды привозили одного из его сыновей».

Фото автора. 31 июля 1969 г.

Леопард

(40 дней в Африке)

Это был подарок судьбы. Мы ехали просто так и встретить его не надеялись. Мы, правда, знали: в этих местах есть леопарды и на всякий случай ехали без дороги, между редких колючих деревьев. Время от времени я открывал люк машины и осматривал деревья через бинокль.

Утро было тихим и ласковым. Солнце, как и полагается солнцу в этих широтах, поднялось ровно в шесть, но высоты, с которой оно выпивает эту росу, солнце еще не достигло. Густые желтые травы ночная влага пригнула к земле.

Чепрачный шакал, которого мы спугнули, мгновенно сделался от росы мокрым и жалким.

Когда, отбежав, он взъерошил шерсть и встряхнулся, вокруг зверька вспыхнула радуга.

— Глядите, нет ли хвоста… — сказал мистер Мур, управлявший машиной.

Леопарды искусно прячутся на деревьях, но забывают убрать хвосты. И хвост выдает кошку.

Сейчас охота на леопардов запрещена. Женская мода на дорогие пятнистые шубы почти начисто извела зверя. Это само по себе плохо — природа лишалась одного из совершенных своих творений. Но истребление леопардов еще раз показало, как все в природе согласованно и подогнано, все находится в золотом равновесии. Без леопардов удивительно скоро размножились бабуины — собакоголовые обезьяны. И если раньше леопард изредка воровал у крестьян коз и овец, то теперь нахальные бабуины начисто разоряют посевы. Пришлось леопарда взять под охрану.

В заповеднике леопарды нашли особое покровительство. И они скоро поняли: людей не надо бояться. Они живут вблизи Серонеры среди каменных глыб и редких акаций. Пятнистый зверь, без страха нападавший на человека, тут держится джентльменом, еще раз доказав: за добро человеку все платят добром. Но одной слабости леопарды превозмочь не могли.

Собаки — их любимое лакомство. И они воруют собак. Воруют с такой же изобретательностью и умением, как в наших местах охотятся волки.

У сидящего сейчас за рулем Мура леопарды украли одну за другой девять собак и двух кошек.

— Это не хвост? — Мур глушит мотор, и я с крыши автомобиля стараюсь разглядеть, что там свисает на дереве: хвост или ветка? Хвост! В бинокль хорошо вижу и владельца хвоста.

Большой леопард лежит на суку. Он почти слился с желто-зеленой веткой акации. Глаза закрыты.

Я сгребаю в машине щепотку пыли — определить направление ветра. Воздух почти неподвижен, но все-таки пыль садится наискосок, и мы знаем теперь, с какой стороны надо подъезжать к дереву, чтобы зверь не сразу учуял. Через двадцать — тридцать шагов — остановка. Делаем снимки и опять с приглушенным мотором подбираемся к дереву.

Но осторожность была излишней. Леопард подпустил нас под самую крону. Пятнистая кошка открыла глаза и, кажется, не разобравшись спросонья, в чем дело, снова закрыла. На верхнем суку акации метрах в двенадцати над землей висела на четверть съеденная антилопа. Нынешней ночью антилопа еще паслась где-то тут под деревьями. В отличие от львов леопарды добычей ни с кем не делятся. Всю антилопу леопард съесть не мог, но, положи он добычу под дерево, к утру шакалы оставят от нее только копыта. И хозяйственный леопард прячет добычу на дереве. Но как удается зверю затащить наверх груз, почти равный своему весу? Говорят, леопарды пятятся по стволу задом и зубами тянут добычу, выбирая деревья с хорошим наклоном. Но дерево, на котором спит леопард, имеет высокий и прямой ствол. И все-таки антилопа там, наверху.

Мы имеем возможность хорошо разглядеть спящего зверя. Волосатые уши у него чуть шевелятся, и можно предположить, что леопард слышит, как мы сначала шепотом, а потом уже вполне нормальным голосом обсуждаем его колоритную внешность. Он перед сном не умылся: на усах и на желтой шерсти под носом — засохшая кровь. Левая лапа тоже в крови. Леопард лежит, обхватив лапами сук. Если чуть-чуть подъехать, а мне повыше подняться в люке, я мог бы схватить руками пятнистый хвост.

Не очень долго сон леопарда доставляет нам радость. Велика ли корысть для фотографа видеть плетью лежащее тело? Но как разбудить?

Голенастая кошка ходила взад и вперед по большому суку.

Мы громко говорим, кашляем, раза три объезжаем ствол дерева. Лежит! Глаза, правда, чуть приоткрыты, и он, конечно, видит машину, но ни страха, ни любопытства на морде не появилось. Решаем спокойно чуть подождать…

И терпение вознаграждается. Леопард встал, потянулся, прошел по ветке, как домашняя кошка, поскреб когтями кору, поиграл мускулами. Все, что случилось потом, даже видавшего виды мистера Мура заставило ерзать от возбуждения.

Отряхнув сон, леопард вспомнил свою добычу. Он долго ее разглядывал, а когда убедился в сохранности антилопы, так же пристально поглядел вниз, на машину. Я встретился с ним глазами и сразу вспомнил рассказы охотников. «Леопард, притаившись, может пропустить человека, но если охотник и зверь встретились взглядом, леопард нападает мгновенно, без колебаний». Наш леопард не спешил, но искры в зеленых глазах ничего хорошего не сулили, и я подобру-поздорову спрятался в люк и плотно его закрыл. Это, кажется, успокоило зверя. Машина без торчащего на ней человека его, как видно, мало тревожила. Леопард зевнул и стал опять изучать свою кладовую.

Потом он легко прыгнул на сук повыше, еще прыжок, и вот уже кошка вцепилась зубами в висевшую антилопу, освободила ее из развилки и стала с сука на сук перетягивать вниз.

Человеку с таким грузом в ветвях вряд ли управиться. Но леопарду цирковой номер вполне удается. На нижнем суку, урча и поглядывая вниз, леопард стал лизать окровавленный бок добычи. Отдохнув и слегка поразмыслив, кошка, наверное, решила: «Эти друзья в своей колымаге не очень опасны, но еду от них лучше все-таки спрятать». Опять акробатический трюк, и я едва успеваю заснять момент, когда леопард с антилопой в зубах прыгнул на землю. Не теряя времени, леопард поволок антилопу по траве в заросли. Метров шестьдесят мы ехали сбоку, я беспрерывно снимал, а мистер Мур правил машиной и возбужденно говорил одну фразу:

— Вы родились с серебряной ложкой во рту… (По-русски — это «родиться в рубашке».)

Джентльмены, вы даже не знаете, как нам всем повезло! Я тут пятнадцать лет, но такое первый раз вижу…

Леопард подтащил ношу к зарослям. И потом минуты две мы видели, как у него на пути качались колючие травы. На радостях мистер Мур пригласил отужинать в его доме, и мы расстались до вечера.

Но прежде чем увидеться с англичанином у него за столом, мы еще раз встретились с леопардом. Целый день мы ездили в лощине над рекой Львов, а когда возвращались к ночлегу, решили проверить: действительно есть у леопардов любимое дерево или об этом только рассказывают? Мы сделали крюк, отыскали утренний след машины и без труда нашли большую акацию. Еще издали было видно: леопард здесь. Голенастая кошка, как будто в подарок фотографу, ходила взад и вперед по большому суку…

…За столом разговоры неизменно возвращались к «нашему» леопарду. А в минуту воодушевления мистер Мур (он работает заместителем директора института в заповеднике Серенгети) сказал смешные слова: «Джентльмены, человек, однажды прочитавший «Одиссею», на всю жизнь остается человеком, прочитавшим «Одиссею». Сегодня, джентльмены, можно сказать: человек, однажды увидевший леопарда, всегда останется человеком, увидевшим леопарда».

Фото автора. 2 августа 1969 г.

Машина с ёжиком

(40 дней в Африке)

В африканских дебрях находится одновременно множество экспедиций. Специальная радиостанция в определенный час передает путешественникам важные новости, телеграммы из дома и, главное, сообщает, какие сюрпризы, в каком районе готовит погода. Двусторонняя связь существует между заповедниками и управлением заповедников. Мы прибегли к помощи радио, чтобы найти профессора Гржимека. Он где-то здесь, в Африке. Но где?..

Наконец радист национального парка Маньяра сказал: «Он здесь. Его машину видели утром. Смотрите белый «Фольксваген» с ежиком. Ежик — эмблема профессора…»

Дорогу в лесу пересекало стадо слонов. Я поспешил снять в одном кадре слонов и туристов.

Было хорошо видно: с передней белой машины тоже снимали зверей и вместе с ними нашу «Пежо». Я навел большой объектив и не только увидел ежика на машине, но и хорошо разглядел лицо человека, ожидавшего с кинокамерой, не пройдет ли отставший слон. Это был Бернгард Гржимек.

— Вы, наверно, русские? — сказал Гржимек, не дав нам представиться.

— ?

— Только русские так четко могут выговорить мою фамилию…

Мы пересели в «Фольксваген» и достали пакеты, которые бережно везли из Москвы.

— Это от профессора Банникова. От переводчицы ваших книг. От нас-ваших читателей…

Профессор был немного растерян. Даже для очень бывалого, знаменитого человека встретить на африканской дороге гостей и поклонников из Москвы — дело далеко не обычное.

В машине Гржимека стояли ящики с фотопленкой, продуктами, съемочной техникой. Тут же лежали палатка, кровать, пакеты с постелью, штатив. Все изрядно пропылено — три недели белый «Фольксваген» колесит по африканскому бездорожью. Лицо у профессора заметно усталое. Он был намерен сегодня добраться в Арушу, но он хорошо понимает: двое русских искали его не только затем, чтобы выразить уважение.

— Поднимемся в гору. Пообедаем вместе. Там, на лужайке, поговорим…

Беседа с профессором прерывается то и дело. Туристы — немцы, американцы и англичане — узнают Гржимека и не могут побороть искушение: «Профессор, можно автограф», «Можно ли снимок?» Такова популярность Бернгарда Гржимека и дела, которому он посвятил жизнь.

Нынешний год для него юбилейный. Гржимеку шестьдесят лет. Это возраст, когда люди думают о покое. Но я не заметил, чтобы этот сухощавый седой человек жаждал причала. Его энергии, кажется, хватит еще на шестьдесят лет. Я видел, как он проворно по лесенке поднимался на верх машины, чтобы не упустить важные кадры. И это не на даче в саду, а в трудном путешествии, в десяти тысячах километров от дома.

Профессор Бернгард Гржимек.

* * *

В нашей печати Гржимек был назван чехом, и многие до сих пор считают его уроженцем Чехословакии. Ошибка вызвана необычной для немца славянской фамилией. Гржимек родился в Германии, на землях, граничащих с Польшей.

Его профессия — ветеринар. И он достиг высот в этом деле, став доктором ветеринарных наук. Он стал также доктором биологии и работает директором зоопарка во Франкфурте-на-Майне. Своим человеком могут считать Гржимека журналисты — он редактирует популярный журнал, выступает по телевидению и в печати страстным борцом-публицистом.

Перу Гржимека принадлежит несколько книг. Их популярность завидна любому из пишущих. Книги Гржимека переведены на двадцать шесть языков, в том числе и на русский. Высокие лавры Гржимек получил также в кинематографе.

Его фильм «Серенгети не должен умереть», сделанный совместно с сыном Гржимеком Михаэлем, получил «Оскар» — высшую из мировых наград. Это единственный «Оскар», полученный кинематографом ФРГ. В чем секрет такого успеха? Талантливый человек?

Да, талантливый. Удачливый человек? Да, удачливый и счастливый, потому что свой хлеб в жизни добывает любимым делом. Но главный секрет успеха заключается в сущности дела, которому Гржимек служит всю жизнь.

А дело очень простое. Оно началось в детстве со страстной любви ко всему живому, ко всему, что «бегает, ползает и летает». С курами, ужами и лошадьми Гржимек возился, когда стал студентом. Не изменил своей страсти и взрослый Бернгард. Когда Германия лежала в руинах и мало кто думал о зебрах, волках и оленях, он, превозмогая тысячи трудностей, восстанавливал зоопарк.

Чуткий и проницательный человек хорошо понял, что его обостренная любовь к живой природе свойственна всем людям. Переселяясь из деревень в города, люди вдруг почувствовали, как много значит для человека слышать пение птиц, нечаянно встретить оленя в лесу или даже наблюдать, как бегает мышь, стрекочет кузнечик, плещет рыба в реке. Бетонные стены, асфальт, огни и стекло городов не могут заменить человеку живого мира. Спасаясь от тоски по живому, люди хотя бы на время стараются вырваться из городов или, потеснившись в домах, заводят собак, кошек, птиц в клетках и рыбок в стеклянных ящиках. Необычайно большим стал интерес ко всем новостям из «потерянного мира». Заметки о жизни природы стали печатать даже политические газеты. Самыми популярными передачами телевидения сделались передачи из мира природы. И неизбежно было появление человека, который умел бы объяснить людям смысл их привязанностей, рассказать об открытых и не открытых тайнах живого, показать совершенные образцы природы, помочь заглянуть в уголки земли, недоступные большинству из людей.

Ежик на машине.

Бернгард Гржимек был не единственным человеком такого призвания. Но он имел все данные, чтобы стать среди них первым. Он был биологом и хорошо знал таинства жизни. Он был ученым и понимал сложные взаимосвязи всего живого. Он был поэтом и раньше других видел совершенство и красоту творений природы.

Он умел писать и рассказывать и не гнушался нынешней техники, хорошо понимая ее роль в общении людей. Наконец, он просто горячо любил природу и человека. Все это вместе быстро сделало Гржимека любимым писателем, другом-советчиком и умным собеседником по телевидению. Гржимек, однако, не мог оставаться только просветителем, посредником между природой и человеком. Он лучше других понимал последствия бездумной деятельности на земле, в которой природа почти всегда приносится в жертву. Загрязнение рек, разрушение почвы, исчезновение лесов, гибель животных…

«Если не образумиться, дорогая для нас планета превратится в место, малопривлекательное для жизни». Гржимек стал страстным борцом за землю, приносящую человеку радость. У него и для этого были все нужные качества: мужество и убежденность в своей правоте.

Дорогу пересекало стадо слонов.

* * *

С природой Африки имя Бернгарда Гржимека связано особым образом.

В пасмурный день декабря 1957 года из Франкфурта на юг стартовал маленький одномоторный самолет, выкрашенный под зебру. («В случае аварии его нетрудно будет найти»). Путь этой малютке с названием «Утка» предстоял очень большой — десять тысяч километров, в том числе над Средиземным морем и пустынными землями Африки. Последняя посадка была намечена за экватором. Двое людей за штурвалом не были профессиональными летчиками. Они обучились вождению самолета специально для работы, которую собрались выполнить. Они летели теперь, меняя за штурвалом друг друга.

Это были отец и сын, Бернгард Гржимек и Михаэль Гржимек… Я приведу сейчас несколько строк из книги, написанной после необычного путешествия.

«Михаэлю, который сидит сейчас рядом со мной в своей меховой курточке, — двадцать три. Он не только мой сын, это мой единственный настоящий друг. Еще совсем маленьким мальчиком он помогал мне в моих опытах с волками и собаками. Позже он превзошел меня в фотографировании животных и перешел к киносъемке. Когда ему было всего семнадцать лет, его любительские фильмы уже отмечались как выдающиеся. А потом у него засела в голове мысль отснять цветной фильм по мотивам моей книги «Для диких животных места нет». Нам хотелось, чтобы многие миллионы людей Европы и Америки узнали о том, что львы и слоны, носороги и жирафы, эти удивительные существа, которыми все так восхищаются, постепенно исчезают с лица земли и что последнее их убежище — национальные парки — все сужается…»

Снятый фильм имел огромный успех и принес авторам порядочно денег. Как лучше распорядиться этими деньгами? Сначала возникла мысль выкупить у английских властей земли, отрезанные у заповедника Серенгети, и «передать их диким животным». Но, изучив хорошо проблему, отец и сын принимают другое решение. Танзанийский национальный парк Серенгети — единственное на земле место, где еще остались большие стада диких животных.

Но звери не паслись на одном месте. Они то заполняли всю степь, то исчезали куда-то. Куда уходили животные, каковы пути их миграций?

Об этом можно было только догадываться. И по этим догадкам заповедные земли урезались и урезались. Надо было точно узнать пути и районы миграции. Но как это сделать?

«У правительства Танзании нет денег для подобных исследований… Я помню, мы часто лежали на нашем балконе, задрав ноги высоко на перила, и ломали себе голову над тем, как решить эту задачу.

— Мы должны научиться летать, — как-то вдруг осенило Михаэля.

Меня это несколько ошеломило, но я понял, что он прав. В течение нескольких недель у нас шли ожесточенные бои с женами, но победа осталась за нами… В свои сорок восемь лет я впервые решился сесть за руль самолета…»

И вот полосатый маленький самолет летит в Серенгети. На обычной карте этот клочок земли к востоку от озера Виктория не означен. Но самолет разыскал эту землю и благополучно сел среди пасшихся зебр, антилоп и жирафов.

И началась работа, тяжелая и радостная.

Отец и сын стали жить в алюминиевом домике, о который по ночам терлись львы. А днем они летали, постепенно осваивая технику подсчета животных с воздуха, искали способ ловить и метить зверей, чтобы потом проследить пути их миграции… Были в работе риск, опасности, забавные приключения и мучительный поиск, но дело решилось успешно.

Впервые в Африке на обширном пространстве звери были сосчитаны, и люди могли сделать вывод, каким должен быть на земле один из главных ее заповедников. Во время работы отец и сын вели киносъемку и подробный дневник.

Книга «Серенгети не должен умереть» и фильм того же названия известны теперь во всем мире.

И мы во всех подробностях можем проследить за благородной работой и увидеть красоту Серенгети. Но радость этой победы узнал только отец.

Михаэль Гржимек погиб в Серенгети. Случилось это в самом конце работы.

«После обеда Михаэль собирался полетать над горой Ленган, озером Натрон и равниной Салан, чтобы разведать, где сейчас находятся животные, которых мы собираемся снимать завтра. Он просит меня не лететь с ним, потому что на обратном пути хочет захватить с собой двух наших помощников… Я сажусь за стол, пишу и не обращаю внимания на то, как Михаэль уходит. Через несколько минут шум самолета затих вдали».

Утром профессор Гржимек завтракал в сторожке на дне кратера Нгоронгоро. В окошко посыльный масай протянул записку лесничего.

«Я должен вам сообщить прискорбное известие: Михаэль погиб в авиационной катастрофе. Он лежит здесь, наверху в моем доме».

На месте гибели самолета эксперты сделали заключение: в крыло машины ударился летевший навстречу гриф, образовалась большая вмятина, заклинило управление, самолет накренился и врезался в землю.

Михаэля схоронили на краю кратера Нгоронгоро, в таком месте, откуда видно равнину со стадами вольных животных. На пирамиде из серых камней укрепили литую доску.

МИХАЭЛЬ ГРЖИМЕК

12.4.1934-10.1.1959

Он отдал все, что имел, даже свою жизнь за то, чтобы сохранить диких животных Африки.

Михаэль Гржимек.

* * *

Этой же надписью отец кончает книгу о Серенгети. А начинается книга словами: «Могу пожелать всем отцам иметь такого сына, каким был мой, — верного помощника и друга, который все понимает с полуслова. Я бесконечно благодарен судьбе даже за те недолгие годы, которые прожил рядом с ним».

Это только одна страница, правда, самая яркая и драматическая, из большой человеческой жизни.

Мы сидим с профессором на лужайке у края обрыва, под которым сверкает озеро и синеет тропический лес. На открытой поляне, как раз под нами, лениво ходят слоны. Это, наверное, стадо, которое мы снимали…

За три часа о многом поговорили, чуть-чуть коснулись и памяти Михаэля, но я почувствовал, как до сих пор отцу тяжело. Могила стоит у дороги, соединяющей заповедники, и Гржимек, часто бывая в Африке, не может ее миновать. Я представляю, как он глушит мотор, выходит из машины и обнажает седую голову.

Он работает столько, как будто их, Гржимеков, по-прежнему двое. В Африке он бывает несколько раз в году. Тут у него множество дел. Даже просто их перечислить довольно сложно. Опыты над животными в заповедниках, визиты в научные центры (в Серенгети созданы институт и лаборатория имени Михаэля Гржимека для изучения дикой природы, Бернгард Гржимек является их куратором). Он занят съемками нового фильма, работает над статьями и книгами. Но едва ли не главной частью всех его больших и малых забот надо считать работу, которую у нас называют общественной. Гржимек встречается и постоянно ведет переписку с государственными деятелями молодой Африки. В конечном счете от их доброй воли и мудрости зависит судьба африканской природы. Авторитет Гржимека тут огромен. Иногда его специально приглашают для консультации или просят у него помощи.

Гржимек убедил африканцев, что их природа может стать источником, питающим национальную экономику, — «слонов и жирафов будут ездить смотреть с таким же интересом и радостью, с каким ездят смотреть Колизей и Кельнский собор». Туристов в Европе он убедил, как важно поддержать копейкой дело охраны природы. Люди не только стремятся теперь побывать в Африке, но и жертвуют на охрану животных, как жертвовали когда-то на строительство храмов.

Одна из главных работ Гржимека в последние годы — многотомное издание о животном мире земли, выходящее под его именем.

Очередной том только что вышел. Гржимек захватил его показать друзьям в Африке. Мы вместе листаем прекрасную книгу о птицах. Со времен Брема это первая попытка так же полно, но на нынешнем уровне знаний рассказать о животных. И попытка удачная! За Гржимеком укрепляется слава современного Брема.

Профессор много ездит по свету, три раза был в Советском Союзе и много доброго рассказал о наших людях, о нашей природе. В заповедниках Африки нас принимали по-дружески.

Многие разговоры начинались словами: «Да, да, нам профессор рассказывал…» Таков он — немец со славянской фамилией Гржимек.

Остается добавить только: среди прочих забот лежит на нем забота о воспитании внуков, двух сыновей Михаэля — Степана и Христиана. Одного из них он недавно привозил в Африку.

* * *

Дня четыре назад я получил письмо из Франкфурта-на-Майне. В уголке на конверте отпечатан знакомый ежик. Бернгард Гржимек спрашивает о репортажах из Африки, сообщает, что в апреле, боясь юбилейного шума, он на две недели уехал в горы, но что юбилейные торжества все-таки состоялись, и теперь он отвечает на горы писем. «В сентябре буду в Москве. Тогда смогу увидеться со всеми друзьями».

Фото В. Пескова и из архива автора.

12 августа 1969 г.

Горячая степь

(40 дней в Африке)

«Серенгети — это заповедник, или, как принято в Африке называть, национальный парк (заповедник, открытый для посетителей). Это один из знаменитых заповедников и единственное на земле место, где еще можно увидеть многотысячные уходящие за горизонт стада диких животных. Совсем недавно такие стада бизонов обитали в американских степях, а когда-то вся земля обилием жизни была похожа на Серенгети. Как седые камни построек дошли к нам крупицами древних цивилизаций, так Африка хранит лоскуток исчезнувшей дикой природы. Увидеть Серенгети… Неужели это не сон?» Так я записал в дневнике, готовясь к поездке в Африку. И вот через десять минут наша машина начнет спускаться в долину…

* * *

Мы постояли у серых камней над могилой Михаэля Гржимека, погибшего в Серенгети, и дорога, петляя, повела вниз по склону. За полчаса прохладная высота гор сменилась зноем. Высокие травы исчезли. Тропический лес, влажный и сумрачный, редел, редел и превратился наконец в одинокие деревца с плоскими кронами. Деревья похожи на зонтики, под которыми степь пытается схорониться от нестерпимого, висящего прямо над головой солнца. Последние деревца, последний жираф, притаившись в тени, провожает взглядом автомобиль. Непривычное для Африки открытое пространство. Черной точкой парит над степью орел. У нас на глазах птица падает до земли почти у дороги. Сами того не желая, лишаем орла добычи. Бурая птица взлетает, а в траве остается лежать окровавленный заяц. Теплое хрупкое тело еще подрагивает у меня на руке, а орел уже снова кружит над степью. Добычу сверху увидеть — простое дело. А спрятаться жертве некуда. Вся надежда в этом краю на быстрые ноги, и все, кто степь населяет, хорошие бегуны.

Сотни глаз провожают автомобиль. Коричнево-белые с черной полосой на боку антилопы Томсона побежать готовы в любую минуту, но любопытство их держит на месте. Их много. Кажется, степь побрызгал кто-то нежно-коричневой краской. Страусы более осторожны, но тоже не прочь поглазеть на машину, особенно если ехать не прямо на них, а приближаться объездом. Хорошо видны красноватые голенастые ноги, запыленные перья и точки озабоченных глаз. Головка на длинной змеиной шее вертится, решает мучительную задачу: бежать или рано? И видишь наконец, для чего созданы ноги у этой нелетающей птицы.

Но даже те, кто летает, тут, в степи, предпочитают ходить и бегать. Почти вплотную можно подъехать к похожим на маленьких страусов дрофам. Они сначала лениво идут, потом бегут и только в самый последний момент поднимаются, как большие, тяжелые самолеты.

Ногами меряют степь птицы-секретари. И даже стервятники, делившие возле дороги труп антилопы, не улетают под прицелом фотографа, а разбегаются, смешно прыгают с оглядкой на место пиршества…

Степь то курится пылью, то сверкает шелковистыми переливами трав. В одном месте мы садимся перекусить и, повалившись в траву, глядим на плывущие облака. Земля теплая. Над горизонтом травы размыты струйками марева.

Жужжат пчелы, и пахнет сухими цветами.

— Миша, ты лежал когда-нибудь вот так в степи на Дону?

— Да, я только хотел сказать, очень похоже… Но если исключить из пейзажа этого льва! — вдруг добавляет Миша совсем другим голосом.

Я вскакиваю и вижу, как в полсотне шагов над травой движется темная с проседью грива и худая спина.

Как следует разглядеть льва мы решаемся из машины. Подъезжаем близко и видим, как лев испуган. Мы встретили старика, дни которого сочтены. Глаза слезятся, передняя лапа вывернута.

Лев для порядка оглянулся и рявкнул, но, видно, сам хорошо понял, каким жалким получился некогда устрашающий рык. Лев, трусливо оглядываясь, побежал. И бежать старику было трудно, окостеневшее тело почти не гнулось. Не сегодня завтра отживший свое царь зверей станет добычей шакалов.

Зебры цепочкой перебегали дорогу и обязательно становились, повернув голову в нашу сторону.

* * *

Серенгети — малая часть степного пространства. Границы национального парка обозначены лишь на картах. На земле же в одном только месте, возле дороги, стоит каменный знак с надписью «Серенгети». Та же степь, но магическое слово заповедник заставляет искать глазами что-нибудь новое, и, проехав километров пятнадцать, мы видим наконец чудеса Серенгети. Сначала на горизонте появились неясные тени. Бесконечную ленту живых существ можно было принять за бегство разбитых армий. Неторопливо и методично армии двигались с востока на запад. С бугорка стало видно: движение идет в несколько ниток, и все они пересекают нашу дорогу. Я протер от пыли бинокль. Бесконечная армия состояла из темных больших антилоп валдбист, известных у нас под названием гну.

Машина встретилась с первой шеренгой. Мы стали, и антилопы остановились. Замерла вся шеренга. Лишь в дальних тылах теснились, двигались, напирали. А первые не решались идти.

Они изучали нас, помахивали хвостами и не знали, что делать. Выручил антилоп полосатый эскадрон зебр. Смышленые лошади, разглядев хорошенько автомобиль, отошли параллельно дороге и цепочкой одна за другой перебежали ее. Они развернулись мордами к антилопам: ну вот, смотрите, ничего страшного. И стоявшая первой гнучиха одолела терзавшие ее страхи.

Вприпрыжку, кидая кверху задние ноги, она помчалась через дорогу. За ней — остальные.

И вся бесконечная темная лента пришла в движение. У дороги антилопы приходили в неистовство. В сплошной пелене пыли проносились черные головастые бесы. Наступил момент, когда уже и нельзя было понять, кто там бежит — топот и мелькание каких-то теней в пыли. Так продолжалось почти полчаса и могло тянуться до ночи — шеренга не иссякала. Беспрестанно сигналя, мы двинулись в гущу пыли и, улучив момент, пересекли бесконечный живой поток.

Но дорогу пересекала еще одна темная лента, потом еще и еще. Антилопы и зебры упрямо стремились к какой-то цели. Мы были свидетелями удивительного явления природы — массовой миграции животных.

В Серенгети в поисках лучшей травы, водопоев и солонцов животные движутся круглый год. Но теперь, в феврале — марте, была пора главных передвижений, после которых степь на время пустеет. Земля будет выжжена солнцем, высохнут травы и водопои. Великое население Серенгети уходит на это время поближе к горам, в места более влажные, и вернется в степь, как только начнется сезон дождей.

Переходы начались, когда на земле еще не было человека. И, возможно, в те времена проложены тропы, по которым движутся звери. За травоядными антилопами, зебрами и газелями по пятам идут хищники: львы, шакалы, гиены, дикие собаки и птицы-стервятники. Проезжая, мы видим их постоянно. Они встают из травы с отвислыми от еды животами или рыщут мимо спокойно идущих валдбистов, выбирают ослабевшую жертву…

Мы ночевали в маленьком заповедном местечке с названием Серонеро и утром смогли увидеть миграцию сверху — из самолета. Маленький самолет несет в Серенгети постоянную службу. С него проводят учет животных, следят за пожарами и набегами браконьеров. Нам самолет дали бесплатно и искренне дружелюбно после записки профессора Гржимека. Начиналась записка так: «Дорогой Филд, я думаю, очень важно журналистам из Москвы увидеть миграцию…»

Директор заповедника мистер Филд сам поднял самолет, и в течение часа мы видели зрелище, которое ни в каком другом месте земли увидеть уже нельзя. Цепи антилоп гну сверху казались черными нитками бус, перехлестнувшими землю от горизонта до горизонта. В поисках начала или конца этих нитей мы пролетели над высыхающим озером и увидели: нити тут сходятся. Утомленные звери паслись и утоляли у воды жажду. Под низко пролетающим самолетом все приходит в движение.

Кажется, кто-то разворошил в степи множество муравейников…

В одном месте наблюдаем драматичную картину. Антилопы гну стремятся перейти речку. На желтоватой ленте воды их почему-то привлекает один только брод. И тут, как на людских переправах во время войны, столпотворение.

Сотни валдбистов не выбрались из воды. И звериная армия, напирая и напирая сзади, идет по трупам. В открытую форточку самолета доходит снизу смердящий запах. На переправу запах привлек множество хищников. Мы видим, как по кромке воды бегут четыре желтые гиены и поднимаются черные стаи грифов. Боясь разделить судьбу Михаэля Гржимека, берем круто в сторону, хотя ужасно хочется поснимать редкое зрелище…

Как стол, ровная степь. Местами лежат на ней громадные камни. Они как острова в желтеющем море. В камнях любят прятаться леопарды… Пролетая над краем степи, видим редкие деревца, синеватые склоны гор, мелководные речки. Тут постоянно живут слоны, крокодилы, стада бабуинов. Сюда спасаться от зноя и голода движется все живое.

* * *

И еще одну ночь мы провели в Серонеро.

Я плохо спал. Оглушительно громко трещали в траве сверчки, и до рассвета возле дома топтался и ревел буйвол. Мы выходили с фонариком, но видели только рубиновые глаза зайцев. Зайцы паслись почти у порога…

Утром нас пригласили в молодой институт Серенгети. Он создан недавно и обещает стать важным центром по изучению дикой природы.

Полтора десятка аккуратных небольших домиков архитектор искусно поставил у подножия каменных глыб. Они почти незаметны, и звери, кажется, не напуганы присутствием человека — под окошком одного из домов пасутся зебры и ходят жирафы.

Ученым тут надо решать много важных проблем. Одна из них, не самая главная, но любопытная и понятная всем, кто бывал в Серенгети, — степные пожары. В сентябре земля как будто посыпана порохом. Пожар вызывает любая крупица огня. Вся степь в пожарах. Огонь идет медленно, съедая все, что способно гореть, и мчится с гулом, если подуют ветры. Веками племена, живущие в окрестностях Серенгети, поджигали степь, чтобы собрать потом подгоревшую живность. Точно так же поступают они и теперь. Правда, живность за тысячи лет привыкла к огню и не очень его боится. Львы часто прыгают через пламя и ложатся на горячую землю. Спасаясь от огня, многие звери не убегают, а прыгают на опаленную землю, где после первых дождей вылезут травы.

Правда, кое-кто погибает, и в первую очередь змеи и черепахи. А как бороться с огнем? Пойди поймай поджигателей!

Но вот наукой поставлен вопрос: а надо ли бороться? Если все как следует взвесить и подсчитать, выходит, вреда от пожаров меньше, чем пользы. Без пожаров степные травы плохо растут. А тощие пастбища сокращают число животных намного больше огня. Пожары в этих местах стали частью отлаженного механизма природы…

В институте работают англичане, африканцы, голландцы, немцы, американцы. Доктор Лемпри, возглавляющий институт, сказал, что здесь ожидают приезда двух советских ученых: эколога и специалиста по химии почвы. «Мы очень их ждем и просим сказать об этом в Москве. Всюду, где можно быть вместе, ученым надо быть вместе. Охрана природы — благородное поприще… А жемчужину земли Серенгети сохранить можно только общими силами». Это последняя запись в моем блокноте о Серенгети.

Кажется, кто-то в степи разворошил множество муравейников.

Фото автора. 14 августа 1969 г.

Свидание на Хопре

Обычно конгрессы, семинары, симпозиумы проходят в столицах или хотя бы в больших городах. Но в этот раз было выбрано место очень глухое — маленький хутор Варварино над рекой Хопер в Воронежской области.

