Ирвинг Стоун

Первая леди, или Рейчэл и Эндрю Джэксон

Эндрю Джэксон (1767–1845) — одна из ярких личностей в истории США. Сын бедного иммигранта из Ирландии, он стал богатым плантатором в Теннесси и видным политическим и государственным деятелем. Слава и признание пришли к нему во время войны 1812–1814 годов между Англией и США, и в 1829 году он был избран президентом США, пробыв на этом посту два срока.

Темпераментный, страстно влюбленный, одержимый мыслями о будущем и верой в успех — таким предстает перед читателем образ этого неординарного человека, выросшего на исторической почве Америки конца XVIII — начала XIX века.

Необычайно драматичной была его личная жизнь. Она-то и послужила сюжетной канвой книги «Первая леди». Его любовная связь с Рейчэл Робардс в условиях тогдашней пуританской Америки носила скандальный характер…

О том, какие сложнейшие испытания предстояло пережить Эндрю и Рейчэл в борьбе за свое счастье, Ирвинг Стоун повествует ярко, сильно и страстно.

Предисловие

«Биографическая повесть, — говорил американский писатель Ирвинг Стоун в лекции, прочитанной в Оксфордском университете, — детище не только своих родителей — биографии и повести, но и в не меньшей мере своей бабки — истории». Эта мысль как нельзя лучше подходит для повести о национальном герое Соединенных Штатов — генерале и президенте Эндрю Джэксоне и его горячо любимой жене Рейчэл (в девичестве Донельсон), жизненные пути которых причудливо переплелись в один из наиболее сложных периодов становления американского общества.

Вторую четверть XIX века, и прежде всего годы президентства Эндрю Джэксона и его преемника Ван Бюрена, принято считать со времени опубликования известной книги французского историка и социолога Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке» эпохой равенства. Часто пишут также об «эре простого человека», но наиболее распространенным, в известной мере общепринятым названием в американской историографии остается до сих пор термин «джэксоновская демократия».

В это время в стране происходили глубокие и разноплановые перемены. К тринадцати штатам, объединившимся в 1787 году в федеральный союз, присоединились еще одиннадцать, причем территории двух из них — Луизианы и Миссури — простирались на запад от Миссисипи. Если в 1800 году в Соединенных Штатах насчитывалось всего пять миллионов жителей, то в 1831-м их число перевалило за тринадцать миллионов, при этом треть населения проживала уже западнее Аппалачских гор. Люди, жившие на этих землях, обладали суровыми качествами первопроходцев. Они были горды и самоуверенны, не признавали над собой никаких повелителей. Условности вызывали у них пренебрежение, изысканность и утонченность они воспринимали как признаки слабости. Являясь убежденными сторонниками демократии, они считали ее необходимой не столько в политической жизни, сколько в общественных отношениях.

В этой среде выросли Рейчэл и Эндрю Джэксон, она оказала огромное, если не решающее, влияние на формирование их характеров и взглядов. Обладавшая чувственной красотой, жизнерадостностью, быстро принимавшая решения Рейчэл унаследовала от отца отвагу и стремление настоять на своем, и это привело ее к конфликту с ханжеством, порожденным — все еще сильным на Американском континенте и до сих пор — пуританизмом первых переселенцев с Британских островов. Ее любви к Эндрю Джэксону пришлось выдержать испытания, которым далеко не всякий мог противостоять. И эти испытания были вызваны не мелочами, — как и в любой жизни, в их жизни они тоже были, — а главным образом тем, что их страна, Америка, переживала трудный переходный период становления новых общественных отношений. В конечном счете Рейчэл стала жертвой гонений, когда к сплетням мещан и осуждению лицемеров за ее развод с первым мужем добавились происки политических противников Эндрю Джэксона, придавшие нечистоплотный характер кампании по выборам президента в 1828 году.

Американская историография относит Эндрю Джэксона к числу если не великих, то во всяком случае весьма колоритных президентов, оставивших глубокий след в истории страны. В зависимости от взглядов авторов он изображался по-разному: и как неотесанный житель лесной глуши Запада, и как непримиримый борец против англичан и индейцев, и как трудолюбивый фермер, рачительный хозяин, и как владелец обширных плантаций и аристократ, и как коварный политик, способный действовать за спиной своих противников, и как азартный игрок, и как покровитель женщин и их защитник. Его считали либо твердым, независимым американцем, добившимся успеха исключительно благодаря собственным усилиям, либо отъявленным демагогом с отвратительными манерами. Читатель этого увлекательного повествования сможет сам убедиться в сложности и противоречивости внутреннего мира Эндрю Джэксона.

Ему был присущ страстный национализм, отличавший большинство американцев его поколения. Именно он побудил Джэксона заняться изучением военного дела и добиваться участия в войне 1812–1814 годов против Англии, которую не только Джэксон, но и некоторые другие американские политические и государственные деятели считали второй Войной за независимость. В ходе войны Джэксон, обороняя от британской экспедиционной армии Новый Орлеан, продемонстрировал незаурядные качества военного организатора, полководца и тактика. Британской тактике плотно сомкнутых рядов он противопоставил шквальный огонь метких стрелков, отточивших свое искусство на обычной в те годы для американцев охоте. В итоге британские войска под Новым Орлеаном были наголову разбиты. Сражение под Новым Орлеаном не решало исхода войны — еще до него в Генте был заключен мирный договор, но сообщение о нем не успело вовремя дойти до воюющих сторон.

Однако победа, одержанная Джэксоном, имела большое моральное значение для американцев, которые до этого проигрывали одно сражение за другим. Она же сделала Эндрю Джэксона национальным героем и расчистила ему путь в Белый дом.

Ирвинг Стоун заканчивает свое повествование церемонией инаугурации президента Джэксона и сценой официального приема в Белом доме после этой церемонии, когда толпа «простых людей» смела охрану и прорвалась в правительственный особняк. Сцена эта несет в себе совершенно очевидную смысловую нагрузку: она призвана проиллюстрировать, что новый президент опирается на поддержку довольно широких слоев населения — плантаторов, фермеров, новых групп поднимающейся буржуазии, в известной мере и наемных рабочих. Писатель Эдгар По, поэт и философ Ралф Эмерсон именовали поэтому джэксоновскую демократию «мобократией» — преклонением перед толпой.

Близость к «толпе», а вернее, умение понимать сложившуюся в стране обстановку, позволила Джэксону пробыть на посту президента два срока (1829–1837 гг.). Восемь лет — срок немалый. Как же сложилась его судьба? Какую политику он проводил? Чтобы ответить на эти вопросы и удовлетворить интересы любознательного читателя, мы сочли необходимым дать в конце книги раздел «Вместо эпилога» с краткой исторической справкой о президенте Эндрю Джэксоне.

Книга первая

/1/

Они выехали из тенистого леса и неожиданно оказались под жарким сентябрьским солнцем. У подножия холма лошади остановились попить воды из мелкой протоки.

— Не хотела бы ты немного отдохнуть, Рейчэл, и освежиться? До заката мы будем дома.

— Я предпочла бы поторопиться, Сэмюэл, если и ты этого желаешь.

Казалось, он почувствовал облегчение. Почему ее родной брат так холоден с ней? Какими бы серьезными ни были обвинения, она надеялась на поддержку семьи.

Они пересекли низину и по тропе поднялись на заросший деревьями холм. Она на минуту остановилась, подставляя лицо освежающему прохладному ветерку, овевавшему ее густые темные волосы. Впервые за четыре дня после того, как они выехали из Харродсбурга, она почувствовала, что способна ясно мыслить.

«Странно, — думала она, — в ту долгую неделю, в течение которой послание мужа достигло Кумберленда и брат приехал за мной, я чувствовала себя слишком несчастной и тревожилась только о себе. Но как только мы отправились домой, я стала думать о Сэмюэле и о том, как тяжело воспринял он мое несчастье. Если я предстану перед матерью, братьями и сестрами с таким же печальным видом, с каким встретила Сэмюэля, то все станут чувствовать себя несчастными.

Я должна обдумать это, прийти к некоему взаимопониманию сама с собой, прежде чем мы доберемся до дома. Действительно ли я повинна в плохом поведении? Если виновата, то каким образом? Если же не виновата, то почему со мной случилось такое? Я должна докопаться до корня, как бы горько это ни было».

Она искоса взглянула на брата, перемена ее настроения передалась ему. В ее седельной сумке лежало зеркало, но сейчас оно не требовалось: она и Сэмюэл, на год моложе ее, походили друг на друга словно близнецы. Она видела его теплые карие глаза, восприимчивые к боли и обиде, его робкую осторожную улыбку, тонкие дугообразные брови, мелкие, безупречной белизны зубы, спускающиеся на уши густые темные волосы, туго стянутые на затылке ремешком; вся его фигура, склонная к полноте, казалась беззащитной перед миром. Он не осуждал ее; его смущение и обеспокоенность просто отражали ее собственные чувства.

Она не видела семью уже три года, но у нее не возникло вопроса, кто из ее семерых братьев предпримет опасную поездку, чтобы сопроводить ее домой. Рейчэл и Сэмюэл были самыми молодыми и веселыми в семье Донельсон. Когда отец находился дома, он учил ее читать и писать, когда же уезжал в объезд или для заключения договора с индейцами, то она и Сэмюэл учились вместе по рукописной, переплетенной в кожу книге по арифметике, из которой узнали о десятичных дробях и правиле деления на три. Сэмюэл хорошо разбирался в книгах, и их отец, человек глубоко религиозный, надеялся, что наконец-то у него появился сын, который пойдет по стопам прадеда — священника, основавшего первую в Америку пресвитерианскую церковь.

— Почему он так поступил с тобой, Рейчэл? — спросил Сэмюэл, осмелившийся наконец заговорить о невзгодах, обрушившихся на них. — В чем состояла его провокация?

— Провокация? Ну, письмо, посланное из Виргинии в Крэб-Орчард для тайной передачи мне. Льюис перехватил его.

— А что было в этом письме?

— Я никогда не видела его. По утверждению Льюиса, в нем предлагалось, чтобы я сбежала с Пейтоном Шортом на испанскую территорию, а также лежала кредитная расписка на покупку необходимого мне для поездки в Новый Орлеан.

Сэмюэл изумленно посмотрел на нее:

— Когда началась вся эта глупость?

На ее глаза набежали слезы. Она сказала сама себе: «Сэмюэл прав, быть может, если я смогу докопаться до истоков наших бед… когда они возникли?»

Вероятно, на встрече в Бардстауне по случаю закладки дома, куда взял ее с собой Льюис, где он вдруг разъярился из-за того, что она смеялась от всей души, слушая рассказ одного из друзей, забавного парня, старавшегося говорить прямо в ухо слушателю. Льюис подошел к ней, бесцеремонно схватил за руку и увел с вечеринки.

До свадьбы муж говорил ей, что ему нравится ее искрометное доброе настроение, то, как она входит в комнату, где много скучных, несчастных людей, как ее теплота и благосклонность оживляют их. Почему же тогда он ополчился на нее?

Она сердито покачала головой, недовольная собой за то, что не может сделать взвешенного вывода. Но кто мог в двадцать один год требовать от нее быть логичной и строго мыслить?

Прошло не так уж много времени после того, как она поспешно ушла с вечеринки в Бардстауне, и Льюис Робардс принялся обвинять ее в том, что она слишком дружна с молодыми парнями-соседями и с теми, кто часто посещает дом Робардсов. Не слишком ли тепло улыбалась она, приветствуя того-то? Ее муж недвусмысленно заявлял об этом позже, вечером. Не излишне ли танцевала она на вечеринке по случаю первой годовщины своей свадьбы? Лицо Льюиса покраснело от ярости, когда он запер дверь спальни и обрушился на нее с обвинениями. Не слишком ли сочувственно слушала она рассказ нового знакомого о трудностях, с которыми он столкнулся, приспосабливаясь к тяжелой пограничной жизни в Кентукки? Ей был интересен этот парень, ведь он прибыл из мест, находившихся в нескольких милях от старого дома Донельсонов в Виргинии.

После каждой ссоры она не могла заснуть и убеждала себя: «Если Льюису не нравится мое дружественное расположение к людям, я должна быть более сдержанной. Если он не хочет, чтобы я танцевала или пела, я буду вести себя тихо».

Несколько дней она помнила о своем решении, затем забывалась и становилась сама собой: веселилась со старыми друзьями, рассказывала истории и смеялась… и Льюису нравились шутки, и он ласково обнимал ее. Спустя день или неделю он прицеплялся к какому-нибудь невинному инциденту и устраивал ей на публике унизительную сцену.

Но настоящие трудности, как ей помнилось, начались после набегов индейцев вокруг Харродсбурга с полудюжиной убийств. Мать Льюиса, управлявшая плантацией после смерти мужа, решила, что лучше нанять несколько молодых парней, набивших руку на обороне блокгауза.

Первым пансионером был полный юрист из Виргинии, с цветущим лицом и звучным голосом. Пейтон Шорт любил поговорить с кем угодно, и он выбрал Рейчэл объектом своих монологов. Он не казался ей умным, но она понимала, что даже случайные разговоры сглаживали его одиночество. Теплыми летними вечерами семейство Робардс, отныне включавшее брата Льюиса, Джорджа, и его жену, усаживалось на террасе. Пейтон Шорт обычно умудрялся подвинуть свой стул поближе к стулу Рейчэл и рассказывал ей о событиях дня. Льюис насторожился:

— Рейчэл, не могла бы ты избегать его? Он так назойливо… навязывается.

— Да, я постараюсь.

Однако она обнаружила, что Шорт не тот человек, от которого можно легко отделаться. Однажды вечером Льюис вернулся из поселка рабов и нашел их сидящими наедине на темной террасе. Ее свекровь пошла в дом, и Рейчэл искала возможность прервать беседу. Обвинив Рейчэл в том, что она вела интимный разговор, Льюис направился к своей матери и потребовал выгнать Пейтона Шорта. Миссис Робардс отказалась слушать сына, назвав это «явной глупостью». Льюис не обладал скромностью, и поэтому все в округе знали, что он ревнует свою жену к Пейтону Шорту.

В доме было напряженно до прихода Джона Овертона, дальнего родственника семейства Робардс, обаятельного, невысокого ростом, со светлыми волосами и бледной кожей, склонного к суховатому юмору. Некоторое время он был своего рода болеутоляющим средством во взбудораженной семье.

Затем в ревности Льюиса появился для Рейчэл новый элемент. Теперь его вспышки не были связаны с происходящим. Самые сильные его нападки случались, когда она в течение многих дней не обменялась и десятью словами с Пейтоном Шортом. Однажды Шорт остановил ее и, увидев покрасневшие от слез глаза, сказал:

— Вы никогда не будете счастливы с человеком вроде Льюиса Робардса. Он не любит вас, и у него нет гордости, чтобы защитить вас. Но не все мужчины такие дураки, миссис Робардс.

Она не поняла смысла сказанного им да и, откровенно говоря, не прислушивалась. Но через несколько недель Пейтон Шорт уехал домой в Виргинию, а после его отъезда Льюис обрушился на нее, тыча скомканным письмом Пейтона Шорта ей в лицо.

Она натянула поводья лошади, чувствуя тошноту, будто она оказалась в своей комнате в доме семейства Робардс, когда ждала одно из двух вероятных известий: сообщения из Виргинии, что ее муж убит на дуэли с Шортом, или уведомления, что ее семья получила письмо мужа с требованием прислать кого-либо, кто заберет ее. Рейчэл решила не вмешиваться; она останется нежеланной в доме, где от нее отвернулся муж, или же приедет один из братьев и заберет ее, увезет… навстречу чему?

/2/

Сэмюэл помог ей соскочить с лошади.

Она села у большого дерева, прислонив свою голову к стволу. Присев перед ней на корточки, брат вытер пот с ее лба своим неотбеленным хлопчатобумажным платком.

— Тебе плохо, Рейчэл?

— Дай мне несколько минут отдохнуть, Сэмюэл.

— Чем я могу тебе помочь? Может быть, глоток воды?

— Все будет в порядке.

Они находились всего в нескольких милях от блокгауза Донельсонов. Она поняла, почему Сэмюэл не смог задать ей вопрос или высказать сочувствие. В их районе никогда не было известно о разводах мужа и жены. На границе, где отношения основывались на доверии, где мужчины месяцами были по необходимости в отлучке и где семейное гостеприимство зачастую помогало выжить переселенцам, двигавшимся на Запад по тропам, Рейчэл была бы сочтена недостойной подобного доверия.

Каждый в Кумберленде будет знать, что ее отвергли. Насколько она навредила своей семье? Каким будет ее положение среди друзей и соседей? Не станет ли она изгоем?

Рейчэл не могла видеть отражение такого рода мыслей в глазах Сэмюэля, когда он наклонился к ней и откинул ее волосы со лба. Она просто не могла приехать домой в таком состоянии. Между тем оставалось всего несколько миль до спуска в долину Кумберленда.

Часто за прошедшие четыре дня в своем воображении она мысленно прослеживала путь к существу проблемы, но каждый раз это существо ускользало от нее. Сколь бы сурово она ни осуждала себя за смех по поводу пустых шуток Пейтона Шорта, она все же не находила в своем поведении ничего, что логически вело бы к ее нынешнему трудному положению. Казалось, случившееся с ней пришло как бы извне, и она сама не имела отношения к этому.

Хорошо, если первопричина не в ней самой, то в чем же? Разумеется, в Пейтоне Шорте, в том, что он написал такое глупое письмо. Но разве до приезда к ним Шорта не возникали время от времени ссоры?

Мучительно напрягая свой рассудок, она вспомнила вспышки ревности у мужа, когда в семье не было посторонних, а Льюис цеплялся за старые обвинения. Она удивлялась, почему он возвращается к уже давно забытым инцидентам. Однажды она специально спросила его об этом. Он не ответил.

По крупицам стало складываться целое, отдельные действия и объяснения, скрытые в них недомолвки. Одной из особенностей поведения мужа были ночные отлучки под разными предлогами. Однако все время у нее были слабые подозрения в отношении молодой красивой мулатки — служанки, появившейся в доме за год до их свадьбы. Временами Рейчэл замечала мимолетную улыбку на лице девушки, улавливая что-то странное, когда Льюис приказывал, а девушка безропотно повиновалась. Рейчэл вдруг поняла еще не очевидную для нее правду. Не здесь ли скрывались причины поведения Льюиса? В ее памяти ожила сцена в спальне, когда Льюис кричал:

— Я написал письмо твоей матери, чтобы кто-нибудь забрал тебя отсюда! А я уезжаю сегодня в Виргинию, чтобы убить Пейтона Шорта!

Миссис Робардс обняла Рейчэл и, злобно посмотрев на сына, сказала, что он совсем рехнулся. Старшая сестра Льюиса подтвердила, что Рейчэл относилась к Пейтону Шорту не более чем с вежливым гостеприимством. Ее муж Джек Джуитт пытался успокоить Льюиса, внушая ему, что во всем штате Кентукки он единственный простак, способный поверить, будто Рейчэл Донельсон-Робардс повинна в какой-то тайной связи. Джон Овертон робко сказал:

— Льюис, я мог бы написать тебе сегодня письмо с приглашением участвовать вместе со мной в краже лошадей и убийстве, но оно вряд ли сделает тебя конокрадом и убийцей.

Но не кто иной, как миссис Джордж Робардс, заявила ледяным тоном Льюису:

— Все это из-за твоего неприличного поведения.

Рейчэл встала, неверным шагом подошла к лошадям, утолявшим жажду, и остановилась, положив руку на седло. Кулак другой руки крепко сжался в момент, когда ее пронзила мысль, ранее не связывавшаяся с прошлым, — ведь муж покидал ее, иногда даже ночью, уходя в поселок рабов. Когда же возвращался оттуда, то обвинял ее в прегрешении против любви и брака… перенося на жену свое собственное предательство.

Отпустив седло, Рейчэл стояла, склонив голову. Через некоторое время наступило чувство облегчения. Если она не может жить с мужем, то по меньшей мере может жить сама по себе, смотреть в лицо членам семьи, соседям, друзьям. Ее муж жестоко обидел ее, но она не станет бередить свою боль, она не потеряла своего достоинства.

Она расстегнула седельную сумку, достала из нее свой несессер и вытряхнула его содержимое на траву — овальное зеркальце, гребень и щетку в серебряной окантовке, кусок душистого мыла из Ричмонда, чистое жесткое полотенце. Посмотрев на свое коричневое платье из смеси льна и шерсти, она заметила, что оно запачкалось во время поездки. Рейчэл извлекла из седельной сумки чистое голубое льняное платье, сняла с себя помятую одежду и встала на колени у ручья в белой нижней юбке. Она была небольшого роста, узкокостная, с покатыми плечами и твердыми грушевидными грудками, ее бедра были изящно очерчены, а талия — тонка и сжата, словно оставляла пространство для необычно длинных красивых ног.

Рейчэл умыла лицо, шею и руки, не жалея воды, ополоснула плечи, затем вытащила небольшие гребешки, скреплявшие ее длинные темные кудрявые волосы, и промыла их холодной водой. Стянув волосы на затылке и завязав их белой лентой, она уселась на берегу ручья под теплым полуденным солнцем, рассматривая себя в зеркале. Ее огромные карие глаза, широко расставленные и обрамленные тонкими темными изогнутыми бровями, отдохнули от печальных дней, стали мягкими и ясными. Некогда сурово стянутые в нитку губы вновь приобрели пухлость и яркую краску. На щеках цвета слоновой кости появился легкий румянец. Ее обычно круглое лицо теперь слегка осунулось.

«Я становлюсь собой, — подумала она. — Мне всего двадцать один год. Для меня, разумеется, жизнь не кончилась?»

Она надела льняное платье с просторной юбкой и широким белым воротником, похожим на шарф. После этого она позвала брата, он взял у нее мыло и тоже умылся возле ручья.

— Можно ехать, Сэмюэл. Я чувствую себя намного лучше. Я действительно хочу увидеть маму и всю семью. Ты не рассказал мне о Френч-Лике. Много ли там новых поселенцев?

Он помог ей сесть в седло, взобрался сам на своего коня, и они поскакали вниз по тропе. Лошади чувствовали их изменившееся настроение и желание приехать скорее домой. Она повернулась, посмотрела на брата и увидела улыбку на его лице.

— Ты не узнаешь старых мест, Рейчэл. Изменилось даже название. Теперь это Нашвилл. Там около сорока новых домов, две таверны, лавка и здание суда. Ты возвращаешься в довольно большой город.

/3/

Рейчэл была поражена, узнав, что в Кумберленде ее мать знали как вдову Донельсон. Радость их встречи была омрачена тем, что полковник Донельсон погиб в экспедиции после их последней встречи, а теперь младшая дочь вдовы Донельсон, носящая то же самое имя — Рейчэл, попала в беду. Спустя три года со времени их последней встречи Рейчэл нашла, что облик матери мало изменился: такого же роста, как Рейчэл, может быть, более склонная к полноте, жгучая брюнетка, ее кожа, за исключением тонких морщин, расходящихся от больших карих глаз, такая же мягкая на ощупь, памятная ей по годам детства. Исчез лишь теплый яркий свет, ранее излучавшийся глазами матери.

Семья Рейчэл Стокли поселилась в Виргинии еще до 1609 года в числе первоначальных членов Виргинской компании. Семья принадлежала к крупным земле- и рабовладельцам, и, когда семнадцатилетняя Рейчэл Стокли вышла замуж за девятнадцатилетнего Джона Донельсона и уехала с ним на западную границу Виргинии, она взяла с собой солидное приданое, приличное образование и семейную традицию. Все эти качества пригодились ей при расчистке целины, воспитании одиннадцати детей, основании процветающей плантации и управлении ею, тогда как ее муж прослужил три срока в Виргинском законодательном собрании.

— Рейчэл, может быть, ты все еще не хочешь говорить об этом?

Они сидели в большой комнате с овальными окнами, и солнце озаряло их лица, так похожие по цвету и рисунку костей, к тому же они были обе одинаково несчастны. В другом углу комнаты зашумели колесики высоких напольных часов, а затем зазвучали металлические удары.

— Мне все это кажется таким странным. Я помню Льюиса веселым, беспечным молодым человеком.

— Да, мы все так думали. — Рейчэл говорила неторопливо мягким, грудным голосом, словно исходившим из глубины тела. Она и ее мать сохранили тональность музыкального виргинского говора.

Послышались знакомые шаги. Рейчэл часто слышала, что она самая красивая девушка в семействе Донельсон, но, взглянув на сестру Джейн, она поняла, что та настоящая красотка: с гибкой фигурой и внушительным ростом, где-то между высокой тощей Катериной и приземистой, коренастой Мэри, с пушистыми светлыми волосами, которые светились в затемненной комнате, со светло-зелеными глазами, холодными и оценивающими, с быстрым на ответ языком, трезвомыслящая, но и не зловредная. Джейн не выходила замуж до двадцати шести лет. На границе такой возраст считался средним, но она настаивала, что ее мужем должен быть видный человек… или вообще никакого. Она безжалостно отвергла всех молодых поклонников и выжидала, пока не нашла полковника Роберта Хейса в Нашвилле, и сразу же решила, что именно он и есть тот мужчина, который ей нужен.

Миссис Донельсон смотрела, как Рейчэл и Джейн тепло приветствовали друг друга, ведь эти ее две младшие дочери выросли, как близкие подруги. Рейчэл знала, что Джейн не замедлит встретиться с ней. Когда их мать кто-то позвал и она вышла из комнаты, Джейн спросила:

— Рейчэл, в чем дело?

Рейчэл на минуту заколебалась: чувство гордости мешало ей открыться, хотя она и Джейн поверяли друг другу все. Затем она откровенно рассказала Джейн о сцене ревности, учиненной Льюисом, о том, как это изумило и огорчило ее. Она описала унизительные сцены, устраивавшиеся Льюисом на вечеринках и танцах, и наконец пересказала обвинение, которое бросил ей в лицо Льюис в спальне в последний раз, когда она его видела.

Джейн слушала внимательно, не спуская с сестры глаз.

— Его мать сказала, что он рехнулся. Его сестра и ее муж, Джек Джуитт, считают, что я не сделала ничего плохого, и они ему так прямо и сказали. Но он никого не слушал. Его невестка даже обвинила его… Ой, Джейн, речь идет о рабыне…

Самообладание покинуло ее, и она прижалась к плечу Джейн, пытаясь найти утешение в ее объятиях.

— Сэмюэл говорит мне, что Уильям против меня?

— О да. Осторожный Уильям был разъярен и выступал против поездки Сэмюэля за тобой. — Рассудительный тон Джейн действовал освежающе, ее голос был на целую октаву выше голоса Рейчэл. — Он сказал соседям, что ты приехала погостить и вернешься в Харродсбург в следующем месяце. Джонни также возмущен оскорблением семьи.