Степные хаты с мальвами в палисадниках, по вечерам запах пыли и молока от проходящего стада, подсолнухи в огородах и аромат сухого сена, щебет ласточек днем и крики сов ночью — таков он, хутор Варварино, глядящий одними окнами в поле, другими — в пойменный лес.

Надо еще добавить: хутор является главной усадьбой Хоперского заповедника, и, стало быть, не случайно на десять дней приехали сюда гости из Англии, Болгарии, Франции, Венгрии, Чехословакии, Польши, Дании, Швеции. Приехали также наши студенты, ученые, комсомольские работники и активисты общества охраны природы. Собрались люди в основном молодые. День начинался со звуков горна и кончался песнями у полотняного городка. Однако не лагерь для отдыха был разбит над Хопром.

Десять дней «хоперского сидения» были заполнены важной работой.

Проблема, которую обсуждали в Варварино, не новая, хотя и достаточно молодая — проблема охраны природы. У нас в Советском Союзе о ней с тревогой заговорили лет десять — пятнадцать назад. На западе Европы она возникла значительно раньше, и сегодня уже всем ясно: хозяйственная деятельность человека, если она будет вестись бездумно, способна сделать планету малопригодной для жизни. Но всем также ясно, что человек не может остановиться в своих делах. Значит, единственный выход: хозяйствовать разумно, не трогать в природе того, что не следует трогать, и, вторгаясь в природу, рассчитывать каждый шаг. Проблема, без всяких преувеличений, — одна из самых главных для человека. Стоит она вторым номером после задачи сохранения на земле мира. Острота положения будет возрастать с каждым годом, потому что как снежный ком нарастают «успехи в освоении земли». Можно предвидеть большие конгрессы по охране природы, большие советы с участием авторитетных ученых, общественных деятелей и членов правительств. Десятидневный совет на Хопре — это только начало грядущих забот.

Любопытно отметить: лет двадцать — тридцать назад о судьбе природы вздыхали и заботились «старики». С вершины прожитых лет лучше видятся перемены, происходящие на земле. Молодежь была беззаботной. Она принимала землю такой, какой получала ее при рождении. Но сегодня уже не надо мудрости лет, чтобы увидеть серьезность положения. «Река Сена превратилась в поток нечистот. Рыба отравлена, купаться опасно, для питья вода непригодна». «Перед отъездом я прочитал в наших датских газетах: пятьдесят мальчишек из лагеря бойскаутов заболели брюшным тифом после купания. Причина — нечистоты в воде». «В Токио появились колонки: опускаешь монету-можешь подышать чистым воздухом». Такие чудеса техники ожидают жителей многих больших городов. Это штрихи из докладов, сделанных участниками семинара на хуторе у Хопра.

Обстановка заставляет теперь и молодых людей озаботиться, ибо это — забота о завтрашнем дне поколения.

Первое, что очень важно для молодых: осведомленность во всем, что касается природопользования. Поэтому суть встречи в Варварино можно обозначить тремя вопросами: «А как у вас?», «Что делается?», «Что можно сделать?».

Помочь молодым разобраться во всех сложностях проблемы на Хопер приехали крупные ученые Московского и Воронежского университетов, общественные деятели, журналисты, заместитель министра геологии СССР. Но особенно важными были «информация с мест» и обмен опытом.

В каждой стране свои проблемы природопользования. Но все выступавшие обязательно говорили о самом главном: о воздухе и воде.

Многие реки в Европе покрыты сейчас белой химической пеной. Это следствие применения синтетических моющих средств. В отличие от доброго старого мыла синтетика не разлагается, не включается в круговорот органических веществ, а сохраняется долго и вместе со множеством других отбросов делает воду мертвой. Так же остра почти всюду проблема чистого воздуха. Эрик Йохансен: «У нас в Дании двойная беда — вдыхаем газы от своих автомобилей и труб, а ветры с юга застилают нашу страну еще и смрадом рурских заводов… Все мы становимся все более связанными единой судьбой планеты. Значит, совместными и согласованными должны быть усилия за сохранение здоровья земли». Эрик Йохансен — студент Копенгагенского университета, он активист по охране природы. Вместе с ним в организации «Молодежь и природа» состоит несколько сот человек. Это немного, но Дания — страна небольшая, да и союз только что создан.

Более многочисленной (двадцать тысяч членов) и по-боевому настроенной является Молодежная лига по охране природы Франции.

Генеральный секретарь лиги Антуан Рейл сделал на семинаре обстоятельный доклад. «В этом году мы вышли на улицы, устроили сидячие демонстрации, расклеивали плакаты и добились того, что требовали: весенняя охота во Франции была повсеместно запрещена… Мы расследуем случаи порчи воды, охраняем на перелетах птиц…» Кто состоит в лиге? Типичным ее членом может служить сам секретарь Антуан Рейл. Это молодой преподаватель физики Сорбонского университета, орнитолог-любитель, в работе лиги участвует по любви к природе и по гражданскому долгу…

Каждый из приехавших на Хопер мог говорить, спорить, мог показать свой фильм, национальные книги об охране природы, плакаты, открытки и фотографии. Много интересного рассказали гостям хозяева встречи. Студенты Московского университета Наташа Анзигитова и Таня Гудзь рассказали о работе «зеленого патруля» по охране подмосковной природы. Секретарь райкома Алексей Межевалов говорил, как сажали лесные полосы комсомольцы Алтая.

Анатолий Самылин, молодой ученый Карелии, доложил о серьезной научной работе по очистке вод в районах целлюлозно-бумажной промышленности…

Я был на семинаре два дня. Общее впечатление: встреча очень полезна. Сто молодых людей еще раз могли убедиться: земля наша не так уж велика, и много на ней общих для всех забот. На семинаре было двадцать с лишним комсомольских работников. Это свидетельство: комсомол все ближе к сердцу принимает заботы природопользования. Комсомолу по силам эта важнейшая из забот, и он обязан смелее брать ее на свои плечи. Нам есть что беречь, и для нас пока еще не поздно как следует оглядеться вокруг и оценить, что имеем. Вот что сказал приехавший из маленькой Дании тут на Хопре: «Я потрясен. Можно сорвать цветок, не боясь, что это последний. Я вижу море лесной воды. Чистая вода! Можно купаться, можно нагнуться и пить. У нас этого уже нет…»

Возможно, что многое неизбежно, но в наших силах отодвинуть час подобных горьких признаний. Очень важно для человека пить чистую воду, дышать чистым воздухом и видеть цветы. Семинар на Хопре организовало Всероссийское общество по охране природы. Шефствовал над встречей Воронежский обком комсомола. Сегодня участники встречи разъезжаются по домам.

Хутор Варварино. 15 августа 1969 г.

«Русский дом»

(40 дней в Африке)

Парень опустил на асфальт связку бананов:

— Езжайте прямо, а против русского дома поверните направо…

Уличный разговор состоялся в маленьком городке Кисуму на берегу озера Виктория Республики Кении. Ориентир, указанный парнем, был нам известен — советский госпиталь. Парень назвал его «русский дом». Люди всегда называют заметные для города постройки на удобный им лад. Белый дом в Вашингтоне, Большой Бен в Лондоне… В слове «дом» много тепла, я обрадовался такому названию и пожалел только, что разговор с парнем был мимолетным.

Госпиталь открыл свои двери летом прошлого года. Это был дар Советского государства кенийскому народу. Пока это лучшее медицинское учреждение в республике. Лечение тут бесплатное. Каждый поймет, что это значит, если привести несколько цифр. Частный врач в Кисуму берет: за рентгеноскопию — 120 шиллингов, за анализ крови — 50, за то, чтобы просто к нему записаться — 35 шиллингов…

Врач в таком городке очень состоятельный человек. Его клиенты тоже состоятельные люди.

Но может ли обратиться к врачу «средний кисумец», дневной доход которого 7-10 шиллингов? Вот почему на лужайке перед главным входом госпиталя с утра длинная очередь. И на много километров по берегам мелководной Виктории знают русский госпиталь.

Девочку зовут Схоластика. Сегодня ее будут выписывать. Мать с узелком сидит в тени у ограды, а Схоластику последний раз смотрят два русских доктора. Схоластике пять лет. Мать принесла ее из деревни племени луо. Схоластика первый раз увидел а белого человека. Она заплакала, замахала ручонками: «Мама, он меня съест!» У девочки было воспаление легких. Теперь все в порядке. Схоластика улыбается.

Она сидит у большого стола с игрушками и бойко щебечет о чем-то с мальчуганом по имени Черчилль. Так, в детском отделении побывали несколько Джонов Кеннеди, Наполеон, шестилетняя черноголовая Мэрилин Монро.

Схоластику правильно называть: Схоластика Отиена, то есть рожденная утром. Появись она вечером, ее бы называли Схоластика Одиамбо — рожденная после полудня.

— А у Черчилля плохи дела, — врач Татьяна Сиренко гладит курчавую голову малыша, — у него рак…

Малыш остро чувствует ласку и прижимает голову к руке доктора. А Схоластика улыбается.

В последний раз врачи Олег и Татьяна Сиренко слушают девочку. Схоластика надевает яркое платьице из материнского узелка. И вот уже дочка и мать идут по лужайке к воротам. Мать наклоняется, что-то говорит дочери. Схоластика обернулась и машет ручонкой двум людям, стоящим у двери.

— На что жалуетесь?..

Старик встрепенулся и положил две руки на живот. Прежде чем будет поставлен диагноз, идет долгий разговор между врачом, переводчиком и больным. Больного лечил колдун.

Африканский колдун часто бывает хорошим лекарем. Но тут травы и магия оказались бессильными. Кто-то старику посоветовал пробираться в Кисуму. Седой Джозеф Окадо шел лесом, потом плыл по Виктории пароходом (он живет в Танзании), и вот теперь он сидит в сверкающей эмалью и никелем комнате. На лице старика страх, покорность, любопытство, надежда… Большая очередь в коридоре терпеливо ждет. Я никогда не видел более тихой и терпеливой очереди.

Девочку зовут Схоластика Отмена…

Чем болеют темнокожие люди? Большинство болеют тем же, что и в Европе. Удивительно многих подстерегает рак. Принято считать, что эту болезнь породила нервная сутолока городов, нечистый воздух. Но, оказывается, слишком горячая, торопливо съеденная мамалыга и большая радиация африканского солнца тоже влекут болезнь — рак пищевода, рак кожи. Много больных ревматизмом и воспалением легких. Есть и болезни сугубо местные.

Недоедание. Нехватка белков в еде. Особенно много страдает детей. Одна из болезней называется «квашиоркор» — «красный мальчик».

От недостатка питания ребенок становится красным, белеют волосы. Врачи делают все, что в их силах, но болезни, рожденные голодом, без перемен в жизни искоренить невозможно.

Наших в госпитале двадцать один человек — врачи, техники, лаборанты. Еще четыре врача — чех и индийцы. Наши — из разных мест. Хирург Косоротов Владимир Львович — москвич, другой хирург — Дудко Василий Иванович — украинец из города Черновцы, Пивоварова Панна — из Ровно, Радионова Александра — из Тулы… Муж и жена Олег и Татьяна Сиренко учились в Харьковском институте, работали в горном селе в Карпатах, теперь оба лечат детишек-кенийцев…

Справедливо сказано: «Человек за рубежом своим поведением может принести своей стране или много вреда, или много пользы». Советские врачи за год работы приобрели добрую славу. Африканцы любят давать своим детям имена знаменитых или чем-нибудь дорогих им людей.

В домах под тростниковыми крышами в окрестностях Кисуму живут несколько ребятишек с любопытными именами: Одиамбо Дудко, Отиена Сиренко, что означает: Дудко, рожденный после полудня, и Сиренко, рожденная утром. И еще

Госпиталь в Кисуму.

это значит: родители ребятишек лечились в госпитале и хорошо помнят советских врачей.

…А теперь я должен сделать поправку: в Кисуму сейчас работают только двадцать наших людей. Не стало хирурга Владимира Львовича Косоротова. Держу в руках телеграмму из Кении и не могу поверить горьким словам.

Мы встречались с Владимиром Львовичем у него в доме, в момент, когда он говорил с африканцами у дверей госпиталя, в прохладном зале операционной, когда хирург извлекал обломок копья из плеча африканца. Я любовался лицом сильного и красивого человека, любовался могучим, мне казалось, несокрушимым телом хирурга. На пороге операционной я сделал несколько снимков на память. Никто не знал тогда, что это будут последние снимки.

В Кисуму на Косоротове лежало много забот. Ежедневные операции, руководство группой наших врачей, он же был главой всей русской общины в Кисуму. Он был заступником, помощником и советчиком. Умер он неожиданно. Пришел домой после операции, лег отдохнуть и не встал. Сердце…

В жизни любого из нас есть что-нибудь стоящее доброго слова.

Владимир Косоротов был человеком, о котором много добра надо было сказать при жизни. Но как всегда, слово опаздывает. Сердце, которое служит людям, изнашивается быстрее, чем нам хотелось бы.

Косоротов Владимир Львович.

Фото автора. 17 августа 1969 г.

Охота — дело серьезное

15 сентября в Москве открывается Международный конгресс биологов-охотоведов. Наш корреспондент Василий Песков беседовал вчера с председателем организационного комитета конгресса Борисом Николаевичем Богдановым.

— Борис Николаевич, это не первый конгресс… Несколько слов о предыдущих встречах.

— Это конгресс девятый. Первый был в Дюссельдорфе в 1954 году. Советские ученые-охотоведы впервые участвовали в Седьмом белградском конгрессе. Восьмой был в Хельсинки в 1967 году.

Главную тему конгресса всякий раз избирает страна, где предстоит встреча. Основная тема конгресса в Москве названа так: «Пути повышения биологической продуктивности охотничьих угодий».

— Давайте поговорим об этом на понятном для наших читателей языке. Речь, очевидно, будет идти о том, как с охотничьих угодий собирать «хорошие урожаи» и не подорвать необходимую численность животных?..

— Да, можно так… Вот вы сказали об «урожае».

Это подходящее слово. Разумная жизнь должна брать у природы только излишки — «урожай». Но, чтобы урожай этот был выше, надо хорошо знать число зверей в угодьях, знать пути их миграции, законы питания и поведения, знать болезни, которые могут подорвать численность стада. Надо знать, какую долю урожая берут хищники. Раньше считалось: все хищники вредны. Сегодня наука смотрит на это иначе.

В определенном числе хищник необходим как самый надежный санитар и выбраковщик в природе. Но чтобы прийти к такому выводу, понадобились длительные пристальные наблюдения. Много важных наблюдений накопили ученые по многим вопросам охотоведения. Вот и собираемся обменяться мыслями…

— Вы не сказали о проблеме соседства дикой природы и хозяйственной деятельности человека.

— Это часть общей проблемы. Индустриализация, химизация сельского хозяйства, строительство, рост населения, безусловно, все меньше оставляют места дикой природе. Но ведь ясно: хозяйственную деятельность человека остановить невозможно. Значит, с одной стороны, надо бороться за то, чтобы вести ее разумно без большого ущерба природе, с другой — надо хорошо изучить приспособляемость дикой природы к вторжению человека. Дела тут вовсе не безнадежны, как может показаться с первого взгляда. Чехословакия и Венгрия — высокоразвитые индустриальные страны, но все, кто был там, удивляются обилию дичи. Этот факт ученые не упускают из поля зрения.

— Ну а охотник, человек с ружьем… Его культура имеет значение в природопользовании?

— Безусловно. Культура человека, и в частности, культура охоты — одна из главных проблем. При бесконтрольной стрельбе мы, конечно, можем дойти до «последнего зайца». Стало быть, задача: обуздать стрельбу бесконтрольную. Сегодня каждый охотник уже не может быть сам по себе. Охотничьи угодья сейчас строго закрепляются: за колхозом (в промысловых районах), за охотничьим обществом (в районах спортивной охоты). Только так можно планировать и контролировать охоту, так будет ясно: когда стрелять, что и сколько. При такой организации охоты зверю можно давать передышку, подкармливать, когда надо…

— Наша газета писала об этом…

— Да, в недавней острой дискуссии об охоте «Комсомольская правда» занимала наиболее правильную позицию.

— Борис Николаевич, напомните, пожалуйста, примеры, когда разумным усилием некоторые виды животных были у нас спасены от полного истребления.

— Таких примеров достаточно. Почти полностью в центральных районах страны был уничтожен лось. Сегодня это обычное животное многих лесов до самой зоны степей. (Всего лося в стране у нас примерно полмиллиона голов.) В начале века была опасно подорвана численность сибирского соболя. Сейчас у нас соболь — процветающий зверь. Сайгака возьмем. Считалось, что это древнейшее из животных обречено. Взялись за охрану сайгаков — сейчас их многие сотни тысяч. Но и всем известна история с зубром…

— Назовите, пожалуйста, ученых, которые доложат конгрессу о работе охотоведов в нашей стране и в мире.

— С основными докладами на конгрессе выступят: доктор биологических наук Виктор Алексеевич Попов (СССР), член-корреспондент Академии наук СССР Станислав Семенович Шварц, академик Константин Иванович Скрябин, доктор Бернгард Гржимек (ФРГ), доктор Ли Тальбот (США), академик Казимир Петрусевич (Польша), доктор Дуглас Пимлотт и доктор Нолан Перрет (Канада), доктор Вальтер Леутольд (Швейцария). Всего на конгрессе будет прослушано более ста двадцати докладов.

— Велик ли интерес к этому высокому съезду биологов?

— Да, чрезвычайно. В Москву приезжают двести пятьдесят зарубежных гостей из тридцати четырех стран. Будет пятьсот наших биологов. Среди участников конгресса есть известные и популярные люди. Например: англичанин А.Монтегю — лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» профессор Бернгард Гржимек. Из Танзании ждем приезда Патрика Хемингуэя, Эндриаса Надя — ваша газета о них писала.

— Доклады, очевидно, не единственное, ради чего биологи соберутся в Москве?

— Конечно. На всяком конгрессе огромное значение имеют личные контакты, дружеские знакомства, обмен печатными трудами. На конгрессе будут показаны многочисленные фильмы, привезенные из разных стран. На ВДНХ, где будут проходить симпозиумы конгресса, развернута экспозиция художников-анималистов. Будет также показана выставка «Собака на службе человека». Ну и конечно, очень велик у гостей интерес к нашим охотничьим угодьям. После конгресса гости поедут в Сибирь, в наши южные охотничьи хозяйства и заповедники.

— Один маленький вопрос для наших читательниц. Будут ли на конгрессе женщины?

— Будут. Мужчины с древности монополизировали охоту, но в науке об охоте женщины эту нашу монополию нарушают. На конгрессе будут двадцать девять женщин-ученых.

— Все. Спасибо. Мы лишний раз могли убедиться — охота — дело серьезное.

— Да. Охота — дело серьезное.

12 сентября 1969 г.

Живая рыба

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПРОБЛЕМЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ

Года четыре назад я купил в магазине живую рыбу. Это событие, скажете — рыбу купил! Действительно, не событие, а вот запомнилось. Здоровенный был карп! Я с улицы увидел: в застекленном бассейне плавали рыбы.

— Вам какого? — сказал продавец, вооруженный сачком.

Я робко показал на темневшего в воде великана. И продавец изловил его. На весах карп подпрыгнул, огрел хвостом по руке продавца, а пока я нес карпа домой, он несколько раз пытался обрести свободу. Прохожие улыбались, и каждый второй (я не преувеличиваю — каждый второй!) спрашивал: «Товарищ, где это рыбу дают?»

Четыре года, проходя мимо знакомого магазина, я с надеждой гляжу в окошко. Нет, ничто в бассейне не плавает. Даже воды нет. Одно время, словно для смеха, на сухом дне валялась пара стоптанных тапочек, а недавно бассейн залили водой и пустили в него «для украшения магазина» золотых рыбок. Молодая продавщица призналась: живую рыбу сама она не держала в руках ни разу. Мороженый хек, треска, морской окунь, селедка, иногда камбала. Вот и все, что можно купить в магазине.

Не возводя хулы на мороженый морской продукт, все-таки надо сказать: живой карп запомнился мне не только потому, что он был живой и плавал даже в домашней ванне. Он был очень вкусен. И по этому пункту мороженый хек соревноваться с карпом не может.

На моем месте врач-пищевик перечислил бы много достоинств свежей рыбы. Как диетический продукт она незаменима в больницах и детских учреждениях. Наконец, и дома, пусть и не каждый день, а хотя бы по праздникам или в ожидании гостя на сковородку вместо трески и хека должен попадать карась или карп, или другая свежая рыба. А если дальше глядеть, то дело не только во вкусовых качествах карпа.

Число едоков в стране будет расти непрерывно. А моря и океаны, откуда сегодня мы черпаем главную часть рыбы, при всем их богатстве все-таки не бездонны. Стало быть, пресноводные карп и карась должны занять на столе нашем место, им подобающее, стать обычным пищевым продуктом. Возможно ли это? Да, возможно. И необходимо. О карпе и воде, в которой он обитает, пойдет сейчас речь.

* * *

Случалось вам наблюдать, как в торфяных ямах появляется рыба? Люди выбрали торф, дожди и половодье наполнили яму водой. И вот, глядишь, на второй-третий год уже плавают в яме рыбки. Откуда они взялись? Весенний разлив реки сюда не доходит. Кто «засеял» водоем рыбой? В детстве это казалось мне неразрешимой загадкой. Но все объясняется просто.

Птицы на лапах переносят рыбью икру. А прогретая солнцем вода дает приют всему живому, что способно в ней развиваться. В торфяных ямах под Загорском я ловил на удочку литых из золота карасей в полкило весом. Такой вес дикая рыба нагуляла за несколько лет. Но если в торфяную колдобину (пруд, озеро или даже канаву) пустить годовиков культурного карпа и хорошо подкармливать рыбу, то в полкило весом она вырастает за одно лето.

Культура «домашней» рыбы на земле появилась давно, в те еще времена, когда озера и реки были безукоризненно чистыми и полными рыбы. Но и тогда считалось выгодным и полезным иметь прудовую рыбу.

Монахи русских монастырей обязательно рядом с обителью строили пруд. Карась в монастырских трапезных успешно заменял запретное для святой братии мясо. Россия, особенно богатая речной и озерной рыбой, казалось, совсем не нуждалась в прудовой рыбе, почти все деревеньки и города стояли на малых и больших реках — только ленивый двор не имел на столе рыбы. Однако даже Москва, имевшая под боком чистую полноводную реку и подвоз рыбы со всех сторон, все-таки строила и пруды. Свидетельство тому названия мест, сохранившиеся по сию пору: Патриаршьи пруды, Долгопрудный, Чистые пруды. Точности ради надо сказать: пруды заводили не всегда из-за рыбы, у пруда может быть много других полезных предназначений, но и рыбу тоже водили в прудах. Водили карася, карпа и даже стерлядку.

Ныне с водой на земле произошли грустные перемены. Третьего дня я зачерпнул пригоршню воды из Москва-реки — руку потом надо было отмывать с мылом под краном, на ней осела пленка масла и мути. Почти столь же грязной стала многоводная Кама, в Оке ниже Воскресенского завода рыба пропитана запахом керосина.

Малые реки во множестве пересохли (из-за распашки поймы и вырубки прибрежных лесов).

Самый близкий пример для меня Усманка в Черноземье, где прошло детство, — от реки остался грустный маленький ручеек.

«Утешением» для нас может служить только то, что всюду в индустриальном мире дела обстоят так же, если еще не хуже. Миссисипи сделалась грязным сточным потоком. Сена и Рейн текут белыми от химической пены. «В начале двадцатого века нижнее течение Сены изобиловало 50 видами рыб, теперь там водятся только больные угри и то в небольшом количестве». (Это справка ЮНЕСКО.)

Людям придется употребить отчаянные усилия, чтобы уберечь воду земли от умирания (в нашей стране момент для этого пока не упущен). Но иллюзий не должно быть: там, где дело дошло до ручки, перемены к лучшему крайне трудны и дороги. Стало быть, уже теперь надо искать среду, где могла бы жить пригодная для стола рыба. Во всем мире в последние годы необычайно повысился интерес к прудам.

В истории борьбы человека за животную пищу интерес этот закономерен вполне. Когда-то люди добывали мясо охотой. Но пришло время, леса уже не могли прокормить человека добычей — появился домашний скот, а охота стала лишь развлечением. Мед в древности добывали бортничеством (попросту собирали мед у диких пчел), но уже многие сотни лет существуют пасеки. Вода дольше любой другой среды была для человека местом вольной охоты. Но и тут неизбежно вольное рыболовство сменяется рыбоводством. Конечно, водить рыбу — дело более хлопотливое, чем черпать рыбу, которая гуляет сама по себе. Но тут уж ничего не поделаешь: «бог дождика не дает — надо браться за ведра».

За рыбоводство энергично взялись сейчас во всем мире. Маленькая Дания получает в год 120 тысяч центнеров прудовой рыбы. ФРГ -190. Много «домашней» рыбы потребляет Франция.

Из наших европейских друзей лучше других рыбное хозяйство ведут венгры (200 тысяч центнеров в год). Живую рыбу венгры экспортируют за рубеж. Любопытно: за каждый килограмм прудовой рыбы можно купить два с половиной — три килограмма рыбы морской. Огромных успехов добились рыбоводы Японии — миллион сто центнеров рыбы! Важно заметить: страну со всех сторон омывают моря (Япония является едва ли не самым искусным морским рыболовом), но на каждом подходящем клочке земли японцы делают пруд. Говорят, рыбу там водят даже в бассейнах на крышах домов.

* * *

У нас разведением рыбы занимаются два ведомства. Министерство рыбного и Министерство сельского хозяйства. За год прудовой рыбы на стол вдет 600–700 тысяч центнеров.

Много это или не очень? Определенно надо сказать: мало. Как раз теперь в сентябре начался облов прудов, но в магазине по соседству с моим домом в бассейне по-прежнему плавают только золотые декоративные рыбки. Попытайтесь заказать блюдо из свежей рыбы в столовой или даже в ресторане — такого блюда почти не бывает. Мало прудовой рыбы! Мало по нашим потребностям. Мало по нашим возможностям производить такую рыбу. Ведь что такое пруд? Это водой заполненная бросовая земля: заболоченный луг, балка, овраг, торфяная выработка. На наших просторах землям таким несть числа. Стало быть, дело вдет только о приложении рук и ума.

Мне представляется: главные возможности в развитии прудового рыбоводства лежат у нас в системе колхозно-совхозного хозяйствования.

Сегодня колхозные и совхозные пруды дают всего лишь четверть от названных 600–700 тысяч центнеров. Три четверти дают пруды Министерства рыбного хозяйства. Это не значит вовсе, что мы должны быть довольны работой министерства. Его пруды недостаточно продуктивны, и доля прудовой рыбы в общем отчете по министерству ничтожно мала. Но предъявляя счет «рыбникам», мы должны помнить о главном: разведение рыбы — дело сельского хозяйства, так же как разведение коров, овец, свиней или пчел. Это отрасль животноводства.

Колхозам и совхозам по закону о земле принадлежат у нас те самые балки, овраги и заболоченные луга. Почти любому колхозу по силам превратить эту землю в рыбоводные фермы. И некоторые рачительные хозяева (на Кубани, Алтае, в Саратовской области) так и сделали. Но это лишь доказательства наших возможностей.

В целом же рыбоводство не стало пока полноправной отраслью сельского хозяйства. Что это значит на деле?

Готовясь к этому разговору, я побывал в Министерстве сельского хозяйства Союза, говорил с рыбоводами, побывал на колхозных прудах.

В подмосковном колхозе «XX партсъезда» рыбовод Музыка Николай Власович, объясняя мне устройство прудовой фермы, сказал: «В холодную погоду рыба кормов не берет, не гуляет, не плещется. Ложится на дно, как будто ее и нет».

Если говорить образно, состояние рыбоводного дела у нас очень похоже на состояние пруда при холодной погоде — рыбоводство вроде бы есть, «но как будто его и нет».

Поднимемся на командный пункт рыбоводства, на четвертый этаж Министерства сельского хозяйства. В огромном кипящем, как улей, доме почти две тысячи служащих. Для рыбоводов тут выделено три (!) стола. Трое людей имеют угол в комнате, где стучат машинки и вдет хлопотливая жизнь другого, «не рыбного» ведомства. По штату министерства тут полагается быть пяти сотрудникам, но двух забрали куда-то «на участки более важные». Остальные, видно, так привыкли к третьестепенности своего ведомства, что появление журналиста их озадачило и слегка напугало. Жизнь за тремя столами тиха, как в стоячей воде, — мы не трогаем никого, нас не трогают. Таково следствие «прохладной погоды».

Если теперь мы заглянем в республиканские, краевые, областные управления сельского хозяйства, то обнаружим то же самое: кое-где отделов по рыбоводству нет вовсе, в других местах работники-рыбоводы «брошены на более ответственные участки». Но и там, где человек имеет свой «рыбный стол», сидит он за ним, как карась в иле, тихо и незаметно. При такой жизни на командных высотах от самого войска ждать многого не приходится. И действительно, пруды имеют у нас главным образом хозяйства-энтузиасты. В Чеховском подмосковном районе старанием секретаря райкома партии Михаила Григорьевича Язикова рыбоводство было налажено почти во всех колхозах. Но ушел из района требовательный энтузиаст, и пруды потихоньку забросили. Почему? Один из председателей ответил мне честно: «Голубчик, за мясо с меня спрашивают, за молоко спрашивают, за птицу и яйца спрашивают, за рыбу — нет. Так что ж ты хочешь…»

Не будем упрощать. Дело, конечно, не только в спросе и умелом, энергичном управлении рыбным хозяйством. Есть много проблем, которые надо решить. Но главная из них — изменить «прохладную погоду», при которой ничто «не плещет и не играет».

* * *

С чего начать, возьмись мы по-государственному и коренным образом решать проблему прудовой рыбы? Очевидно, коллективное обсуждение прояснило бы многие стороны этого дела, но даже и теперь невооруженным глазом видно: Руководить рыбоводством в стране должен энергичный, знающий, горячо заинтересованный в этом деле человек. Это должен быть человек с высокими полномочиями, способный и ответ держать, и строго спрашивать. Ведь именно такие люди в годы пятилеток ставили на ноги многие отрасли хозяйства страны.

Кадровую проблему предстоит решать и более широко. Рыбоводов у нас не готовят или готовят ничтожно мало (полторы сотни в год).

Курс рыбоводства во многих сельскохозяйственных вузах и техникумах не считается обязательным. Без грамотных рыбоводов сегодня не обойтись, а поскольку подготовка их — дело не двух недель, уже сегодня надо заботиться, где и как их надо учить.

Любая отрасль хозяйства сегодня требует участия в ней науки. Все области животноводства (свиноводство, птицеводство, пчеловодство, овцеводство) имеют свои институты, опытные станции, племенные питомники, лаборатории. Колхозное рыбоводство ничего этого практически не имеет. С ветераном рыбоводства профессором Федосием Георгиевичем Мартышевым мы буквально по пальцам считали людей, имеющих отношение к колхозному рыбоводству: «В Омске — два», «В Москве — семь», «В Ставрополе — один»… С лаборантами вместе насчитали тридцать два человека (на всю страну!). Вот и вся наука.

Рыбоводство не может развиваться без питомников, откуда колхозы могли бы брать молодняк для откорма в прудах. Таких питомников очень мало. В Московской области их, например, вовсе нет. «За «посадочным материалом» ездим в Орловскую, Брянскую области, а то и под самый Харьков. Сами понимаете, как трудно довезти его к нам.

Бросаю дела и еду сам, иначе Христа ради выпрошенная молодь погибает в дороге». Это слова председателя колхоза имени Владимира Ильича. Колхозы своими силами могут построить пруды, но расходы на питомники, очевидно, должна взять на себя казна государственная. (Уместно заметить: американцы, поощряя прудовое рыбоводство, предложили фермерам брать «посадочный материал» из питомников даже бесплатно, с единственным обязательством не вывозить выращенную рыбу за пределы штата.) Малочисленность и малая мощность рыбопитомников сегодня едва ли не самый главный тормоз в развитии рыбоводства.

Строительство прудов для многих колхозов и совхозов — дело сегодня вполне посильное. Но возникает потребность (не очень, правда, большая) в цементе, трубах и землеройной технике. Размышляя над этой стороной дела, я подумал: лежащие поблизости городские промышленные предприятия (и даже воинские части) могли бы оказать тут помощь селянам, оговорив для себя исключительное право закупать для своих столовых и магазинов свежую рыбу.

Два слова о проектировании водоемов. Пруд — не Братское море и не Останкинская башня, но и пруд, конечно, с головой надо строить. Нужны проекты. Этой работой у нас занято считанное число контор. К ним очередь. Они капризничают, пруды скромной площади проектировать не берутся (невыгодно для конторы). Что же делать? Число проектных контор надо бы увеличить, и вместе с этим, по-моему, следует обратить взоры к водно-мелиоративным станциям (они есть сейчас почти в каждой области). До сих пор эти станции боролись с водой, осушая низменные места, но ведь они же могли бы, где надо, и накапливать воду, могли бы на месте и проектировать пруды.

Это и скорей, и дешевле. Но, конечно, станции надо расширить, привлечь туда гидротехников-проектировщиков. Штатом проектировщиков стоит укрепить и специальные рыбоводно-мелиоративные станции.

Рыбоводство нуждается в пропаганде и всяческом поощрении. Хорошей поддержкой хозяйствам могло бы быть небольшое повышение закупочных цен на живую рыбу. Сегодня в магазине мы платим 1 рубль 20 копеек за мороженого морского окуня и столько же за живого карпа. Стоит подумать о выгодном для колхозов зачете при сдаче рыбы в счет мяса. Надо уважительней относиться и к профессии рыбовода.