— Это больше чем унижение, Джейн, или даже то, что Уильям называет оскорблением, ведь меня выставили из дома мужа. Хуже не бывает, если учесть, что такое не случалось ни с кем из знакомых. Но что сулит будущее? Даже вдова в лучшем положении, ведь ее положение ясно. Должна ли я оставаться на всю жизнь миссис Льюис Робардс и не увидеть вновь своего мужа? Джейн, я намерена быть сильной… но мой муж не хочет меня видеть в своем доме, мой брат не хочет видеть меня здесь…

— Рейчэл, зачем ты вообще вышла замуж за Льюиса?

Она освободилась из объятий сестры, ее мягкие карие глаза смотрели в упор в бесстрастные зеленые глаза сестры.

— Он тебе никогда… не нравился?

— О, капитан Робардс, он был лучше всех выглядевшим молодым человеком, сопровождавшим тебя на вечеринки и танцы. Он одевался лучше всех в округе и, казалось, был самым интересным. Солдаты, которыми он командовал во время войны, разумеется, боготворили его…

— …но на тебя он не произвел впечатления?

— Нет, потому что я всегда замечала в нем внутреннюю… тревогу. Он взял меня, ты помнишь, на несколько вечеринок, когда ты была еще подростком. Быть может, у него и был твердый характер, но я его не обнаружила. Я так и не поняла, что он хочет и во что верит…

— Все еще… трудно определить, — тихо признала Рейчэл.

— Льюис — слабак, — вынесла приговор Джейн, — а ты — сильная, потому что уверена в себе. Ты умная, а рассудок Льюиса менее глубокий. Короче говоря, Рейчэл, ты могла бы выйти замуж за более солидного мужчину.

— Я люблю его, Джейн.

Джейн тщательно подбирала слова, прежде чем задать самый важный вопрос:

— И как быть дальше, Рейчэл? Ты все еще любишь Льюиса? Или же ты предпочитаешь скрывать свои чувства?

Продолжает ли она любить Льюиса? Он — причина ее невзгод и утраты многих романтических иллюзий. Ныне же, после трех лет замужества, она увидела своего мужа в том свете, в каком Джейн распознала его с самого начала. Его несобранность, нежелание освободить мать от управления процветающей плантацией Робардсов, заняться делом, требующим постоянного внимания, его неспособность верить в себя… или в нее.

— Если бы у нас были дети… — решительно ответила она. — Быть может, нам нужны дети, чтобы он осел на одном месте и у него возникло чувство постоянства.

Поместье вдовы Донельсон находилось в десяти милях к северу от Нашвилла, около пересечения дорог Кентукки и Кумберленда. На следующее утро, желая развлечь Рейчэл, Сэмюэл предложил ей поехать в город Нашвилл. Когда семейство Донельсон выехало из Кумберленда в страшное лето 1780 года, на месте города на утесе над рекой стояло единственное укрепление — огороженный блокгауз.

Первую остановку они сделали у лавки Ларднера Кларка. Это была двойная бревенчатая хижина, обмазанная глиной, освещавшаяся светом, проникавшим через открытую дверь, и сальной лампой, висевшей на задней стене. По обеим сторонам стояли грубо сколоченные прилавки: на левом лежали одежда и домашняя утварь — сковородки, миски, свечи, на правом — сахар, соль, пряности, виски, копченое мясо, а на полках задней стены — топоры, ботала для скота, сельскохозяйственные орудия, ружья, порох, дробь.

В лавке находились три семьи, когда в нее вошли Рейчэл и Сэмюэл. Первым их заметил Джон Рейнсис, поселившийся в Кумберленде в одно время с Донельсонами. Он и его жена тепло приветствовали Рейчэл, выразили свое удовольствие вновь встретиться с ней и пожелали счастливого пребывания дома. Второй парой были недавние знакомые Сэмюэля. Когда он представил им свою сестру, молодая жена сказала:

— Вы вскоре посетите нас, когда устроитесь? Сэм, приведи ее к нам поскорее, ведь там, где мы живем, так мало молодежи.

Рейчэл пожала руку молодой женщине. Затем она заметила, что из глубины лавки на нее уставилась пара глаз. «Ну конечно, это Марта Динсмор из Харродсбурга».

Рейчэл хотела подойти к миссис Динсмор, но даже в полумраке она разглядела неприязненное лицо женщины. Рейчэл остановилась. Миссис Динсмор поспешно удалилась, сделав вид, будто не узнает ее, и взмахнув своей широкой юбкой так, словно хотела отогнать от себя грех.

Кровь прилила к лицу Рейчэл. Ей почудилось, что миссис Динсмор сказала:

— Нет дыма без огня.

«Я на самом деле слышала такие слова, — спрашивала себя Рейчэл, — или же мне так показалось?» Каким образом могли дойти так быстро слухи? Ее отец обычно говорил: «Плохие вести распространяются быстро, у них много помощников».

Если Марта Динсмор знает и может вести себя таким образом, то найдутся ее последователи. Она почувствовала, что Сэмюэл схватил ее за руку:

— Рейчэл, ты позеленела! Не обращай внимания на таких пройдох. Всегда найдутся люди, для которых удовольствие видеть плохое в других.

— Больше не подставлю себя. Не выйду из дома, пока все не кончится… все не пройдет.

/4/

Рейчэл вышла на утоптанный двор, окруженный высокой сплошной оградой, защищавшей просторный двухэтажный главный дом, большой сарай и шесть построек поменьше, которые служили кухней, молочной, кладовкой, коптильней, помещением для гостей, кузней и скорняцкой. Было 1 марта — с момента ее возвращения в семью Донельсон прошло уже пять месяцев. Небо было пронзительно-синим, ярко светило солнце, но в воздухе чувствовалась прохлада. Она пошла на кухню, где на вертеле жарились оленина, медвежатина и мясо бизона, а также подвешенные над жаровней дикие индейки, гуси; пироги, начиненные мясом голубей, стояли в противнях на углях вместе с кукурузными лепешками. Предстояло два дня рождения — старшего брата, Александра, которому стукнуло сорок лет, и младшего, Сэмюэля, которому исполнилось двадцать. Этот день был всегда самым веселым в семье Донельсон: в Виргинии на празднества приглашалась вся округа.

Рейчэл — единственная из четырех дочерей — осталась жить в доме. Вдова Донельсон передала ей все управление домашним хозяйством под предлогом, что зимой хочет отдохнуть. Рейчэл была благодарна тому, что время было заполнено работой: она следила за варкой мыла и изготовлением свечей, за расчесыванием шерсти и ее прядением, за набивкой новых подушек и матрацев.

Она стояла в проеме двери кухни, наблюдая за Молл, полногрудой седоватой негритянкой в платье из парусины, которая помогла вырастить ее и была завещана ей отцом вместе с мужем Молл — Джорджем. В доме Рейчэл заметила своего брата Уильяма, управлявшего плантацией. Он пил пунш вместе с преподобным Крайгхэдом, обедавшим в Рождество у Донельсонов и объезжавшим округу с таким расчетом, чтобы 1 марта вновь оказаться в Нашвилле. Ширококостный медлительный Уильям так и не примирился с тем, что Рейчэл живет отдельно от мужа. В противоположном углу, настраивая струны, сидел Джеймс Гэмбл, переезжавший с места на место — от Бледсоу к Итонам, от них к Фриленду, а затем к Донельсонам. Он любовно носил свою скрипку в мягком замшевом чехле и говорил всем:

— Я люблю ее, но никогда не сжимаю слишком крепко, чтобы не переломить ее талию или не испортить звучание.

Он не брал деньги за игру на скрипке. Он и его жена, как он называл скрипку, развлекали на свадьбах, крестинах, праздниках, днях рождения, спуске бревен на воду, закладке дома, его приглашали даже облегчить страдания больных и раненых.

Рейчэл вошла в кухню, где Молл собирала ложкой соус и поливала им индюшек.

— Достаточно ли мяса, Молл? Похоже, что я пригласила всех жителей долины Кумберленд.

— И самое время, миз Рейчэл. — Молл говорила тихо, чтобы не слышали Уильям и преподобный Крайгхэд. — Вам не к чему прятаться дома всю зиму, как вы сделали… ни разу не потанцевали и не были на вечеринках…

Рейчэл окинула взглядом кухню, в которой можно было приготовить еду на целую сотню людей. Восточную стену почти полностью занимал огромный каменный очаг, вверху во всю длину протянулись жерди с подвешенными к ним сушеными яблоками, перцем, нарезанными тыквами. На отдельной, главной жерди висели любимая чугунная сковорода матери весом чуть ли не сорок фунтов, приспособление для вращения вертелов, медные сковородки поменьше размером и надраенные до блеска медные котлы. У очага стоял котел для варки картофеля, таз для крашения тканей и голландская печушка.

— Я не была одинока, — прошептала она, — имея десять братьев и сестер. И мне в самом деле не хотелось видеть… чужих.

Молл тщательно отмерила порцию дорогого кофе для котелка воды, висевшего на крюке над огнем, затем повернулась к Рейчэл, посмотрев на нее проницательным взглядом. Они были друзьями и доверяли друг другу.

— Вы не сделали ничего, миз Рейчэл. Если вы уже не замужем, тогда я увижу уйму молодых парней, которые придут сюда на сборы милиции и для уплаты налогов, и среди них будет много, кого вы смогли бы выбрать в мужья. Как долго вы будете прятаться, скрывать свое красивое лицо в доме, даже отказываться от приглашения на ужин у миз Джейн? Как долго вы будете вести себя как узница?

Рейчэл подошла к открытой двери кухни и встала в ее проеме, рассматривая большое и процветающее поместье Донельсонов, защищенное высоким забором.

Она окинула взглядом молодые посадки яблонь и груш, сделанные ее братьями, посмотрела на вспаханные поля, которые будут засеяны кукурузой, хлопком, пшеницей, индиго и табаком. За полями виднелись пастбища, где мирно паслись стадо в тридцать молочных коров и более двадцати лошадей. За исключением высокого, заостренного кверху частокола, окружавшего жилую площадку, их новый дом во всем остальном выглядел как виргинская плантация, которую они были вынуждены продать в 1779 году, когда ей было двенадцать лет и ее отец понес убытки из-за неудачи с железоделательным заводом, первым в этой части страны. Вот тогда вся семья отправилась на плоскодонной барке «Адвенчер» вниз по Хольстону и Теннесси, затем вверх по рекам Огайо и Кумберленд в путешествие протяженностью две тысячи миль через дикую местность и по неизведанным водам.

Перед ее мысленным взором проплыли картины того, как они жили в палатках на южном берегу реки Стоун, валили лес, распахивали луга, сеяли хлопок, производили топографическую съемку земельных участков для каждого сына и объединялись с немногочисленными соседями в отражении налетов индейцев. Она помнила болезненные переживания ее отца, когда их посадки вымокли и им пришлось искать убежища у Манскеров, проводя время не столько в работе на полях, сколько в отражении набегов индейцев. Осенью, когда Джон Донельсон понял, что не сможет обосновать свое право на землю, Донельсоны предпочли перебраться через Кентуккскую дорогу в Харродсбург и осели на пять лет, до брака Рейчэл с Льюисом Робардсом, а затем вернулись во Френч-Лик полные решимости, что на сей раз их не выставят.

И теперь, всего за три года, они основали самую процветающую плантацию в долине Кумберленд. Какая жалость, что ее отец не дожил и не смог увидеть это, ибо поселение в Кумберленде было его последней самой большой мечтой в жизни. Люди говорили, что неудача с железоделательным заводом послужила всего лишь предлогом для старого полковника Донельсона, подверженного страсти переезда на новые земли. Полковник был убит на Кентуккской дороге при возвращении из деловой поездки в Виргинию через несколько дней после посещения Рейчэл в Харродсбурге. Он всегда говорил:

— Нет такого индейца, который мог бы убить меня.

Более сорока лет он вроде бы оправдывал такое утверждение, проезжая целинные места, проводя обследования и ведя переговоры с индейцами от имени правительства Виргинии. Он был убит недалеко от Нашвилла, и при этом был прострелен его чемоданчик. Семья Донельсон считала, что отца убили его спутники, чуждые люди в пограничном районе.

Рейчэл покачала головой, словно желая отогнать эти воспоминания, а потом направилась к главному дому. Вдруг она остановилась, увидев фигуру в проеме двери гостевой хижины. Человек, стоявший спиной к ней, повернулся, и она удивленно воскликнула:

— Так это же Джон Овертон!

В ее голове мелькнула мысль: «Он приехал от семьи Робардс. У него есть новости для меня… возможно, письмо».

Она стремительно пересекла двор и поздоровалась с ним.

Джон Овертон был невысоким, угловатым, нервозным мужчиной, и, хотя ему было всего двадцать три года, почти бесцветные волосы едва прикрывали его череп. Его худой подбородок выступал вперед, нос был тонким и обращенным вниз, бескровные губы слились в одну ленточку, его глаза были такого водянистого цвета, что порой казались просто несуществующими, и вглядывавшийся в него как будто бы видел тыльную часть его черепа. Но, поговорив с ним пять минут, Рейчэл забывала о его уродстве, в конце десятой минуты она не считала его посредственностью, а через час верила в то, что он — прекрасное человеческое существо. За внешне прозрачными глазами Овертона скрывался отличный ум — быстрый, глубокий, дисциплинированный, логичный, склонный к юмору и в то же время к суровой честности его шотландских предков. В своем внутреннем мире, где он жил, дышал и боролся, он был большим человеком, и только на первый взгляд можно было обмануться его малоприятной оболочкой.

— Рад видеть тебя вновь, Рейчэл. Как хорошо ты выглядишь!

— И ты, Джон. — Она на момент заколебалась. — Ты приехал в наши места по делам?

— Нет. Я решил поселиться в Нашвилле и открыть здесь юридическую контору. Поэтому я отправился прямо к Донельсонам и спросил твою маму, может ли она приютить меня.

Кровь прилила к лицу Рейчэл. Приезд Овертона к Донельсонам был с его стороны публичной демонстрацией доверия к ней. Он был свидетелем эпизода, связанного с Пейтоном Шортом, рисковал нарваться на гнев Льюиса, когда возражал ему.

Человек строгих моральных правил, Джон Овертон никогда не появился бы здесь, если бы считал, что задета честь его родственников, и постарался бы иметь как можно меньше общего с кланом Донельсон. Разумеется, даже если бы он подозревал, что Рейчэл допустила проступок, то не проявил бы нескромность и не стал бы способствовать распространению слухов. Она была глубоко благодарна ему.

— Я счастлива, что ты станешь членом нашей семьи, Джон. И я знаю, что ты будешь прекрасным юристом. У тебя есть и темперамент для этого.

Он сжал губы, взвешивая в уме, будет ли он прекрасным юристом. Овертон был книголюбом, его страстью было право, история его формирования, философия права, логика и структура.

— Все, что я знаю, Рейчэл, это мой большой интерес к вопросам права, но достаточно ли одной любви…

— Любви достаточно почти для всего, Джон…

Она смолкла. Они молча смотрели друг на друга, вспомнив о Льюисе Робардсе. За пять месяцев, истекших с момента ее возвращения в Нашвилл, она не получила ни строчки от мужа, не поступило известий и о результате его дуэли с Пейтоном Шортом. Сдержанность Овертона навела ее на мысль, что она права, предположив, что он привез новости из Харродсбурга. Однако она чувствовала, что он никогда не упомянет имя Льюиса Робардса без ее согласия на этот счет.

Некоторое время Рейчэл молча смотрела на него. Хорошие или плохие новости у него? И какие известия считать хорошими, а какие — плохими, если она сама не знает, чего ждать от будущего? Выражение лица Джона Овертона ничего не говорило. А она знала, что сама не хочет, да и не может выслушать сейчас новости. Может быть, после праздника.

— Я должна закончить обход, — вдруг сказала она. — Еще раз, Джон, от всего сердца добро пожаловать!

/5/

Наступила ночь. Укутав заснувших детей, гости разошлись. Члены ее семьи разбрелись по спальням, ощущая усталость от затянувшегося на весь день праздника. В ее ушах все еще стоял звон счастливых голосов, пения, радостного смеха, веселья.

В большой комнате воцарилось спокойствие, погасли последние свечи, были задуты лампы, камин, в котором загасли угли, медленно охлаждался; лишь напольные часы, пожужжав колесиками, мерно отбили двенадцать ударов.

Она стояла около смотрового окна, затем, сдвинув деревянную задвижку, распахнула тяжелые ставни, посмотрела на одинокую звезду в ночном мартовском небе. Она попыталась согреться, укутавшись поплотнее в желтое шерстяное платье, скрестив руки на груди и затянув потуже длинные рукава. Рейчэл чувствовала, как впиваются в тело белые костяные пуговицы. Сердцу в груди было так же холодно, как той одинокой звезде в прохладном небе. Ей было одиноко и тоскливо; семья Донельсон делала все возможное, чтобы она чувствовала, что ее принимают радушно. Однако, стоя у окна и дрожа всем телом, она понимала, что не только нежеланна, но и отвергнута. В течение прошедших месяцев она эмоционально гнала от себя любые серьезные мысли о муже, но, пока рядом находится Джон Овертон, она должна попытаться определить свое отношение к Льюису. Если она услышит новости от Овертона, то будет готова к ним, будет знать, как к ним отнестись.

Она любила Льюиса Робардса; он казался ей самым красивым, самым романтичным из всех, кого она встречала, одним из самых видных в Кентукки героев войны. Он ухаживал за ней порывисто и страстно. Она любила его в течение первого года их супружеской жизни.

А теперь? Любит ли она его? Думает ли о нем неприязненно? Или же жалеет его, считая больным? Ведь именно так объясняла его вспышки сама мать. Миссис Робардс однажды сказала:

— Это война испортила Льюиса. В те годы, когда шли сражения, он был счастлив; тогда жизнь была для него большим приключением. Ему по вкусу были трудности, опасности, нравилось командовать солдатами, его возбуждали усиленные марши, стремительные атаки. Он жил в тяжелых условиях, ярко, броско, каждую минуту. Но когда война кончилась… когда он вернулся домой к… бездействию… к заботам о весеннем севе… он почувствовал, что позади осталась лучшая часть жизни. Ему все надоело, он стал угрюмым, раздражительным. Именно поэтому, Рейчэл, я благодарю Бога, что появилась ты; я была уверена, что с тобой он обретет новую жизнь и новое счастье.

Да, она огорчалась за Льюиса, как огорчаются за ребенка, спотыкающегося в темноте и причиняющего себе боль. Будь он с ней сейчас в комнате, она прижала бы его голову к своей груди И молилась за него, за его изломанную, несчастную жизнь.

Она прошептала почти вслух в темной комнате, глядя на мерцающую звезду:

— Все мои мечты, планы и надежды связаны с моим замужеством. Без него я ничто, у меня нет места, очага, будущего. Я женщина, от которой отказались. Я хочу, чтобы вернулся муж, и хочу, чтобы был мой домашний очаг…

Рейчэл смотрела, как восходит солнце. Когда оно поднялось над горизонтом, Рейчэл услышала первый шум в доме, она прошла через двор, чтобы поговорить с Джоном Овертоном. В этом году весна наступила рано. Жонкили покрыли плотным ковром склоны, спускавшиеся к реке, вода которой просветлела после весеннего разлива; смолкнувшие на зиму кардиналы громко пели в желтоватой листве высоких тополей. Пытаясь успокоить биение сердца, она считала воробьев, дятлов, других птиц, порхавших с ветки на ветку. Она слышала, как на краю свежевспаханного поля старый перепел зазывал перепелку. Первые фиалки проклюнулись сквозь раннюю траву, а молодые посадки персиковых деревьев на другой стороне реки покрылись ранними розовыми цветами. Она чувствовала, что к ней вернулось спокойствие.

— Джон, мне кажется, что Льюис просил тебя передать мне послание. Я ценю, что ты ничего не сказал, пока я не была к этому готова…

Овертон слегка поклонился, достал из внутреннего кармана пиджака очки в серебряной оправе и нацепил их на нос. На миг Рейчэл подумала, что он собирается прочесть какую-то бумагу, затем вспомнила, что Джон надевал их не для того, чтобы более отчетливо видеть, а скорее для того, чтобы скрыть свои мысли.

— Рейчэл, Льюис полностью снял все свои обвинения. Я слышал, как он говорил друзьям в Харродсбурге, что вел себя как слепой идиот.

Из ее груди вырвался шелестящий выдох, словно воздух застрял внутри нее с того самого дня, когда муж написал Донельсонам, чтобы приехали и забрали ее.

— Твой муж уверял меня, что сожалеет о разрыве между вами. Он сказал мне, что убедился в необоснованности своих подозрений, что любит тебя и хотел бы вновь жить с тобой. Он просил меня приложить все усилия, чтобы восстановить согласие.

— Ты не представляешь, Джон, как я рада слышать это. А дуэль с Пейтоном Шортом? Никто из них не ранен?

Поток новостей неожиданно пресекся. Она увидела, что Джон слегка поджал челюсть, словно пытался стиснуть зубы.

— Не было ничего серьезного.

Вновь наступило молчание. Рейчэл догадалась, что ей следует сделать иной заход, ведь есть нечто неприятное, о чем не хотел говорить Овертон.

— Пожалуйста, продолжай, Джон, — мягко произнесла она.

— Я сказал Льюису, что постараюсь восстановить согласие при условии, что он перестанет ревновать и будет бережно относиться к тебе, как другие мужья относятся к своим женам. Я бы не хотел повторения прошлого, Рейчэл.

Его сочувствие разрушило ее выдержку.

— Ой, Джон, я чувствую себя такой… униженной.

— Льюис говорит, что, если ты вернешься к нему, он никогда не причинит тебе горя.

Она пыталась разобраться в своих смешанных чувствах, не последним для нее было и оправдание в глазах людей. Теперь, когда муж заявил о доверии к ней, разумеется, она вернется к нему, ибо разве она желала разрыва? Но будет ли она в безопасности в Харродсбурге, где Льюис унижал ее, устраивая бурные сцены? Может ли она возвратиться в дом Робардсов, где будет торчать на глазах та молодая девушка-рабыня? И затем, к чему может привести неупорядоченная для них обоих жизнь, когда Льюис не желает или не способен отвечать за управление плантацией, проводит дни на охоте или же бездельничает? Не к тому ли же самому несчастью, которое она уже испытала?

Она смотрела в сторону, размышляя; Джон Овертон не тревожил ее ни словами, ни мыслями. Рейчэл повернулась к нему. Она была откровенна в своем поведении, в ее действиях не было ничего усложняющего или уклончивого. Она смотрела людям прямо в глаза с момента встречи и продолжала поддерживать такой прямой контакт на протяжении всей беседы, ибо в ее мыслях редко бывало что-то грубое, скрытное или осуждающее. У нее не было внутренней защитной вуали, чтобы прикрыть глаза и то, что в них отражается.

— Джон, мое самое большое желание — быть с мужем. Но я убеждена, что наши проблемы делают невозможной нашу счастливую жизнь в доме Робардсов. Мой отец завещал нам благодатный участок земли в нескольких милях от этого дома, целую квадратную милю, которую можно превратить в хорошую плантацию. Будь добр, напиши Льюису, скажи ему, что я разделяю его чувства, но считаю, что у нас будет значительно больше шансов на успех, если он приедет сюда, в Нашвилл, где мы построим дом на нашей земле и начнем новую жизнь.

/6/

Рейчэл услышала стук дверного молотка, поначалу вежливый, затем настойчивый.

Но на стук никто не ответил, и она вышла из своей спальни на втором этаже, спустилась по простой деревянной лестнице. Открыв дверь, она увидела высокого молодого человека с копной рыжеватых волос. Очевидно, недоверчивость вошла в его плоть и кровь, ибо, стоя вполоборота, он смотрел на массивные ворота, закрывшиеся за ним. Она была рада, что он обратил внимание на ворота, поскольку это дало ей возможность разглядеть это странное создание в плохо сшитом костюме из домотканой шерсти. Он показался ей самым высоким человеком, какого она когда-либо видела, более ста восьмидесяти сантиметров, подумала она, и тощим при его росте.

Его затылок казался непропорционально массивным по сравнению с тонкими чертами лица, какие она видела в профиль, с высоким лбом и узкой переносицей. Впрочем, все в нем было слегка непропорциональным: невероятно длинное лицо, длинная шея, казавшаяся слишком хрупкой, чтобы держать такую тяжелую голову; длинный торс и неуклюжие руки и ноги. Он выглядел как юноша, фигура которого вытянулась до крайних пределов и требует теперь наполнения, на что уйдет целых десять лет. И тем не менее, несмотря на видимую физическую незрелость, он держал себя уверенно, и его поза выражала мощь, словно его несуразное тело с трудом удерживало внутри себя свою силу.

Мужчина, почувствовав ее присутствие, резко повернулся. Она смотрела в огромные искрящиеся голубые глаза — таких она еще не видела, — волнующие и проницательные. Он был выше ее почти на три головы, и вместе с тем в нем не было ничего давящего. Она скорее чувствовала излучаемое им тепло и обнаружила, к своему изумлению, что она и молодой незнакомец приветливо улыбаются друг другу.

— Пожалуйста, извините мое вторжение, мадам. Я Эндрю Джэксон из Нашвилла, друг Джона Овертона.

— Конечно, мистер Джэксон. Мы наслышаны о ваших подвигах со времени вашего приезда сюда. Я — миссис Льюис Робардс.

Он медленно поклонился в пояс, принимая представление. И все в нем — не только вежливые жесты, но и наклон его большой головы, очертание чувственных, слегка влажных губ, улыбка блестящих голубых глаз — говорило о врожденном благородстве. Она заметила на левой стороне его лба шрам от удара саблей, идущий от шевелюры к густым бровям.

— Вы дочь вдовы Донельсон из Кентукки?

Рейчэл почувствовала, что покраснела. Слышал ли он о ее неприятностях?

— Я пришел в надежде на вашу благосклонность, миссис Робардс. Со времени моего приезда в Нашвилл в прошлом ноябре я жил в гостиницах. Джон Овертон рассказал мне, что в хижине, которую он занимает, есть комната. Как вы думаете, не согласится ли ваша мать принять меня? Я первоклассный стрелок и набил руку в сражениях с индейцами.

«Он покраснел, как школьник, — подумала она. — Но в таком случае он, конечно, юноша, ему не более двадцати лет?»

— Я почту за большую честь иметь возможность присоединиться к этой семье, — слышала она его слова. — Ох, миссис Робардс, если бы вы знали, как я устал от хвастовства, выпивок и жирной пищи в Рэд-Хейфере!

— Ну, мистер Джэксон, мы, разумеется, рады получить посильную защиту. Наш сосед капитан Хантер был убит индейцами племени крик, а когда наши поселенцы преследовали индейцев, они убили майора Киркпатрика.

Рейчэл некоторое время колебалась, затем добавила:

— Но я здесь не хозяйка. Моя мама и брат Уильям уехали в Нашвилл на целый день.

Она увидела, что он повернулся и с грустью посмотрел на седельные мешки на своей лошади, где находилось его имущество. Он был отважным человеком с четким представлением о независимости и, как она почувствовала, несколько одиноким.

— Вы сказали, что Джон Овертон готов жить в хижине с вами?