И еще одна проблема (все рыбоводы, председатели колхозов и работники министерства в один голос назвали ее самой важной). Половина рыбы из колхозных и совхозных прудов за лето уплывает неизвестно куда. По всем расчетам надо, например, осенью взять 100 центнеров, а берут только 50–60. «Это бедствие.

Едут товарищи из района — кто с бреднем, а кто и с мешком. Отказать нельзя — испортишь отношения. И еще великим числом валит на пруд вольный удильщик, за сотни километров на мотоциклах едут. А ведь за лето удочкой пруд можно вычистить совершенно…» Сегодня мало кому в голову придет средь бела дня явиться, к примеру, на овцеферму и обратать ягненка для шашлыка. Воровство! А с рыбой все обстоит по-другому. С одной стороны, привычка: рыба в воде — это вроде бы ничейная живность, а с другой — и нахальство: пудом меньше, пудом больше — кто там считал… Осенью бухгалтер колхозный, подбивая бабки, видит: по графе «рыба» дело не очень рентабельное.

Но какая, скажите, ферма (птицеводческая, свиноводческая, овцеводческая) будет рентабельна, если половину ее добра растащат? Эту болезнь надо лечить. Всеми способами. «Товарищей из района» надо где пристыдить, а где и строго призвать к порядку. Для нахальных удильщиков и тем паче для визитеров на пруд с сетями надо подработать закон, который уравнял бы рыбу со всякой другой животиной на колхозном дворе. Ловлю в колхозном пруду надо рассматривать как воровство.

Но к этой проблеме есть и другой подход.

Умный хозяин один из прудов сознательно отводит удильщикам. Свои — ловите бесплатно. Приезжий — купи в колхозе билет на сезон и тоже лови себе на здоровье. Явился почетный гость — вот удочка, пожалуйста, посиди у пруда.

Хорошо? Хорошо!

В заключение слова о рыбе хочу напомнить один любопытный факт. В 1921 году Ленин обратил внимание на захиревший пруд возле деревни Горки. Во все вникавший великий человек тогда же написал в Совнарком: «Обязательно привлечь окрестных крестьян, дать им долю выгоды, и долю побольше, от рыбоводства, но не дать упасть хозяйству, а поднять его».

Пруд, о котором Ильич позаботился, сегодня в порядке. Вода радует глаз. Плещется в воде рыба, есть и выгода от пруда. Но ясно же: слово Ленина надо рассматривать не только применительно к подмосковной деревне Горки.

* * *

И теперь несколько слов к сельским ребятам, не столько о рыбе, сколько о воде, в которой рыба живет, не столько о хозяйственной выгоде от прудов, сколько о радости, которую дает вода у сельского дома.

Я вырос в селе и хорошо знаю, что значит для деревенской жизни пруд или речка. Для меня наша маленькая Усманка была целым университетом детства. На речке я научился плавать, править веслом, переходить воду по тонкому бревнышку, переплывать плес на спине лошади. Весной речонка разливалась подобно морю. В дощатой лодке мы отправлялись на затопленные луга, прыгали на плывущие льдины.

Оглядываясь сейчас назад, я понимаю — для сельского мальчишки это были первые уроки мужества.

На реке же познавалась и подлинная красота мира. Тут я узнал название рыбам, водяным козявкам и травам. Узнал, от каких цветов «дохнут куры», чем надо натираться, когда простудишься, какую пользу дают лозняк и заросли камыша. Я научился доставать из нор налимов и раков, узнал, что в голодное время ракушки могут заменить мясо. На Усманке я увидел впервые странного зверя — бобра. И еще не учась в школе, получил представление о географии.

Кто-то из старших мальчишек мне рассказал: «Если бросить палку, она приплывет в реку Воронеж, потом в Дон, потом в Черное море». Я потихоньку бросил в речку такую палочку и до сих пор верю, что она приплыла в Черное море… Вот ведь какое место в человеческой памяти может занять маленькая речонка, на которой прошло твое детство!

Взгляните на карту или вспомните свои хождения на земле — все крупные города стоят на реках или в виду озер. Но людей на земле все больше. И не на все поселения хватает теперь озер и речек. И тем не менее воду у деревенского дома можно иметь. Ведь уйма ее от таяния наших снегов беспутно сбегает в моря. Надо удержать эту воду. Раньше это было труднее, потому что пруды копали лопатами. Сегодня у нас бульдозеры, экскаваторы, автомобили.

Дело за нашей энергией и желанием. Это желание очень хочется разбудить у вас, восемнадцатилетних. Возьмитесь строить пруды! Хозяйский доходный пруд — большое подспорье в экономике вашей артели или совхоза. Вы должны быть первыми среди зачинателей хорошего дела. Помогите своей молодой силой двинуть дело, очень нужное государству. Но может случиться: для хозяйственных прудов не всегда отыщется место. Постройте «любительский» пруд, который не даст дохода, но даст много радости в вашем селе. Обсадите его деревцами, следите за ним, и скоро вы увидите, как много приобрели. Хороший пруд — это прохлада в жаркие дни, это запасы воды на случай пожара, это питье для скота (только не позволяйте гонять скотину прямо к пруду, отведите воду по трубам в сторону, иначе пруд будет загажен и превратится в лужу!). На пруду будет приволье для ваших гусей и уток, не обойдет воду и дикая птица. Заведите на пруду лодки, поселите в нем рыбу. Вы должны знать: не только карпа можно водить в пруду, но и линей, карасей, сомов, амуров, даже угрей и форель. Представляете, сколько радости принесет вам час-другой сидения с удочкой. У вас самих укрепится благодарная привязанность к месту, где вы живете.

А родятся у вас дети, знайте: лучшего для них подарка в селе, чем хороший лоскут утопающей в зелени чистой воды, придумать нельзя.

Возьмитесь за дело! Считайте это важной комсомольской работой. Проявите изобретательность, настойчивость, энергично тряхните хозяйственников, тормошите райком комсомола, обком, ЦК комсомола. Все обязаны вас поддержать. Мы в «Комсомольской правде» тоже считаем долгом помочь вам и советом, и делом. Давайте так решим: иметь у села воду — все равно что иметь у дома хороший сад.

Фото автора. 13 сентября 1969 г.

Лосиный зов

Охотились на лосей. Об этом звере Патрик Хемингуэй расспрашивал, когда мы встретились в Африке. Он сказал тогда: «Мечтаю побывать в русском лесу». И вот мы стоим в осеннем лесу над Волгой. Раннее утро. Черная лошадь и двухколесный возок почти не различаются в темноте. Мы уходим мокрыми ивняками и слышим: лошадь храпит и беспокойно топчется — лоси где-то совсем близко от нас.

Идущий впереди егерь остановился, сложил трубою ладони, большими пальцами придавил ноздри, и мы услышали призывный отрывистый стон: ок!.. ок!.. Так в сентябре зовут к себе женихов самки лосей. Ждем ответного зова. Но лес молчит. Потревоженный дрозд затрепыхался в кустах, со свистом пронеслись и шлепнулись в воду утки… Светает быстро. В космах берез уже можно различить желтую осеннюю седину.

Осины из угольно-черных сделались красными. Туман холстами белеет в прогалах леса. Идущий впереди егерь почти не виден, над разливом тумана темнеют только плечи и голова.

Молчаливые поляны с кустами желтеющих ивняков, стожками сена и космами диких пахучих трав.

— Ок!.. Ок!..

Карабин у Патрика наготове. Но отклика нет. Синицы качаются на прутике ивнячка и тихо, пронзительно свищут. Любопытно: это нехитрая песня тревожит только меня, слыхавшего ее с детства? Или каждый способен услышать грусть онемевшего леса? Словно угадав мои мысли, Патрик замирает на месте, закрывает и без того узкие щелочки глаз. Чавкает грязь под сапогами у егеря, и пронзительно громко щебечут синицы…

Добычи не было. Были шутки по поводу неудачного выстрела… (Крайний справа — Патрик Хемингуэй.)

Карабин у Патрика наготове.

По росной траве — ночные наброды лосей. Но сентябрь на исходе, лосиные свадьбы идут к концу. Егерь, однако, считает: два-три еще непризнанных жениха обязательно есть в этом лесу. По пояс намокшие, прячемся в кустах и слушаем, слушаем… Есть! Отозвался! Все разом обернувшись, видим в золотой утренней дымке большого темного зверя. Он так озабочен, что мчится к нам по открытому месту.

Нет, все-таки осторожность взяла свое — замер возле куста, уши торчком, шея вытянута. Далековато. Но егерь кивает. Патрик поднимает к плечу карабин, но видно со стороны — не попадет, слишком волнуется… Так и есть, лось рванулся через кусты. Патрик опередил всех и, пробежав по следу десяток шагов, поднял руки с виноватой улыбкой:

— Ай мист… (Промазал…)

Ни капли крови на желтой траве, только темный по росе след. Чужое ружье, новое, незнакомое место охоты — промах вполне понятен…

Остаток дня блуждали по ивнякам с надеждой выманить нового жениха. Но отзываются только сороки, сойки, и верещат на рябинах дрозды. Под конец егерь перестает звать лосей, и мы тихо идем по лесу просто так, не пытаясь сократить путь до просеки, где привязана лошадь. Остановка возле семьи красных грибов-мухоморов, у бочажка, где ночью топтался лось, у елки, с которой полетел рябчик. Лес пронизан косыми линейками света. Лес пахнет, сверкает множеством красок, и я радуюсь, что могу показать гостю лес в самом лучшем его наряде.

— Береза… — говорит Патрик и проводит ладонью по стволу деревца, подожженного солнцем.

— Рябина… — говорю я, подходя к дереву, обсыпанному красною дробью созревших ягод.

Двух слов хватает вполне, чтобы люди поняли друг друга…

Этим же утром на лодке мы добрались к середине Волги. Вдалеке, за поворотом реки, зубцами синели леса. Как белый призрак, едва касаясь воды, промчалась в тумане «Ракета», и лодку долго качало на плавных остекленевших волнах…

Уха, горячая картошка и соленые рыжики ждали охотников в доме лесника-егеря. Еду выносят на стол, врытый в землю на берегу под соснами и березами. То в одну, то в другую тарелку падают сверху желтые листья. Разговор за столом об удачных и неудачных охотах, о Волге, о лесе, лосях, о слонах и медведях…

— Хороший день, — сказал Патрик. — В такие дни чувствуешь, что живешь…

Фото автора. 28 сентября 1969 г.

У старых берез

Получил недавно необычное письмо от солдата. «…Служу второй год… Очень скучаю по дому. Иногда даже в танке, когда мотор выключен, закрою глаза и все сразу представлю: дом, колодец, поленница дров, напиленных к зиме, копны сена за садом. Ока под горой, по Оке, как листок с ивы упал — лодка плывет…

Почему-то особенно часто вспоминаю три старые березы. Дорога в деревню идет как раз мимо берез. С одной стороны лес, с другой — поле. Весной эти березы раньше других зеленеют, осенью первыми начинают желтеть. Лес только чуть-чуть забурелся, а они уже золотые.

Березы чуть наклонились в поле. Я почему-то только теперь сообразил, что это они к свету от леса склонились. Одна береза слегка горбатая. Мальчишками мы любили сидеть на этой горбине. Когда я ложусь спать и хочу вспомнить что-нибудь хорошее, обязательно вспоминаю опушку с тремя березами. Я говорю себе: вот сейчас, в эту минуту, там ночь, тихо-тихо, а вдалеке в деревне горит чье-нибудь окно, лают собаки… У меня солдатская просьба. Вы всюду ездите, почему бы не заглянуть к нам на Оку! Места вам понравятся, в этом я уверен. А если будете фотографировать, снимите и для меня… Григорий Копалин, младший сержант».

К письму был приложен подробный план, как из Серпухова добраться к местечку Поленово, как среди множества стежек, идущих лесом по высокому берегу, выбрать нужную. Крестиком было помечено место, где растут три березы.

Такую просьбу не выполнить было грешно.

В минувшее воскресенье я проплыл по Оке от Серпухова до Поленова. Распутать множество стежек на берегу оказалось делом не очень простым, но я ничуть не жалею, что ходил целый день по дорожкам на окских кручах.

Каждому человеку дорого место, где он родился и жил. Место, которое помнит деревенский парень, сержант Копалин, полюбилось бы каждому. Ока в этом месте делает плавный изгиб и уплывает в синеву прибрежных лесов.

Леса почти везде спускаются к берегу и горят сейчас холодным желтым и красным огнем. А чуть налетит ветер — над водою клубится лиственная метель. Листья плывут по воде. Пароходы и катерки, пристающие к берегу, облеплены желтым листом, как будто их невзначай обрызгал захмелевший маляр.

Много дорожек пробито в лесу над рекой. Они сейчас мягкие от не увядших листьев. Воздух между деревьями кажется желтым. А пахнут леса осенним запахом дуба, которого много тут, над Окой.

С самого верха, с горбатых бугров, покрытых рябинами, кустами боярышника и продрогшими елками, пронзительно синие дали кажутся бесконечными; кажется с высоты: Ока уже не воду несет, а дымное серебро. Тут можно было стоять и час, и два, провожать глазами медлительные буксиры и маленькие жужжащие комарами моторки и думать о том, как длинен путь у Оки, и о том, что не любить эту реку нельзя.

С азартом кладоискателя я нашел три березы. И, убедившись совершенно, что это они, присел на опушке. Березы как березы. Прошли мимо них по дороге две девушки. Прошла мать с сынишкой. Мать несла в руках бидон и сумку с покупками, мальчишка на ходу разглядывал книжку. Было тихо. Где-то кричала стая грачей, за косогором в деревне кто-то монотонно стучал по железу: бум… бум… С берез тихо один за другим падали листья. Я посмотрел в бинокль. По крайней березе винтом сверху вниз бегала птица-поползень…

Березы как березы. Но всем понятна, Гриша, твоя любовь. У каждого из нас есть свои три березы.

Фото автора. 12 октября 1969 г.

Лесное чутье

(Окно в природу)

Молодая рысь и три молодых филина. Разные существа. Лесная кошка. Лесные птицы. Но что-то есть общее в их облике, что-то характерное проявилось в момент, когда был наведен объектив фотокамеры. Глаза и уши… До предела расширенные глаза и торчком стоящие уши — вот что похоже. Мы видим момент, когда разные существа решают одинаковую задачу: бежать?

нападать? затаиться? Мозг жаждет безошибочной информации. Вот почему глаза готовы выскочить из орбит, а ушки у всех на макушке.

У человека в момент опасности зрачки тоже предельно расширены. В Африке я наблюдал за слонами: опасность — и уши у зверя превращаются в огромные одеяла, способные уловить звук сломанной спички.

Проходя лесом, мы не так уж часто видим зверей и птиц. Но это не значит, что нет в лесу жизни. Множество глаз наблюдает за нами, и много ушей ловит звуки наших шагов, чтобы вовремя принять решение: бежать? нападать? затаиться?

Фото автора. 26 октября 1969 г.

Камень с Оки

Был день, когда листья уже облетели, а снег еще не упал. Я шел в лесу над Окой. Кроме писка синиц и шороха под ногами, никаких звуков в прозрачных дубняках и осинниках не было. Камень, брошенный в бочажок, не булькнул, а покатился. Замерзшая вода отозвалась гулким замирающим звуком: тек-тек-тек… Ноги ледок еще не держал…

Я надавил каблуком, и под ногой расплылось водяное пятно. От комка мерзлой земли, от сухой палки, от железки, найденной в кармане, звуки на молодом льду были разного тона, но одинаково радостными. Я присел на ломкую желтую траву и, как мальчишка, кидал в бочажок все, чему молодой лед мог отозваться.

Тут у замерзшей воды я услышал глухой монотонный звук, для леса несвойственный. Где-то недалеко били по железу железом, и я подумал, что на лесной дороге кто-нибудь чинит машину или повозку. Я пошел на звук прямиком. Но лес неожиданно кончился, засветилась опушка, и показалась деревня дворов в пятнадцать.

Я пошел деревенькой с любопытством, которое пробуждается при виде всякого нового места.

Возле одной избы, прямо под окнами, стояла глыба белого камня, а на крылечке сидел человек в свитере и треухе. Я поравнялся с крыльцом, когда человек, затушив сапогом курево, подошел к камню с молотком и зубилом, и я теперь уже рядом услышал звуки, на которые вышел из леса.

Человек тесал камень. Все, что рельефно выделялось на белой глыбе, было трудом многих дней, было сделано аккуратно, с хорошим чувством меры и вкуса. Я подумал, что тут, в деревенской тиши, поселился приезжий скульптор — рыжая бороденка мастера говорила в пользу такого предположения. Оказалось, что скульптор работает истопником-слесарем в доме отдыха по соседству, что в деревеньке он родился и вырос: искусству обращения с камнем нигде не учился, но имеет интерес к делу, пробовал тесать кое-что, благо камня в здешних местах на Оке много и «камень податливый».

Я принял его за приезжего скульптора.

Сейчас мастер (назвался он Федором Куржуковым) взялся за дело, которое, судя по всему, захватило его и, пожалуй, даже и лихорадило.

Бороденка отросла явно не украшения ради, воспаленные глаза на исхудавшем лице, размятый сапогами щебень около глыбы говорили о том, что мастер стучит по камню уже давно и отдыха себе не дает.

Слесарь Федор Куржуков делал памятник людям, погибшим тут, на Оке, в ноябре 41-го года. «Получилась такая история, хотели в Москве памятник заказать, ну, как это называется?.. Да, да, стелу. А я возьми да скажи: давайте поставим камень с Оки. Ну просто вырубим и привезем большую белую глыбу, а все, что полагается сделать на камне, я сделаю… Ну вот и рублю как умею».

На крыльце лежал инструмент, всякого рода молотки и зубильца, а рядом с этим грубоватым железом лежал чеканный орден Отечественной войны. Ребристые золотые лучи вокруг звезды ярко блестели — видно, мастер часто держал орден побеленными пальцами.

— Ваша награда?

— Нет, у соседа взял…

Орден войны в точности был повторен на камне, но только большим размером.

Мастер придирчиво отходил от глыбы на два-три шага и, вернувшись, высекал вокруг ордена белые брызги.

На лицевой стороне глыбы, кроме ордена, были строчки:

«Тут был остановлен враг. Октябрь — ноябрь 1941 года».

Мы присели на крыльце покурить. Федор дотянулся, сорвал пригоршню рябиновых ягод и стал задумчиво по одной бросать в рот.

Часть ягод была расклевана птицами. Федор кинул их у крыльца. На белом щебне рябина краснела, как капельки крови.

— Много тут полегло?

— Нет, тут немного. Под нашим селом четверо: два минометчика, политрук и мальчонка.

Имена Федор готовился высечь на боковой стороне камня.

— Минометчики Курдявцев и Чашкин, политрук Тарасов… А четвертый наш — Володя Кузьмин… Мать Володи жива. Если хотите, можно поговорить. Вон через поле домишко…

* * *

Прасковьи Ивановны Кузьминой дома не было. Соседка указала мне избу, предположив, что Прасковья Ивановна нянчит там девочку. В маленькой комнате на полу, обложившись игрушками, сидели два человека. Одному было года четыре, другому — лет шестьдесят. Прасковья Ивановна нянчила девочку, мать и отец которой работали в доме отдыха.

— Мы как родные… Правда ведь, Оля?

Девочка, понимая, о чем идет речь, головенкой прижалась к старухе и, не спуская глаз с гостя, кусала ухо резиновой обезьянки.

— Десять рублей мне дают… А я вот думаю, если б и не давали, все равно ходила бы нянчить. Мы как родные. Правда ведь, Оля? — Старая женщина поднесла к глазам воротник кофты. — Ну что сказать про Володю? Погиб мальчишкой. Совсем мальчишка, на первом году войны. Немец тогда к Оке подошел…

Пока Оля ест кашу, а потом, осмелев, на показ гостю носит игрушки, я узнаю маленький эпизод войны, потерю одной человеческой жизни. Можно эту историю рассказать возвышенным словом. Можно рассказать просто, как рассказала мать.

Мальчишка был как мальчишка. Бегал к солдатам в окопы, носил постовым кипяток. «Река разделяла немцев и наших. Стрельбы большой не было, но наши ждали, что немцы вот-вот полезут. У меня они сковородку брали картошку жарить. И признаюсь в грехе, послала в тот день Володю за сковородкой: возьми, говорю, и сразу домой, в подвал. А вечером его принесли на руках…» Матери рассказали потом: молоденький лейтенант, собираясь в разведку, долго не мог найти лодку для переправы. Мальчишка знал, где были спрятаны лодки, знал он и все тропки по-над рекой, и потому, наверное, лейтенант согласился взять смышленого пацана на тот берег. Переправлялись в сумерки, но лодку немцы заметили. Каким-то образом пули миновали солдат, но свалили в лодке мальчишку.

«Лейтенант плакал, целовал мои руки, говорил: лучше меня бы, мать… Хоронили Володю по-военному. Сколько красноармейцев было, все кверху подняли ружья и разом стрельнули.

А командир сказал: мать, твой сын вырос бы хорошим человеком. Но что можно сделать — война, мать! Мы, говорит, тоже не все останемся. Вон ведь пока где стоим, на Оке! И неизвестно, где кто поляжет. А твоему сыну будет, мать, памятник, потому что сын твой — герой. Дай бог, чтобы все мои красноармейцы были такими же смелыми. Так и сказал: дай бог… Я понимала: для материнского утешения говорит. Сначала я голосила, а потом стала как камень. Когда над могилой стрельнули, на той стороне, помню, тоже стрельба поднялась…»

Оказалось, что памятник из белого камня Прасковья Ивановна еще не видела.

— Слыхала, да ноги болят, боялась, что не дойду.

Я взялся ее проводить. Мы прошли через поле, прошли дорожкой около леса. У камня Прасковья Ивановна перекрестилась, попросила прочесть слова, потрогала камень рукой. Потом мы молча пошли дорожкой на косогор, откуда виднелась Ока. Вид реки взволновал старую женщину больше, чем памятник. Она оперлась на палку и сказала, для себя, пожалуй, сказала:

— Вот и мысок, куда они плыли. Все осталось, как было…

Мне показалось неразумным что-нибудь спрашивать и даже просто говорить в эту минуту.

Я отошел и долго наблюдал неподвижно стоявшего человека. Спокойной и светлой текла Ока. Бесконечной казалась синяя даль. И над этой ширью земли одинокая женщина показалась мне матерью всех, кого мы обязаны не забыть.

* * *

Было это в воскресный день ноября, когда леса над Окой ожидали первого снега. Из деревни Бехово я шел уже по знакомым дорожкам и опять постоял у замерзшего бочага. В кармане у меня было три белых камушка. Я пустил их по льду и снова подивился удивительным замирающим звукам: тек-тек-тек… Редкая тишина стояла в лесу, и только сверху, так же как утром, доносились глухие удары. Это беховский слесарь Куржуков Федор спешил до снега закончить свою работу.

В эту минуту она казалась мне матерью всех, кого мы обязаны не забыть…

Фото автора. 21 ноября 1969 г.

Черныши на березах

(Окно в природу)

Живущим в лесных местах приходилось, конечно, видеть тетеревов, когда они стаями сидят на деревьях. Один раз увидел — всю жизнь не забудешь, особенно если было это зимой, если вдобавок угольно-черные птицы сидели на ветках заиндевелых — белые кружева, и на этом узоре как будто шары застыли.

К тетеревиной стае подойти трудно. И все-таки охотник хитрее птиц. Весной сделал шалаш посреди тока — стреляет из шалаша. В августе, когда у тетерок подросли выводки, идет на охоту с собакой. По неглубокому снегу подъезжает к стае в санях. В середине зимы, когда на ночь тетерева падают в снег и там в тепле засыпают, наблюдательный человек с вечера замечает ночевку и подбирается к ней на лыжах.

Есть еще один способ охоты на косачей. Хорош он тем, что охотник прячется где-нибудь на опушке и хитростью заставляет пролетающих птиц садиться над шалашом. Ждать иногда приходится долго, зато и награда терпеливому человеку большая.

Не каждый сразу поймет, какие два косача из этих шести живые.

* * *

Надо оглядеться и чутьем, ведомым только охотнику, определить, на какую березу птицы сядут скорее всего. Мы уже знаем: тут, над опушкой, тетерева пролетают кормиться к овсяному полю. Лучше всего ставить шалаш вон там, у кромки низких берез. Рубим ельник. И когда шалаш с мягкой постелью готов, приступаем к самому главному. Мой спутник, вятский охотник Вадим Роженцов, достает из мешка черные тряпочки и садится у вороха желтого папоротника. Через минуту мешочек из полотна, набитый мягкой травой, превращается в птицу. Форменный тетерев! Красные брови, на плечах белые пятна и у крыльев внизу белые зеркальца. В десять минут готовы все чучела. Вадим лезет на деревцо, находит для каждого петушка нужную позу. Теперь только ждать. Расчет простой: пролетающий тетерев непременно присядет к сородичам погостить.

Таково стадное чувство. Иногда большая стая садится к трем-четырем птицам. «Сидят спокойно — значит, близко ничего страшного, сядем и мы» — таков, наверное, закон птичьей жизни.

И человек подметил этот закон.

Нам не везет. Раньше всех сроков повалил снег. Снежинки, как белые лопухи, заполнили воздух. Зубцы недалекого леса сразу исчезли. Пропала желтоватая дымка овсяного поля. В полчаса все стало белым, и наши тетерева тоже побелели с одного бока. Очищаем матерчатых птиц от снега, ставим на место и ждем. Но полетят ли в такую погоду? Другие птицы снегу, кажется, даже обрадовались. Как жаворонок весной, заливается песней невидимый в ельнике клест. Снегирь красным яблоком повис на репейнике: долбит и свищет. Вадим в шалаше тоже снегирем свистнул. Снегирь встрепенулся и сел на шалаш. Вадим еще поддразнил. Снегирь озабоченно ищет сородича, наклонил голову. Повернувшись на спину, я вижу красное пятнышко перьев и одну лапку. Травинкой щекочу птичью ногу. Сидит…

Опять снег. Как во сне, слышим в лесу лай собаки. Гонит зайца. Гонит сюда, на опушку.

Вадим говорит: «Выскочит там, у кустов», и почти тут же заяц именно там появился. Еле видный в пелене снега, он присел, постучал лапой об лапу и юркнул в бурьян. Собака вырвалась на опушку минутой позже. Видно было: заяц ее измучил. Почуяв запахи человека, гончая вдруг повернула к нашему шалашу и, виновато глядя в пространство, легла. «Не тебя ждали…» — Вадим вышел из шалаша и попытался прогнать дезертира. Но измученный пес не хотел уходить.

Еще раз отряхнув от снега сиротливые чучела, Вадим решает уйти попугать в лесу косачей, заодно увести и собаку.

Я лежу, высунув объектив в «амбразуру» между ветками елок. Тетерева могут появиться в любую минуту — как раз самое время лететь на кормежку. Но вместо них над березой вдруг появилась ворона. Хитрая птица явно чувствует что-то неладное. Она делает круг и вдруг пикирует на верхнее чучело. Что ворону насторожило? Долгая неподвижность тетеревов? Еле заметный снежок на боках? Или что-то другое?

Вадим рассказывал: однажды дятел сел и стал клевать чучело. Сороки подозрительно вертятся вблизи от фальшивых тетеревов. Но зато ястреб-тетеревятник бросается на них, как на живую добычу, — «раза три уносил чучела в лес». И сами тетерева не замечают подвоха…

В лесу грянул выстрел. Возможно, это Вадим пугает тетеревов. Я напряженно жду. Но не слышно характерного шума крыльев. От напряженного ожидания я задремал на какое-то малое время. А когда встрепенулся — не поверил своим глазам: на березе вместо четырех матерчатых птиц теперь сидело шесть. Не каждый сразу понял бы, какие два косача из этих шести живые. Щелчки фотокамеры птиц не спугнули.

Но сорока, застрекотавшая где-то рядом, двух тетеревов заставила вытянуть шеи. И почти сразу же птицы взлетели…

Я дождался Вадима. Оказалось, выстрелом он вспугнул стаю голов в пятнадцать, но только два отставшие косача соблазнились сесть к шалашу.

* * *

Вечером в избу на ночлег вернулись люди с ружьями и собаками.

— A-а, чучелятники, ну покажи, покажи, что у вас в рюкзаке.

В рюкзаке были у нас только мокрые черные тряпки. Вадим повесил их у печки сушить.

Как водится, много было вечером побрехушек и чистой правды о хождениях по лесам.

Всех забавлял спавший возле дверей кобель. Это был тот самый пес, отдыхавший у шалаша. Теперь он видел какой-то сон. Он лаял, перебирал лапами. Наверняка кобелю снился измотавший его заяц-беляк. А у печки сушились «тетерева». От мятых тряпок шел запах папоротника, хвои и березовых веток. Кое-где в тряпках виднелись дырки. Это дробь, не однажды настигавшая живых краснобровых птиц, задевала и чучела.

Фото автора. 21 декабря 1969 г.

1970

Обыкновенное чудо

(Окно в природу)

Речь пойдет о природе. Главным образом о живой природе, познанной человеком настолько хорошо, что в минувшем году удалось выделить и рассмотреть на фотографии ген — крошечную частицу материи, в которой записана программа наследственности для живого организма — будь то слон или маленькая козявка. Шаг за шагом природа отдает свои тайны. Но сколько неизведанного, неподсмотренного, неосмысленного, загадочного и удивительного по-прежнему таит природа. Сколько в ней поэзии, разнообразия, неожиданностей, дающих пищу ученым и возбуждающих любопытство всякого неравнодушного человека.

Ведь именно поэтому мы бросаем свои дела, если видим на экране телевизора «Клуб кинопутешественников». По этой же причине наша рубрика «Окно в природу» имеет много горячих поклонников.

Учитывая пожелания читателей, мы и в этом году рубрику сохраняем. Окно в природу открываться будет в неделю раз, не реже. Чаще всего это будет редкая фотография с комментарием к ней. Признаемся: мы уже собрали для публикации значительное число фотографий. Занимался этим наш специальный корреспондент Василий Песков. Он и будет еженедельно открывать наше Окно. Мы побываем в разных местах земли, увидим редкие, забавные и поучительные явления природы, познакомимся с фотографическими удачами, узнаем кое-что о поведении животных.

Но, разумеется, не все ячейки в этом плане на год заполнены. В открытое окно мы хотели бы слышать и голос читателя. Вдруг кто-то сумел заснять что-нибудь интересное. Милости просим! Но право на публикацию будет иметь только действительно интересное.

Будем считаться мы и с пожеланиями читателей, с их наблюдениями и советами. При нужде мы сумеем послать репортера в любое место страны, если съемка, конечно, того заслуживает.

Таким образом, наше Окно будет копилкой интересных явлений в мире природы.

Для удобства наших общений на конвертах следует делать пометку «Окно в природу».

Любовь

Великое чувство, не дающее замереть жизни, — Любовь. «Ты мне нравишься. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой». Это язык человека. Но посмотрите, как это же чувство выражает многоликая природа, лишенная способности говорить.

Мы горделиво оставляем переживания любви только человеку. Но послушайте, как весной поет соловей, как токует глухарь, как кричит потерявший подругу журавль. Это все то же чувство: «Я зову! Я люблю тебя…» И вот два любящих существа встретились… Надо ли говорить, что любовь вполне способна обходиться без слов.

Пока живет это великое чувство, никто не может победить жизнь.

Фото В. Пескова и из архива автора.

1 января 1970 г.

У нас в редакции

Вчера мы пришли на работу и едва протиснулись в коридоре. В редакции шла киносъемка. Снимался пролог к фильму об Аркадии Гайдаре. Может быть, не все знают: Гайдар ушел на войну корреспондентом «Комсомольской правды». С войны Гайдар не вернулся. Не вернулись и пятнадцать других журналистов нашей газеты. Их памяти в «Комсомольской правде» посвящен бронзовый мемориал. Возле него как раз и шла съемка.

Группа людей стояла у широких окон редакции. Против света мы видели только их силуэты. По одежде, по фигурам, не привыкшим к шинелям и гимнастеркам, по котелкам, вещевым мешкам и оружию — это солдаты. Но что-то выдает в них штатских людей. Очки, книжка в полевой сумке, фотографический аппарат. Это стоят журналисты.

Камера по рельсам, проложенным в коридоре, проезжает мимо ряда людей. Камера делает разворот, но людей уже нет у окна.

У стены в лучах света блестят буквы имен тех, кто в редакцию не вернулся. Этим кадром начнется фильм «Серебряные трубы».

Для нас в редакции киносъемка была не просто зрелищем. При свете прожекторов мы еще раз прочли дорогие нам имена: Иван Войтюк, Аркадий Гайдар, Виталий Гордиевский, Яков Гринберг, Борис Иваницкий, Лилия Кара-Стоянова, Виктор Кривоногов, Михаил Луцкий, Леонид Лось, Николай Маркевич, Иван Меньшиков, Иван Наганов, Михаил Розенфельд, Александр Слепянов, Владимир Чесноков, Лазарь Шапиро.

Эти люди в редакцию не вернулись. Эти люди всегда с нами в редакции.

Этим кадром начнется фильм «Серебряные трубы».

• Фото автора. 9 января 1970 г.

Птица и зеркало

(Окно в природу)

Странный был случай. Мы вышли из автомобиля поразмять ноги. И тут она села на радиатор. Птица была похожа на нашего дубоноса.

Мы с любопытством глядели, как гостья шныряла по кузову, но когда она добралась к зеркальцу, я схватил фотокамеру, боясь упустить редкие кадры. Увидав изображение в зеркальце, птица яростно на него кинулась. Отскочив, она опять с разлета ударилась. Под конец на птицу больно было глядеть. Она потеряла хвост, взмокла, взъерошилась. Отдыхая, она вовсе не обращала внимания на фотографа, но не спускала глаз с двойника.

Бой продолжался более часа. Любопытство побороло в нас жалость. И мы непрерывно снимали. Наверное, птица свалилась бы замертво, если б машина наконец не поехала.

Дело было на дороге в Танзании. До сих пор не могу объяснить поведение птицы. Скорее всего мы видели «схватку соперников». Истрепанный вид двойника в зеркальце, по-видимому, ободрял нападавшего: «Вот как отделал его, еще чуть-чуть, и я победитель…»

Сушат крылья

Тропический ливень — это сплошная стена воды. Капель не разглядишь. Вымокаешь сразу до нитки. Но человек придумал плащи, а каково, скажем, птицам. Правда, тем, кто живет на воде, дождь не помеха — перья смазаны жиром, отряхнулся, и все. А у курицы, например, перья жиром не смазаны, вот и превращается птица даже при маленьком дождике в мокрую курицу.

Или вот африканские грифы. Вымокли после ливня до последнего перышка, отяжелели, лететь не могут. Но грифы знают, что нужно делать после дождя. Посмотрите, как они сушатся. На солнцепеке, на ветерке выбрано дерево. Надо терпеливо посидеть вот так с полчаса… Снимок я сделал на дороге в Танзании. Мы дважды после дождя проезжали мимо сухого дерева и оба раза видели грифов.

Видимо, сушатся они регулярно…

Скоростные самолеты, спутники и космические корабли сделали Землю маленькой. На снимках мы видели шарик, подернутый белыми облаками. Но не так он и мал, этот шарик, если сейчас у нас под ногами хрустит снежок, оконные стекла покрыты морозным папоротником, а в это же время где-то в Танзании после ливня сидят на дереве грифы и сушат на солнышке крылья.

Фото автора. 11 января 1970 г.

Воробей

(Окно в природу)

Морозно. В приоткрытую форточку утекает наружу струйка тепла. Кто это приспособился, греется? Тихо отвожу в сторону занавеску. На ветке у форточки сидит воробей.

Нахохлился, вобрал голову, похож на серый пушистый шарик. Нас разделяет только стекло.

Воробьиная осторожность должна заставить этот комочек жизни вспорхнуть, соединиться со стайкой замерзших собратьев. Но очень уж хорошо и тепло у окна. Воробей настороженно следит одним глазом. Стараюсь не шевелиться.

И воробей начинает подремывать. Маленький глаз закрывается. И я вспоминаю, как сам много раз с мороза усталый засыпал возле печки…

Каждый человек с самого детства знает этих маленьких вороватых птиц. Возле нас они кормятся, согреваются. Их песню — простое чириканье — мы часто вовсе не замечаем. Но стоит ей почему-либо утихнуть, мы чувствуем, что привыкли к этим нехитрым звукам, к бойкому, суетливому проявлению жизни. И если мы расстаемся с родными местами, воспоминание о доме непременно связано с этой серенькой птицей.

Недавно я записал рассказ моряка о воробье, который прижился на корабле и плавал из Черного в Средиземное море. Моряк рассказал, как много радости и приятных забот доставлял матросам этот преданный путешественник. Корабль шел в виду чужих берегов, но птица ни разу не попыталась слететь на землю. А в Средиземном море, когда к нашему кораблю близко подошел американский ракетоносец, воробью вдруг вздумалось поразмять крылья. «Воробей вспорхнул, и мы на палубе затаили дыхание.

Он опустился на мачту к американцам. В бинокль мы хорошо видели: сидит, озирается…

Кто не ходил в море, пожалуй, и не поймет, сколько переживаний может доставить простой воробей. Не очень приятная штука, когда рядом с тобою плывет чужой военный корабль. Но тут все мы страстно желали: только б не отошел…

Видно, птица, так же как человек, привыкает к своему месту. Посидел минут пять на чужой мачте наш воробей и, видим, взлетел. Летит!

Мы все заорали «ура!». Боцман выскочил: в чем дело?! Но тоже заулыбался, когда узнал…»

Воробьи привязаны к человеку. В морозы я наблюдал: они залетают в метро, поселяются под стеклянной крышей Московского ГУМа.

В Кузнецке я поразился темной окраске птиц. Оказалось, воробьи морозными днями залезают погреться в трубы. Птица охотно пользуется нашим хлебом и нашим теплом. Но попробуйте заманить воробья на ладонь. Почти невозможный случай! Синица садится, а воробей будет держаться поодаль, будет воровато с оглядкой прыгать, но на руку сесть не захочет.

С воробьями у человека особые отношения.

* * *

Помню с детства: как только в огородах поспевали подсолнухи, корзину каждого обвязывали легкой тряпкой — от воробьев. Так и стояли подсолнухи в пестрых платочках. Поспевают вишни в саду — обязательно ставили чучело, тоже от воробьев. Ущерб урожаю в тех местах, где птицы хорошо плодятся и благоденствуют, может быть очень заметным, и потому, наверно, в названии воробья имеется слово вор, а вора, конечно же, надо бить, гнать. Я не помню, правда, чтобы воробьев избивали.

Скорее, их всегда прогоняли, пугали. И рядом с красноречивым воробей живет и другое русское слово: воробушек.

Воробей, пожалуй, самая распространенная птица земли. Любопытно, каковы ее отношения с человеком в других местах? Тут будет уместно вспомнить два любопытных случая.

В Америке воробьев не было. И можно понять переселенцев старой обжитой Европы, когда в 1850 году кто-то из них догадался привезти в Америку «живые символы родины» — несколько пар воробьев. И сразу началось увлечение воробьями. Радость была всеобщей. Газеты посвящали серенькой птице целые полосы. Для нее строили специальные домики, фабриканты выпускали специальный воробьиный корм, поэты писали о птицах стихи. Каждый человек стремился оказать воробьям покровительство. Было образовано общество «друзей воробьев». Вот характерная выдержка из газеты «Нью-Йорк геральд»: «Из Англии прилетели первые воробьи… Размножайтесь и пользуйтесь дарами нашей гостеприимной земли!»

И воробьи размножались. Лет через десять от первых переселенцев появилось потомство в несколько миллионов. Полчища птиц бесцеремонно пользовались «дарами гостеприимной земли». В садах пожирались ягоды, а потом воробьи опрокинулись на поля.

И любовь сразу кончилась. Люди поняли, что пригрели лаской грабителя. С американским размахом закрутилась машина ненависти к воробьям. Газеты посвящали целые полосы истреблению птиц. Фабриканты выпускали хитроумные сети и яды. Правительство назначало награды за отстрел воробьев. Заседали чиновники в Белом доме.

Польский писатель-натуралист Аркадий Фидлер приводит смешные штрихи войны с воробьями. «Злость на воробья была так велика, что достаточно было объявить кандидата в депутаты бывшим воробьиным приверженцем, как его кандидатуру проваливали с треском».

Война была хлопотливой и затяжной. Но, конечно, птицы в ней победить не могли. Лишенные покровительства и гонимые, воробьи сократились числом и в круговерти жизни заняли «полагавшийся им шесток».

Любопытна история с воробьями в Китае. Тут дело пошло на полное уничтожение птиц. Было подсчитано, сколько в Китае живет воробьев, сколько пшеницы и риса они съедают. Получились крупные цифры. И всем стало видно: терпеть нахлебника невозможно. Войну с воробьями сделали национальной задачей. Газеты посвящали ей целые номера. Мальчишкам раздавались рогатки и другие убойные средства.

Апогеем войны был «всекитайский день борьбы с воробьями» весной 1958 года. «Весь Китай в городах и деревнях ночь и день колотил в тазы и кастрюли, свистел, крутил трещотки».

Поднявшись, воробьи не могли уже сесть. Непрерывный шум держал их на крыльях. Но воробьи — никудышные летуны. Два десятка минут, и птицы валились на землю замертво.

«Крыши домов, улицы, тротуары были усыпаны мертвыми воробьями».

После войны с мухами это была «новая большая победа». Но прошел год, и на одном из высоких государственных совещаний о воробьях вспомнили и пожалели, что «победа была слишком большой». Оказалось, без воробьев катастрофически расплодились вредители виноградников и садов. Урожаю был нанесен огромный урон.

Крыши домов были усеяны мертвыми воробьями.

* * *

Так кто же он все-таки, воробей, — друг или враг? Не следует быть слишком категоричным.

Живую природу опасно мерить жесткой меркой: друзья — враги. К живому подобает относиться разумно, не впадая в крайности, не подвергаясь ажиотажу.

Почему, несмотря на очевидный в иных случаях вред, воробей должен быть нами терпим? Во-первых, потому что воробей не всегда наш нахлебник. Он бывает и нашим помощником. Присмотритесь внимательно: кроме зерен, воробей потребляет огромное число насекомых, особенно в пору, когда кормит птенцов.

Стало быть, польза и вред уравнялись. Если мы вспомним к тому же, какую часть урожая мы теряем по бесхозяйственности, то обиды на воробьев покажутся вовсе второстепенными.

Есть и еще одно обстоятельство, заставляющее не гнать этих сереньких птиц. Жизнь человека, особенно в городах, все больше и больше отрывается от естественной жизни людей в окружении живой природы. Чириканье воробья среди огромных строений воспринимаешь как очень дорогой звук.

…Кидаю во двор горсть хлебных крошек и не спешу закрывать форточку. Пусть посидит, погреется симпатичный взъерошенный воробей.

Фото автора. 18 января 1970 г.

Мгновение

(Окно в природу)

Рассмотрите внимательно правый снимок…

Вы ошиблись, если подумали, что это кадр из фильма о каком-нибудь неземном существе.

Существо земное вполне. Это родственница акулы — огромная манта. Размах ее «крыльев» достигает четырех метров, а весит она две тонны.

Поразительный снимок! Манта ранена гарпунами. Веревки от гарпунов натянулись, как струны. Одну из них успел схватить человек.

Фигура смельчака, летящего под водой вместе с добычей, позволяет нам точно представить размеры морского чудища. Не исключается, что охота затеяна ради редкого снимка. И снимок удался.

Две другие фотографии много скромней. Но это тоже удачи. Подстеречь выдру дело не очень простое. Я сидел много часов в указанном лесником месте, пока дождался желанного кадра.

А кошка и бабочка — это удача двенадцатилетнего фотографа Лени Зайцева из деревни Курманово Марийской АССР. Великолепное доказательство: за хорошими снимками вовсе не обязательно далеко уезжать.

Очень важно всегда иметь фотокамеру наготове.

Фото из архива В. Пескова. 25 января 1970 г.

Укор

(Окно в природу)

Природа безмолвна. Под натиском человека она отступает, гибнет. И только немой укор мы видим в ее глазах.

Силы человека неисчислимы. И потому каждый неверный, нерассчитанный шаг несет непоправимые разрушения. Два этих снимка-символа нас обвиняют. Замученное малолетними шалунами животное. Пропитанная нефтью морская птица. Снимки сделаны в разных местах земли, но каждого из нас касается этот немой укор. Мы не можем быть равнодушными к оскудению мира, частью которого сами являемся. Наша совесть и разум, воспитание наших детей, законодательство — все должно служить защите и покровительству сущих с нами на планете Земля. Ибо ничего нет печальней картины, чем человек в умолкнувшем синтетическом мире.

Природа взывает к нашему разуму и милосердию.

Фото из архива В. Пескова. 1 февраля 1970 г.

Смекалка кормит

(Окно в природу)

Знакомство с профессором Гржимеком состоялось в его машине. Это был хорошо приспособленный к путешествиям «Фольксваген».

Рядом с фотографической техникой, палаткой и походной кроватью я заметил в машине картонный ящик с крупными страусиными яйцами.

— ?

— Мы проводили опыты с птицами и мангустами. — Профессор открыл портфель и показал снимок из только что вышедшей книги. — Любопытно?..

Еще бы! Я видел подтверждение того, что птица пользуется инструментом, чтобы расколоть яйца…

Впервые эту способность африканских стервятников заметили тут, в Серенгети, совсем недавно. Два биолога обратили внимание на группу стервятников, обычно поедающих падаль. На этот раз птицы заняты были чем-то иным и, увлеченные, подпустили машину довольно близко. Биологам открылась поразительная картина. Один из малых стервятников поднимал в клюве камень и с силой бросал его на страусиные яйца. Скорлупка страусиных яиц подобна посуде, сделанной из фаянса. Даже крепкие клювы грифов ее не берут. А тут лакомство из яйца пыталась добыть белая птица величиной с ворона.

И это ей удалось. Яйцо треснуло. Правда, тому, кто трудился, досталась всего только пара глотков — грифы оттеснили стервятника и жадно собрали вытекавшую из яйца жидкость. А трудяга тем временем колотил камнем очередное яйцо…

Эту новость взялись проверить биологи, изучавшие поведение птиц. Стервятникам стали подбрасывать яйца, и они мастерски добывали из них содержимое. Заметив яйцо, птица возбужденно начинает искать подходящий камень. Иногда инструмент весит полкилограмма, и птица несет его за тридцать — пятьдесят метров. Но труд вознаграждается, и стервятники не жалеют усилий: пять — десять бросков, и яйцо дает трещину. Любопытно: большие черные грифы не способны взяться за инструмент и ждут случая поживиться около младших…

Очень большим было у нас желание понаблюдать птиц, благо белых стервятников в степи Серенгети встречаешь довольно часто. Но непросто раздобыть страусиные яйца. Мы вздохнули, опыт пришлось оставить.

А кто еще, подобно стервятникам, в добывании пищи оснащает себя инструментом?

Таких животных известно пока немного. Обезьяны пользуются сучком, чтобы нагнуть ветку с плодами, или тоненькой палочкой добывают из глиняных щелей термитов. Морская выдра калан с камнем в лапе ныряет и отбивает на дне ракушки. Из птиц давно известен галапагосский вьюрок. Толстым клювом он не всегда может достать в трещинах дерева мягкие личинки.

И птица нашла способ продолжить клюв. Вьюрок ломает иголку с кактуса, и работа по добыванию пищи идет у него очень споро.

Можно ли утверждать, что круг животных, прибегающих к простейшему инструменту, на этом кончается? Конечно, нет. Мы еще плохо знаем природу. И внимательных наблюдателей всегда ожидают открытия.

Фото автора. 15 февраля 1970 г.

Материнство

(Окно в природу)

Многие могут припомнить случай: из-под ног встрепенулась подбитая птица, явно подбитая — летит у самой земли, почти волочит крылом, часто садится — кажется, вот сейчас, сейчас схватишь ее рукой. Нет! В последний момент птица вспорхнула и легко, резво скрылась между деревьями. Все объясняется просто: мать уводила нас от гнезда или от выводка малышей. Она рисковала. Враг более резвый, чем человек, — лисица, например, — одним прыжком может настигнуть птицу. Но она идет на риск во имя потомства.

Иногда материнский инстинкт сообщает слабому существу необычайную смелость.

Сороки прогоняют лисицу от места, где притаились малые сорочата. Птица размером с дрозда смело нападает и прогоняет сову. Воробьиха бросается между собакой и своим едва оперившимся малышом. Натиск бывает таким сильным, таким неожиданным, что озадаченный пес отступает.

В Антарктиде я сделал снимки поморника. И сделать их было нетрудно. Я присел возле кладки яиц, и огромная птица со свистом пикировала сверху, взмывая возле самой моей головы. В такой же ситуации на острове Врангеля полярная сова несколько раз сбивала у меня шапку. А встреча с кавказским медведем едва не стоила фотографу жизни. Кавказский медведь дружелюбен. Но с медведицей были два медвежонка…

В природе каждый по-своему защищает и сберегает потомство. Рыба цихлазома, пока мальки подрастают, держится возле них. При опасности рыба открывает рот, и мальки прячутся в этом убежище. Осьминоги стерегут свои кладки яиц, висящие под водой, как нитки жемчуга.

Самка тарантула носит на себе многочисленное потомство — сотню крошечных паучков.

Вальдшнепы при угрозе гнезду улетают, зажав птенца в лапах…

Материнский инстинкт проявляется иногда самым неожиданным образом. В Молдавии у сельского ветеринара я видел кошку, вскормившую крольчат и енота-приемыша. В другой раз эта же кошка согревала цыплят, оставшихся без наседки.

Или вот снимки, взятые нами из книги о поведении животных. У курицы отобрали цыплят. Посмотрите, как охотно она согревает приемышей, вовсе ничем на цыплят не похожих. На другом снимке мы видим вовсе поразительную картину. Птица кардинал кормит насекомыми рыбу.

Тут все удивительно — и рыбы, видимо, привыкшие к тому, чтобы с берега их кормили, и сама птица. Скорее всего она лишилась птенцов. Материнское чувство заставляет ее приносить насекомых к этим раскрытым из воды ртам.

А посмотрите, сколько радости в позе нашего родственника — обезьяны гориллы. Это мое дитя. Моя кровь. Продолжение меня. Оно мне дороже жизни — так можно сказать об этой выразительной сцене.

Фото из архива В. Пескова.

21 февраля 1970 г.

Следы

(Окно в природу)

В ходьбе по снегу можно держаться лыжни, и тогда получаешь редкое удовольствие от быстроты, с которой мелькают по сторонам деревья и ложатся под ноги лесные поляны. Но много ли можно увидеть в окошко вагона, бегущего по рельсам? Лыжня — те же рельсы.

Без лыжни идти трудно. Зато ты свободен. У тебя во много раз больше шансов увидеть лесные диковины, поднять с лежки зайца, лося или увидеть хотя бы, как оставляет швейную строчку следов малютка-мышь. Чаще всего, правда, встреч не бывает. Зверь поднимается загодя, и тебе остаются только следы. Но это уже немало. След, как веревочка — если тянуть осторожно, укажет, где спрятан клубок, с которого она убегает. Но если «клубок» все-таки на глаза не попался, следы много о нем расскажут.

Вот я вижу: мышковала лиса. След все время идет по старой припорошенной лыжне и только время от времени ответвляется в сторону.

В конце следа — узкий колодец в снег, и в нем растрепанный, похожий на рукавицу мышиный дом.

О чем рассказал этот след? Во-первых, о том, что лиса очень сметлива: лыжня хорошо ее держит,

Только что по рыхлому снегу пробежал волк. Мы видим следы его прыжков.

Ночевал тетерев.

по рыхлому снегу с такой же легкостью не пробежишь. Во-вторых, у лисы изумительный слух.

Мыши возились под очень толстой снежной периной — лиса их услышала. В-третьих, зимний хлеб у лисы очень нелегкий. Глубина норки — больше полуметра, пожалуй, только хвост из снега торчал. Сколько силы надо затратить, чтобы добраться к еде! Но рыжий истребитель мышей, видно, не голодает. Вот след повернул под согнутый ствол ольхи. Шарю в снегу лыжной палкой, так и есть — про запас спрятана мышка.

Тут же недалеко лиса отметила снег желтым пятном. Это знак: «территория занята, кто вздумает тут охотиться, будет иметь дело со мной». Вот что можно прочесть на снежном листе про лису. Таким же образом, пройдя на лыжах заячьим следом, можно сказать, чем заяц кормился ночью, в каком месте беспечно колотил на морозе лапой о лапу, где ковылял тихо, а где мчался, как ошалелый, как встретил другого зайца и где улегся спать на день…

След, повторенный множество раз, образует тропу. Такими тропами ходят кабаны и олени.

Во время войны, когда охотников не было, глубокие тропы, помню, делали зайцы. Зайцев было так много, что мы, мальчишки, на тропах ставили петли. И охота была очень добычлива.

Ночевал в снегу тетерев, тихо опушкой пробежал волк, белка прыгнула с елки и раскопала орех — все отмечено на снегу. Знают ли звери, что каждый их шаг записан, что за ними тянется ниточка, по которой можно их разыскать?

Слово «знают» в человеческом смысле вряд ли подходит. Но все-таки знают! Заяц, прежде чем лечь, путает след, делает скидки. Волки искусно скрывают свое число — ходят след в след. Особенно осторожен медведь, которому предстоит зиму пролежать на одном месте. Приготовив берлогу, он долго кружит, идет своим следом, прыгает в сторону, наконец, возле самой берлоги пятится задом и старается лечь в метельное время.

Все живое обязательно оставляет следы.

Часто следов не видно, но они пахнут. И чутьем звери-охотники идут по невидимой нитке очень уверенно. Не всегда след — указание для врага.

Выдра в брачную пору делает по-над берегом большие пешеходные дуги, чтобы жених знал, где надо искать подругу.

След чаще всего недолговечен. Прошел снежок или дождик — следы потерялись. Но дошли до нас на плитках окаменевшей глины следы динозавров — свидетельство жизни, когда человека еще и не было на земле.

Человек, как все живое, тоже оставляет следы. Бывает, что след человека нас очень волнует. По границе всей нашей страны распахана и тщательно разглажена солдатскими граблями полоска земли. Несколько раз в сутки ее осматривают-нет ли следов? Прошла лисица, горный козел, олень — нет беспокойства. Но появился на полосе человеческий след — тревога, кто-то прошел границу!

Следы башмаков на Луне, белоснежная полоса за невидимым самолетом и отпечаток подшитого валенка — это все главный след на земле, след человека. Но было бы грустно по свежему снегу видеть только следы людей. Крестики птичьих набродов, след зайца, норка лисицы, глубокий брод лося… Все живое оставляет следы. Следы означают жизнь. Нет следов — значит, нет жизни.

Лиса охотилась на мышей.

Фото автора. 1 марта 1970 г.

Пернатые бегуны

(Окно в природу)

Если подъезжать напрямик, близко не подпускают. Машину направлять надо чуть стороной, как будто едешь вовсе не к ним. Уловка почти всегда удается. Много раз с близкого расстояния мы видели этих удивительных, самых крупных на земле птиц.

Когда-то страусы, наверно, летали — крылья есть у них поныне. Но горячая ровная степь сделала птиц бегунами. И бегунами отменными!

Несколько раз, рискуя сломать рессоры, мы пытались их догонять. Но сильные голенастые ноги были проворней колес. Мы в конце концов останавливались. Птицы тоже переходили на шаг и начинали пастись. Голова на длинной шее, покрытой белым пушком, то опускалась к земле, то поднималась, как перископ, и осматривалась. Но чуть опасность — рычаги-ноги неутомимо начинали работать. Только однажды мы видели, как страус почему-то решил от нас спрятаться. Он исчез в невысокой траве. Мы заметили место и стали подъезжать осторожно, надеясь проверить старые разговоры о том, что «голову страус прячет в песок или куда-нибудь под крыло…» Ничуть не бывало!

Ловко подогнув ноги, птица почти распласталась в траве, а шею (в бинокль это хорошо было видно) вытянула перед собой. Близко подъехать страус нам не позволил. В который раз мы увидели мелькание голенастых ног, меривших степь шагами почти в три с половиной метра…

Ноги спасают страуса при опасности. Но птица способна и постоять за себя. И опять же вся сила ее — в ногах. Страусиха-мать смело гонится за гиеной, сокрушительной силы удар ногой может прикончить и человека. Иметь крепкие ноги, уметь хорошо бегать, — видимо, главные качества в страусином роду. Серая самка совершает бешеный беговой танец, чтобы привлечь нарядно одетых в черное с белым самцов.

Но любовь страусиха подарит только хорошему бегуну, тому, кто способен за ней угнаться. Надо ли удивляться, что и малые страусята при таких наследственных качествах готовы бежать по степи сразу, как только увидят свет.

Как все живое, страусята появляются из яйца.

Яйцо, понятное дело, немалых размеров. Как драгоценность, вез я в Москву страусиный «бочонок», купленный у пастухов в Африке. В шкафу рядом с крошечным яйцом соловья скорлупка выглядит как цистерна. Нам с приятелем пришла однажды в голову мысль измерить емкость скорлупки. Двадцать восемь куриных яиц опорожнили мы, чтобы заполнить посуду, стенки которой по толщине не уступят чайному блюдцу.

Страусиха кладет обычно больше десятка яиц. Папаша-страус готовит яму в песке и прилежно над нею сидит. Страусиха оставляет яйцо, страус клювом сейчас же толкает его под себя.

В дальнейшем родители сидят на гнезде по очереди. Но главной наседкой является все-таки папа. Мама отгоняет врагов.

Врагов у страусов много: птицы-стервятники, лисица-фенек, гиены — все любят страусиные яйца. Особенно много гибнет маленьких страусят. Недавно биологи провели опыт. Над яйцом, из которого вот-вот должен был проклюнуться страусенок, проиграли магнитофонную запись хищного крика. И что же: как только раздался крик — яйцо на столе повернулось! Существо, не видавшее света, уже знает: есть на земле враги, от которых надо спасаться.

Главным врагом птиц-бегунов давно уже стал человек. Если в прошлом на них охотились ради мяса, то с приходом в Африку белых людей страусов стали бить из-за пышных нарядных перьев. Сначала рыцари украшали перьями шлемы, потом спрос на перья появился у модниц.

Мода почти совершенно извела страусов. Но мода же побудила разводить птиц в неволе. Оказалось: страусы хорошо приручаются.

Фермы спасли остатки дикого стада, а когда капризная мода потеряла интерес к перьям, страусы быстро размножились. Африканская степь опять обрела своих старожилов — самых крупных на земле птиц.

Фото автора. 7 марта 1970 г.

Вечно гонимый

(Окно в природу)

Образ этого зверя известен каждому с самого детства. Сначала по сказкам, потом по рассказам охотников, пастухов, по книгам писателей и ученых. Это, пожалуй, самый известный для нас дикий зверь, и в то же время ни о ком другом не рассказано больше вымысла и небылиц. Это понятно — встреча с волком всегда очень волнует, и подлинный факт почти неизбежно обрастает и домыслом.

Фотография беспристрастна. И сегодня мы имеем возможность понаблюдать два момента в жизни волков. Первый снимок сделан во время облавы. Смотрите, как осторожно приближается зверь к линии красных флажков.

Он собран, как тугая пружина. От щелчка фотокамеры волк метнулся и в испуге выскочил на стрелка…

=

Второй снимок сделан моим коллегой, канадским фотографом, с вертолета. Запечатлен редкий момент — стая волков нападает на лося.

Развязка нам неизвестна. Иногда лосям удается отбиться. Но в этом случае вряд ли — тринадцать волков…

Фото В. Пескова и из архива автора.

15 марта 1970 г.

Проснулся лев…

(Окно в природу)

Не станем утверждать, что львы — существа очень уж кроткие. Между тем я видел, как львов в африканской саванне фотографировали даже туристы-старушки: львы подпускали к себе на пять-шесть метров. Туристы ко льву подъезжают в автомобиле, а все звери к автомобилю не имеют большого страха. Но если зебра все-таки вскочит и побежит, то лев в сознании своей силы не всегда считает нужным уступить машине дорогу. Много раз мы резко сбавляли ход, ожидая, когда львица с котятами надумает оглянуться.

Чаще всего в саванне видишь львов спящими.

Зоологи отмечают: лень — главная их черта, спят по двенадцать — пятнадцать часов. Сначала думали: зоопарк с даровой пищей и малоподвижным житьем заставляет зверя все время дремать. Но оказалось, в природе наблюдается то же самое. Особенно если стоит жара. В дождливое, прохладное время львы оживляются, становятся энергичными, много ходят. Надо признаться, сонный лев остается все-таки львом, и встреча с ним очень волнует. Первые снимки делаешь, слегка вздрагивая от щелчков аппарата.

Но зверь беззаботно спит, только хвост с темной кисточкой на конце, как метелка, сгоняет мух с живота. Постепенно ты осмелел, и уже хочется, чтобы зверь с кудлатой, как у дьякона, головой, открыл бы наконец хоть один глаз. Автомобиль рычит и выпускает струйку вонючего дыма… Цель достигнута: лев приподнял голову, зевнул. Равнодушно и даже оскорбительно как-то смотрит мимо тебя. Он наблюдает за антилопой.

Но антилопа каким-то образом понимает, что царь зверей сыт, стало быть, можно спокойно пастись почти по соседству. Лев между тем валится на бок, кладет лапу под голову и, кажется, вот-вот сейчас, как человек, захрапит.

В заповедном лесу над озером Маньяра (Танзания) мы встретили львов с необычной повадкой, спать они забираются на деревья.

…Машина остановилась прямо поддеревом, и я насчитал на ветках семь шкур, развешанных для просушки. Казалось, вот сейчас кто-нибудь влезет на дерево и начнет из шкур выколачивать пыль.

Услыхав голоса, одна из шкур шевельнулась, подтянула затекшие, видимо, лапы. Львы хоть и умеют, подобно остальным кошкам, залезать на деревья — животные они все-таки сугубо наземные. Необычное поведение львов заставило нас разыскать в заповеднике специалиста и расспросить. Зоолог нам объяснил: в леске на сравнительно малой площади живет большое число буйволов и слонов, любителей сна тут, на земле, невзначай могут легко затоптать.

Как видим, львы нашли выход из положения. Любопытно, что не всякое дерево они избирают для отдыха. Есть у них по виду ничем не отличные от других любимые дерева. Люди, проторившие к ним машинную колею, львов ничуть не смущают.

Фото из архива В. Пескова. 22 марта 1970 г.

Лось с колокольчиком

(Окно в природу)

В снежном лесу тихо позванивал колокольчик. Откуда в лесу колокольчик?.. Мы постояли на тропке. Из ельника в прибрежные ивняки вышел лось. И загадка необычной для зимы музыки разрешилась — на шее лося висел большой школьный звонок. Не обратив внимания на людей, лось подошел к пригнутой снегом черемухе и, мотая головой снизу вверх, стал обдирать кору. Перезвон, сопровождавший все движения лося, видимо, был привычным и нисколько зверя не беспокоил.

Скоро из чащи послышался целый хор колокольчиков и человеческий голос:

— Майка, Майка!

К ивнякам по глубокому снегу вышло стадо лосей, голов пятнадцать. Вслед за лосями на лыжах шел парень. Мы поздоровались:

— Лосей пасешь?

— Пасу, — сказал парень. Он позвал еще раз отставшую Майку и попросил закурить.

Стадо лосей ходило у нас на глазах по низине, а молодая рыжеватая Майка подошла к пастуху, потерлась волосатой губой о фуфайку и с видимым удовольствием стала нюхать табачный дым.

* * *

Соблазн приручить лося владел человеком, как видно, давно. Есть указания, что в древней Сибири лоси были домашними. Это подтвердили найденные несколько лет назад рисунки на скалах. Древний художник изобразил лося в упряжке и в домашнем загоне. И вряд ли это был художник-фантаст. Скорее всего он рисовал то, что видел вокруг себя.

Есть свидетельства более поздние. В Швеции в начале XVII века на лосях в санной упряжке возили курьеров. В Прибалтике с Петровских времен сохранился указ, запрещающий «появляться в городе на лосях». Известно много других, недавних попыток заставить лесного зверя служить человеку: «Охотник возил на лосе по тайге вьюки», «В имении под Смоленском на лосе возили снопы и пытались пахать». Но это были попытки отдельных любопытных людей, в руки которых попадали лосята. (Взрослого зверя приручить невозможно. Лось необычайно пуглив и, оказавшись в плену, почти всегда погибает от нервного шока.)

Серьезная попытка сделать лося домашним животным, тщательно изучить его была у нас предпринята в 30-е годы. В разных районах страны учредили несколько опытных станций, но война помешала закончить успешно начатые работы. После войны дело продолжили на опытной станции в Печоро-Илычском заповеднике. За несколько лет энтузиасты-зоологи Евгений Павлович Кнорре и Георгий Георгиевич Шубин добились поразительных результатов. Лоси на ферме совершенно не боялись людей, паслись подобно коровам в лесу, ходили в санной упряжке, с вьюками и под седлом, позволяли себя доить. Возможность сделать крупного зверя домашним животным блестяще доказана. На ферме зоологи хорошо узнали биологию зверя, его повадки, методику приручения.

В трудах заповедника собраны любопытные наблюдения: «На стадо в лесу напала медведица.

Одна лосиха не вернулась на ферму, и судьба ее была неизвестна. Через два года рабочие заповедника встретили в тайге матку с двумя лосятами. Лосята испугались и убежали. А матка остановилась и подошла к людям. Это была воспитанная на ферме лосиха Кукла». «Лосят мы отнимали у маток в первый же день. Доярок такие лосихи принимали, видимо, за детей. Облизывали им лицо и руки… Лосята, в свою очередь, необычайно привязаны к человеку».

В наших лесах живет примерно семьсот тысяч диких лосей. Печорская ферма существует поныне, давая богатые наблюдения для ученых, охотоведов и для тех, кто пытается найти место для лося в хозяйствах. Лось — выносливый зверь, переносит большие морозы, глубокий снег, дожди. Лосю не нужны дорогие корма, он поедает ветки деревьев, и пасти его можно даже зимой. Лосихи телятся каждый год, очень часто приносят двойню. И всякий животновод сразу это оценит. Отличное мясо, целебное молоко, соблазн использовать зверя на разного рода таежных работах… Ожидалось, что для лесной зоны лося можно сделать «специальным животным» и он будет служить человеку, подобно тому, как яки служат ему в высоких горах, верблюды — в пустыне и олени — в холодной тундре.

Но тщательные исследования показали: лесной великан «не по всем параметрам» годится в домашние животные. Вертолеты, автомобили и вездеходы в последние годы сняли проблему таежного транспорта. На тяжелых работах лось оказался не так вынослив, как ожидалось. Не все просто оказалось и с кормами. Пастбища лоси истощают довольно быстро, а двигаться по лесам со стадом — дело не очень удобное. Немалую роль сыграло, наверно, и опасение лишних хлопот («Я со свиньями не знаю, что делать, а вы мне — зверя», — сказал один председатель колхоза в разговоре о лосях). Словом, интерес к лосю и недавний горячий энтузиазм ученых заметно остыли. И все-таки соблазн иметь лося не только объектом охоты и украшением наших лесов совсем не исчез. Энтузиасты продолжают верить, что лось будет выгоден и в хозяйстве около дома.

* * *

Этот снимок сделан в прошлое воскресенье на лосиной опытной ферме в Костромской области.