— О да, мы только что образовали партнерскую компанию, адвокатскую, как, я догадываюсь, вы назовете ее. Я длинный ростом, он же длинный в знании законов. Он сказал, что сможет содержать контору прямо здесь.

— Но разве вы не приписаны к суду? Как официальное лицо?..

— Действительно, я и есть официальное лицо, мадам. Судья Макнейри и я, мы привезли суд из Северной Каролины. Я наделен титулом прокурора. Правда, этот титул означает, что я гоняюсь за преступниками там и тогда, где и когда их найду. В остальное время я веду себя, как другие адвокаты, выискивая клиентов.

И опять странная комбинация силы — правонарушитель будет пойман и наказан — тон его голоса не оставлял сомнений — и в то же время скромности — молодой юрист ожидает с надеждой клиентов.

Рейчэл была уверена, что ее мать и Уильям приветливо примут этого молодого человека. Ведь несколько раз они намеревались принять кого-то, кто жил бы в хижине с Овертоном. Но у нее не было права на согласие. Не могла она и отказать ему.

— В любом случае вы можете поужинать с нами, мистер Джэксон. Семья охотно встретится с вами.

— Спасибо, миссис Робардс, откровенно говоря, я надеялся, что вы пригласите меня.

— Почему бы не вытащить ваши вещи из седельных сумок и не перенести их на время в хижину? Ведь вы могли бы выпустить вашего коня на выпас.

Он поступил так, как она сказала. Рейчэл проследовала с ним по двору, когда он тащил на своих тощих плечах набитые мешки, а под мышками удерживал по ружью. Она распахнула двери хижины. В бревенчатом доме размером четыре на шесть метров, с небольшой спальной комнатой стояли двухспальная кровать, этажерка, кувшин с водой и тазик для умывания лица и рук. Передняя комната, размером четыре на три метра, имела два окна и камин, над которым Овертон пристроил полку с книгами по юриспруденции. В комнате стояли тяжелый стол орехового дерева, два стула, сделанные из гикори, грубо сколоченный шкаф, где Овертон хранил свой второй костюм и рубашки. К стене были прибиты оленьи рога, служившие вешалкой для ружья, пары пистолетов и нескольких рожков с порохом, а также железная лампа с китовым жиром.

Эндрю Джэксон стоял в центре комнаты, его густая рыжеватая шевелюра всего на дюйм не доставала до поперечной балки, поддерживавшей крышу. Он посмотрел на сложенный из булыжников камин, на книги Овертона, на пистолеты и пороховые рожки и в завершение осмотра — на цветастые хлопчатобумажные занавески на окнах.

— Это самая красивая хижина, в какой мне довелось побывать, — мягко сказал он. — Вы не суеверны, миссис Робардс? Я суеверен. Например, я люблю начинать новое дело во вторник, как сегодня, и никогда не начинаю что-либо в пятницу.

— Такое у вас случайно не от ирландцев?

Он поморщился, потирая веснушки, усыпавшие верхнюю половину его щек. Была какая-то открытость, невинность в его улыбке, напоминавшей улыбку Рейчэл и свидетельствовавшей о том, что перед ней человек, которому нечего скрывать, да и не в его характере вообще скрывать что-либо. У него был крупный рот с крепкими, плотными зубами.

— Моя мама всегда говорила, что у меня две вещи, которые выдают принадлежность к Каррикфергусам,[1] — лицо и характер.

Он присел на корточки около своих мешков, вытащил полдюжины книг, включая «Конспекты законов» Мэттью Бэкона, коробку боеприпасов, чай, табак и соль, два одеяла и одежду, которую он повесил в шкаф.

— Я распаковал свое скромное имущество. Если же ваша мать и брат скажут «нет», я спокойно вернусь сюда, возьму свои вещи и уложу в седельные мешки.

Рейчэл следила за его быстрыми, неловкими движениями, в которых было какое-то непостижимое очарование, и она отдавала себе отчет в том, что слегка улыбается если не открыто, то мысленно, внутри себя.

В этот момент молодой человек повернулся, поднялся и стоял, возвышаясь над ней. Молча они смотрели друг на друга точно так же, как в первый момент в дверях дома Донельсонов.

/7/

Она отказывалась от приглашений соседей на вечеринки и встречи, даже если они устраивались в домах старых друзей, опасаясь, что люди рассудят неправильно, увидев ее танцующей и веселящейся. Она не хотела, чтобы кто-то думал, будто она издевается над своим мужем или не понимает последствий своего положения. Но хорошие вести, привезенные Джоном, разнеслись в долине Кумберленда, и этому помогли ее братья, рассказавшие окрестным жителям о предстоящем приезде Льюиса Робардса и о публичном признании им своей вины.

Теперь она вновь почувствовала себя свободной и счастливой.

Воскресенье было днем встречи членов клана Донельсон. Во главе стола с массивной выскобленной добела столешницей восседала миссис Донельсон, а с другой стороны — старшая сестра Рейчэл, Мэри, толстушка с полными щеками, веселая, домовитая хозяйка и к тому же прекрасная кулинарка. Ее двенадцать детей появлялись на свет так же регулярно, как устроены перекладины лестницы на сеновале, а первый ребенок был почти того же возраста, что и Рейчэл. Рядом с Мэри сидел ее муж Джон Кэффрей, мечтавший пристроить к дому комнаты или соорудить новые хижины для пополнявшегося потомства. Но Мэри сопротивлялась, заявляя, что хочет видеть своих детей около себя. По другую сторону стола, напротив Джона Кэффрея, сидела другая сестра Рейчэл, Катерина, высокая, жилистая, седая, постоянно покрикивавшая на своих девятерых детишек, но всегда молчавшая на семейных сборищах. Рядом с ней пристроился ее муж Томас Хатчингс, спокойный, симпатичный мужчина.

По правую руку от матери сидел Джон-младший. Он не был старшим среди сыновей миссис Донельсон. Старший по рождению, Александр, убежденный холостяк, с острыми пожелтевшими зубами и по природе бродяжка, охотно уступил старшинство в семье Джонни: тот носил имя отца и поэтому считался номинальным главой семьи. Напротив Джонни располагался Александр, рядом с ним — осторожный Уильям и дальше — Сэмюэл. Традиционно место Рейчэл было рядом с Сэмюэлем. По другую сторону стола от нее сидели Роберт и Джейн Хейс, а рядом с Джейн — Стокли, в свое время семейный юрист и политик. Джон Овертон был рядом с Рейчэл, а напротив, около Стокли, разместился Эндрю Джэксон. Два последних места в конце стола занимали Левен, все еще незрелый парень, хотя и двумя годами старше Рейчэл, и Северн, болезненный, с впалыми щеками и сильным кашлем.

Рейчэл заметила, что Джейн пристально рассматривает Эндрю Джэксона. На следующее утро открывалась весенняя сессия суда округа Дэвидсон, и Сэмюэл, очарованный двумя молодыми постояльцами, засыпал их вопросами относительно права. До приезда к Донельсонам Эндрю Джэксон объезжал округ Самнер и мог рассказать забавные судебные истории: например, о Джошуа Болдуине, осужденном присяжными за то, что сменил свое имя на Джошуа Кэмпбелл; об Уильяме Пиллоузе, признанном виновным в том, что он откусил верхнюю часть уха у Абрама Дентона; о Джоне Ирвине, который, согласно приговору, должен был публично заявить, что «мошеннический и скандальный отчет, состряпанный и распространенный мною относительно мисс Полли Макфадин, лишен оснований и лжив, и я не имею ни права, ни повода, ни причин верить ему».

В течение тех месяцев, когда Рейчэл была дома, Сэмюэл безвольно колебался, не зная, хочет ли он стать учителем, проповедником или же, возможно, землемером. После вхождения в семейный круг юристов у него появился новый интерес в жизни. Чтобы стимулировать его заинтересованность, Рейчэл также принялась задавать вопросы о судебной процедуре. Джон Овертон сказал:

— Сэмюэл, я понял со слов твоей матери, что ты утром выезжаешь в Нашвилл, чтобы сделать покупки у Ларднера Кларка. Мистер Джэксон и я должны выступить по интересным делам. Почему бы тебе не сопроводить мать и сестру на заседание суда, чтобы посмотреть и послушать?

— Не расстроится ли судья Макнейри при виде посетительниц? — спросила Рейчэл.

— Может быть, — ответил Овертон, — но будет приятно удивлен. Кроме того, мой партнер — должностное лицо в суде, и я уверен, он будет рад вступиться за вас.

На следующее утро Рейчэл и ее мать надели строгие черные шерстяные платья, более всего подходящие для десятимильной поездки в город по пыльной дороге. В лавке мистера Кларка они купили головку сахара, свежие специи для дома и рулон неотбеленного миткаля. Несколько женщин приветствовали Рейчэл, обнимали ее, восторгаясь тем, как она выглядит. После этого они прошли по изрытой колеями улице к месту перед зданием суда, где к столбам и коновязям было приторочено много лошадей. Здание суда, сложенное из обтесанных бревен, было обмазано глиной, похожей на известку. Террасу с южной стороны здания длиною шесть метров забили мужчины, проехавшие много миль, чтобы присутствовать при разборе тяжб. На них были штаны из оленьей кожи, кожаные чулки, на ногах — мокасины из кожи бизона, длинные охотничьи рубахи из оленьей кожи с неровной бахромой. Рейчэл заметила среди них несколько друзей, поклонилась им, обменявшись приветствиями.

Сэмюэл взял женщин под руки. Когда они подошли к открытой двери, Рейчэл отшатнулась, инстинктивно вздрогнув от отвращения: внутри была ужасающая грязь, на полу комки глины, все было покрыто пылью, в углах ошметки разжеванного табака, двери перекошены, ставни окон провисли, помещение буквально вопило о запущенности. В дальнем углу небольшой комнаты стоял длинный стол, за которым сидел молодой человек лет двадцати шести — судья Джон Макнейри, первый судья, назначенный законодательным собранием Северной Каролины в этот Западный район. В комнате стояло несколько грубых скамей для зрителей и судебного присутствия; эти люди, разинув рты, смотрели на двух леди, появившихся в дверях.

— Думаю, что нам лучше уйти, — сказала Рейчэл, почувствовав себя неловко.

В этот момент с противоположной стороны комнаты подошли Джэксон и Овертон, они обсуждали с судьей Макнейри повестку дня заседания. Судья и они были единственными мужчинами, одетыми в нормальные костюмы и белые рубашки.

— Пожалуйста, сюда, позвольте мне разместить вас удобно, — сказал Джэксон.

Он ровно поставил скамью, энергично вытер ее большим цветным платком. Сэмюэл сел на скамью, его глаза сверкали, а руки были зажаты между коленями. Ни Рейчэл, ни ее мать не тронулись с места. Рейчэл окинула взглядом помещение суда. Наконец она повернулась к двум мужчинам и сказала:

— Вчера, когда вы обсуждали право, я заметила для себя, с каким уважением относитесь вы к своей профессии. Потом я пришла в… извините меня… свинарник. Как вы можете здесь работать? Как вы можете поддерживать свое достоинство? Как можно уважать здесь закон, юристов или любое решение, вынесенное судьей?

Мужчины молча посмотрели друг на друга.

— Миссис Робардс совершенно права, — сказал Джэксон, словно впервые заметив окружающую грязь. — Почему мы сами не подумали об этом?

— Я сам всего лишь свежеиспеченный адвокат, Рейчэл, — сказал Овертон. — Но наш друг мистер Джэксон — окружной прокурор. Все, что он скажет, суд воспримет как совет.

С выжидающим взглядом Рейчэл повернулась к Джэксону, но он пожал плечами, усмехнувшись.

— Мистер Овертон, — заявил он, — в таком случае я назначаю вас специальным советником города Нашвилла, отстаивающим интересы запущенного здания суда.

Серебряные очки Джона скользнули вверх, затем вниз по переносице, словно он колебался в выборе решения. Через минуту он торжественно шагнул в главный проход между неровно стоявшими скамьями.

— Ваша честь, согласно правилам справедливости, — говорил он медленно, четко произнося каждое слово, — любой истец должен приходить в суд в чистой рубашке. Дабы избежать оскорбления его величества закона, судейских горностаев и чьей-либо непорочности, я призываю, будь то истец или адвокат, а тем более члены этого почтенного суда, придерживаться чистых помыслов и приходить в свежем исподнем в этот свинарник.

Рейчэл смутилась, ведь она использовала образное выражение для личного, а не гласного потребления. Судья Макнейри осмотрел судебный зал слева направо, затем произнес, растягивая слова:

— Советник прав. Дэвид Хэй здесь? Мистер Хэй, отныне я приказываю вам отремонтировать судебное помещение, исправить двери, закрепить три ставня на окнах, починить скамьи. Каждый день, когда проходит заседание суда, вы должны проверить, что помещение выметено, полы помыты и пыль стерта; вознаграждение будет выдаваться после завершения сессии суда.

Она заметила, что Джэксон и Джон выразительно подмигнули друг другу. Она и ее мать сели рядом с Сэмюэлем, подавившим усмешку. В этот момент в судейскую ворвался разъяренный Хью Макгари:

— Эндрю, ты мне не нужен в деле против Каспера Мэнскера. Я намерен убить его прямо здесь, в здании суда, и завладеть тем рабом. Мы подписали соглашение, потом он ушел и умышленно потерял документ о продаже.

Джэксон встал, положил свои длинные пальцы на плечо Макгари и сказал успокаивающим тоном:

— Ну, Хью, я думаю, что все это можно уладить мирно. Каспер Мэнскер — один из старейших здешних поселенцев, и все знают, что его слово дороже бушеля соли.

Голос за спиной Рейчэл произнес:

— Кто-то спрашивает меня?

— Да, Хью Макгари и я искали вас, мистер Мэнскер, — скороговоркой ответил Джэксон. — Мой клиент и я полагаем, что следовало бы найти дружественный компромисс. Пойдемте погреемся на солнышке на южной веранде, джентльмены, там мы сможем уладить дело без суда.

Рейчэл увидела, что Джэксон взял под руки старину Мэнскера и Макгари и вывел их не столько с помощью физической силы, сколько усилием воли из зала суда.

— Он вовсе не такой, как о нем говорят, — заметила миссис Донельсон. — Он очень вежлив.

— Что вам рассказывали о нем, мама? — спросила Рейчэл.

— Ну, рассказывали о хулигане в округе Самнер, который умышленно наступил ему на ногу на площади поселка, а затем вернулся и наступил второй раз, чтобы тем самым показать мистеру Джэксону, что он действовал преднамеренно.

— И что же сделал наш миролюбивый мистер Джэксон?

— Ну, он выдернул кол из ограды и огрел того парня.

Они услышали громкий стук копыт и крики целой банды. Повернув голову, Рейчэл увидела группу мужчин в грязных кожаных куртках, вооруженных ружьями, нечесаных, с мрачными лицами. Она наблюдала, как они спрыгнули с лошадей, а некоторые старались затеять ссору с мужчинами, стоявшими на террасе.

Сэмюэл спросил, нельзя ли что-либо предпринять. Она не заметила, как Эндрю Джэксон вернулся в помещение суда.

— Если несколько минут назад я как официальное судебное лицо, — ответил медленно Эндрю, — шутил по поводу назначения Джона специальным советником по уборке помещения, то, догадываюсь, я все еще являюсь окружным прокурором, когда в поле зрения появляется Спилл Симберлин, обвиненный в грабеже, нарушении спокойствия, в нападениях и неуважении суда.

Из стопки бумаг, которые он держал в левой руке, Эндрю извлек судебное решение и зачитал громким голосом:

— Первое дело, которое рассмотрит суд, — штат против Спилла Симберлина.

Рейчэл встала, чтобы посмотреть через открытую дверь на стоявшую за ней толпу. Спилл Симберлин поднял свое ружье, которое он держал под мышкой, подошел вплотную к Джэксону, почти касаясь носом лица молодого человека:

— На всей границе нет такого окаянного суда, который осмелился бы судить меня.

— Так не говорят о собственных судах, Спилл, — ответил Джэксон. — Право существует, чтобы защищать и наказывать тебя. Если ты поступил неправильно, тогда, несмотря ни на что, ты будешь наказан.

— И кто собирается меня наказать, ты, тощий сопляк?

Наступила пауза, во время которой Рейчэл видела, как напрягаются мускулы на лице Джэксона. Он повернулся, отошел к своим седельным сумкам, вытащил из них два пистолета и покрутил их в своих ладонях. Он приблизился к Спиллу Симберлину, целясь пистолетом в его голову. Рейчэл похолодела. Симберлину стоило лишь немного поднять ружье. Когда Эндрю подошел на расстояние менее метра к Симберлину, он сказал, чтобы было слышно на всей главной улице Нашвилла:

— Предстань перед судом, и пусть его честь вынесет приговор, иначе я размозжу твои жалкие мозги.

Наступила тягостная тишина. Если Симберлин был готов действовать, то следовало бы ожидать выстрела. Но его плечи опустились. Послышался гул оживленных голосов. Рейчэл повернулась к своей матери:

— Мистер Джэксон действительно застрелил бы его?

— Мистер Симберлин, видимо, думал так, — ответила миссис Донельсон с улыбкой.

Судья Макнейри постучал молотком.

— Между прочим, мама, — спросила Рейчэл, — ты все еще считаешь твоего нового постояльца мирным человеком?

После объявленного перерыва они покинули помещение суда. Джэксон и Рейчэл шагали нога в ногу.

— Вы не испугались? — поинтересовалась она. — Симберлин мог убить вас.

— О, я блефовал, — самодовольно ответил он. — Кроме того, я люблю сталкиваться с опасностью.

/8/

Вечером за ужином, когда гроза порывами обрушивалась на крышу дома, они долго сидели за столом. Отблеск горевших в камине сосновых дров и хвороста играл бликами на их лицах. Миссис Донельсон спросила:

— У вас нет собственной семьи на Западе, мистер Джэксон?

— Нет, миссис Донельсон, я сирота. С четырнадцати лет. Мой отец умер за несколько дней до моего рождения, надорвавшись поднимая бревно в нашем местечке Уоксхауз. У меня было два брата; старший, Хью, погиб в сражении у Стоно-Ферри. Моя мать отыскала моего младшего брата, Роберта, и меня в британской военной тюрьме в Кэмпдене, но раненый Роберт умер через два дня от заражения и оспы.

Он вдруг смолк, его длинное выразительное лицо потеряло свою бледность, покраснело, и на лбу четко проступил шрам, похожий по очертанию на восточную саблю.

— Когда я излечился от оспы и моя мать узнала, что два моих двоюродных брата, Джозеф и Уильям Крауфорд, захвачены британцами и больные лежат в тюремном корабле около Чарлстона, она собрала все имевшиеся у нее лекарства и отправилась в путь с двумя женщинами. Не знаю, как долго находилась она в этой темнице, пытаясь вылечить парней, но сама подхватила на корабле лихорадку и не смогла уехать дальше чем на пару миль от Чарлстона. Я даже не знаю, где она похоронена. Она лежит в безымянной могиле где-то на равнине. Я неоднократно искал, но никто, видимо, не знает.

Его голос утих, огромная голова склонилась, тяжелые веки закрылись. Рейчэл никогда раньше не слышала, чтобы он говорил таким образом. Впервые она почувствовала нежность в мужчине и его неодолимую тягу к любви. Когда он поднял голову и взглянул на нее, в его глазах блестели слезы.

— Именно поэтому, миссис Донельсон, я думаю, что самое великое, что может иметь мужчина, — это семья, и, чем она больше, тем лучше.

— Хотела бы, чтобы у меня была еще одна дочь для вас.

— Поскольку у Донельсонов нет больше свободных девушек, — сказала Рейчэл, — когда мой муж и я поселимся в нашем новом доме, то обследуем всю округу и устроим серию восхитительных приемов. Если, конечно, вас не ждут девушки в Джонсборо или в Солсбери.

Он посмотрел на нее с другой стороны камина и ответил задиристым тоном:

— О, разумеется, мадам, дюжины их, целый список присяжных.

— Назовите их имена.

— Имена? О да. — Он провел своими тонкими пальцами по волосам, вытянув несколько рыжеватых прядей на лоб. — Посмотрим, там, в Уоксхаузе, была… была, ну, конечно, Сюзан Смарт, которая говорила мне, что у меня приятные глаза и что я хожу, наклоняясь вперед. Затем в Солсбери была Нэнси Джаррет. Приятная девушка Нэнси. Скакала на лошадях, словно мартовский ветер. Но ее мать не одобрила выбор, заявив, что я слишком много пью и играю в азартные игры.

— И такое с вами было?

— Ох, видимо, было. В годы учебы я был диким парнем. Но что можно делать, если таверны были единственным местом, где мог жить человек? Когда мне было шестнадцать лет, мой дед оставил мне в наследство триста фунтов стерлингов, я отправился в Чарлстон и проиграл эти деньги на скачках так быстро, что у меня до сих пор голова идет кругом. Но с тех пор как я примкнул к семейству Донельсон, я стал серьезным, ответственным гражданином. Я больше не играю и не стану играть… пока не создам на границе самую лучшую конюшню скаковых лошадей.

Но настоящее представление о характере Джэксона семья Донельсон получила от Джона Овертона. Джон спокойно заметил:

— Он выше всех, кого я когда-либо знал. Вы, конечно, заметили шрам на его голове?

Все кивнули головой в знак согласия.

— В 1781 году Эндрю и двое его братьев сражались под командованием своего дяди майора Крауфорда против британских драгун, вторгшихся в Уоксхауз. Драгуны атаковали наших в местной церкви и подожгли ее. Эндрю и его молодой двоюродный брат Томас Крауфорд сумели бежать, но их перехватили и Крауфорда взяли в плен. На следующее утро, когда Эндрю добрался до дома Крауфордов, чтобы рассказать о случившемся с их сыном, отряд драгун захватил врасплох семью. Британский офицер приказал Эндрю почистить его высокие сапоги, запачканные грязью. Тогда Эндрю было всего четырнадцать лет и его рост едва доходил до средней пуговицы красного мундира офицера, но он крикнул: «Сэр, я военнопленный и требую к себе подобающего обращения!»

— Я слышу тон, каким это было сказано, — прокомментировал Сэмюэл.

— Командующий офицер взмахнул саблей и опустил ее на голову Эндрю. Тот поднял руки, и они были рассечены до кости. Так он спас свою жизнь, но конец сабли порезал ему лоб.

Наступила тишина, семь братьев обратились к собственным воспоминаниям, ибо все они участвовали в Войне за независимость.

— И что сделал мистер Джэксон? — спросила Рейчэл; ее вопрос вызвал легкий смешок, поскольку тон ее голоса как-то подразумевал, что Эндрю Джэксон овладел положением и отомстил за себя.

— То, что вы ожидали. Британский офицер приказал провести его отряд к дому боевика Уоксхауза по имени Томпсон. Эндрю не пошел по прямому пути, а повел британцев по петлявшей тропе, по открытому полю. Томпсон заметил отряд, когда тот был еще за полмили, и сбежал. Так или иначе, это не понравилось английскому офицеру, как не понравился отказ Эндрю почистить его сапоги. Он заставил Эндрю прошагать сорок миль к британской военной тюрьме в Кэмпдене, не разрешив ему даже утолить жажду.

Рейчэл смотрела на огонь, заметив для себя, что и ей не помешала бы такая выдержка.

/9/

Был прекрасный майский полдень, цвели боярышник и форзиция, поздно прилетевшие городские ласточки и корольки щебетали в гуще деревьев, воздух был напоен ароматом жимолости. На тропе Рейчэл заметила караван торговцев, с ними, ведя трех тяжело нагруженных вьючных лошадей, ехал Льюис Робардс. Она следила за ним через смотровое окно большой комнаты. Он легко, почти надменно сидел на коне, хотя выглядел потолстевшим и более постаревшим, чем можно было бы ожидать по истекшему времени.

Несколько недель после получения его письма, в котором он сообщал, что будет счастлив свернуть свои дела в Харродсбурге и переехать на жительство в Кумберленд, она ждала его приезда к ней. Она поспешила к двери встретить его.

В набитых корзинах на вьючных лошадях Льюиса были не его личные вещи, а дорогие и тщательно выбранные подарки для каждого члена семьи Донельсон. Он привез кольцо с сапфиром Рейчэл, французское туалетное зеркало ее матери, компас в шкатулке Александру, набор инструментов Уильяму, одно из новых ружей Юмана Джону-младшему, полное собрание сочинений Шекспира Сэмюэлю, бумажник Стокли, который считался казначеем клана, охотничий нож Левену, иллюстрированную Библию Северну, а Джону Овертону в знак признательности за примирение собрание книг по юриспруденции в кожаном переплете с вытисненным на закладке его именем.

Все тепло приветствовали Льюиса, кроме Сэмюэля: он не мог забыть заплаканное лицо сестры, когда восемь месяцев назад забирал ее из дома Робардсов. С ходом времени Рейчэл с мучительной тревогой все более проникалась пониманием того, что ее муж не уверен в себе. После ужина мужчины заговорили о ценах на землю, о трудностях получения права на участки в глубинных районах.

— Говоря о правовых документах, — сказал Овертон, — я перепроверил ваши права, Льюис, на Кловер-Боттом. Рейчэл просила меня посмотреть, правильны и законны ли записи. Они правильны и законны.

— Спасибо, Джон, но меня тревожат не столько вопросы права на землю, сколько набеги индейцев. Ведь это все еще довольно дикая страна, не так ли?

Уильям мрачно ответил:

— Да, за прошлый месяц было несколько нападений такого рода. Были убиты миссис Харгарт и двое ее детей.

— В таком случае было бы небезопасным подвергать Рейчэл такой угрозе, верно?

Наступило неловкое молчание. Рейчэл задрожала, почувствовав, как на нее навалились старые опасения. Однако она знала, что ее братья не считают Льюиса трусом. Тишина наступила потому, что никто из мужчин не мог сказать другому, как далеко намерен он углубиться в индейские земли или какую позицию займет в отношении постоянной угрозы нападения, ведь все они жили на границе, подвергались нападениям и сражались с индейцами. Она знала, о чем думают ее братья: если никто не отодвинет вглубь границу, рискуя подвергнуться нападению индейцев, тогда эта земля всегда будет малонаселенной и небезопасной.

— Позвольте мне высказать мое мнение, капитан Робардс, — услышала она голос Эндрю Джэксона. — Я всегда считал, что индейцы никогда не нападают там, где мужчина быстро берется за ружье. Ваше присутствие будет той защитой, в какой нуждается миссис Робардс.

Льюис покраснел от комплимента. Рейчэл почувствовала, что ее встревоженность отступила. Теперь она сидела спокойно, а Льюис рассказывал об инаугурации президента Джорджа Вашингтона 30 апреля 1789 года в Нью-Йорке.[2] Это доставило особое удовлетворение Донельсонам, поскольку Вашингтон был их другом в Виргинии.

— После того как мистер Вашингтон принял присягу, верховный судья Нью-Йорка воскликнул: «Да здравствует Джордж Вашингтон, президент Соединенных Штатов!» — и толпа загремела в ответ: «Да здравствует Джордж Вашингтон, президент Соединенных Штатов!»