Посмотрите, с каким спокойствием возвращаются лоси в загон с зимней пастьбы. Тихо в такт лосиным шагам звенят колокольцы. Идут: Рыжик, Зорька, Веста, Находка, Мальчик, Шуруп… Остановятся пастухи — встанут и лоси.

В загоне вчерашним диким зверям дадут подсоленной подкормки, напоят. А завтра утром — опять пастьба.

Ни один из двадцати двух лосей не пытается убежать, хотя лесные просторы открыты в любую сторону — пасутся лоси так же, как пасутся летом в лесу коровы.

Ферма Костромской опытной сельскохозяйственной станции не выясняет, можно ли лосей приручить. Этот вопрос решен. Ферма изучает технологию содержания животных, экономику дела. О решающих выводах судить пока рано.

Но заведующий фермой зоотехник Анатолий Михайлов и трое его помощников убеждены, что работа не будет напрасной.

Фото автора. 29 марта 1970 г.

Охота к перемене мест

(Окно в природу)

В средней полосе нашей страны лежит снег, реки еще не вскрылись, но уже прилетели с юга грачи, белые трясогузки, зяблики, скворцы.

Вот-вот потянутся к северу гуси и журавлиные стаи. Пришла пора весенних перемещений в природе.

Способность одолевать большие пространства свойственна многим животным. По маршрутам путешествуют рыбы, киты, черепахи и котики, северные олени, лоси, полярный медведь, саранча, бабочки, муравьи, белки. По суше, вплавь и на крыльях, в одиночку и несметными стаями, ночью и днем движутся по земле ее обитатели. Наше воображение особенно поражают сезонные перемещения птиц.

Из Африки и других теплых земель на родину движется могучая волна жизни. Эти переселения людям привычны, как восход и заход солнца.

И наши представления о весне во многом связаны с появлением птиц. Прилет грачей, журавлей, соловьев, ласточек и кукушки — этапы нашей весны.

По разным причинам и побуждениям движутся по земле ее обитатели. Сезонные планетарные перемены, к которым приспособилась жизнь, — причина многих миграций. Но к большим передвижениям животный мир побуждают и поиски пастбищ, поиски новых пространств для жизни, а возможно, и что-то еще, скрытое от нас тайной…

На этих снимках мы видим птиц, летящих на север над Европейской равниной, и бесконечное стадо оленей.

Фото В. Пескова и из архива автора.

5 апреля 1970 г.

Муха цеце

(Окно в природу)

Помните у Жюля Верна: «Что? Муха цеце в Южной Америке?!» Рассеянный Паганель был прав: нигде в мире муха цеце не водится, только в Африке…

Мы ехали вдоль русла маленькой речки километрах в ста от экватора. Вдруг шофер-проводник бросил руль и резко шлепнул себя по затылку. И сразу все мы стали отбиваться от полчища мух. Их словно кто-нибудь вытряхнул к нам в окошко. Шофер размахивал масляной тряпкой, не давая мухам садиться, но их как магнитом тянуло к потному телу. Хорошо помню укусы, жгучие, как будто тебя касались накаленной иголкой. Несмотря на жару, мы подняли стекла в машине и так ехали километров семь или восемь, боясь показать нос.

Признаюсь, две-три минуты войны с мухами долго не забывались. Обычная усталость под конец дня стала казаться подозрительной.

Я разыскал описание сонной болезни: «вначале ощущаются боли в затылке, повышается температура, больной худеет, впадает в полудремотное состояние, спит потом почти беспрерывно»… Ей-ей, нелепо заснуть от какой-то там мухи!.. Я начал забывать о цеце, когда почувствовал, что похудение мне не грозит и сплю я разве что чуть больше положенной нормы.

Муха, привезенная из Танзании в спичечном коробке, превратилась в обычный памятный сувенир.

Муха как муха. Размером только чуть-чуть больше нашей домашней. Но есть один признак, по которому каждый узнал бы цеце. Крылья лежат у нее не в стороны наискосок, а прямо вдоль тела, наподобие сложенных ножниц.

Любопытно, что муха в отличие от животных, убивающих жертву ядом, вовсе «не знает» о том, что она может принести смерть. Она, как прочие мухи, садится выпить чьей-нибудь крови. Вина мухи в том, что она переносит болезни. Их две: сонная болезнь, страшная для людей, и болезнь нагана, которая косит домашний скот. В обоих случаях недуг вызывают трипаносомы, мельчайшие организмы из ряда жгутиковых. С кровью диких животных трипаносомы попадают в кишечник цеце и, пройдя очередную степень развития, через хоботок въедливой мухи проникают в кровь новой жертвы. Дикие животные Африки за долгую эволюцию приспособились и «болезни не замечают», хотя и носят ее в крови. Зато домашний скот, и особенно скот, привезенный в Африку из Европы, гибнет повально.

Людей муха цеце «усыпила» тоже немало. Случались годы — от сонной болезни умирали многие тысячи. Вы спросите: а как же люди живут и водят скот в Африке? Во-первых, цеце, также как, например, малярийный комар, живет только в определенных местах. Во-вторых, как теперь оказалось, из двадцати мух только одна носит болезни и только один человек из десяти ею укушенных заболевает. Таким образом, суматоха в машине и мои дальнейшие опасения были чрезмерными, хотя откуда знать, что тебя кусает не та самая двадцатая муха? Шанс получить дозу «снотворного» все-таки очень велик, и потому большие пространства Африки из-за мухи цеце по сию пору не заселяются.

Можно ли с мухой бороться? Да. Но дело это, как показал опыт, крайне дорогое и сложное. Обычно уничтожают кустарник, где мухи плодятся. Легко понять, как трудна и часто бесплодна эта работа. Специальные комитеты годами воюют за лоскутки земли. Случается, средства борьбы приносят больше вреда, чем пользы. Немецкий профессор Гржимек приводит историю с неким Горлеем, воевавшим с мухой цеце в Южной Родезии. Ограниченный администратор рассуждал так: «Если истребить диких животных, то вымрет и муха цеце, потому что ей нечем будет питаться». И началась бойня.

Африканцам раздали ружья, и несколько лет шло планомерное истребление носорогов, слонов, обезьян, львов, леопардов, антилоп, буйволов, зебр — словом, всего, чем знаменита Африка и что составляет сегодня ее богатство. За короткий срок достопочтенный Горлей уничтожил ни много ни мало более полумиллиона (!) крупных животных. Ему и в голову не пришло, что муха цеце вполне выживает, питаясь кровью мелких зверьков, истребить которых никак невозможно.

Сейчас управу на муху цеце взялись отыскать химики и генетики. Предложен остроумный способ «самоизживания» мух. На свободу выпускают миллионы искусственно выведенных и стерилизованных гамма-лучами самцов. Результат: оплодотворенные мухи не приносят потомства. Но способ этот проверен пока не на мухе цеце. Африканский демон и тут имеет особенность. Цеце не кладет яичек, как многие мухи, а рождает одну живую личинку, но зато, единожды спарившись, она рожает потом всю жизнь, раза два или три в месяц. Таким образом, ключи остроумной борьбы с насекомыми к мухе цеце надо еще подбирать.

Зловредная муха! Но нет в мире худа без какого-либо добра. Цеце оказалась сейчас надежным защитником африканских животных. Человек со своими стадами и плугом, наступая, отнимает землю у диких животных. Звери, естественно, ищут спасения в тех местах, куда человек почему-то боится шагнуть. Слоны, носороги, жирафы, зебры не знают, что вольную жизнь на какое-то время сохраняет им легендарная муха.

Фото из архива В. Пескова. 12 апреля 1970 г.

Лесное половодье

(Окно в природу)

Это случается всякий раз в апреле, числа 15-20-го, во время больших разливов. Вода из Оки стремительно заливает Мещерскую низменность. На много километров — сплошная вода. Залиты луга, лесные поляны.

А как же лесная жизнь? Как спасаются от воды лоси, барсуки, лисы, зайцы? Спасаются кто как может. Лесных зверей половодье гонит на возвышенные места. Но постепенно и тут остается все меньше и меньше сухой земли.

Лосям не страшно. Лось — хороший пловец. К тому же ноги у лося подобны ходулям, по мелкой воде он бродит как ни в чем не бывало.

Зато для всех остальных половодье — великое бедствие. Мыши и землеройки спасаются на корягах, на плывущих колодах и в птичьих гнездах. Лисы забираются на деревья и сидят там голодные и продрогшие, ожидая спада воды.

Зайцы спасаются от воды бегством и в конце концов собираются большими группами на незатопленных бугорках. Тут зайцам чаще всего удается переждать половодье. Но бывает (например, в этом году) — вода не оставляет в мещерском лесу даже маленьких пятачков суши.

Тут зайцам пришел бы конец. Пловцы они никудышные — сто метров и выдохся. В такие годы Окский заповедник снаряжает для спасения зверей специальную экспедицию.

Я участвовал в таких экспедициях. Издали уже видишь, как суетятся, становятся столбиком зайцы, стараются разглядеть подплывающих.

Среди трех десятков ушастых зверей на островке вдруг видишь еще и лисицу, барсука, нескольких горностаев. Никакой вражды и никакой боязни друг друга! Несчастье всех помирило. Но появление лодки звери встречают со страхом. Зайцы кидаются в воду, бегут по ней, громко шлепая лапами, потом плывут, но все возвращаются и, смешно отряхиваясь, ждут своей участи.

Поймать и посадить их в лодку стоит труда. Поперек островка мы ставили сетку. Зайцы бежали и путались в ней. Мы хватали их за ноги, водворяли в рюкзак и несли в лодку. Зайцы при этом кричали, как дети. Паника от крика на островке поднималась невероятная.

Наконец тяжело груженный «ковчег» отбывал на большой незатопляемый остров. Тут зайцев по одному выпускали. На ухо каждому ставили алюминиевую сережку с номером. Тут «на большой земле», где стоит кордон лесника, бегая под ногами у лошадей и коров, зайцы переживут наводнение. А когда к маю воды пойдут на убыль, Мещера для зверей опять станет спокойным и приветливым местом.

Кабаненок на «плоту».

Даже на островках зверье норовит забраться повыше.

Когда вода — под крышу.

Бывает, зайцы в половодье и в сети попадаются!

Фото автора. 19 апреля 1970 г.

Случай в степи

(Окно в природу)

Этот снимок радости не доставит. Перед нами один из ответов на вопросы, которые с каждым годом беспокоят нас больше и больше.

Куда деваются птицы? Почему в апреле мы почти не видим гусиных и журавлиных стай? Почему в июне не слышно в полях перепелок? Почти совершенно исчезли серые куропатки. Все более тихими становятся наши рощи, сады и поля. По привычке мы склонны винить за это только охотников. Но вот документальное свидетельство явления более грозного, чем беспорядочная охота.

Трактористом на поле обнаружены трупы серых гусей, журавлей и казарок. Причина гибели: химическая обработка земли. Для борьбы с сусликами на поле в Зимовниковском районе Ростовской области с самолета был рассыпан овес, отравленный фосфидом цинка. Нам неизвестна судьба сусликов. Очень возможно, что они химическую атаку выдержали без больших потерь.

Зато повальной была гибель птиц. Обнаружено пятьдесят журавлей, пять казарок, одиннадцать серых гусей. Все, кто сколько-нибудь знаком с жизнью природы, хорошо понимают, что истинное число погибших птиц актом не установишь. Природа чаще всего умирает уединенно и тихо.

Но, может быть, случай в Зимовниках редкое исключение? Нет! Недавно я говорил с охотоведом из города Грозного Алексеем Алексеевичем Голобуцским. Та же щемящая сердце история. «После обработки фосфидом цинка земель колхоза «1 Мая» обнаружена гибель двухсот дроф и нескольких десятков лисиц».

От этих слов становится не по себе. Двести дроф! Признаюсь, эту птицу я ни разу в жизни не видел. Да и мало кто может похвастать встречей с исконной жительницей целинных степей. Земли распахиваются, и дудак (так называют дрофу на юге) становится зоологической редкостью. Охота на дроф строжайше запрещена. И мы были бы вправе требовать сурового наказания — застрели кто-нибудь хоть одну птицу. А тут сразу двести! «Все поле было в птичьих перьях». Вы спросите, какие же громы и молнии обрушились на виновных? Вот результаты суда в городе Грозном: «Председатель колхоза «1 Мая» Василий Вьючный заплатил из артельной кассы 150 рублей за причиненный государству ущерб». «На суд произвели впечатление доводы председателя («я боролся с мышами за урожай»), и сделано было все, чтобы вина колхоза оказалась минимальной».

Одним словом, колхоз-миллионер заплатил полторы сотни целковых, и папку с делом «о лисицах и дрофах» положили на полку. Такова плата за гибель природы.

Знают ли колхозный председатель и агроном настоящую цену погубленного? Взысканные с хозяйства полтораста рублей могли их только убедить, что природа ничего не стоит. Случись гибель двух сотен кур, они горевали бы больше.

Но, может быть, два этих несчастья — в Зимовниках и под Грозным — роковая оплошность, грубое несоблюдение каких-нибудь правил, исключающих гибель природы? Опять нет! Подобное происходит везде. Дело только за тем, какое число диких существ съедят отравленную приманку. Ведь рассыпана она с самолета (или из сеялки) и лежит на земле открыто. Такой метод борьбы с грызунами узаконен инструкцией.

На днях я поехал в Министерство сельского хозяйства СССР и показал снимок, который сегодня мы публикуем, Чувахину Виктору Степановичу. В главке защиты растений Виктор Степанович руководит делами химической борьбы с вредителями.

— Да, — сказал Виктор Степанович, — грустная картина. Грустная… — Он помолчал и сказал потом ту же самую фразу, что сказал на суде грозненский председатель: — Вы понимаете, за урожай боремся…

— Ну а природа в этой борьбе… На ней, что же, сознательно ставится крест? И не опасно ли это в конце концов даже для самих урожаев?

Фактически все обстоит именно так. Но в разговоре с журналистом признать это не очень хочется. Сорок минут мы говорили о злополучном фосфиде цинка, о том, что не так уж давно с сусликами успешно боролись школьники, заливая норки водой, что кое-где умные хозяева травят сусликов газами выхлопной трубы автомобилей, что есть биологический способ борьбы (грызунов заражают мышиной чумой). Но, увы, такими методами сейчас почти совершенно перестали пользоваться. «Колготно, трудоемко». Поначалу приманку с фосфидом цинка предполагалось засыпать только в норы. Но ведь надо искать эти норы. Лишний труд. И вот вышел в широкую практику открытый посев отравы из самолетов и сеялок. При этом не всегда задаются вопросами: а гибнут ли суслики? Разумно ли в борьбе с мышами отравить на поле пять десятков лисиц? (Ведь именно лисицы являются лучшими истребителями грызунов!) Все покрывает благое намерение: «Боремся за урожай». И если погибнут на какой-либо ферме куры (такое тоже бывает), то тут спросят: почему слишком близко от курятника сыпали приманку? За гибель же природы никто ответа не держит.

Этот снимок из Ростова прислал П. В. Полесский.

В здании министерства есть два главка. Главк природы и главк защиты растений. Они расположены на одном этаже в разных концах длинного коридора. Между главками идет оживленная переписка. Главк природы, получив очередной вопль о гибели птиц и зверей, шлет бумагу в левую часть коридора с очередным категорическим требованием: «Запретить применять приманку с фосфидом цинка в открытой россыпи на полях». С другого конца коридора аккуратно приходит ответ, в котором есть обязательный вздох, сожаление, но все непременно кончается фразой: «Боремся за урожай». Пухнут от бумаг папки в двух комнатах министерства, а в это время летают над степью самолеты и сеют на землю ядовитые зерна. Летящим с юга гусям, журавлям и казаркам не дано знать, что зерна на поле для них смертельны…

Таковы комментарии к фотографии. Надо ли нам тревожить себя подобными снимками?

Обязательно надо. Открыв двери в наше хозяйство для химии, мы все должны следить за каждым ее шагом. Бедствия, о которых достаточно много писалось, заставляют нас быть очень бдительными. Важно, чтобы подобная информация попадала на глаза и колхозному председателю, и президенту Академии наук СССР Мстиславу Всеволодовичу Келдышу, и Чувахину Виктору Степановичу. Кто скажет, что не надо бороться за урожай? Но ценою ли окружающей природы мы должны платить за наш хлеб? Нет слов, проблема эта сложная. И, наверно, надо просить ученых лучшие свои силы повернуть к этой проблеме. Но мы вправе и требовать. Требовать большей ответственности всех, кто непосредственно связан с использованием химии в хозяйстве, будь то крестьянин у сеялки, химик или работник центрального министерства. Отравление дикой природы фосфидом цинка, о котором мы рассказали, лишь маленькое звено в общих проблемах, связанных с химизацией.

26 апреля 1970 г.

Пройдите мимо…

(Окно в природу)

Просыхают лесные поляны. В ельниках тает последний снег. У лесных зверей появилось потомство. В укромных местах отелились лосихи и оленихи, вовсю уже скачут молодые зайчата, медведицы бродят с шаловливыми и любопытными медвежатами, вот-вот начнут по являться из норок погреться на солнце лисята.

Встреча с маленьким зверем в лесу всегда радостна. Малыши еще толком не знают опасности. Иногда затаятся, а иногда с любопытством тянутся к человеку.

И тут мы часто совершаем ошибку. Одинокий зайчонок, косуля или лосенок кажутся беспомощными и покинутыми в лесу. И мы спешим их спасать. В этот момент нам кажется: совершаем добро.

На самом деле начинается первый акт драмы.

Дома мы обнаруживаем: найденыш не принимает ласкового ухода, день ото дня хиреет и наконец гибнет. Но если и удается приручить малыша, драма только оттягивается. Зайчонок так резко начинает скакать по дому, так ловко все опрокидывает, что мы уже не знаем, что делать.

Отпустить на волю? Но у нас хватает здравого смысла понять, что привыкший к неволе зверь в суровых условиях дикой природы выжить не сможет. Зоопарк? Но не всех зоопарк приютит. Да и жалко на всю жизнь в клетку.

Особенно часты подобного рода истории с медвежатами и лосятами. Растут они быстро и скоро превращаются в крупных зверей, которых и прокормить трудно, да и опасно держать вблизи людей.

Даже просто играя, медведь-подросток может царапнуть так, что надо бежать к врачу. На Камчатке, где много медведей и медвежата часто попадают к людям, я несколько раз видел зверей, сидящих возле домов на цепи. Зверь ревет, роет землю.

Рано или поздно его пристрелят. Иного выхода нет. В тайге он не выживет. Да и непросто избавиться от него — находит дорогу домой. В Ярославской области я сделал снимок отпущенного на свободу медведя. Мишка встречал на дороге идущих из леса женщин и отбирал лукошки с ягодами и грибами. Терпеть такого медведя возле жилья было нельзя, позвали охотника…

На моей совести смерть маленького енота. Года четыре назад я поймал его на лесной дороге. Енот прижался к велосипедному колесу и почему-то не убегал. Зверь жил в шкафу две недели. Охотно ел яйца и мясо. Но комната лесника стала пахнуть зверинцем, и я решил отвезти енота на то место, где подобрал его. Енот юркнул в кусты. И я тешил себя надеждой — выживет. Но дней через пять я увидел на поляне сорок. Пошел узнать, почему они карагодились, и увидел околевшего хорошо знакомого зверя.

…Встретите в лесу малыша — не спешите его «спасать». Чаще всего он только на время потерялся от матери. Люди прошли, все успокоилось, и мать находит свое дитя по звукам, по запаху. Мимоходом сделайте снимок на память, понаблюдайте со стороны и идите своей дорогой. А маленький зверь пусть остается в лесу. Тут у него больше шансов на жизнь, чем в наших руках, пусть даже и очень заботливых.

Фото автора. 1 мая 1970 г.

О нашей Победе

БЕСЕДА С МАРШАЛОМ СОВЕТСКОГО СОЮЗА Г.К. ЖУКОВЫМ

С Маршалом Георгием Константиновичем Жуковым мы встретились вечером 27 апреля. В загородный дом под Москвой, где живет сейчас Георгий Константинович, я поехал с директором издательства АПН Вадимом Комоловым. Ему надо было посоветоваться о делах с изданием книги «Воспоминания и размышления», которое на русском и иностранных языках осуществляет агентство печати «Новости». Я готовился к беседе с Маршалом для читателей «Комсомольской правды».

Лесная дорога привела нас к дачного типа дому, вплотную окруженному елями и березами.

Признаюсь, я с большим волнением переступал порог… Вестибюль с вешалкой и велосипедом в углу. Яркий свет люстры через чуть приоткрытую дверь большой комнаты.

Георгий Константинович встретил нас приветливо: «Проходите. Садитесь…» Седой человек глядел выжидательно и вместе с тем ободряюще.

Прежде чем приступить к делу — обычный человеческий разговор. Вадим привез только что полученную из Парижа книгу Жукова на французском. Георгий Константинович в свою очередь показал маленькую газету Угодско-Заводского района Калужской области. В газете напечатан рассказ о войне и о знатном земляке калужан. Чувствовалось: и газета из родных мест, и французское издание книги Маршала одинаково тронули.

Деловая беседа продолжалась часа полтора.

Часть вопросов мы передали Георгию Константиновичу в письменном виде. На другую половину вопросов он ответил в ходе живой беседы.

Собеседник он очень внимательный. Слушает, чуть наклонив голову. Движения неторопливые, экономные, голос негромкий. Еле заметный жест правой рукой как бы ставит точку за каждой мыслью.

Во время разговора в комнату вошла жена Георгия Константиновича — Галина Александровна, потом появилась дочь Маша. Галина Александровна принесла почту, поставила в вазу свежие цветы.

Поговорили о новостях, о наступающих праздниках. Я рассказал о недавней поездке в Мещерский край…

Уже поздно вечером мы попрощались.

В. Песков.

Г. К. Жуков.

* * *

Вопрос: Георгий Константинович, прошло двадцать пять лет со дня окончания войны с фашизмом. Что бы Вы сказали о значении нашей Победы молодым людям сегодня?

Жуков: Чтобы понять значение нашей Победы, надо хорошо представлять, что нам угрожало. А под угрозу было поставлено все: земля, на которой мы живем, — фашисты ее хотели отнять; наш общественный строй — для фашистов он был главным препятствием к достижению мирового господства; поставлено под угрозу было существование народов нашей страны. По плану фашистов население занятых территорий подлежало уничтожению или превращению в рабочую силу нацистской империи.

Мы схватились с фашизмом, когда почти вся Европа была им повержена. Мы оставались для многих людей и наций последней надеждой.

Мир затаил дыхание в 1941 году: выстоим или фашисты и тут возьмут верх? Для нас самих эта схватка была величайшим испытанием. Проверялись жизнеспособность нашей социальной системы, нашей коммунистической морали, сила нашей экономики, единство наций, словом, все, что построено было после 1917 года.

Мы победили. Армия наша не только смела захватчиков со своей земли, но и освободила от фашизма Европу. Колоссально вырос в мире авторитет нашего государства. У миллионов людей на земле укрепилась вера в социалистический строй. Вот что значила наша Победа.

Вопрос: Георгий Константинович, всякий раз вспоминая войну, мы неизбежно возвращаемся к ее началу. Вы были начальником Генерального штаба. Что Вы знали о приближении войны? Каким для Вас было утро 22 июня?

Жуков: О подготовке Германии к войне с нами к середине июня скопилось довольно много сведений. Разумеется, обо всем этом докладывалось Сталину, но он относился к этим сведениям с преувеличенной осторожностью.

21 июня мне позвонили из Киевского округа: «К пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель. Он утверждает, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления и что война начнется утром 22 июня». Мы с Маршалом С. К. Тимошенко и генерал-лейтенантом Н. Ф. Ватутиным немедленно поехали к Сталину с целью убедить его в необходимости приведения войск в боевую готовность. Он был озабочен.

— А может, перебежчика нам подбросили, чтобы спровоцировать столкновение?..

Приказ о приведении армии в боевую готовность был передан войскам в ночь на 22 июня. Работникам Генштаба и Наркомата обороны в эту ночь было приказано оставаться на своих местах. Все время шли непрерывные переговоры по телефону с командующими округов.

В 12 часов ночи из Киевского округа сообщили, что в наших частях появился еще один немецкий солдат. Он переплыл речку и сообщил: «В четыре часа немецкие войска перейдут в наступление…»

В 3 часа 17 минут позвонил командующий Черноморским флотом: «Со стороны моря подходит большое количество неизвестных самолетов…»

Война… Я немедленно позвонил Сталину, доложил обстановку и попросил разрешения начать ответные боевые действия. Он долго не отвечал. Наконец сказал: «Приезжайте в Кремль…»

В 4 часа 30 минут мы с Тимошенко вошли в кабинет Сталина. Там были уже все члены Политбюро. Сталин, бледный, сидел за столом с нераскуренной трубкой. Он сказал: «Надо позвонить в германское посольство…» В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленберг просит принять его для срочного сообщения…

27 апреля 1970 года. Георгий Константинович Жуков с дочерью.

Вопрос: Итак, приближение войны чувствовалось. В чем же причина промедления с приведением страны в боевую готовность?

Жуков: Одна из важных причин состоит в том, что Сталин был убежден: войну удастся оттянуть, удастся закончить перестройку и оснащение армии. Он опасался, что наши действия будут предлогом для нападения.

Судить о моменте, сложившемся перед войной, надо с учетом сложной международной обстановки того времени. Многое было неясным. Англия и Франция вели двойную игру. Они всеми силами толкали Гитлера на восток.

Опасаться разного рода провокаций были все основания. Но, конечно, осторожность оказалась чрезмерной. И мы, военные, вероятно, не все сделали, чтобы убедить Сталина в неизбежности близкого столкновения. Вообще есть глубокие объективные причины, предопределившие затяжной характер войны с огромными для нас жертвами, с огромным напряжением сил.

Вопрос: Каковы же эти причины?

Жуков: Двумя словами тут не ответишь…

Многое объясняет историческая неизбежность ситуации.

Сейчас, оглядываясь назад и тщательно все взвешивая, я могу твердо сказать: дело обороны страны в своих основных, главных чертах велось правильно. На протяжении многих лет в экономическом и социальном отношении делалось все или почти все, что возможно. А в период с 1939 по 1941 год народом и партией были приложены особые усилия для укрепления обороны, потребовавшей всех сил и средств.

Я вспоминаю те годы и поражаюсь, как много мы сделали. Развитая индустрия, колхозный строй, всеобщая грамотность, единство наций, высочайший патриотизм народа, руководство партии, готовой слить воедино фронт и тыл…

Это была великолепная основа обороноспособности гигантской страны. Но история отвела слишком небольшой отрезок мирного времени для того, чтобы все поставить на свое место. Многое мы начали правильно и многое не успели завершить.

И в собственно военном отношении делалось много. После Гражданской войны мы не имели заводов, производящих танки, самолеты, средства связи. Война началась в момент коренной перестройки армии. Мы получали новейшее оружие. Но прославленные «Катюши», танк «Т-34», самолет-штурмовик и многое другое только-только осваивалось. Гитлер знал это и очень спешил…

А теперь давайте посмотрим на нашего противника. Немецкая армия была к этому времени намного лучше оснащена, лучше отмобилизована, имела военный опыт, была опьянена победами. Боеспособность немецких солдат, их воспитание и выучка во всех родах войск были высокими, но особенно хорошо были подготовлены к войне танковые и авиационные части. Все это важно знать, чтобы иметь представление, с какой силой столкнулась наша армия.

Внезапность удара, конечно, тоже имела большое значение. В руки фашистской армии сразу попала стратегическая инициатива, и вырвать ее было очень и очень непросто.

Но при всех видимых победах отлаженная фашистская машина войны забуксовала. В гитлеровских штабах сразу это почувствовали.

Вот что писал, например, генерал Курт Типпельскирх.

«Русские держались с неожиданной твердостью и упорством, даже когда их обходили и окружали. Этим они выигрывали время и стягивали для контрударов из глубины страны все новые резервы, которые к тому же были сильнее, чем это предполагалось. Противник показал совершенно невероятную способность к сопротивлению…»

Трезво сказано? Трезво и точно.

Вопрос: Верховное главнокомандование направляло Вас на самые напряженные и ответственные участки войны. Какие сражения в этой связи Вы могли бы назвать?

Жуков: Оборона Ленинграда. Битва за Москву. Сталинградское сражение. Битва на Курской дуге. Белорусская операция в 1944 году. И, конечно, сражение за Берлин. Этими операциями я или руководил, или по поручению Ставки совместно с командующими фронтов занимался их подготовкой.

Вопрос: Какое из этих сражений Вам больше всего запомнилось?

Жуков: Этот вопрос задают мне часто, и я всегда одинаково отвечаю: битва за Москву. Это был ответственнейший момент войны. Я принял командование фронтом в дни, когда фронт находился, по существу, в пригородах Москвы. Из Кремля до штаба фронта в Перхушково мы доезжали на машине за час. Теперь даже трудно представить, как это близко. Бои шли в местах, куда теперь молодые москвичи ездят зимой на лыжах, а осенью за грибами…

Это были дни величайшего испытания. Опасность, нависшая над столицей, была велика. Пришлось эвакуировать за Волгу важнейшие заводы, некоторые государственные учреждения, дипломатический корпус. Но в городе осталось руководство партии, остался Государственный Комитет Обороны, Ставка Верховного Главнокомандующего. На защиту Москвы встали все, кто мог держать винтовку, лопату, кто мог стоять у станков, производивших боеприпасы.

Не помню, какого точно числа, в штаб фронта позвонил Сталин:

— Вы уверены, что мы удержим Москву?

Я спрашиваю это с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.

Я ответил: Москву удержим…

На каждом из защитников Москвы лежала в те дни историческая ответственность.

Величие подвига под Москвой состоит в том, что силой мы немцев не превосходили.

На столицу фашисты нацелили главный удар, сюда были брошены лучшие, отборные части. Нам важно было выстоять до подхода резервов, которые спешно перебрасывались с востока.

Мы шли тогда на риск. На востоке у нас был тоже опасный сосед — Япония. Но иного выхода не было. Особенно остро мы чувствовали нехватку танков и боеприпасов. Теперь трудно поверить, но в конце боев под Москвой была установлена норма снарядов: один-два выстрела на орудие в сутки…

Вопрос: Известно, как тяжела война. Скажите, Георгий Константинович, насколько физически трудна была обстановка лично для Вас как командующего фронтом в битве за Москву?

Жуков: Я отвечу так же, как в 45-м году отвечал Эйзенхауэру. Битва за Москву была одинаково тяжела как для солдата, так и для командующего. В период самых ожесточенных боев (с 16 ноября по 8 декабря) мне приходилось спать не более двух часов в сутки. Чтобы как-то поддержать силы и способность работать, надо было делать короткие, но частые физические упражнения, пить крепкий кофе, иногда пробежать пятнадцать — двадцать минут на лыжах.

Когда в сражении наступил перелом, я так крепко заснул, что меня не могли разбудить. Два раза звонил Сталин, ему отвечали: «Жуков спит, не можем его добудиться…»

Вопрос: Переломный момент войны. Сталинград. Как рождался замысел этой знаменательной операции?

Жуков: Замысел окружения армии Паулюса возник в результате сложившейся обстановки. Осенью 42-го года Сталинград стал местом ожесточеннейшей битвы. По моему мнению, сравнить ее можно лишь с битвой за Москву. Героическая стойкость нашей армии позволила подтянуть к Волге накопленные резервы, и удар по немецкой группировке в этом районе назрел.

К этому времени наши командные кадры прошли суровую школу войны, многому научились. Среди них выявились талантливые люди. Очень возможно, что идея «котла» приходила в голову многим. Фактически же дело обстояло так. При обсуждении в Ставке плана контрнаступления мы с Александром Михайловичем Василевским обратили внимание Верховного на возможность окружения немцев под Сталинградом. Это резко изменило бы стратегическую обстановку в нашу пользу. Сталин все внимательно выслушал и спросил: «А хватит ли сил?»

Через несколько дней после произведенных расчетов было доказано, что это лучший способ закончить битву под Сталинградом. Замысел немедленно начал осуществляться: подтягивались резервы, перемещались огромные силы трех фронтов, разведка добывала важнейшие сведения о противнике. Всей этой работой руководили Ставка и Генеральный штаб.

Вопрос: Во время битвы под Сталинградом Вам приходилось бывать в тех местах?

Жуков: С прорывом немцев на Волгу я был назначен заместителем Верховного Главнокомандующего и сразу (29 августа 42-го года) получил приказ вылететь в штаб Сталинградского фронта. Как представитель Ставки участвовал в подготовке контрнаступления. Это требовало присутствия то в штабах наших армий под Сталинградом, то в Ставке в Москве…

Вопрос: После Сталинградской битвы заметны были качественные изменения в армии?

Жуков: Конечно. После Сталинграда армия стала как закаленный клинок, способный сокрушить любую силу. Сражение на Курской дуге это великолепно подтвердило.

Вопрос: Объясните, пожалуйста, смысл двух этих слов «Курская дуга». Не все знают, что это значит.

Жуков: Слова эти вошли в обиход с лета 43-го года, когда фронт стабилизировался и между Курском и Белгородом образовался дугообразный выступ нашего фронта, подобный тому, как у немцев образовался выступ в сторону Волги у Сталинграда…

Вопрос: Чем отличалось сражение под Курском от всех предыдущих?

Жуков: Я бы так сказал: преднамеренностью. Обе стороны заранее и длительное время готовились к сражению. Немцы полагали, что мы не догадываемся об их плане. Они ошиблись. После тщательного анализа стратегической обстановки и многих данных, добытых фронтовой и агентурной разведками, мы пришли к единодушному мнению: на Курской дуге немцы хотят взять реванш за Сталинградское сражение. Но, разгадав планы немецкого командования, мы не уклонились от места, выбранного им для сражения. Некоторые разногласия у нас были только по одному пункту: обороняться или, выбрав время, нанести упреждающий удар?