— Это мне напоминает «Да здравствует король!», — проворчал Джэксон. — Мы новая страна и имеем новое правительство с новым избранным главным исполнителем. Почему у нас нет собственных слов?

Никто не принял это ворчание всерьез, и они спрашивали друг друга, не принесет ли им учреждение нового правительства оплачиваемую милицию и постоянную защиту против индейцев, чем не хотел заниматься их родной штат Северная Каролина, поскольку было очевидно, что население Кумберленда вскоре образует собственный штат. Они говорили о том, что следовало бы подтолкнуть Северную Каролину уступить территорию федеральному правительству, чтобы Кумберленд мог утвердить себя как территория, ибо есть острая нужда в дорогах, в почтовой службе и торговых путях для притока товаров с Востока.

Были трудности и с решением вопроса, какие деньги станут законным средством платежа. Английский фунт стерлингов все еще принимали, но он почти исчез из обращения. Золотые испанские флорины, поступавшие по Тропе Натчез из Нового Орлеана, считались надежными, но все же была насущная необходимость в стандартных деньгах, чтобы платить людям за услуги твердой валютой, а не товарами.

— Я занимаюсь здесь, в Нашвилле, правом уже полгода, — сказал Джэксон, — и если свести воедино все квадратные мили земельных участков, что я получил в оплату, то образуется целая округа. Если же мои труды не оплачивают земельными участками, то взамен дают шкурки норок, льняную ткань, ржаное виски, сало, пчелиный воск, копченый бекон, персиковое бренди, меха бобров, выдр, енотов и лисиц. Мне впору открывать лавку.

Рейчэл была удивлена, обнаружив, какой чудесный фон для размышлений возникает при серьезном обсуждении мужчинами текущих проблем, как странно ясно и отчетливо их понимать и впитывать сказанное ими и в то же время шаг за шагом развивать собственные мысли.

Ее муж был привязан к Джону Овертону, в доме Робардсов они были друзьями даже после того, как Овертон выступил в ее защиту. Эндрю Джэксон и ее муж заложили хорошее начало, и комплимент Джэксона был таким, какой Льюис будет долго помнить. Так или иначе, они будут жить здесь рядом, пока не будут готовы новый дом и плантация Робардсов. Она приняла решение отказаться от добрых контактов с молодыми юристами, которыми она наслаждалась прошедшие месяцы. Жизнь каждого должна проходить в пределах собственных границ, и если характер ее мужа воздвигнет вокруг нее ограду, тогда она попытается жить счастливо и обеспеченно внутри этой ограды.

/10/

В течение последующих недель Рейчэл и Льюис выезжали на свои земли, обследовали их с целью расчистки, засадки, разбивки садов и выбора места для постройки дома. С семьей они встречались только за обедом. Она приветствовала Джона Овертона и Эндрю Джэксона на ходу, когда сталкивалась с ними, и тотчас возвращалась к своим делам. Однажды в полдень, выйдя из молочной, где готовилась пахта для отбеливания льняной пряжи, она проходила по двору, когда туда въехал на лошади Эндрю Джэксон. Она не поняла, как ему это удалось, но не успела она сделать и трех шагов, как он оказался впереди нее, его худые плечи наклонились к ней, а глазами он искал ее глаза.

— Миссис Робардс, я сказал или сделал что-то оскорбившее вас? Если так, то уверяю, я не имел такого в виду. Вы знаете, что я питаю к вам глубочайшее…

Она поспешила заверить его:

— Нет, нет, вы ничего не сделали, мистер Джэксон. Просто… после возвращения мужа я так занята…

Подняв голову, она увидела в его глазах выражение, схожее с тем, что было у Молл в тот день, когда она сказала Рейчэл, что та живет затворницей. Джэксон быстро затушевал свои чувства, сказав:

— Пожалуйста, простите меня, что я вызвал у вас замешательство, миссис Робардс, — и тут же отошел от нее.

За обедом она уже не прислушивалась к дискуссиям по вопросам права, хотя юридическая фирма Овертона и Джэксона превратила хижину Донельсонов в самую активную юридическую контору к западу от Голубого хребта. Проблемы Сэмюэля были разрешены: теперь он изучал право в хижине для гостей, куда перетащил все, кроме кровати. Когда подошло время официального утверждения завещания полковника Донельсона, то совершенно естественно этим занялся Джон Овертон. Когда Стокли потребовались деньги для нового делового предприятия и за обеденным столом он упомянул об этом, то Эндрю Джэксон сделал дружеский жест, вызвавшись предоставить ему заем. Когда Овертон и Джэксон отправлялись на выездные сессии суда и им платили натурой за их услуги — шерстяными тканями, льняным полотном, сахаром и табаком домашнего производства, они привозили эти товары Донельсонам и сдавали в семейную кладовку.

Между семью братьями, каждый из которых был занят своей деятельностью, неизбежно возникали постоянные дискуссии, осуществлялся обмен советами и складывались совместные предприятия с участием и двух оплачивавших свое пребывание постояльцев. Воздерживался один лишь Льюис. Он был столь же умен и образован, как и все остальные, но не был заинтересован в развитии Нашвилла, его не трогали планы клана Донельсон по освоению пограничного района и накоплению денег.

Через два месяца после приезда к Донельсонам он заявил Рейчэл, что принял решение не вспахивать земли в Кловер-Боттом.

— Но, Льюис, ты ведь обещал в письме…

— Зачем мне еще одна плантация? — спросил он. — У меня уже есть одна в Харродсбурге.

— Ты на самом деле не хочешь начать строить, как делают все, свою собственную жизнь?

— Я стал бы, если был бы должен, но не вижу смысла заниматься такой работой, когда уже имею то, для создания чего здесь потребуется десять лет.

— Что же в таком случае ты собираешься делать?

— Почему я должен что-то делать? Тебе нравится этот дом, не так ли? Тебе здесь удобно. А я занимаюсь охотой. К тому же я выгодно обменял несколько земельных участков в Нашвилле. По-твоему, важнее, чтобы я разъезжал и болтал, как те два бродячих законника, к которым ты так привязана?

Рейчэл отпрянула.

— Сожалею, Льюис, но я не хотела ущемить твои чувства.

— Почему они не переезжают в Нашвилл и не открывают там свою контору? Вряд ли им удобно каждый день проезжать десять миль в город и обратно.

— Но они оба одиноки, Льюис, и им приятно здесь, с нами.

Его лицо стало мрачным, вначале показалось, что он сдержится, но соблазн был слишком велик.

— И ты счастлива с ними.

Рейчэл глубоко вздохнула. Это было так болезненно знакомо.

— Ох, Льюис, начнем строить хижину в Кловер-Боттом.

— Итак, теперь ты хочешь убежать? — С каждым словом он повышал голос. — Ну что ж, я не намерен позволить Эндрю Джэксону выставить меня отсюда.

Рейчэл была шокирована. В дверь постучали. Это была миссис Донельсон.

— Льюис, постыдись! — воскликнула она, входя в комнату. — Ты кричишь так громко, что все внизу слышат тебя.

Льюис выскочил из дома, оседлал одну из своих лошадей и стремглав вылетел за ворота. Несколькими часами позже он вернулся с виноватым видом. Он спросил:

— Ты простила меня?

Рейчэл ответила:

— Да, конечно.

Чтобы избежать дальнейших неприятностей, она перестала обедать в столовой со всей семьей.

Мир был недолгим — две-три недели. Затем в полдень, когда она вместе с матерью и Молл готовила овощное рагу, в кухню ворвался Льюис с криком:

— Я не могу больше терпеть его здесь! Убери отсюда этого парня, или же я выгоню его сам!

Заикаясь, Рейчэл смогла лишь произнести:

— …Какого парня… о ком ты говоришь?

Он подождал, пока Молл вышла неспешными шагами, неохотно.

— Ты прекрасно понимаешь, о ком я говорю. Об Эндрю Джэксоне. Он оскорбил меня. Если бы это был мой дом, я просто пристрелил бы его!

— Мистер Джэксон! Но каким образом? Мистер Джэксон восхищается тобой, он не оскорблял…

— Он восхищается моей женой, а не мною. Он старается выставить меня в смешном виде, чтобы отобрать тебя у меня.

Она присела на бревенчатую скамью около выскобленного рабочего стола Молл. Рейчэл расслышала лишь обрывки вопросов своей матери и громких ответов Льюиса. Очевидно, Эндрю сделал какое-то замечание по поводу уклоняющихся от обработки земли, а Льюис принял это замечание на свой счет. Она не заметила, как ушел Льюис, но когда отвела взор от очага, то увидела в дверях Джона Овертона. Был теплый солнечный день, рукава его рубашки были закатаны, а пальцы измазаны чернилами. Она почувствовала себя так, словно ее выставили напоказ, у нее было единственное средство скрыть свои чувства — удалиться в свою комнату и захлопнуть дверь. Многие умеют маскировать свои эмоции, если бы и она могла…

— Прости меня за вмешательство, но я слышал… шум. Льюис опять принялся за свое?

Миссис Донельсон кивнула с мрачной безнадежностью, а затем вышла из кухни.

Рейчэл заговорила:

— Джон, я должна просить тебя сделать что-то неприятное.

— Ты хочешь, чтобы мы уехали?

— Нет… не ты… только мистер Джэксон.

— Мы уедем оба, Рейчэл.

Он вытянул руку на столе и положил ее на ладонь Рейчэл с подогнутым большим пальцем.

— Но мне не хотелось бы делать этого. Льюис Робардс — вероятно, единственный человек на границе, который не понимает, какие последствия будет иметь оскорбление Эндрю Джэксона, его несправедливое обвинение.

Он принялся ходить взад и вперед по кухне. Никогда раньше Рейчэл не видела его таким рассерженным, его серые глаза стали холодными, как мрамор.

— В следующем месяце Эндрю и я поедем на выездную сессию суда. Никому не покажется странным в Нашвилле, если мы не вернемся к Донельсонам. Но если мы неожиданно уедем, то люди обязательно спросят: почему? Я попрошу Льюиса потерпеть до нашего отъезда на следующую сессию суда в Джонсборо.

Потребовалось всего несколько минут, чтобы подняться в спальню четы Робардс.

— Джон, я всегда доверял тебе, — крикнул Льюис, — а сейчас ты действуешь против меня!

— Как твой родственник, — прервал его Овертон, — я считаю своим долгом огреть тебя дубиной по башке. Но как твой адвокат дам тебе совет.

— Мне не нужны твои советы, — выпалил Робардс.

— Льюис, когда я уехал из твоего дома в Нашвилл, я согласился быть твоим эмиссаром, полагая, что ты получил урок. А сейчас ты ведешь себя опять не по-мужски. Когда ты успокоишься, то осознаешь, что между твоей женой и Эндрю Джэксоном не было ничего неподобающего. Я ел вместе с этим человеком за одним столом, мы проводили ночи вместе, работали, путешествовали, я был около него все время, я знаю его характер. Если ты выставишь его отсюда, тебе придется вновь искать выход, как это ты сделал в Харродсбурге, извиняться и объяснять, что все дело в твоем необузданном воображении.

— Ты вправе истолковывать таким образом, — ответил Льюис сухим, грубым тоном. — Я склонен думать, что в конце концов, возможно, я был прав в отношении Пейтона Шорта.

Ошеломленная Рейчэл, почувствовав дурноту, присела на стул.

— Прости меня, Рейчэл, — сказал Джон, — за все случившееся. Я давил на тебя, чтобы ты позволила мужу вернуться, я послал сюда Эндрю Джэксона. Мое вмешательство сегодня побудило Льюиса вспомнить старые раны и вновь оскорбить тебя. Я расскажу Эндрю сегодня вечером, и завтра утром мы уедем.

Сон был неспокойным. Когда она окончательно проснулась, ярко сияло солнце. Она раздвинула занавески и увидела, что Джон Овертон стоит между своей лошадью и лошадью Джэксона с притороченными седельными сумками. Ее взгляд устремился на забор сада, и она заметила там мужа и Эндрю Джэксона. Льюис поднял кулак, словно собираясь ударить Джэксона, тот сделал несколько шагов назад. Ее муж опустил руку. Эндрю Джэксон повернулся и пошел к своей лошади. Он и Джон поднялись в седла и выехали за ворота.

Она поспешно оделась, ополоснула лицо холодной водой из тазика и выбежала во двор.

— Твой рыцарь мистер Джэксон… — фыркнул Льюис. — Он сказал, что извиняется, если чем-либо оскорбил меня, но не может уехать, не сказав мне, что ты не сделала ничего, что оправдывало бы мой гнев. Он трус, Рейчэл, я хотел поколотить его, но он уклонился от драки.

Рейчэл повернулась и пошла к дому. Эндрю Джэксон понимал, что если бы он и Льюис Робардс катались по земле подобно паре пьяных забияк, то весь Нашвилл знал бы об этом уже к вечеру. Мистер Джэксон предоставил ей защиту, какой не позаботился предоставить муж.

В поместье Донельсонов воцарилась тишина, но она была обманчивой. По молчаливому согласию Донельсоны, жившие поодаль, — Джейн и Роберт Хейс, Катерина и Томас Хатчингс, Мэри и Джон Кэффрей, Джонни и его жена Мэри — держались в стороне от родительского блокгауза. Александр, Левен и Стокли, даже Уильям избегали Льюиса. Сэмюэл кипел от негодования.

— Как ты могла выставить Джона и Эндрю из нашего дома? — спрашивал он мать. — Если бы был жив отец, он никогда не позволил бы.

Мать и сын повернулись и посмотрели на Рейчэл. Сэмюэл неловко извинился:

— Прости, Рейчэл, я не хотел углублять твое несчастье.