Тщательно все обсудив, решили, что прочная глубокая (до 300 километров) оборона выгоднее. Обескровить врага и потом всеми силами перейти в наступление.

Пятьдесят дней длилось сражение. За всю историю войн это, несомненно, была самая крупная битва. На курских и орловских полях остались горы обожженного исковерканного металла. Немцы потеряли тут около 1500 танков.

Наши потери тоже были немалыми. Но мы одержали победу.

Вопрос: Георгий Константинович, расскажите, пожалуйста, о Ставке Верховного командования, об атмосфере работы Ставки.

Жуков: Ставка… Это был мозговой центр войны. Солдат видел маленький участок фронта и на нем вершил свое ратное дело. Ставка видела все в целом. Слово, произнесенное в Ставке, приводило в движение огромные армии. Нетрудно понять, как велика должна была быть мудрость любого решения, принятого в Ставке.

По мере надобности в Ставку вызывались командующие фронтами. Все крупные операции разрабатывались с их участием. В свою очередь Ставка посылала своих представителей, облеченных высшими полномочиями, на решающие участки войны. Таким образом Ставка максимально приближала себя к фронтам.

Последнее слово в Ставке было, конечно, за Верховным Главнокомандующим.

Приказы и распоряжение Верховного Главнокомандующего разрабатывались и принимались обычно в рабочем кабинете Сталина. В комнате по соседству стоял большой глобус и висели карты мира. В другой комнате стояли аппараты для связи с фронтами.

В ставке часто бывали члены Государственного Комитета Обороны, руководители Генерального штаба, Начальник тыла. Часто в Ставку приглашались конструкторы самолетов, танков и артиллерии, командующие фронтами.

Доклад в Ставке для каждого был делом очень ответственным. Сталин не терпел приблизительных и особенно преувеличенных данных, требовал предельной ясности. Со всеми он был одинаково строг. Но умел внимательно слушать, когда ему докладывали со знанием дела.

Почти всегда я видел Сталина спокойным и рассудительным. Но иногда он впадал в раздражение. В такие минуты объективность ему изменяла. Не много я знал людей, которые могли бы выдержать гнев Сталина и возражать ему. Но за долгие годы я убедился: Сталин вовсе не был человеком, с которым нельзя было спорить или даже твердо стоять на своем.

Василий Песков с маршалом Жуковым. Фото на память.

Вопрос: Говорил ли с Вами когда-нибудь Сталин о личности Гитлера?

Жуков: Я помню один разговор. Это было ночью под 1 мая 1945 года. Я позвонил Верховному из-под Берлина и сказал, что Гитлер покончил самоубийством. Сталин ответил:

— Доигрался, подлец. Жаль, что не удалось взять его живым…

Вопрос: Георгий Константинович, как Вы ощущали руководящую роль партии в войне?

Жуков: Войну мы не сумели бы выиграть и судьба нашей Родины могла бы сложиться иначе, если бы не было цементирующей силы — партии. Все самое трудное, самое ответственное в войне в первую очередь ложилось на плечи коммунистов. А работа в тылу, организация промышленности! Я не могу без восхищения говорить об этой грандиозной работе, проделанной в самые трудные дни. За короткое время — с июня по ноябрь 41-го года — более полутора тысяч предприятий с территории, которой угрожала оккупация, были передвинуты на восток и вновь возвращены к жизни.

Нынешняя молодежь знает, что такое стройки и большие заводы. Так вот представьте, что авиационный завод в какие-нибудь месяц-два перевозился и начинал давать продукцию на новом месте. День и ночь с востока страны шли эшелоны с оружием и войсками.

Весь этот гигантский кругооборот происходит с величайшим напряжением сил, массой неурядиц, неразберихи и столкновений, но совершался он безостановочно, все нарастая, подчиняясь руководящей и организующей силе.

И это только одно звено в ряде бесчисленных военных забот, которые партия взяла на свои плечи. Я горжусь, что вырос в этой партии.

Вопрос: Всякая война неизбежно бывает войной умов. Что вы скажете в этом смысле о своих противниках в немецких штабах? Планируя операцию, учитывали Вы характер военного мышления какой-либо конкретной личности?

Жуков: Знали немцы почерк наших командующих или нет, мне неизвестно. Что касается нас, то в начальный период войны о таких тонкостях речь идти не могла. На втором этапе войны соотношение уровней военного искусства противостоящих сторон начало выравниваться. А когда наши войска приобрели надлежащий опыт и советское командование получило в свое распоряжение нужное количество сил и средств, оно намного превзошло немецкое командование, особенно в решении стратегических задач.

Учитывали мы, планируя очередную операцию, конкретную личность противника? Это трудно принимать в расчет, потому что любую операцию готовит не один человек. Но, конечно, мы знали, что, например, Манштейн — человек смелый, решительный. Модель — расчетливый, а Кейтель — авантюрист. К концу войны общий уровень стратегического искусства в немецкой армии резко упал. Часто стало случаться: ждешь от противника сильного, выгодного для него хода, а он делает самый слабый.

Если же говорить вообще о нашем противнике в минувшей войне, то я не могу присоединиться к тем, кто считает оперативно-стратегическое и тактическое искусство германских вооруженных сил неполноценным. Мы имели дело с сильным противником.

Г. К. Жуков с семьей.

Вопрос: Георгий Константинович, вопрос невоенного характера. Какие из человеческих чувств, по-вашему, сильнее всего пробудила в людях война?

Жуков: Ни одно из человеческих чувств на войне не затухало. Особо я сказал бы об очень обострившемся во время войны чувстве любви к Отечеству. Это чувство, естественное для каждого человека, глубокими корнями уходит в историю наших народов. И вполне понятно, в суровый час мы вспомнили все, чем Родина наша законно может гордиться. Вспомнили имена великих людей России, великие деяния и ратные подвиги прошлого.

Вопрос: Какие обращенные к сердцу народа государственные акты, вы считаете, имели особое значение?

Жуков: Я назвал бы три момента, ставшие, по-моему, символами трех этапов войны: Речь Сталина 3 июля 1941 года, когда народу была сказана правда о нависшей над нашей страной опасности;

Парад в Москве 7 ноября 1941 года, который вселил уверенность: несмотря на все трудности и неудачи, мы выстоим; Первый салют в Москве в честь освобождения Орла и Белгорода 5 августа 1943 года. До Берлина было еще далеко, но в этих огнях была видна уже окончательная победа.

Вопрос: Для многих в мире осталось загадкой, как удалось сдержать гнев и мщение, когда наши солдаты, изгнав врага со своей земли, вступили на его территорию?

Жуков: Честно говоря, когда шла война, все мы, и я в том числе, были полны решимости воздать сполна фашистам за их бесчинства на нашей земле. Имели мы право на святое мщение? Конечно. Но мы сдержали свой гнев.

Наши идеологические убеждения, интернациональные чувства не позволили отдаться слепой мести. Огромную роль сыграли тут воспитательная работа в армии, проведенная коммунистами, и великодушие, свойственное нашему народу.

Вопрос: Ваше мнение о помощи союзников?

Жуков: Эту помощь не надо сбрасывать со счетов. Она, безусловно, сыграла свою роль. Из Англии и Америки мы получали порох, высокооктановый бензин, сталь некоторых марок, паровозы, самолеты, автомобили, продовольствие. Но это была лишь очень небольшая часть всего, что требовала война.

Вопрос: Какие качества вы более всего цените в солдате?

Жуков: Смелость. Преданность Родине.

Вопрос: Георгий Константинович, важно услышать от Вас отцовское слово, обращенное к молодежи…

Жуков: Я считаю, что молодежь принесла главную жертву в войне. Сколько прекрасных молодых людей мы потеряли! Сколько матерей не дождались с войны детей! С командного пункта я много раз видел, как молодые солдаты поднимались в атаку. Это страшная минута: подняться в рост, когда смертоносным металлом пронизан воздух. И они поднимались. Многие из них только-только узнали вкус жизни.

Девятнадцать-двадцать лет — лучший возраст в обычной человеческой жизни. Все впереди…

А для них очень часто впереди был только немецкий блиндаж, извергавший пулеметный огонь.

На Висле, я помню, увидел плачущего солдата. Оказалось, солдат рассказывал о своем друге, только что погибшем молодом лейтенанте… Дорогой ценой досталась нам мирная тишина, возможность учиться, работать, ездить куда захочется. Мы, люди старшего поколения, этого не забудем. Важно, чтобы и молодые не забывали.

Какими я хотел бы видеть нынешних молодых защитников Родины? Знающими и выносливыми. Армия сейчас оснащена сложнейшей техникой. Изучить ее, конечно, труднее, чем в годы моей молодости научиться управлять конем и владеть шашкой. Но каждое время ставит перед солдатом свои задачи. К минувшей войне ваши ровесники мастерски овладели танками и самолетами. Нынешняя техника тоже по силам молодым цепким умам. Учитесь!

Знайте, что наши враги не сидят сложа руки. И еще я хотел бы сказать, что при всех знаниях солдату обязательно нужны крепость духа и крепость здоровья. Приучайте себя к выносливости. Учитесь плавать, бегайте, ходите в походы. Имейте в виду, что все сложности нынешней техники в любой схватке побеждать будут сильные, закаленные люди.

Вопрос: В вашем доме есть какие-нибудь предметы, дорогие Вам как память о военных годах?

Жуков: Много было всего. Отдал в музеи. Исторический музей взял недавно три мои шашки и бурку. В Музей Вооруженных Сил только что отдал пистолет…

Вопрос: Война длилась 1417 дней. Какой из этих дней был для Вас самым тревожным, самым тяжелым, самым счастливым?

Жуков: Пожалуй, самым тревожным был день накануне войны. 21 июня 1941 года. Очень тяжелыми были несколько дней в ноябре 41-го года под Москвой. Самым счастливым, конечно, был день, когда я от имени армии и нашего народа в пригороде Берлина Карлсхорсте принимал капитуляцию фашистской Германии.

Вопрос: Георгий Константинович, а теперь два слова о самом ярком, самом памятном моменте войны…

Жуков: Это, пожалуй, начало штурма Берлина…

Заключительная атака войны была тщательно подготовлена. На берегу Одера мы сосредоточили огромную ударную силу, одних снарядов подвезено было с расчетом на миллион выстрелов в первый день штурма. Чтобы сразу ошеломить немецкую оборону, штурм решено было назначить ночью с применением мощных прожекторов.

И вот наступила эта знаменитая ночь на 16 апреля. Никто не спал. Я с нетерпением поглядывал на часы. Казалось, стрелки застыли.

За три минуты до начала огня мы вышли из землянки на наблюдательный пункт. До конца дней буду помнить приодерскую землю, подернутую весенним туманом. Ровно в 5 часов все началось… Ударили «Катюши», заработали двадцать с лишним тысяч орудий, послышался гул сотен бомбардировщиков. А через тридцать минут жестокой бомбардировки вспыхнули сто сорок зенитных прожекторов, расположенных цепью через каждые 200 метров. Море света обрушилось на противника, ослепляя его, выхватывая из темноты объекты для атаки нашей пехоты и танков. Картина боя была огромной впечатляющей силы. За всю свою жизнь я не испытал равного ощущения…

И еще был момент, когда в Берлине над Рейхстагом, в дыму я увидел, как трепещет красное полотнище. Я не сентиментальный человек, но у меня к горлу подступил комок от волнения…

Вопрос: Как долго Вы работали над своей книгой «Воспоминания и размышления»?

Жуков: Почти десять лет.

Вопрос: Ваша книга вызвала большой интерес у читателей. Что Вам известно об этом?

Жуков: Я получил тысячи дружеских писем. Очень хорошие письма и от бывших солдат, и от тех, кто знает войну по нашим рассказам. Жалко, что не имею возможности всем ответить. Напишите, если можно, в газете о моей сердечной благодарности всем, кто откликнулся…

Вопрос: Чем Вы любите заниматься на отдыхе?

Жуков: Я страстный охотник и рыболов.

Вопрос: Георгий Константинович, сейчас, пожалуй, самый подходящий момент передать Вам дружеский подарок моих товарищей, журналистов «Комсомольской правды». Это пластинки. В одной коробке — пластинки с голосами птиц Подмосковья. В другой — песни времен войны. Не могли бы Вы к этому случаю назвать несколько своих любимых песен?

Жуков: Мои вкусы, я думаю, не расходятся со вкусом многих людей: «Вставай, страна огромная…», «Дороги…», «Соловьи…». Это бессмертные песни! А почему? Потому что в них отразилась большая душа народа…

Вопрос: Какой народ, по вашему мнению, принес наибольшую жертву в войне?

Жуков: Война для всех народов мира потребовала много жертв… Я счастлив, что родился русским человеком. И разделил со своим народом в минувшей войне горечь многих потерь и счастье Победы.

Вопрос: Георгий Константинович, мы говорим с Вами в канун праздника нашей Победы…

Жуков: Для нашей Родины всегда будет святым день 9 мая, и всегда люди мысленно будут возвращаться к маю 1945 года. В те весенние дни был закончен великий путь, отмеченный многими жертвами. И наш человеческий долг: поздравляя друг друга с праздником, всегда помнить о тех, кого нет с нами, кто пал на войне.

Празднуя Победу, мы всегда будем вспоминать, какие качества нашего народа помогли одолеть врага. Терпенье. Мужество. Величайшая стойкость. Любовь к Отечеству. Пусть эти проверенные огнем войны качества всегда нам сопутствуют. И всегда победа будет за нами.

С праздником, дорогие друзья!

Фото В. Пескова и из архива автора.

6 мая 1970 г.

Журавлиные пляски

(Окно в природу)

В детстве я слышал, что весной на болотах журавли собираются танцевать. Рассказал об этом сельский охотник, утверждавший, что видел сам журавлиные пляски. Позже много раз приходилось слышать о птичьих игрищах, но терпеливое наблюдение не подтверждало рассказов.

Я видел, как журавли кормились на поле, чутко дремали на островке, слышал, как с трубным криком птицы дружно взлетали. Но танцев не было. Я стал подумывать: а не охотничьи ли это рассказы?

Журавлиные танцы я увидел в самом неожиданном месте. Было это в Танзании, в знаменитом заповеднике Нгоронгоро. Мы ехали по берегу мелководного озера. Большие стаи гусей, фламинго, пеликанов и белых цапель взлетали у самых колес вездехода. К обилию птиц глаз привыкает. И мы лишь изредка через окошко машины снимали шумную суетню. Но вдруг в стороне от воды, на чистой зеленой лужайке мы увидели что-то совсем необычное. Четыре птицы, распустив крылья, ритмично раскачивались, семенили взад и вперед, подскакивали, начинали кружиться… Мы видели знаменитые журавлиные танцы.

Танцевали венценосные журавли. Эти африканские птицы необычайно красивы.

Черно-белые снимки не могут передать выразительных, гармонично соединенных красок оперения журавля. Природа никогда безвкусицей не грешит. Но тут достигнуты, кажется, вершины изящества. Вдобавок ко всему голову птицы украшает венец из золотистых иголочек.

Увидев однажды венценосного журавля, понимаешь, почему угандийцы избрали птицу для своего герба…

Четыре красивые птицы танцевали метрах в тридцати от машины. Обычно они подпускают гораздо ближе. Но мы застыли, боясь потерять редкое зрелище. К четырем журавлям подлетел пятый, по-видимому, самка. Она не проявляла желания танцевать. Зато четверо кавалеров, раскинув крылья, пустились возле нее по кругу.

Один из танцоров был отменно усерден. Кроме плавных ритмичных движений, он вдруг, перебирая ногами, подпрыгивал и приседал, как подбитый. Три партнера его при этом сочли нужным отойти в сторону и стали наблюдать, как товарищ кружится около самки. Танец сопровождался криками птиц, лаем не поладившей с кем-то зебры и ритмичным, как удары по барабану, кваканьем из воды…

Танцор своего добился. Три жениха остались пастись на лужайке, а он взлетел. Следом за ним на верхушку сухого дерева опустилась и самка…

Многие птицы совершают любовный танцевальный обряд. Беговой танец совершают по степи страусы. Танцуют серые гуси, наши домашние индюки, турухтаны, розовые скворцы.

Но лучшие танцоры у птиц — журавли. Их несколько видов. Но танцуют одинаково хорошо и венценосные африканские журавли, и наши серые, и белый американский журавль. В том, что это именно танец, а не что-то похожее на него, орнитологи убедились, наблюдая, как птицы подчиняются звуковым ритмам. Вот рассказ человека, наблюдавшего серых казарок. «…Эскимосы запели «песнь журавлей», сопровождая ее барабанным боем по обтянутой кожей байдарке.

И пока они пели, две большие птицы продолжали танцевать в такт этой музыке. Стоило заиграть чуть быстрее — и танец ускорился, замедлялась музыка — замедлялся и танец…»

Природа всех танцев (не исключая и танцы человека) одна и та же. Танец — лучший способ показать здоровье, силу, жизнеспособность.

В природе это призыв к продолжению жизни.

Фото автора. 17 мая 1970 г.

Беречь природу!

В ЦК ВЛКСМ создан Совет по охране, рациональному использованию и восстановлению природных ресурсов.

Природа земли в опасности! Лет десять — пятнадцать назад эта тревога показалась бы преувеличенной. Сегодня д ля многих народов эта проблема стала жестокой реальностью. И чем больше развита страна, чем выше уровень ее индустрии, тем острее проблема. В нашей стране большие пространства, обилие природных ресурсов, привычное «у нас всего много» часто мешает правильно оценить обстановку. Между тем статистика фактов и даже простые житейские наблюдения показывают: и у нас при всех видимых запасах природного добра основания д ля тревоги есть, и немалые.

Возьмем проблему воды. Многие промышленные центры уже страдают от жажды. И жажда эта будет расти. Видимо, очень скоро возникнет проблема чистой воды. Реки на глазах загрязняются нефтью, промышленными отходами городов. Вода становится непригодной для питья.

Всякая жизнь в такой воде исчезает…

Проблема чистого воздуха. Во многих промышленных центрах загрязнение воздуха в несколько раз превышает допустимые нормы.

Проблема сохранения пахотных земель…

Эрозия — ветровая и водная — разрушает, изымает из пользования ежегодно тысячи гектаров плодородных земель.

Наконец, химизация сельского хозяйства, при которой катастрофически быстро обедняется дикая фауна.

Это только несколько главных узлов проблемы… Не надо думать, что все с охраной природы просто, что стоит об этом закричать громко, принять какое-то решение, и все образуется. Проблема очень сложна. Число людей на земле растет. Значит, человек завтра поселится там, где сегодня еще царствует природа.

Будет расти и хозяйственная деятельность человека. Значит, решение проблемы надо искать в разумном хозяйствовании, в скорейшем накоплении знаний и опыта природопользования, в разумном законодательстве, в повышении общей культуры людей и ответственности за сохранение природного добра. Воз этих проблем, непростых, друг с другом связанных, достаточно тяжел. Везти его гораздо сложнее, чем просто вздыхать об оскудении природы. Но везти этот воз придется. Надо всем сообща, дружно в него впрягаться. И, конечно, главное место в этой упряжке должно принадлежать молодежи.

Настало время борьбу за сохранение природы поставить в ряд главных вопросов комсомольской работы. Что может сделать комсомол по охране природы? Вот первый опыт.

Комсомольские организации нескольких городов, расположенных на Волге, взяли под свой контроль сброс загрязненных вод в реку. Астраханские комсомольцы после весеннего паводка спасают миллионы рыбьих мальков. Курские комсомольцы пытаются поставить заслон оврагам. Можно назвать и другие попытки комсомола найти свое место в охране природы. Но надо признаться: это пока только маленький опыт. Формы комсомольской работы, места приложения сил по охране природы надо еще искать. Для координации этой работы при ЦК ВЛКСМ создан специальный совет. В него вошли комсомольские работники, видные ученые, журналисты, писатели. Задача совета — изучить наиболее действенные формы работы комсомольских организаций по охране, рациональному использованию и восстановлению природных ресурсов. На днях состоялось первое организационное заседание совета. Были названы несколько направлений, по которым должна развиваться работа.

Первое — воспитание. Всеми средствами надо воспитывать у молодых людей понимание природы и любовь к ней. Всегда важно помнить: знание родной природы, любовь к ней формируют моральный облик человека. Кроме того, нынешний молодей парень завтра будет управлять машиной, проектировать завод, станет командиром производства. Надо уже сегодня прививать ему чувство бережного и ответственного отношения к природным богатствам. Делать это надо всеми возможными средствами. Школа, вуз, пионерский лагерь, комсомольская ячейка — всюду надо искать способ привить молодежи интерес к природе и чувство ответственности за ее судьбу. Огромную помощь в этой работе могут и должны оказать комсомолу средства массовой информации: документальное кино, телевидение, молодежные газеты и журналы.

Но, конечно, лучший способ воспитания — конкретное дело. Посадка садов. Охрана лесов «зелеными патрулями». Отряды по борьбе с браконьерами. Контрольно-комсомольские посты на предприятиях, являющихся потенциальными загрязнителями рек, посты на полях, где применяются химикаты… Каждая комсомольская организация должна найти себе место в охране природы. Почему бы, например, комсомольцам степной и лесостепной полосы не взять под контроль земли, которым угрожают овраги? Заделать вершины оврагов камнем, обсадить склоны оврагов деревьями.

Благородная, позарез нужная сейчас работа!

Плоды ее будут видны сразу. И наши дети, принимая от нас землю в наследство, скажут отцам спасибо.

На совете было сказано: «Сейчас много организаций берутся за охрану природы. Важно, чтобы комсомол нашел свое русло в этой работе». Отличительными чертами комсомола всегда были боевитость, непримиримость к недостаткам. Надо, чтобы эти черты в работе проявились и здесь. Необходимо помнить: урон природе часто наносится по халатности, равнодушию, по бескультурью или желанием поживиться за счет природы. Мы должны объявить войну разгильдяйству, преступному равнодушию, рвачеству и настроениям «на наш век хватит». Надо бороться за соблюдение законов, стоящих на страже природных богатств.

Больше инициативы и поисков! Дело, на пороге которого мы стоим, благородно и жизненно необходимо. Оно будет поддержано и одобрено всем народом.

В добрый час!

Фото автора. 23 мая 1970 г.

Эти странные птицы

(Окно в природу)

Три эти снимка расскажут вам о любопытных повадках птиц. Две фотографии сделаны в Африке. Снимок дятла сделан натуралистом Фредом Трюслоу (США).

В таком гнезде живет африканский водяной орел. Обратите внимание на белые пушистые шарики, со всех сторон облепившие жилье хищника. В бинокль я хорошо рассмотрел эти странные «бигуди» и насчитал их сорок семь штук. А когда на лодке подплыл поближе и веслом стукнул по дереву, из шариков с писком порхнули птицы размером с нашего воробья.

На гнезде хищника поселились и, видимо, благоденствуют африканские ткачики. Представьте картину: орел на гнезде рвет добычу, и тут же у него под ногами суетится, ерзает, кормит потомство крылатая мелюзга. Орлу и в голову не приходит поохотиться «у себя в доме». Таков порядок в природе. Вблизи от дома хищники не охотятся. И наблюдаем мы это не только у птиц. Волк тоже у логова не охотится. Таскает добычу издалека, хотя овцы пасутся рядом…

Беспощадно африканское солнце. На небе ни облачка. Маленький бочажок воды в степи Серенгети сверкает зеркальцем — больно смотреть.

Очень непросто увидеть что-либо в воде. Но кормиться надо. И вот выход из положения: одно крыло птица распускает наподобие опахала, создается хорошая тень, а в тени видно рыбешек, козявок. Как пинцетом, хватает их птица, похожая на нашего аиста. Мы наблюдали за ней минут десять. Нисколько не стесняясь людей, птица шлепала по воде, распуская в нужный момент свой «зонтик»…

До сих пор толком никто не знает, каким образом в гнездо маленькой птицы кукушка при-носит свое яйцо. Кладет ли кукушка яйцо прямо в гнездо или приносит откуда-то в клюве? Но вот доказательство: птицы легко и бережно могут переносить яйца. Фотограф-натуралист Фред Трюслоу долго караулил дятла возле гнезда. Неожиданно ветром старое дерево было сломано, и как раз в том месте, где было дупло. Гнездо оказалось без крыши. И тут фотограф сделал редчайшие снимки.

Самка дятла забрала в клюв яйцо и куда-то с ним улетела. Потом вернулась к гнезду за вторым яйцом, за третьим… Эвакуация яиц заняла шестнадцать минут. Это маленькое, документом подтвержденное открытие заставляет о многом подумать.

В прошлом году, наблюдая гнезда дроздов, я был поражен: в четырех из шести гнезд кладки яиц на второй день исчезли. Возможно, гнездо было ограблено сороками или кошкой, бродившей там по кустам. Но теперь я думаю: а может, дрозды, увидев, что гнездо обнаружено человеком, перенесли яйца в другое место? Такие предположения надо делать с большой осторожностью.

Но история с дятлом показывает: у природы еще немало тайн, хранимых от нашего глаза.

Фото из архива В. Пескова. 7 июня 1970 г.

Дорога на Гамбург

Николай Ефимович после работы приходил отдохнуть к морю. Тут я и встретил его. Он стоял с группой чумазых парней. Оказалось, что парни со дна лимана добывают лечебную грязь и теперь пришли отмываться. Сам Николай Ефимович оказался врачом. Я прицепился к нему с расспросами о таинствах грязей. Так состоялось знакомство.

Зашел разговор о войне. Николай Ефимович сказал, что сюда, на Азовское море, приезжают лечить старые раны солдаты и что недавно он встретил тут человека, которого оперировал в санитарном фронтовом батальоне.

Я узнал, что нынешний «грязевый доктор» Николай Ефимович Дибров войну начинал рядовым солдатом, а закончил ее подполковником.

Начиналась война для него на моей родине, под Воронежем, закончилась — у Берлина. Был подполковник-врач участником Парада Победы в Москве. И сразу же после парада попал на Дальний Восток. На фронте против японцев, спасая больных, он сам заболел оспой, чудом остался жив…

Николай Ефимович оказался хорошим рассказчиком. Мы встречались перед заходом солнца на берегу и сидели, пока не стемнеет.

Кое-что с разрешения доктора я записал. Сейчас вы прочтете один из рассказов. Я приберег его специально к июньской дате, когда все мы, увидев в календаре листок с цифрой «22», вспоминаем войну.

* * *

Живого фашиста, готового пустить в тебя автоматную очередь, первый раз я увидел в 42-м году. В небольшом селе под Воронежем, в трех километрах от фронта, я осматривал раненых. Пункт медицинской помощи находился рядом со складом боепитания. Помню разбитый коровник. Груду ящиков с гранатами и патронами. К передовой машины увозили боеприпасы, назад везли раненых. Стон, ругань.

Осматриваю рану. Вдруг крик помогавшего мне санитара: «Немцы!» Я разогнулся. Прямо на меня почему-то с улыбкой бежал здоровенный немец.

Мундир на груди расстегнут. Рукава закатаны выше локтя. Автомат от пояса нацелен прямо в меня. Но почему-то немец решил не стрелять.

Доставать пистолет не было времени. Я побежал. Рост у меня небольшой. И немец-верзила, видно, решил сцапать меня живьем.

Краешком глаза я видел волосатую руку. И возле самого уха слышал смех здорового, крепкого человека… Я побежал к насыпи. Уже на подъеме немец схватил полу моей шинели. Я дернулся.

Но немец успел схватиться за хлястик. Хлястик остался у немца в руке, а я скатился на другую сторону насыпи.

Лег. Сердце колотится. Гляжу, в руках — шприц. Скинул шинель, достаю пистолет. В траве у насыпи шевелятся еще человек десять — двенадцать наших: санитары, повар полевой кухни, старый сибиряк-конюх, шоферы.

Кто с винтовкой, кто без винтовки. Я капитан, старший по званию, — надо принять решение. Прополз наверх, выглянул. Фашисты раненых добивают, подожгли склад, перевернули кверху колесами кухню. Держатся довольно беспечно. Один обтер платком яблоко, с аппетитом кусает.

— Будем атаковать, — сказал я. — Передать по цепи: выстрел из пистолета — все через насыпь!

Поднял пистолет, а выстрелить не могу. Не могу. Страх.

— Да стреляй же ты, мать твою… — не выдержал лежавший со мной сибиряк-конюх.

Не помню, как мы скатились за насыпь. Я что-то кричал. Все кричали. Конюх почему-то хрипло орал: «Бей их, манюня!»

В минуту все было кончено. Пять немцев убито, восьмерых взяли в плен. Я очнулся и вижу: возле ног лежит убитым «тот немец».

Руки раскинуты. Брови на лице удивленно приподняты. Лет тридцать немцу. Изящные усики. Большие волосатые руки. За голенище сапога заткнута губная гармошка. Пуля попала в левую часть груди. Не могу поручиться, что эта пуля была моей. Я в кого-то стрелял, но, кажется, ростом тот был поменьше.

Я прошел к насыпи, разыскал свой хлястик и пуговицы. Все, что случилось тут в какие-нибудь десять минут, почему-то на меня сильно подействовало.

В ранце убитого я осмотрел нехитрые солдатские вещи. В обрывок замшевой офицерской перчатки был завернут наградной крест и металлический знак о ранениях. В кожаном портмоне лежала солдатская книжка и письма.

Я знал немецкий и взялся читать. С солдатской книжки глядело на меня самодовольное холеное лицо. Тут же было указано: ефрейтор пехоты Каспар Дениц до войны работал на скотобойне в Гамбурге.

Письма были из дома. Коричневыми чернилами Гертруда Дениц писала мужу о семейных новостях. В одном из писем она осторожно просила прислать два теплых пледа и русскую куклу для дочки. На письмах был адрес в Гамбурге.

Я велел закопать немца. Крест и бумаги положил к себе в походный мешок.

Странное дело, но город Гамбург почему-то долго меня интересовал. В разрушенной школе, помню, увидел потрепанный том «Брокгауза и Ефрона». Ищу слово на «Г». Пленный однажды из Гамбурга оказался — начал расспрашивать пленного: знает ли Егерь-аллею? Я старался представить дом, в котором жил Каспар Дениц.

Мы тогда говорили: «Логово зверя». Трудно было представить, что фашист вырастал в обычном человеческом доме…

* * *

Я много видел смертей и немецких, и наших. Сам непонятно как оставался живым — один раз в трех метрах разорвался снаряд, в другой — осколок срезал фуражку и клок волос. Через пару дней подобные случаи забывались. А вот история «с хлястиком» помнилась.

Был у меня адъютант Василий Дерделя. Рост у парня — два метра и пять сантиметров. Сила — на спор кулаком лошадь валил. Я очень любил Василя. Всю войну вместе. Он был немного постарше и отечески меня опекал. В мешке у Дердели лежал мой трофей. Перетряхивая пожитки, мы с Василем аккуратно клали в мешок завернутые в клеенку солдатский крест и пачку бумаг.

И вот война кончилась. Стояла наша Вторая танковая армия в предместье Берлина. В конце мая сидим мы как-то с Дерделей, разлили по кружкам трофейный коньяк, мечтаем о доме.

И вдруг опять о Гамбурге вспомнили.

— А если съездить, товарищ подполковник? — говорит вдруг Дерделя.

— Гамбург… Он же в английской зоне. — Я возражаю, а сам думаю: «Ну и что, английская?! Ребята вот потихоньку в Париж ездили…»

Достали мы с Василем письма Гертруды. Глянул я на солдатскую книжку. «Мой немец» с карточки, показалось, глядел насмешливо.

Вдруг до мелочей явственно вспомнилось, как бежал я со шприцем в руках…

— Едем, — говорю, — Василь. Завтра же едем в Гамбург.

* * *

Рано утром начистил Василий мне сапоги. Надел я все ордена и медали. Глянул на себя в зеркало. На всякий случай беру запасную обойму для пистолета и сажусь за руль трофейного «Опеля». Адъютант с автоматом сел рядом.

В Берлине хрустела под шинами битая штукатурка, шуршали пустые ленты и гильзы от пулемета. У наших солдатских кухонь стояли с посудой дети и женщины.

Границы зон были в то время не строгие.

После полудня мы с Василем благополучно прибыли в Гамбург. В отличие от бетонного, свинцового цвета Берлина, Гамбург был веселее — в нем было много домов из красного кирпича. Середина города сильно разрушена, завалы на улицах. На этажах висели скелеты кроватей, водопроводные трубы. В прогалах между домами уже сколочены были фанерные лавки.

Шла торговля. Изможденные люди катили по улицам тачки со скарбом. Встретилась группа английских солдат — никаких подозрений к нашей машине.

Окраины были почти совсем не разрушены. Дымились фабричные трубы. Но улицы были пустынны. Встретился нам старичок в синей шляпе, с портфелем без ручки. Остановились.

— Говорите по-русски, — сказал старик, — я вас лучше пойму.

— Откуда вы знаете?..

— Я жил в Санкт-Петербурге…

Старик рассказал нам, как ехать на Егерь аллею…

И вот я стою с адъютантом у дома. Двухэтажный кирпичный дом с крышей из глазированной черепицы. Не мешкая поднимаемся наверх. Аккуратно обитая дверь. Глазок в двери.

Нажимаю кнопку звонка. Адъютанту шепчу: «Предельная вежливость…» Шлепанье туфель за дверью. Голос: «Вер из дас?» Щелкнул замок.

В узком полутемном коридоре стояла женщина в вишневого цвета халате. Длинная шея. Впалые щеки на изможденном лице.

— Фрау Дениц?

— A-я. Вас волен зи? (Да. Что вы хотите?) — Фрау увидела звездочку на фуражке и строго вытянулась.

Я представился и сказал, что надо поговорить.

— Пожалуйста. Проходите…

Вот он, дом «моего немца». Тихо. Чисто. Тикают большие часы. Зеленоватого цвета обои. Красивая люстра в просторной комнате.

Черный рояль. На рояле литая солдатская голова в шлеме. На стене распятие из черного дерева. Оленьи рога. И в узкой позолоченной раме — знакомое мне лицо.

— Вас волен зи? — повторила немка вопрос, с тревогой глядя то на меня, то на Дерделю, загородившего весь коридор. У немки лицо смертельно усталого человека.

— Где ваш муж, фрау Дениц?

— Лежит в России.

Из боковой комнаты на разговор вышла девочка лет двенадцати с книжкой.

— Фрау Дениц, я знал вашего мужа…

Сквозь слезы молча немка глядела на солдатскую книжку. Я протянул ей письма и наградной крест.

— Как это было? — спросила немка почти шепотом.

Коротко я рассказал, как это было.

— Говорите, он улыбался?.. — немка вдруг начала глотать воздух и упала на колени перед распятием.

— Мой бог! Мой бог!..

Заплакала, подбежала к матери девочка.

Я взглянул на Дерделю. Он растерянно переминался у входа. Я тоже смутился. Один только Каспар Дениц бодро глядел со стены.

Я подошел к немке.

— Мы уходим, фрау Дениц…

Немка нашла силы подняться. Подошла к столу и протянула мне крест.

— Возьмите. Это же ваш трофей.

Хрипло три раза пробили большие часы. Дверь за нами пошла закрывать девочка.

…Ночью благополучно мы вернулись в Берлин. А утром я пошел к генералу и рассказал о поездке. Генерал слушал меня с интересом. Молчал. Глядел в пепельницу. А потом сказал: «Жестокий ты человек, Николай…»

* * *

Мы сидим на теплом песке. Море качает маленький катеришко. В темноте сейчас видно только зеленый фонарик и мелкую зеленую рябь на воде.

— Ну а вы, Николай Ефимович, что генералу?..

Доктор молчит, пересыпает в ладонях теплый песок.

— Ничего не ответил… У меня немцы сестру повесили в Краматорске. Там же племянника расстреляли. Племянницу Нину танкисты на руках вынесли из-за проволоки в Бухенвальде. На ногах не стояла от истощения. Я это мог сказать генералу. А не сказал. У генерала жена и дочь погибли в селе под Житомиром…

С катера кто-то кричит в темноту:

— Лида! Лида, утром зайди на базар, арбуз купи!.. Арбуз, говорю!..

Мы поднимаемся. Угадывая тропинку между кустами, идем к домам.

— Двадцать пять лет… Многое позабылось, а случай в 42-м и эта поездка в Гамбург — как будто вчера…

Бердянск. 20 июня 1970 г.

Подкидыш

(Окно в природу)

В июне у птиц появилось потомство. И те, кто часто бывает в лесу, могли (если им повезло) увидеть эту драматическую сцену: небольшая птица кормит огромного прожорливого птенца.

Птенец уже вылетел из гнезда, но, как и все птенцы, неделю-другую он еще будет просить еды. Он уселся в укромном месте, а завирушка (зарянка, трясогузка или какая-нибудь другая приемная мать), сбиваясь с ног, будет его кормить. Ленинградские натуралисты Голованова и Пукинский превосходно сняли этот момент. Огромный птенец — это подкидыш кукушки.

Весной кукушка, шныряя, как ястреб, в кустах, спугнула с гнезда завирушку и воровски положила свое яйцо. По цвету и по размеру подкидыш мало чем отличался от яиц завирушки, и птица спокойно уселась в гнездо.

Первым из яйца проклюнулся кукушонок. Слепой, необсохший птенец, однако, знал уже, что полагается делать подкидышу-кукушонку. Ловко вкатив на спину одно из яиц, он стал выталкивать его из гнезда. Работа долгая и тяжелая. Но кукушонок постепенно с ней справился. Подобным же образом он поступил со всеми успевшими появиться на свет приемными братьями. Природа предписала ему держаться именно так (иначе крошечной птице не прокормить бы семейство во главе с великаном-подкидышем). Кукушонок остался один в гнезде.

И все заботы приемной матери достались ему одному…

В наших лесах живет пять видов кукушек. Всего же в мире их более ста тридцати. Половина из этих кукушек кладут яйца в чужие гнезда.

Жертвами наших кукушек становятся трясогузки, коньки, завирушки, камышовки, серые славки, сорокопуты. Любопытно, что кукушка, яйца которой очень похожи на яйца, например, камышовки, в гнездо трясогузки их не положит, она будет искать именно камышовку.

Одни ли кукушки продолжают свой род, не обременяясь родительскими заботами? Нет. В чужие гнезда кладут яйца несколько видов птиц африканских, американские воловьи птицы, грешат этим утки-пеганки.

На наш человеческий взгляд, подобное поведение безнравственно. Но в природе, лишенной сознания, эта оценка явлений отсутствует, в ней действует строгий закон целесообразности. Для кукушки почему-то оказалось полезным именно так заботиться о потомстве. Веками у птицы вырабатывались удивительные приспособления (окраска и размер яиц, поведение кукушонка в гнезде). Когда и как начался этот процесс, никто не ответит. Но ясно, что «легкомыслие» кукушек ни одному виду птиц серьезно вредить не может. Иначе давно не стало бы завирушек, славок, трясогузок и камышовок. Все взвешено в механизме природы, все отлажено и притерто…

Фото автора. 21 июня 1970 г.

Воспитание

(Окно в природу)

Красноречивая сцена. Мать-медведица отчитывает провинившегося отпрыска. Что это, фотографический фокус или мы видим момент воспитания «словом», за которым может последовать трепка?..

Все живое, появляясь на свет, уже кое-что знает о мире, в котором придется жить. Олененок сразу затаивается, пятнистая его шкурка сливается с бликами солнца в траве. Кукушонок, родившись в чужом гнезде, чтобы выжить, выталкивает законных обитателей этого гнезда.

Над страусиным яйцом, из которого завтра должен появиться птенец, проиграли однажды магнитофонную запись клекота хищной птицы. И яйцо шевельнулось! Еще не родившись, живой организм уже знает, чего надо бояться, как лучше спрятаться, чем надо питаться.

«Живая кибернетика» мозга в яйце и во чреве матери получает запас информации, накопленной и отобранной для потомства. Этот запас унаследованных «шаблонов» поведения мы называем инстинктом. У примитивных животных (у насекомых, например) наследственной информации хватает почти на все случаи жизни. Муравей и пчела ведут себя так, как им предписано от рождения. Птицам и млекопитающим этого мало. Сложный, изменчивый мир требует, чтобы к нему приспособились.

Кто-то должен ввести в этот мир, объяснить, что в нем к чему, научить охотиться, избегать опасностей, отыскивать подобных себе. Другими словами, нужен курс обучения, воспитания.

Все в этой школе тесно переплетено с наследственностью. Но наследственная программа без нужной учебы может не проявиться или проявиться с опозданием, а это стоит молодому существу жизни. В природе детеныш, отлученный от матери, почти всегда погибает. Он гибнет под тяжестью тысячи неожиданностей, которыми жизнь встречает на каждом шагу. Чтобы решить все задачи, только инстинктов мало. Стрижу, например, природой предписано в воздухе на лету хватать мошек. Все в «конструкции» птицы к этому приспособлено. Но начать охоту без матери стрижонок не может. Он все делает, как она. Однако и этого мало. Стрижиха в воздухе роняет кусочки корма, приучая птенцов преследовать и хватать быстро ускользающую добычу. Точно так же поступает водная птица чомга. Пойманную рыбешку она отпускает, побуждая детей преследовать. Если они не сразу соображают, в чем дело, чомга ловит рыбу сама и опять ее отпускает. Примерно так же поступает и кошка, обучая котят ловле мышей. А сколько остается невидимым для нашего глаза в этой суровой школе!

Пожалуй, труднее всех приспособиться к миру, полному разных опасностей, медведю и волку. И не случайно именно эти звери являются лучшими воспитателями потомства. Тут молодые проходят целый университет. В воспитании волчат участвуют не только родители, но и бездетные «тетки» и «дяди». Волчатам всему надо учиться: выбору места для логова, скрытому наблюдению, распознаванию врагов, надо учиться приемам стайной охоты, когда каждый волк знает, что ему делать. Обучение длится два года. Второгодников в волчьей семье охотники зовут переярками, рожденных в этом году-прибылыми.

Столь же сложен курс учебы и у медведей.

Медведица гризли кормит и водит за собою медвежонка целых четыре года. У наших медведиц вместе с малыми медвежатами ходит прошлогодний пестун. Он учится жить у матери и сам служит примером для младших.

Пример в поведении — основа школы в природе. Медведица передает малышам все, чему сама научилась от матери и что успела постичь собственным опытом. «Вот так надо ловить раков. Вот тут, под гнилыми бревнами, собираются муравьи. Запускаю лапу и слизываю эту вкусно пахнущую еду. Малину собирать надо так… А так ловят рыбу…» Природная любознательность толкает медвежат испытать и то, и это. Медведица поощряет инициативу. «Лезешь в дупло? Хорошо. Медведям полагается знать, что бывает в этих гудящих дуплах… Пчелы впились в мокрый нос медвежонка? Тоже хорошо. Пусть знает: за все надо платить». Но медведица и сама лезет в дупло, дает медвежатам попробовать меду. Пусть знают: хоть и больно кусаются пчелы, зато добыча очень вкусна.

Но вот стремление все узнать, все попробовать самому зашло далеко. Медвежата приблизились к бурной реке или к опасной каменной осыпи. Медведица не ждет, пока и тут медвежонка «ужалят».

Шлепком и хорошей выволочкой мать внушит медвежонку, что такое место для него табу, что лучше от таких мест держаться подальше, иначе опять будет выволочка. Это и есть воспитание.

Таким образом, на снимке мы видим момент материнской вздрючки. Как видно, вина у шаловливого сына не очень большая. Шлепка не будет. В зверином языке жестов и звуков есть средства, которыми можно заменить выволочку.

Фото из архива В. Пескова. 28 июня 1970 г.

Кроткие великаны

(Окно в природу)

Я извел на них уйму пленки. Объект более благодатный для фотографа трудно представить: большие, непугливые, встречаются очень часто.

Их видишь возле самой дороги, глядящими на тебя сверху вниз. Их видишь в зеленых зарослях — все тело под деревом, а шея, подобно крану, возвышается над вершиной. Их видишь большими группами в открытой степи.

Запомнился вечер. Закат был красным. Горячая пыль оседала на землю. И около самого горизонта по красному небу плыли темные башни.

Жирафа всегда кажется существом неземным. В эту минуту все — большое пыльное солнце, чахлые деревца, тревожное небо и стадо живых существ — показалось незнакомым и чужим. Мы не спешили в тот вечер и могли последить, как спряталось солнце, как небо из красного сделалось желтовато-зеленым, а стадо жираф постепенно окуталось темнотой. Снимок, который вы видите на следующей странице, лишь отдаленно передает момент африканского вечера.

Жирафы и с близкого расстояния не теряют своей необычности. Можно долго наблюдать, как животное тянет шею к лакомым верхним веткам или как, уронив ветку, старается поднять ее — высокие верхние ноги расставлены в стороны, шея дугой… Двигая челюстями, жирафа доверчиво за тобой наблюдает. Видны все морщинки на пятнистой коричневой шкуре. Между чутких ушей — два рога, покрытых шерстью. Иногда прямо на лбу видишь и третий рог. Назначение рогов непонятно. Жирафа — существо кроткое. Если приходится защищаться (при нападении льва, например), оружием служат мощные задние ноги. Возможно, рога нужны для турнирных боев? Но видавшие это редкое зрелище люди говорят, что успех поединка решается не рогами, а ударами шеи. Кроткие, добродушные существа в этот момент разъяряются. Раскачав шеи, они бьют ими друг друга с такой силой, что весящий тонну соперник едва способен устоять на ногах.

В обычное время шея (в ней, как и у всех других млекопитающих, семь позвонков) — это вышка, с которой голова может дотянуться за лакомым кормом, с которой легче всего заметить опасность. По этой причине смышленые зебры частенько пасутся рядом с жирафами. Чуть жирафа со своей колокольни заметит какую-нибудь опасность — зебры уже навострили уши и готовы бежать.

Сама жирафа тоже спасается бегством. При ее неуклюжести бег подобен кадрам замедленной киносъемки. Жирафа как бы плывет, лениво касаясь земли, движение, начинаясь возле хвоста, переливается по всему долгому телу. Но врагов у жирафы немного. И потому чаще всего видишь ее доверчивой и спокойной.

Молчаливое добродушное существо на африканском языке суахили называется твига. Танзанийцы избрали твигу символом государства.

Фото автора. 5 июля 1970 г.

Лето было сухое…

В мещерских лесах, у маленького поселка Курша, мы встретили братскую могилу. Война в эти места не дошла. Отчего погибло так много людей? Я стал расспрашивать и узнал трагедию, о которой следует рассказать.

* * *

В мещерском болотистом крае, на возвышениях, стоят сухие боры. Безлюдны и молчаливы эти леса. Деревья тут умирают стоя. Кора опадает, и старые сосны стоят нагими. От этого лес кажется мрачным. Кажется, человек тут никогда не ходил. Только кукушки, голуби-клинтухи и черные дятлы владеют лесом. Но вдруг встречаешь дорогу-лежневку. Дорога брошена. Бревна сгнили на ней, и между бревен давно проросли молодые березки. Позабытые штабеля леса возле дороги покрыты зеленой мякотью… Никем не увиденный гриб. Гнездо глухарки под елкой. В низинах — изумрудно-зеленые рыхлые шапки кукушкина льна и бочаги воды, черной и неприветливой.

Вода встречается то и дело. Временами опасаешься сбиться с пути, обходя колдобины одну за другой. Иногда ноги уходят в податливый мох, и только там, под зеленой периной, чувствуешь воду. Но чуть возвышенность — и опять сушь.

Под соснами — мох, в сырую погоду мягкий, как губка, и ломкий, сухой как порох в недождливое время. Бор беломошник. В сухую пору, упади одна искра, и лес этот вспыхнет как факел.

* * *

Это случилось 3 августа 1936 года…

В стоящем на краю леса селе Колтуки я разыскал стариков, видевших знаменитый пожар. И вот что записал со слов колхозника Клеменова Григория Ефимовича.

«Лето было сухое. Пожаров ждали. Отчего случился пожар, никто не знает. Я с бабами в тот день косил отаву в лесу. День был ветреный. Мы присели перекусить и вдруг вместе с запахом дыма услышали гул, как будто пролетали несколько самолетов. Я сразу понял: это пожар. И все мы кинулись через воду на болотистый островок…

Такого огня я не видел даже и на войне. Огонь несся по лесу со страшным ревом. И скорость его была такая, что убежать из лесу в тот день мало кому пришлось. Огонь застал косарей, грибников, лесорубов. Возчики леса, как потом оказалось, распрягли лошадей и пытались вскачь уйти от огня.

Все живое погибло: коровы, лошади, лоси, мелкие звери и птицы. Караси сварились в лесных бочагах. Стена огня шла по борам с ревом и бешеной скоростью. Казалось, лес не горел, а взрывался. Вихри огня и черного дыма поднимались высоко вверх. Головешки и горящие ветки ветром уносило до десяти километров. Пожары от падавших сверху огненных «шапок» начинались в разных местах. Мне казалось тогда: весь мир занят огнем.

Деревня наша, отделенная от леса болотцем и полосой поля, задыхалась в дыму. Из всех домов барахлишко повыносили, ждали, вот-вот где-нибудь вспыхнет. Горела рожь, дымились сухие луга.

Деревню пожар миновал. Поле остановило огонь, он пошел лесом, влево от нас. И тут мы опомнились: а Курша? Она в трех километрах, в лесу. Как раз через Куршу прошел огонь. Кинулись… Курши нет! Как будто и не было сотни домов. Людей тоже нет…

Через день хоронили останки тех, кого разыскали…»

* * *

Я попытался найти кого-нибудь из свидетелей гибели Курши. Наконец мне сказали: лесник Павел Иванович Большов и жена его Анна Архиповна жили в Курше. В тот день они чудом спаслись и знают, как это было.

Я разыскал стариков на одном из кордонов и записал рассказ Анны Архиповны.

«Вот видите, кутаю ноги шалью. С того самого дня ходить как следует не могу… В Курше мы жили с мужем. Тут же в поселке жили и наши родственники. Курша была центром лесных разработок. Там были лесные заводы, большие склады распиленной древесины, был клуб почти на тысячу мест, дома, постройки — все, разумеется, деревянное.

Пожар заметили накануне. Утром ветер потянул в сторону Курши, и появилась опасность… Через час уже ясно стало: надо немедленно уезжать. Подали узкоколейный поезд, груженный дровами, и на него спешно стали сажать детей и женщин. Кто-то не поспевал, кого-то ждали, кто-то бежал на поезд с охапкой имущества, ставили на платформы ящики с курами. Мужчины не все садились — родилась мысль отстоять Куршу. Промедлили. Поезд уходил в момент, когда Курша вспыхнула, как спичечный коробок. С платформы я видела сзади ревущий огонь и закрыла руками глаза от ужаса. Казалось, горел даже весь воздух. Поезд тоже далеко не ушел. Огонь успел перерезать дорогу. Все горело: лес по сторонам от пути, шпалы, деревянные мостики. Загорелись дрова на платформах, и люди оказались на бегущем по рельсам костре. Спастись было негде.

Мой муж был кондуктором в поезде. Когда паровоз зарылся носом на сгоревшем мосту, муж подбежал, подхватил меня под руки, заставил бежать вместе с ним. Мы кинулись сквозь огонь.

У меня обгорели ноги. И не помню, каким уж образом очутилась я на сосне. Муж привязал меня ремнем к дереву, и я не упала. Я потеряла сознание, глядя, как от поезда остается только железный остов. Там, в числе многих людей, была моя мать, братья, две сестры и сноха…

В Курше тоже спаслось считанное число людей. Пастух спасся в пруду, накрывшись мокрым одеялом. Мой отец спасся в картофельной борозде. Сгорело все. Горели даже срубы в колодцах. В этот же день погибло несколько лесных деревушек, хуторов, сторожек, кордонов…»

* * *

Это было в 36-м году. История давняя. Пожар исключительный. По числу жертв и убытков с ним могут сравниться только лесные пожары такого же рода в Австралии и Канаде.

Мы сочли нужным вспомнить мещерское бедствие, потому что много сейчас нас бывает в лесу и мы очень небрежны с огнем. Непогашенный костер и окурок могут повторить трагедию Курши. Лесной пожар — это убытки в миллионы рублей. Гибель людей — какой мерой мерить? Уместно вспомнить, что лучший наш вертолетчик Юрий Гарнаев погиб во Франции при тушении лесного пожара.

11 июля 1970 г.

Друзья

(Окно в природу)

Боцман подводной лодки Николай Семенович Хриненко рассказал любопытный случай.

«В 42-м году осенью всплыли мы в Черном море и увидели такую картину: море, как зеркало, гладкое, и на воде рядом с лодкой сидит стая гусей-гуменников. Гуси летели с севера к берегам Турции и сели передохнуть.

По очереди мы поднимались на мостик полюбоваться спокойно отдыхавшими птицами.

Интерес к этой стае у всех был огромный. Дело в том, что на каждом гусе сидело по перепелке…

Гуси вели себя мирно — ни беспокойства, ни желания скинуть непрошеных седоков…»

Что говорить, удивительный случай, удивительное зрелище! Но в сущности все объяснимо. Уставшие птицы часто садятся в море на маяки, на проходящие корабли. В этот раз спасительным островком для перепелки стал гусь.

В природе мы наблюдаем много примеров подобного содружества. Кто не видел, как ходят по спине у коровы скворцы, выбирая комаров и клещей. Домашние куры делают то же самое, и корова лежит спокойно, даже хвостом не махнет. Галки весной садятся на лошадей — пощипать старую шерсть для гнезда. В Африке, где крупные звери встречаются часто, я сделал несколько снимков, подтверждающих взаимовыгодный союз птиц и животных. Если встретишь жирафу, то всегда почти видишь юрких личинкоедов. По шее жирафы птицы бегают, как дятлы по стволу дерева. И жирафа стоит спокойно, потому что птицы избавляют жирафу от паразитов. Так же спокойно и благодарно держат себя антилопы. Невозмутимо, полный величия и достоинства, шествует по колючкам верблюд, на голове его — птицы. Стадо буйволов в зарослях мы всегда находили по стае кипенно-белых цапель. Взлетели цапли, и буйволы уже знают: близко опасность. Много друзей у грузных, неповоротливых носорогов.

В складках кожи у зверя уйма всякого рода ползучей нечисти. И птицы пасутся на носорогах, залезают даже в уши и ноздри. И носорог терпит. Или вот еще снимок. Идет по степи птица дрофа, а на спине у дрофы — седок, золотистая щурка. Почему она села, прокатиться для удовольствия? Вряд ли. Скорее всего, шествуя по траве, голенастая птица пугает пчел и других насекомых, за которыми щурка охотится.

Но чаще всего содружество в природе взаимовыгодно. Даже у крокодила есть преданный друг. Небольшая птица шныряет в открытой пасти у крокодила и чистит страшные зубы от остатков еды. Казалось бы, ненасытная пасть должна непременно сомкнуться. Ан нет, крокодилу нужен такой помощник.

Примеров тесной дружбы в природе великое множество. Всем известен союз рака-отшельника и актинии, акулы и рыбок-лоцманов. Жирафы охотно пасутся с зебрами.

Зебры сообразительны и умны, а у жираф длинные шеи (издали замечают опасность). Носороги держатся там, где пасутся слоны. В сухое время слон бивнями роет колодец, а из колодца напьется и носорог.

Иногда содружество принимает поразительно интересные формы. В Африке живет небольшая серая птичка медоуказчик. Характерными звуками птица дает сигнал барсуку (а иногда и барсук свищет птице), и когда эти два очень разных существа встретятся, то они хорошо знают, что надо делать. Медоуказчик, порхая с ветки на ветку, ведет барсука к дереву, где живут пчелы. Барсук огребает мед, а воск достается птице.

На примере медоуказчика мы можем рассмотреть и еще одну ветку на древе сотрудничества. Птица медоуказчик — единственное существо на земле, способное питаться воском.

Как удается переварить птице столь необычный корм? Оказалось, в желудке медоуказчика поселилось несколько видов бактерий. Эти мельчайшие организмы, питаясь сами, превращают воск в соединения, которые организм птицы способен усвоить…

Все сущее на земле сплетено в единое целое, название которому — жизнь.

Фото В. Пескова и из архива автора.

19 июля 1970 г.

Чутье

(Окно в природу)

Из детства я знал: если в буран заблудился — доверься лошади, бросай поводья, и лошадь найдет жилье. Несколько лет назад в Кавказских горах мне пришлось испытать это удивительное чутье…

Для чучела в заповедник нам надо было добыть оленя. Нужен был большой рогатый самец. И несколько дней на лошадях с вьюками мы уходили все глубже и глубже в горы. Олени попадались довольно часто, но не было нужного нам рогаля.

Ночевали мы в старых прокопченных балаганах, поставленных тут еще во времена царской охоты.

Каждое утро начиналось у нас с проклятий. Исчезали все лошади. По росным следам мы шли искать и находили их километров за восемь.

Кобыла по имени Мотя когда-то паслась в этих местах и без ошибки находила знакомые ей душистые травяные поляны.

Лошадей мы стали треножить. Но за ночь они все-таки достигали желанных полян. Мы решились на последнее средство: стали привязывать Мотю длинной вожжой. Ночные побеги сразу же прекратились — без Моти лошади не решались уйти.

Была у Моти и любопытная странность: чуть дождик — она становилась пугливой. В такие минуты я просто боялся на ней сидеть. Тропинка идет над самым обрывом, а лошадь вдруг начинает прядать ушами, воротит в сторону голову. Но перестал дождь — и Мотя опять становилась тихой послушной лошадью. На одном из привалов мы разгадали причину странного беспокойства. К седлу у меня был приторочен топор в чехле из сыромятной кабаньей кожи. В дождик кожа издавала запахи дикого зверя. Спрятал я этот топор в переметную сумку, и Мотя перестала замечать дождики.

Дней шесть мы лазали по горам и вышли наконец к перевалу в Китайскую балку. Надо было подняться почти к самым вершинам, и мы стали искать тропинку, пробитую тут царскими егерями. Тропинка нашлась, но была она почти незаметной. Часа два с лишним, петляя, мы поднимались вверх: миновали полосу гнутых ветром лесов, прошли луга с большими, как чайные блюдца, ромашками, и наконец еле приметная тропка повела нас по голым сыпучим камням.

Местами подъем был крутым, и мы карабкались, держась за хвосты лошадей. В другом месте подобная процедура лошадям не понравилась бы, но кавказские лошади к таким подъемам приучены.

Мотя.

К полудню вышли на перевал. Жутковато было посмотреть вниз. Широким колодцем синела долина. Пенилась и глухо шумела внизу река. Два черных орла висели в воздухе ниже нас.

— Лучше и не глядеть, — пошутил егерь.

В Китайской балке, с пологой стороны гор, егерь надеялся встретить оленя. Он проверил винтовку и ходко начал спускаться. А мы с приятелем стали фотографировать серн, взбежавших на снежник. Потом в бинокль мы заметили двух медведей и долго наблюдали, как звери ворочали камни, искали под ними червей.

Незаметно наступил вечер. Густо-синей стала долина. На лимонном небе четко обозначились колючие гребешки гор. Солнце протянуло к нам в облаках прощальный широкий луч, и стало темно… Егеря не было. Приложив ладони к губам, мы стали кричать. Потом три раза стрельнули в темноту из немецкого карабина. Снизу донесся ответный выстрел. Мы стали мигать фонариком.

Но только через час с лишним усталый егерь вылез на перевал. Он увлекся поиском оленя и упустил время.

Скорей спускаться! Но сразу же мы поняли: тропу, еле заметную даже днем, нам сейчас не найти…

Около часа, пригнувшись, мы искали старинный след. Свет фонаря постепенно сделался красным, и мы боялись уже оступиться. Кто был в лесу и в горах ночью, знает, как в темноте все меняется, как появляется ощущение незримых опасностей. Здесь же опасность была реальной.

В темноте под нами глухо шумела река…

Благоразумнее было бы подождать тут, на каменном гребне, рассвета. Но была осень, вершины гор стояли уже в снегу — в легкой одежде за ночь окоченеешь. Ощупью мы продолжали искать тропинку… И в какой-то момент я почувствовал: не я веду лошадь, а она тянет меня. Засветил спичку — тропы не видно. Но Мотя, а за ней три другие лошади уверенно тронулись вниз.

Не выпуская из рук поводьев, мы тоже стали спускаться. Все время казалось: вот сейчас, сейчас нога не встретит опоры, и мы полетим в темноту.

Но лошади шли уверенно. И скоро мы поняли, что стоим на тропе. Без лошадей этот почти незаметный по камню след мы, конечно, потеряли бы и потому доверились лошадям полностью…

Благополучно мы миновали крутую часть спуска. А когда под ногами появилась трава, осмелели и забрались в седла. Куда вела нас тропа, куда шли в темноте лошади — было неведомо… Я стал подремывать. И очнулся часа через три, когда Мотя вдруг громко заржала.

Я огляделся и не поверил глазам: наша палатка-знакомая пихта над ней… запах костра…

— Мотя ходила когда-нибудь в этих местах? — спросил я у егеря.

— Нет. Нынешним утром прошла первый раз. Этой тропой лет десять никто не ходил.

Пока разгорался костер, я разыскал в рюкзаке узелок с сахаром и позвал:

— Мотя, Мотя!

Лошадь заржала, и я нашел ее за кустами…

До сих пор помню прикосновение к ладоням шершавой губы и хруст сахара на зубах лошади.

Фото автора. 26 июля 1970 г.

Фламинго

(Окно в природу)

Из Африки в числе других сувениров привез я два красных перышка. Стоит теперь взглянуть на кувшин, где стоят эти перья, чтобы сразу вспомнилось озеро с зеркальной синей водой, с гористыми синими берегами и розовой пеной вдоль берегов.

Озеро имеет звучное название — Накуру и древнюю историю, восходящую к тем временам, когда континент Африки был разломан с юга на север, когда в разлом вытекала горящая лава, появились вулканы (Килиманджаро один из них), а провалы заполнялись водой.

В Восточной Африке, в Кении и Танзании целый ряд озер тянется по разлому. Озеро Танганьика — большое и глубокое, как наш Байкал; озеро Натрон — мелкое, с белой содовой коркой на берегах; Найваша — озеро чистое, рыбное, заполненное долблеными лодками и современными катерами. Накуру — озеро тихое, хотя и расположено рядом с городком того же названия. Тут я не видел ни одной лодки. Все озеро оставлено птицам. Люди соблюдают строгий порядок, могут подъехать сюда только на час-другой, полюбоваться озером и так же тихо, не нарушая покоя птичьего заповедника, удалиться.

Был полдень. И была редкая тишина. По-деревенски пахнувший дым в городке стекал низиной в лесок. Уплатив небольшие деньги за въезд в заповедник, через лесок мы двинулись в направлении странного шума, походившего на отдаленный гром, и скоро увидели озеро.

То, что сверху, с дороги, казалось розовой пеной, было скоплением птиц. Нам сказали при въезде: их тут около двух миллионов. И были эти птицы не маленькие, а размером с гуся. Птицы ходили по колено в воде. Причудливо изогнув шеи и запустив горбоносые головы в воду, они кормились, не обращая на нас внимания. Чуть прищурившись, я видел сплошную розоватую пелену. Она шевелилась с гулом, напоминавшим вблизи водопад. Солнце сияло над головой. Но было впечатление раннего утра, когда от зари все белое кажется розовым. Вся прибрежная полоса отмели была заполнена розоватой шевелящейся массой.

Зрелище живых существ, сосчитать которые невозможно, всегда поражает. Тут же мы видели не скопище саранчи, а массу красивых и благородных птиц. Правда, запах на берегу не вязался с красотой озера и его обитателей. Помет, кости и перья погибших птиц напомнили мне скопление пингвинов в Антарктике. Но там запахам не давал воли холодный климат. Тут же горячий и неподвижный воздух впитывал все, что хлюпало и пружинило под ногами.

Если к воде подходить осторожно, птицы не поднимаются, а тихо отходят по мелководью. Но стоит взмахнуть рукой, стоит одной из птиц в испуге ударить крылом — вся розовая пелена мгновенно взбухает и заполняет воздух. В этот момент небо над озером становится красным.

Мгновенное превращение объясняется тем, что нижние перья на крыльях у птиц огненно-красные. Густоту красному цвету добавляют маховые черные перья. Живое пурпурное облако клубится над синей водой!

Честное слово, с минуту чувствуешь себя то ли царевичем, то ли Иванушкой-дурачком, попавшим в тридевятое царство.

Опускаясь на воду, красное облако опять становится розовым, почти белым. Стараясь не делать резких движений, я прошел по-над озером километров пять или шесть. Кроме основных обитателей, у воды хороводились чайки, бродили в заливах цапли и аисты, тяжелыми кораблями, почти не махая крыльями, парили над водой пеликаны. И очень много было задумчивых марабу. Эти мрачные африканские птицы, похожие на отслуживших свое чиновников, несли санитарную службу. Живых им было не одолеть. Они терпеливо ждали. Из красного облака жизни все время кто-нибудь опускается, чтобы уже не взлететь…

На прощание я взмахнул картузом. И опять многие тысячи птиц, толкаясь при взлете ногами о воду, засверкали алыми крыльями. Одна из них зацепилась за ветку. Из крыла выпали, закружились и упали на воду два красных пера.

Я снял ботинки, разделся и, с опаской ступая босыми ногами по вязкому дну, подобрал перья на память. А птиц, о которых я рассказал, называют фламинго.

Фото В. Пескова и из архива автора.

1 августа 1970 г.

Это надо уметь!.

(Окно в природу)

На слонов мы должны смотреть как на чудо, пришедшее к нам из тумана земной истории. Они могли вымереть, как вымерли многие столь же крупные существа. Но слон выжил. Даже беспощадное избиение не истребило слонов. Они продержались благодаря необычайной жизненной силе и «удачной конструкции организма».

В заповедниках Африки слоны сейчас перестали бояться людей. На машине к ним можно подъехать почти вплотную. И, надо сказать, в природе ничего не дает столько радости, как наблюдение жизни слонов. Мы видели их добродушными и раздраженными, готовыми броситься на слишком близко подъехавший автомобиль. Видели, как слоны спят, купаются, ударяя лбами о дерево, стряхивают плоды, резво бегут от низко летящего самолета, разнимают не поладивших малышей. Хозяйка палаточного городка в заповеднике Микуми показала нам ходившего невдалеке дикого великана, который время от времени является в лагерь и, открутив хоботом вентиль водопровода, с наслаждением обливается.

О слонах можно рассказывать много.

Снимок дает представление, какую роль в жизни огромных зверей играет любопытнейший инструмент под названием хобот. Из многих изобретений природы инструмент этот — единственный в своем роде, не повторенный в живых конструкциях.

Посмотрите, какие возможности открываются обладателю хобота. Сильный и гибкий шланг едва ли хуже нашей руки помогает решить много задач. В одном случае надо достать с ветки лакомый плод, в другом — что-то вкусное со дна глубокого рва зоопарка. Хоботом слон способен поднять бревно. С таким же успехом слон поднимает с земли иголку.

Много часов мы наблюдали, как кормилось стадо из двадцати больших и малых слонов. Хоботом звери дергали траву. Отряхнув с нее землю, хобот сгибался дугой, и пучок травы исчезал где-то под бивнями. После кормежки слоны вышли к болоту и, запустив шланги в воду, стали впрыскивать влагу под бивни. Потом открылось купание. Слоны набирали хоботом воду и обливались. Тут же после купания хобот сделался пылесосом — слоны запускали шланги в дорожную колею и для какой-то надобности обсыпали бока и спины красноватого цвета пылью. И много раз мы видели любопытное зрелище: в кустах, чуть качаясь, двигались стройные столбики.

Это шла колонна слонов. Кусты мешали животным видеть, а шорох мешал им слышать, и стадо подняло «перископы», полагаясь только на обоняние. Обонятельный орган у слона исключительный — даже слабые запахи слон чует за несколько километров. В темноте слон опускает хобот к самой земле и движется ощупью.

Хобот же служит слону и «музыкальным инструментом», способным издать нежные звуки, чтобы позвать слоненка, и странный рев, призывающий к бегству или атаке. Молодой английский зоолог Дуглас Хамильтон за чашкой чая в заповедной сторожке нам рассказал: «Помимо прочего, хобот помогает слонам объясняться друг с другом. Положение хобота хорошо объясняет, спокоен слон или взбешен, озадачен или одержим любопытством». И, наконец, хобот — это оружие. Догнав обидчика (а им почти всегда является человек), ударом хобота слон сбивает его или, схватив, бьет о землю. «Чем громче вы крикнете, тем сильнее ударит вас слон второй, третий раз…»

Таким образом, инструмент, сотворенный природой из носа и верхней губы, помогает животному есть, пить, дышать, принимать водяные и пыльные ванны, служит оружием и чутким органом обоняния. Хоботом слон выражает эмоции, подает товарищам нужные знаки.

Слон бережно носит свой инструмент. Во время бега в лесу хобот у слона скатан и спрятан у бивней. И если этот удивительный шланг почему-либо утрачен — слон обречен. Дуглас Хамильтон рассказал о слоне, которого из жалости ему пришлось застрелить. Лишившись хобота в петле браконьера, он ползал на коленях возле воды, не способный ни есть, ни пить.

Фото из архива В. Пескова. 8 августа 1970 г.

Четыре часа в ловушке

На место происшествия мы поехали с командиром дивизии…

По следам было видно: танки шли из леска в направлении поросшей деревьями высоты. Открытая, слегка всхолмленная местность. Сплошные лески с редкой травой, чахлыми соснами и полянами вереска. И вот ловушка.

Песчаный след по небольшому склону кончается, и на ровном зеленом пространстве мы видим две черные водяные ямы. Они похожи на две полыньи. Одна образована съехавшим под углом танком, другую, чуть дальше, пробили люди в поисках танка. Вокруг лежат наспех срубленные березки, темнеют следы от костров.

Вода в прорубях ледяная. От солнца, возможно, многие сотни лет сохраняла ее торфяная подушка, поросшая приветливой травкой, молодыми сосенками и березами. Человека мягкая корка держит вполне. Неопытный глаз даже не заподозрит под этой твердью глубокое заболоченное озеро.

Четыре с лишним часа плененный болотом танк находился под толщей воды и торфа.

Четыре часа люди тут, наверху, прилагали отчаянные усилия, чтобы вызволить четырех танкистов, оказавшихся в западне.

Следует пояснить: современные танки способны двигаться под водой. Но для этого они оборудуются трубой, по которой с поверхности поступает воздух.

На полигоне, где проводились стрельбы из танков по целям, я встретился с майором Владиславом Андреевым, руководившим спасением экипажа, а в конце дня увиделся и с ребятами, на долю которых выпало тяжелейшее испытание. Вот они все на снимке: командир танка Юрий Дружинин, заряжающий Алексей Феофилактов, механик-водитель Сергей Кузякин, наводчик Леонид Пургин. Вместе с ними я забрался в танк, стараясь воскресить подробности благополучно разрешившейся драмы.

Атака началась в 14 часов ровно. Двадцать танков из леска устремились в направлении высоты. В 14 часов 06 минут командир роты ка питан Деревягин потерял из поля зрения танк с номером «324».

— Двадцать четвертый!.. Двадцать четвертый!..

Двадцать четвертый не отвечал. Командир развернул танк и через три-четыре минуты увидел зловещую «прорубь». Еще пять минут, и уже все танки по команде майора Андреева собрались у болота.

Надежда — «может быть, неглубоко» сразу рассеялась: металлический щуп не достиг дна. Две антенны, соединенные вместе, показали глубину около семи метров. Вдобавок ко всему вода оказалась «слоеной». Метровый пласт торфа, вода, опять горизонт торфа и снова вода, холодная, как подо льдом.

Обнаружить машину оказалось делом нелегким. Березовые жерди едва достигали мягкого дна, не встречая препятствия. Неясно было, как далеко по склону в воде танк скатился…

Секундная стрелка на часах у майора равнодушно бежала по кругу. Что там с людьми? «Никогда в жизни я не был в столь отчаянном положении. Дорого было даже мгновение. Но шли минуты, а мы, несмотря на усилия, даже не нащупали танка».

Наконец антенна уперлась во что-то твердое. В четыре десятка рук лихорадочно стали прорубать над этим местом «окно». Более сложным оказалось проделать ход к танку во втором торфяном горизонте — вода превращалась в грязное месиво. Но вот прошли второй слой. Теперь в колодец надо было нырять. Первым, обвязавшись веревкой, спустился в жижу старшина Владимир Борисенко. Вынырнув, он покачал головой: танка не обнаружил. Сержант Владимир Базылев, нырнувший вторым, был поднят наверх почти без сознания…

Экипаж танка: Юрий Дружинин, Алексей Феофилактов, Сергей Кузякин, Леонид Пургин.

Майор Андреев: «Делали все, что могли. Но должен сознаться, я считал, что там, внизу, все уже кончено. Сорок минут… Танкист я достаточно опытный. Сорок минут — это больше, чем много…»

Как раз в этот момент один из сидевших в танках радистов судорожно схватился за шлемофон. На монотонный запрос: «Двадцать четвертый, двадцать четвертый…» — радист услышал слабый, но отчетливый голос:

— Двадцать четвертый. Вас слушаю…

Связь не терялась. На вопрос: «Что с вами, как себя чувствуют люди?» — затонувший танк отвечал:

— Все живы. Вода медленно прибывает. В танке свет, работает помпа. Дышать становится трудновато…

Какими были эти сорок минут у четверых ребят под водой?

Самым опытным в танке был механик- водитель Сергей Кузякин. Он сразу почувствовал: зеленый ровный лужок — ловушка. Но было поздно. Танк клюнул носом, и сразу смотровые щели окутала темнота. Через моторное отделение хлынула в танк вода. Из-за наклона она затопила переднюю часть, и водитель сразу же оказался в воде выше пояса. Все-таки он успел поставить рычаг в нейтральное положение и включил помпу.

В это же время командир танка Юрий Дружинин, полагая, что верх башни находится над болотом, приоткрыл люк, но мгновенно его захлопнул — в машину хлынул поток воды.

На шлеме повисли мягкие космы водорослей.

— Ничего, ребята, бывает и хуже, — сказал механик-водитель. Это были первые слова после минутного оцепенения.

Кое-как стянув мокрый до нитки комбинезон и закутавшись в ватник, Сергей попросил закурить. Ему не могли отказать — механик не попадал зубом на зуб. Огонек сигареты для всех был маленькой точкой тепла и спокойствия. Но, сделав пару затяжек, Сергей придавил сигарету пальцем к броне — каждый глоток свежего воздуха надо было беречь.

Все четверо не считали, что сидят глубоко. Поэтому сразу же попытались приподнять пушку в надежде, что ствол послужит трубой для дыхания. Однако пушка не шевельнулась.

Вода прибывала, но медленно, почти незаметно — хорошо работала помпа. Заглушка помпы на поверхности танка была накануне потеряна, и эта потеря сейчас обернулась большой удачей. Затопленные аккумуляторы исправно давали ток. Жужжала помпа, светились три синие лампочки, в порядке была и рация, хотя ответа на позывные не поступало.

В первые полчаса дышать было почти нетрудно. И хотя тревожная неизвестность беспокоила каждого, внешне никто не выдал ее.

Сергей Кузякин, как всегда, пытался шутить:

— Там, наверху, наверное, думают, что придется скинуться на венок…

Они уже знали: танк ищут. Раза четыре по броне были слышны глухие толчки. Знать о себе они могли дать только по радио. И Юрий Дружинин говорил, говорил: «Я двадцать четвертый… двадцать четвертый…»

Связь наладилась неожиданно. Сначала услышали голос радиста с танка «321», и сразу же стал говорить майор:

— Делаем все, что можем. Держитесь. Скоро будем вытаскивать…

Майор приказал беречь силы: не двигаться без нужды, не говорить, попытаться понемногу стравливать воздух из баллонов для запуска двигателя…

Минут через десять их попросили сказать, по какой части танка придутся удары щупом. Они отвечали: «Это корма. Это башня. Это правая сторона…» Стало ясно: сидят они глубоко и вызволить танк будет непросто. Но они все-таки не знали, сколь драматично их положение.

Не знали, что еще более трех часов им предстоит продержаться в стальной скорлупе и только мужество принесет им спасение.

Майор Андреев: «В первые полчаса мы поняли: своими силами подобраться к крюку и надеть петлю троса до крайности сложно.

Поэтому сразу послали транспортер поднять тревогу, найти и возможно скорее доставить сюда водолаза. Я знал: для этого потребуется время, и потому тут, на месте, сложа руки мы не сидели».

Место, где это было.

Первым танк обнаружил сержант Базылев. Наверх его подняли без чувств. Очнувшись возле костра, он сказал, что танк сидит глубоко в торфе и, чтобы добраться к крюкам, надо делать расчистку. Как раз в этот момент радист крикнул из люка: «Живы!»

«Эта весть прибавила сил, но возможности наши остались прежними. Мучительно было слышать голос людей, знать, что они тут, рядом, что им грозит гибель, и чувствовать себя бессильными помочь им немедленно».

Ныряли по очереди: рядовые, офицеры, сержанты. Обвязавшись веревкой, для балласта брали в руки тяжелые траки и опускались в жижу. Привезли изолирующие от воды противогазы. Однако эффекта они не дали. Ледяная вода затрудняла дыхание, сводила судорогой руки и ноги. Но попытки добраться к крюкам не прекращались. Танкисты видели, как ныряльщиков приводили в чувство возле костров.

И все-таки каждый считал своим долгом обвязаться веревкой и смахнуть над крюками хотя бы пригоршню торфа. У Владимира Базылева в танке был друг — Сергей Кузякин. Едва очнувшись, Владимир снова и снова бежал к «полынье»…

Майор Андреев: «Связь с танком не прерывалась. И вести разговор было уже мучительно трудно. Я чувствовал: ребята держатся молодцом. Но все чаще слышал слова: «Дышать трудно… Сколько еще, товарищ майор?..» Сколько еще? Если бы я знал, сколько! Я говорил: «Ребята, надо держаться, надо держаться…»

Танк под водой был уже три часа.

Чуть ниже рации подъем воды прекратился.

«Как видно, щели в моторной части забило торфом, и помпа уносила за борт воды столько же, сколько ее поступало». Все, что было на днище машины, вода подняла кверху. Плавал спичечный коробок с рисунком оленя и призывом «Береги природу!», плавал клочок газеты и комок пакли.

Вода покрыта была масляной пленкой и в синем неярком свете зловеще поблескивала. Пространства в танке между водою и верхом башни осталось столько, что четверо людей, подобрав ноги и прижавшись друг у другу, полностью его заняли.

Воздух… «Появилось чувство, как будто я долго бежал и попал в душную комнату» (Юрий Дружинин). «Совет майора насчет баллонов всех нас обрадовал. Как же мы сразу не догадались? Но как подобраться к баллонам? Они затоплены. И там, в передней части, глубина наибольшая».

Спуститься к баллонам взялся наводчик Леонид Пургин. С трудом оставляя голову на поверхности, он дотянулся к нужному месту. Воздухом из баллонов запускают тяжелый мотор.

Давление в них большое. И вряд ли кто пробовал дышать этим воздухом. «Шплинт у винта под нажимом сломался. Я вынырнул, не зная, что предпринять. Перебить провод? Воздух раздавит нас, как котят. Нырнул второй раз и сам не знаю, каким чудом открутил гайку, соединявшую два трубопровода…»

Вода забулькала. Дышать стало легче, но от прибавки давления появилась резкая боль в ушах и шум в голове. Закрутив гайку, Пургин вынырнул. Руки и ноги от холодной воды не гнулись. Согреть его можно было только человеческим теплом, и четверо ребят еще теснее прижались друг к другу…

Пургин трижды спускался в воду к заветной гайке. Третий раз он едва-едва выбрался наверх.

Сил не было. Духота и давление в танке были так велики, что сказать слово или приподнять руку было мучительно трудно. Все глядели на командира, державшего связь с верхом. Потом командира сменил Леонид Пургин.

«Лица у всех стали землистыми. Ручейками тек пот. По броне башни тоже текли ручьи. Это наше тепло, соприкасаясь с холодным металлом, превращалось в испарину. Изо рта у каждого, как при сильном морозе, шел пар, и мы с трудом различали друг друга» (Юрий Дружинин).

По-прежнему монотонно жужжала помпа, ровно светились синие лампочки. Маленькие вентиляторы создавали ощущение свежего ветерка. Но это был приятный обман. Дышать было нечем. «Я вспомнил кино «Добровольцы».

Там в затонувшей подлодке парень писал письмо. У него по лицу тоже текли ручейки. Надежды там не было. Признаюсь, я тоже подумал о смерти, но у нас надежда еще была, и я взял себя в руки, чтобы ребята ничего не заметили» (Алексей Феофилактов).

Часов в танке не было. И чувство времени четверо людей потеряли. Им показалось: под водой они часа полтора. На самом деле время шло на четвертый час.

Майор Андреев: «Не помню, в который раз я сказал в микрофон: «Еще минут десять…» Я понимал: обещание, несколько раз повторенное, но невыполнимое, уже не может встречаться с верой. Но внизу не было даже и тени упрека».

Не прекращая попыток зацепить танк, люди с надеждой глядели на небо и на дорогу, убегавшую по пескам. Пора. Пора уже быть машине и вертолету…

В 17 часов 38 минут командир танка «324» сказал:

— Товарищ майор, дышать нечем… Дышать нечем: теряем сознание…

«Это были минуты отчаяния. Я думал, что сердце у меня вырвется из груди…»

И тут увидели пыль летевшего по пескам «газика». Через три минуты уже одетый на ходу водолаз шагнул в болотную воду.

— Двадцать четвертый! Двадцать четвертый! Все в порядке. К вам пошел водолаз…

Участник спасения экипажа майор Владислав Андреев.

Водолаз Владимир Жаворонков.

Двадцать четвертый не отвечал.

Усилия трех десятков людей напрасными не были — дорога к крюкам наполовину была расчищена. Все-таки водолаз пробыл в «полынье» минут восемнадцать. Наконец голова его показалась из грязи:

— Все. Трос на крюке.

Четыре уже заведенных танка тихо двинулись с места. Трос натянулся струной… И вот он, танк с номером «324»!

В одно мгновение вскочили на него люди. Открыли люки…

— Живы!!!

Ребята были без чувств и сами из танка выбраться не могли. Их бережно вынесли и положили около танков.

Прилетевший на вертолете опытный врач, разогнувшись, сказал:

— Дня три-четыре, майор, и ребята будут в строю…

Один из лежавших попросил: «Пить…»

Никогда человеческое слово не было для майора Андреева таким радостным.

Моросил мелкий дождик. Майор сел на песок и протянул руку:

— Ребята, дайте кто-нибудь закурить…

Такова хроника драматической ситуации, возникшей на батальонных учениях.

С командиром дивизии мы сидим на лужайке, наблюдая, как идет подготовка к стрельбе. Сегодня танкисты стреляют «штатным снарядом», то есть такими снарядами, какими пришлось бы стрелять и в бою. Справа от нас на исходный рубеж выходит танк с номером «324». Машина от пребывания в воде совершенно не пострадала.

Танкисты неделю провели в госпитале, и теперь служба у них идет обычным порядком.

В бинокль мне хорошо видны у танка знакомые лица. Ребятам по двадцать лет. Трое из них — москвичи, Леонид Пургин — горьковчанин.

Все комсомольцы. До призыва в армию все работали на заводах. Юрий Дружинин — чертежником. Трое работали слесарями. Профессиональная близость к металлу, очевидно, и сделала их танкистами.

Уже со стороны, спокойно взвешивая все, что было за четыре часа пятнадцать минут, мы разбираем с полковником тот драматический случай.

Ребят спасло мужество, дисциплина и стойкость. Было легко растеряться, поддаться панике.

Стихийное чувство самосохранения могло заставить сделать ложный поспешный шаг — на первых минутах открыть, например, люки и попытаться покинуть танк. Попытка была бы трагической — покрытая торфом вода не пустила бы наверх. Позже, когда над танком появилось «окно», этот способ спасения тоже был неприемлемым — непростая штука без вспомогательных средств выбраться из танка на глубине, к тому же людям, уже ослабленным. При самом счастливом исходе могли бы спастись лишь двое сидевших ближе к люкам, у двух других шансов не было. Все четверо это хорошо понимали, и потому мысль о люках не была даже высказана. «Честно сказать, мысленно мы попрощались друг с другом. Но каждый решил: если спасемся — только все вместе» (Леонид Пургин).

Если говорить о солдатских и человеческих качествах, то именно такие вот стойкость и чувство товарищества помогли нам вынести тяжелое время 41-го года, помогли выстоять в тяжких сражениях. Кстати сказать, отцы четверых этих танкистов прошли солдатами всю войну. Отец Дружинина — Павел Яковлевич был мотострелком, отец Пургина — Сергей Григорьевич воевал летчиком, отец Феофилактова — Алексей Афанасьевич тоже был летчиком, бортмехаником дальнего бомбардировщика, отец Кузякина — Иван Павлович воевал в ополчении.

Закваску отцовских характеров находим мы у парней, родившихся после войны: у Зиганшиных, у Поплавских, у Кузякиных, Пургиных…

Это и есть ратная сила, которую мы растим на случай грозного часа.

Фото автора. Н-ский танковый полк.

14 августа 1970 г.

Загадка океана?

(Окно в природу)

12 января этого года газеты мира напечатали сообщение с побережья американского штата Флорида: «Более сотни китов выбросились вчера на берег близ Форт-Пирс». Газеты снабдили сообщение заголовками со словом самоубийство.

Осторожности ради слово заключалось в кавычки или после него ставился знак вопроса. Но кое-кто утверждал прямо: самоубийство.

Мы добыли снимки, сделанные на побережье Флориды 11 января, и узнали кое-что новое об этой драме в природе.

«…В 6 часов вечера все было спокойно. Берег совершенно пустынный… А в 9 песчаный пляж был заполнен китами… Появились они сразу большим числом. А потом по одному, по два всплывали из океана и оставались на берегу… К утру на пляже лежало около сотни китов».

Это рассказ очевидца.

Необычное происшествие взбудоражило все побережье. Энтузиасты пытались спасать китов.

С большими усилиями их удавалось стаскивать в воду, но киты опять устремлялись на берег…

С помощью моторных лодок и катеров животных стали буксировать в океан. «Но пока мы везли одного, три других кита мимо нас устремлялись на берег».

Из стада в двести голов тридцать пять примерно удалось вернуть в океан. А более ста двадцати погибли на берегу. Это были похожие на косаток киты-карлики.

Самоубийство? Похоже. Но все, кто сколько-нибудь интересуется жизнью природы, знают: подобные драмы с китами время от времени повторяются. Известно обсыхание большого стада китов в Австралии. В 1934 году на Цейлоне в лагуну зашла почти сотня китов. И тут на мелководье киты погибли, хотя из лагуны был выход.

Замечено: гибель китов происходит в схожих условиях — шторм или высокая зыбь на воде, ветер, направленный к берегу. Почти всегда катастрофа случается на пологом песчаном, галечном (иногда илистом) берегу. На всех материках известны даже места, где следует ждать «китовых самоубийств».

Как объясняется гибель китов? Специалисты считают: в определенных условиях дает «осечку» природный гидролокатор, который помогает животным хорошо ориентироваться в океане. Пузырьки воздуха, песчаная муть на отмели, панические сигналы бедствия отдельных особей создают помехи природному механизму ориентации — и животные гибнут.

Таково современное объяснение известного с древности загадочного явления. Ничего общего с самоубийством в этом явлении нет.

В природе самоубийств не бывает. Каждое существо до последнего вздоха борется за жизнь.

Фото автора. 16 августа 1970 г.

Старая, старая мельница…

(Окно в природу)

В наших степных равнинных краях, подъезжая к селу, путник всегда в первую очередь видел церковь и мельницы. Но все это в прошлом.

Не знаю, есть ли теперь на воронежских землях хоть один ветрячок. В пору моего детства у нашего только села их было пять. В бурьянах возле мельницы можно было поиграть в прятки или в войну. Лежишь лицом кверху в горячей траве, видишь, как плывут сухие паутинные облака, слушаешь тонкий свист ветра в крыльях. При большом ветре сухое дерево мельницы начинало скрипеть, а крылья мелко дрожали. Между бревен в укромных местах грелись на солнце красные, как коралл, козявки-солдатики. Из нутра мельницы шел запах старой муки и дегтя.

Одна из мельниц служила дольше других нашим селянам, и я хорошо помню кривого мельника с ресницами, белыми от муки. Помню ругань и смех возле мельницы, ржанье лошадей, драчливые стаи птиц и теплый духовитый размол пшеницы.

Исчезли мельницы тихо и незаметно.

Сломали их без какой-либо надобности. Просто свезли на дрова. И, как видно, судьба ветряков всюду была одинаковой. В последние годы, проезжая по украинским и российским дорогам, мельниц уже не видишь. Редко-редко замаячит где-нибудь на холме серенький силуэт. Признаюсь, в эту минуту в сердце всегда шевельнется радость.

Мы знаем много строений, способных обезобразить пейзаж. А вот мельница украшает любое место, я бы сказал, одухотворяет его. Можно утверждать без ошибки: из всех строений, и древних, и нынешних, ветряные мельницы самые поэтичные. Разве что маяки на морях так же радуют глаз и так же волнуют.

У некоторых вещей и предметов есть особая поэтичная сущность. У меня в доме трое часов: будильник, ручные часы и простые ходики с гирями и кукушкой. Я доверяю точным ручным часам, но радость доставляют мне ходики. В них есть поэзия. Стучание маятника и кукование деревянной серенькой птички создают для меня образ идущего времени. Я давно мечтаю купить хороший барометр. И не потому только, что важно бывает знать, какая завтра будет погода.

Один из моих провожатых в деревне Тепки. Его зовут Вася. Мальчишка с колыбели знает о космонавтах, давно смотрит в деревне телевидение. Но я уверен: вырастя, этот мальчишка с благодарностью вспомнит, что в детстве его была старая мельница.

В круглой коробке спрятано что-то таинственно соединенное с облаками, с ветром, с дождем и солнцем.

Если таким же образом размышлять, глядя на мельницу, то в первую очередь мы отметим самобытность этой постройки. Ее ни с чем нельзя спутать. В наше время стандартов достоинство это немалое… Стоит мельница на юру, на ветру.

А одиноко стоящий предмет всегда привлекает глаз, всегда содержит в себе что-то влекущее.

Вспомните одинокое дерево в поле… Мельница, подобно парусу в море, связана со стихией. Это что-то вроде упряжки для ветра. Даже и не поэт обнаружит в этом скрипучем снаряде поэзию…

Сегодня имеет значение и материал, из которого эта постройка сработана. По мере засилья пластиков и бетона мы убеждаемся, что нет на земле материала благороднее дерева. А мельница — вся деревянная. Остов, кровля и крылья, поворотный круг и огромные шестеренки внутри — все деревянное…

И, пожалуй, самое главное: мельница — это древность. Это наравне с парусом — первый опыт заставить ветер служить человеку.

И опыт очень удачный. Мельницы много веков ловили ветер по всему свету. В Голландии ветряки помогли оттеснить море — день и ночь гнали воду с огороженных дамбами лоскутков суши. В России мельница завершала труды землепашца. И поскольку в России хлеб всегда был «всему голова», мельница была местом почитаемым и любимым.

Поездка на мельницу была для крестьянина праздником.

Для нас ветряные деревянные мельницы — дорогие самобытные памятники жития наших дедов и прадедов. Сработаны мельницы мастерами своего дела. Нередко мастерство плотника являет тут подлинное искусство.

Но ветряных мельниц в нашей стране осталось считанное число. Много их погибло в годы Гражданской войны и Отечественной.

Стоявшие на буграх ветряки были хорошим местом для наблюдателей, и, стало быть, пушки всегда держали их на прицеле. По фильмам мы знаем, как жарко горели деревянные мельницы, как разлетались в щепки от прямых попаданий снарядов. Много мельниц погибло по беспризорности. Пар, а потом электричество оказались надежнее ветра, и ветряки, как древние мамонты, были обречены. Остатки их исчезают на наших глазах.

Мы были бы непростительно равнодушными, если даже не попытались бы сберечь эти крохи былого. Много ли надо для этого? Немного! В первую очередь надо понять: каждый ветряк дорог нам как свидетельство прошлого, как постройка самобытная, поэтичная. Кое-где это хорошо понимают. Я видел, как берегут ветряки на острове Муху в Эстонии. И должен сказать, благодаря рыбацким сетям, развешанным для просушки, и этим старинным мельницам мне больше всего запомнился остров.

Кое-где мельницы остроумно приспособили под дорожные ресторанчики, в других местах ветряки свозят в «музеи под открытым небом». Это шаги разумные, но надо сберечь и те ветряки, которым не суждено сделаться ресторанами или переселиться в музеи.

Я хотел бы задать вопрос сельским ребятам, за селом у которых, по счастью, ветрячок сохранился: «Исчезни вдруг завтра мельница, правда, ведь поскучнело бы у села?» Уверен, что вы ответите: «Да, поскучнело бы». Значит, надо уберечь ветрячок! Надо посмотреть, не откладывая, нельзя ли починить мельницу, чтобы она стала работать. Это важно — живой организм сам себя сохраняет. Если же ветряку не суждено больше работать, надо его починить и приглядывать как за памятником старины. Уверен, что в деле этом вас поддержит и председатель колхоза, и старики-плотники. Мы в «Комсомольской правде» тоже обещаем поддержку.

И если работа будет исполнена, найдем случай непременно сказать о ней. Но старые ветряки дороги не только тем, кто живет возле них. Мы теперь много и быстро передвигаемся по земле и специально ищем: на что бы взглянуть в путешествии? Значит, судьба старинных построек должна волновать всех. А сельским школьникам мы бы дали совет: все ветряки взять на учет, нанести их на карты, сфотографировать, описать состояние построек (и, может быть, что-нибудь предпринять для их сохранения), а собранный материал передать в Общество по охране памятников, в управления культуры областей и республик.

А Обществу по охране памятников и министерствам культуры в республиках в число построек, подлежащих охране, разумно было бы взять и старые ветряки.

…Заметки эти я написал под впечатлением поездки по Кировской области. Земли в этих местах необычайно красивы и живописны — перелески, холмы, долины речек с копнами сена…

И раза три на холмах я видел старые ветряки.

В районе Котельнича один ветрячок стоит вблизи от дороги. Мы сделали остановку и пахучим некошеным лугом пошли к старой мельнице. Оказалось, почти сто лет мельница служит деревне Тепки. В хороший ветер мельница по сию пору способна за сутки смолоть двести пудов зерна.

Мельницу мне показал старик Аркадий Васильевич Толстобров. Был тихий вечер. Крылья ветряка не двигались. Звенели жаворонки над полем, в траве гудели шмели и пчелы. Ребятишки, игравшие возле мельницы, с любопытством нас окружили. Все вместе мы поднялись по скрипучей, белой от муки лестнице наверх, под крышу, потрогали огромные деревянные шестеренки, подержали в ладонях прохладные тяжелые зерна ржи…

Отъезжая, мы раза три останавливались, чтобы с нового места полюбоваться маленькой деревенькой с мельницей на околице.

Фото автора. 20 августа 1970 г.

Турниры

(Окно в природу)

Загадочное поведение оленей объясняется просто: рога еще не созрели, но желание состязаться уже появилось. Рога еще мягкие, их легко повредить, и потому в дело пущены ноги.

Но обратите внимание, в этих великолепных позах зверей особой вражды мы не чувствуем.

Мы видим тут демонстрацию силы и ловкости. Каждый олень как бы стремится сказать противнику и всем, кому полагается видеть этот турнир: «Глядите, какой я статный и сильный, только я имею право продолжить олений род».

Снимок этот немецким фотографом сделан летом. Осенью звери непременно встретятся снова. Вот тогда будет ясно, для чего природа снабдила оленей рогами. Возбужденные звери яростно устремятся навстречу друг другу. Призывный и устрашающий рев, морозный пар из ноздрей, сухой стук рогов — при таких схватках случаются жертвы. Иногда гибнут даже оба противника — сплелись рогами, и все.

Подобные состязания в силе мы наблюдаем в природе повсюду. Загляните на птичий двор и проследите за петухами. Почти наверняка вы увидите сцену, запечатленную на одном из этих снимков. Нечто подобное происходит у куриных птиц и в природе. Вот снимок тетеревов. Кто наблюдал хоть раз тетеревиные игры весной, никогда не забудет этого зрелища. Сначала в темноте слышишь возбужденное бормотание, хлопанье крыльев, а постепенно при свете зари начинаешь различать участников игрища. Косачи делают все, чтобы на них обратили внимание. Угольно-черные крылья, набухшие красные брови, распущенный кипенно-белый хвост и белые «зеркальца» по бокам. Грубых потасовок, как у домашних петухов, тут нет. На поляне видишь сложный ритуал игрища. Круги, пробежки, подлеты кверху. И все сопровождает самозабвенное бормотание и возбужденные, похожие на мяуканье звуки. В конце концов женихи кидаются в драку. Но тут же расходятся, и все начинается снова. Человеку, из шалаша следящему за турниром, трудно назвать победителей. Но тетерка, незаметно сидевшая где-нибудь в стороне, хорошо разбирается в тонкостях состязания…

Столь же поэтичны брачные игры у глухарей, у турухтанов и дупелей. Соловьиное пение, вопреки утверждениям, что это «всего лишь способ обозначить свой участок охоты за насекомыми», наверное, надо рассматривать как способ привлечь подругу. За умением хорошо петь стоят, наверное, все другие достоинства, необходимые соловьиному роду.

Брачные игры и поединки мы наблюдаем у многих животных. Любопытно отметить: в схватках подчеркнуто демонстрируются достоинства, особо необходимые данному виду для выживания. Козлы в горах становятся на дыбы, сшибаются лбами на маленьких каменистых площадках. При равной силе побеждает способность к ловкости и устойчивости. Обитателям гор иметь эти качества крайне важно. Для страуса залог процветания в жизни — крепкие ноги. Турниры у страусов — это состязание в беге.

Зайцы, собираясь перед весной на полянах, дерутся, стараясь как можно выше подпрыгнуть и достать соперника ударами задних ног. «Волка кормят ноги…» Значит, следует ожидать, что в поединках способность бегать играет большую роль. И действительно, наблюдения показали: прежде чем схватиться зубами, соперники по кругу «демонстрируют работу ног».

В турнирных схватках животных, как правило, нет стремления физически уничтожить противника. Показать силу, прогнать, напугать — вот обычный финал поединков. Будь иначе, каждый вид животных быстро бы подорвал свою численность. Пожалуй, только волк стремится прикончить соперника (иногда в этом ему помогает и самка). Но и тут проявляется мудрость природы. В критический момент признавший себя побежденным подставляет противнику шею (самое уязвимое место), и происходит чудо: разъяренный соперник, мгновение назад готовый сомкнуть смертельные челюсти, в замешательстве прекращает борьбу…

Фото из архива В. Пескова.

23 августа 1970 г.

* * *

Редактор Андрей Дятлов

Редактор-составитель Дмитрий Песков

Дизайн-макет Александр Кулаков

Корректор Ольга Кандидатова

Верстка Галина Чернецова

Подписано в печать 16.10.2014.

Формат издания 60 х 84/8. Печать офсетная.

Уел. печ. л. 10. Заказ № 107207.

Издательский дом «Комсомольская правда».

125993, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23, стр. 1.

www.kp.ru

Адрес для писем: kollekt@kp.ru

Отпечатано в типографии «PNB Print», Латвия

www.pnbprint.eu

* * *

Content

Василий Михайлович ПЕСКОВ
Полное собрание сочинений
Том 7
«По зимнему следу»

Предисловие

1969 (начало в т.6)

Волк

Еще один взлет

Лиса в окладе

Первая

40 дней в Африке

Где зимовал аист?

Мещерский дневник

Дар-эс-Салам, начало пути

Дорога

Заповедник Микуми

Хемингуэй-младший

Белый охотник

Люди с копьями

Золотой кратер

Леопард

Машина с ёжиком

Горячая степь

Свидание на Хопре

«Русский дом»

Охота — дело серьезное

Живая рыба

Лосиный зов

У старых берез

Лесное чутье

Камень с Оки

Черныши на березах

1970

Обыкновенное чудо

У нас в редакции

Птица и зеркало

Воробей

Мгновение

Укор

Смекалка кормит

Материнство

Следы

Пернатые бегуны

Вечно гонимый

Проснулся лев…

Лось с колокольчиком

Охота к перемене мест

Муха цеце

Лесное половодье

Случай в степи

Пройдите мимо…

О нашей Победе

Журавлиные пляски

Беречь природу!

Эти странные птицы

Дорога на Гамбург

Подкидыш

Воспитание

Кроткие великаны

Лето было сухое…

Друзья

Чутье

Фламинго

Это надо уметь!.

Четыре часа в ловушке

Загадка океана?

Старая, старая мельница…

Турниры