Она знала, что ей следует сделать.

— Ты действительно прав, Сэмюэл. Льюис и я докучаем здесь всем. Я не могу позволить, чтобы семья не чувствовала себя дома. Мы начнем строить нашу хижину в Кловер-Боттом.

После нескольких дней, проведенных в спорах с Льюисом, Рейчэл твердо заявила:

— Льюис, я не могу больше чувствовать себя здесь спокойно. Я замужняя женщина и должна иметь собственную крышу. Нам помогут расчистить площадку и построить хижину.

— Я не нуждаюсь в благотворительности, — ответил он. — У меня есть средства, чтобы построить дом. Я найму рабочих. Я оплачу услуги и никому не буду должен.

Он купил в Нашвилле двух рослых негров и нанял городского плотника, который следил за тем, чтобы хижина была построена по планам Рейчэл. После того как они устроились в своем доме, он приказал рабам спилить деревья по широкому кругу около хижины для защиты от индейцев, затем разбил на участки поля и склоны, чтобы выяснить, какие из них лучше всего подойдут для посевов. В то время как Рейчэл обставляла дом, Льюис охотился, отливал пули, расчищал заросли. Когда пришла зима и стало рано темнеть, он проводил долгую вторую половину дня у огня, поглядывая на языки пламени.

В конце концов их обстреляли. Льюис положил кучку пуль под каждым окном, не спал по ночам, сидя с заряженными ружьями, похудел и стал раздражительным. Во время первого большого снегопада он простудился и свалился в лихорадке. Рейчэл послала за Сэмюэлем, который приехал к расчищенному месту, завернул Льюиса в медвежью шкуру и отвез в дом Донельсонов.

День нового, 1790 года выдался прозрачным и ясным. Семья собралась за обедом из жареной дикой индейки и молочного поросенка. Льюис быстро поправлялся, но предпочитал оставаться в постели. Рейчэл чувствовала, что день его полного выздоровления будет тяжким для них обоих. Поначалу она думала, что его летаргия была частью процесса выздоровления, теперь же догадывалась, что Льюис пал духом.

В начале апреля он сообщил ей, что должен вернуться в Харродсбург. Ее озадачил небрежный тон, каким это было сказано, и подбор слов.

— Ты должен ехать, Льюис? Что-то не в порядке?

— …Ну, мать чувствует себя неважно… есть также некоторые вопросы, которые надлежит уладить: нужно продать часть рабов, есть хорошие предложения относительно наших окраинных земель, которые мы еще не обрабатывали…

Семья приняла спокойно заявление Льюиса. Молл постирала его белье и аккуратно сложила в седельную сумку. Джордж почистил лошадей Льюиса и перековал их. Рейчэл проследила за подготовкой провианта в дорогу.

Утром в день его отъезда Рейчэл и миссис Донельсон позавтракали вместе с Льюисом и проводили до ворот, где его ждал старый друг Томас Кратчер, сопровождающий его в Харродсбург. Льюис поцеловал обеих женщин в щеки, поблагодарил за гостеприимство и тронулся в путь.

Рейчэл стояла у ворот, тяжело прислонясь к столбу. Хотя это было куда менее неприятным, чем быть выставленной из дома мужа, улыбка Льюиса и прощальный поцелуй не могли скрыть от нее того факта, что она вновь оказалась в межеумочном состоянии — замужняя и незамужняя. В Харродсбурге поведение ее мужа убеждало в том, что супружество закончилось. Сколь бы болезненным ни был этот факт, он был все же определенным, его можно было понять и как-то пережить. Сможет ли она выдержать эту новую пустоту, будучи не в состоянии ни предсказать, ни контролировать будущее?

/11/

Прошло две недели, и Донельсонов посетил Джон Овертон. Два юриста вновь участвовали в апрельской сессии суда в Нашвилле и были сразу приглашены на обед в воскресенье. Джону удалось улучить несколько минут для беседы наедине с Рейчэл.

— Рейчэл, ты знаешь планы Льюиса?

— Нет.

— Тогда я лучше скажу тебе, что слышал. Во вторую ночь Льюис и Кратчер разбили лагерь в Барренсе, и ночью от лагеря отбилась лошадь Льюиса. На следующий день в подавленном состоянии из-за потери Кратчер пытался приободрить его, сказав, что кто-нибудь из охотников найдет лошадь и отведет ее в Нашвилл, где Льюис сможет потребовать ее возвращения. Льюис сказал, будь он проклят, если вновь появится в Кумберленде, что он ненавидит долину, людей и тамошнюю жизнь. Кратчер убежден, что он не намерен вернуться в Нашвилл.

Она поблагодарила Джона и ускользнула в свою комнату. Рассказ Овертона не шокировал ее, он лишь подтвердил ее подозрения. В дверь постучали. Это была Молл, сообщившая, что обед на столе. Рейчэл ополоснула глаза холодной водой и, улыбаясь через силу, спустилась в столовую.

За столом шли оживленные разговоры в связи с тем, что Кумберленд добился независимости от Северной Каролины и стал территорией федерального правительства. Рейчэл сидела между Сэмюэлем и Александром, лениво отметив, что мать застелила стол лучшей льняной скатертью и приказала положить по этому случаю салфетки. Некоторое время оловянные тарелки оставались пустыми. Рейчэл окинула взглядом большой стол и беседующих гостей: лишь Эндрю Джэксон казался скованным, молчаливым. Затем ее брат Джон прочитал молитву, и лучшие слуги Джордж и Бенджамен вошли из кухни с огромными блюдами жареного мяса и свежих овощей. Она попросила Сэмюэля налить ей молока из большого кувшина, стоявшего на середине стола. Прохладное молоко успокоило ее нервы. Она услышала, как ее мать, сидевшая во главе стола, спросила:

— Джон, как ты и мистер Джэксон ладите с семьей Мэнскер?

— Ну, семья Мэнскер очень любезна с нами, но у нас нет помещения для конторы, и поэтому мы решаем правовые вопросы за застеленной кроватью.

— Меня это не беспокоит, — сказал Джэксон. — Я могу вести вопросы права хоть на сеновале. Но пища неважно приготовлена. Джон и я не спим, мечтая о воскресном обеде вроде этого.

— После вашего отъезда у нас нет постояльцев в вашей хижине, — откровенно заметил Уильям. — Не хотели бы вы вернуться в вашу старую контору?

— На мой взгляд, это прекрасная идея, — сказал Стокли. — Я все еще должен Эндрю деньги и полагаю, что он должен быть рядом, чтобы защитить свои капиталовложения.

— А я мог бы продолжить учебу! — воскликнул Сэмюэл.

— Эндрю и я не желали бы ничего лучшего, — проговорил Овертон. — Но… разумно ли это?

— Что касается меня, — спокойно ответила миссис Донельсон, — могу откровенно сказать, что я была против вашего отъезда. Однако вопрос о том, разумно или неразумно, в данном случае зависит от Рейчэл.

Все глаза уставились на нее. Она подумала с внутренней гримасой, что за истекшие годы ей следовало бы научиться думать на публике. Но она не тянула с ответом и не колебалась. Разве есть причина, чтобы около двадцати Донельсонов контролировались одним отсутствующим и враждебно настроенным Робардсом? Она повернулась к двум юристам, сидевшим на другом конце стола:

— Я не вижу причины, почему бы вам не вернуться. Переезжайте в вашу хижину, джентльмены. Рады видеть вас здесь.

После обеда часть присутствующих вышла в сад полюбоваться на распустившиеся цветы персиковых деревьев. Они успели сделать всего несколько шагов за забор, когда Эндрю Джэксон присоединился к ней и пошел рядом в ногу.

— Я хочу поблагодарить вас за доброе приглашение, миссис Робардс, но не могу вернуться сюда. Я не встречал еще ни одной молодой женщины, чья дружба имела бы для меня столь большое значение. Именно поэтому я так огорчен, что причинил вам неприятности.

— Вы не причинили мне неприятностей, мистер Джэксон. Вы просто были втянуты в них, как и я.

— Знали бы вы, чего я себя лишаю! — воскликнул он. Затем, понизив голос, он продолжал спокойнее: — Я буду работать с Джоном в хижине, но какое-то время жить у Мэнскеров. Я считаю, что должен поступить так, чтобы защитить вас, миссис Робардс.

Рейчэл повернула к нему свое серьезное лицо:

— Не думаю, что вам следует тревожиться за Льюиса Робардса.

Он внимательно посмотрел на нее озадаченный, его губы слегка приоткрылись. «Как странно, — подумала она, — можно в течение двух месяцев изо дня в день видеть лицо человека, как это делала она год назад, и не замечать его деталей до момента кризиса, когда под влиянием эмоций обостряется острота видения». У него не было симметрии в лице: высокий выпуклый лоб не был широким, правый глаз несколько крупнее и более глубоко посажен, чем левый, левая сторона губ кажется более полной, чем правая, и его длинный торчащий нос пересечен шрамом от правого глаза к левому уголку рта. Все эти черты она увидела ярко и выпукло, конечно, они не придавали его лицу красоты, но тогда почему же оно кажется самым привлекательным, какое когда-либо встречалось ей? Она перестала задавать себе вопросы, когда он заговорил:

— Я не понимаю.

— Не думаю, что он когда-нибудь вернется в Нашвилл.

Это была самая красивая весна, какую помнили за прошедшие десять лет, с момента заселения Кумберленда. Расцвела магнолия, и в воздухе уже ощущался запах сирени. На заросших папоротником зеленых склонах холмов низкорослые деревья были усыпаны белыми и розовыми цветами. Стволы деревьев были переплетены диким виноградом, карабкавшимся вверх. Пастельно-зеленая трава уже поднялась по пояс, пышные кусты желтого жасмина распространяли вокруг себя летний аромат.

Рейчэл обнаружила, что к ней возвращается естественная жизнерадостность и огромная потребность быть веселой, петь и шутить, быть счастливой уже потому, что ей двадцать два года и она переживает прекрасную весну. Она начала посещать танцы у соседей; по воскресеньям Донельсоны и их друзья наполняли закусками корзинки для пикника и ехали вдоль реки, отыскивая тихие мелкие места, где течение сдерживалось извилистым руслом и можно было спокойно бродить в прохладной воде. Однажды она присоединилась к Джону и Эндрю и к миловидной дочери поселенца, только что приехавшего в Нашвилл. Они гуляли по дороге вдоль реки, и теплое солнце ласкало их лица. Ей нравилось ходить пешком, у нее была неторопливая походка, и она легко перемещалась в пространстве своим компактным грациозным телом. Ее голова сидела немного низковато на плечах, создавая впечатление полной легкости, и ее длинные стройные ноги успевали за быстрыми шагами Эндрю.

Джон и миловидная блондинка шли впереди. Рейчэл и Эндрю рассуждали о том, что им хотелось бы получить от жизни. Рейчэл было не трудно сказать, хотя и трудно достичь: ей нужен муж, с которым она могла бы жить в мире и любви, дети, дом здесь, на утесе, над медленно текущей зеленой рекой Кумберленд.

Оказалось, что у мистера Джэксона нет желания стать великим юристом.

— Я не обладаю подобно Джону талантом в области права, — сказал он. — О, я работаю достаточно хорошо, но право — это не то, чем я хотел бы заниматься всю жизнь, это область, доступная лишь для молодых людей с характером. Я хотел бы быть плантатором. Именно этого желал мой отец в Уоксхаузе. Я хотел бы засадить сотни акров и смотреть, как растет здоровый и обильный урожай под солнцем. И я хотел бы выращивать чистокровных лошадей.

— Но право — это открытая дверь в политику, — возразила Рейчэл. — Стокли говорит, что через несколько лет мы станем штатом. Хотелось бы тебе стать конгрессменом или, быть может, губернатором?

— Нет, — поспешно ответил он. — У меня нет политических амбиций. Я даже приглядел хорошенькое местечко около Натчеза на испанской территории, когда ездил туда по делам в прошлом году. — Он повернулся и, глядя ей прямо в глаза, сказал: — А теперь я хочу жить здесь, в Кумберленде.

Из Харродсбурга прибыла группа торговцев. Они передали миссис Льюис Робардс пачку писем. Рейчэл устроилась в большом кресле под окном и разложила письма по датам, указанным в первых строчках. Затем быстро прочла их, почти не думая и ничего не чувствуя, а потом вернулась к началу, взвешивая каждую строчку.

Во-первых, Льюис уверял ее, что, находясь дома, он полностью восстановил свою энергию; что болезнь его матери ослабила ее и он взял на себя управление плантацией; что он нанял двух солдат, воевавших вместе с ним во время войны, для работы на плантации и ее обороны; что он продал часть рабов, мужчин и женщин. Он извинялся за причиненные ей волнения, уверял, что любит ее, и спрашивал, не вернется ли она в Харродсбург как можно скорее.

Она погрузилась в размышления: как умно и тщательно согласованы письма в расчете рассеять ее страхи. Вопрос о молодой рабыне никогда ими не обсуждался, однако он явно понимал, что она знает об их отношениях, и заверял, что девушка была продана. Он также доводил до ее сознания мысль, что коль скоро новые нанятые служащие — обученные солдаты, то не будет постояльцев, которые могли бы возбудить его ревность. Наконец, он давал понять, что взял на себя управление плантацией и поэтому будет вести себя ответственно.

В дни, когда она была полна решимости не возвращаться в Харродсбург, Рейчэл не могла себе представить, что муж прибегнет к таким доводам. Она была рада, что Льюис все еще любит ее, признательна ему за его желание перестроить свою жизнь так, чтобы у них появилась возможность жить по-доброму вместе. Она не знала, насколько велика такая возможность. Ей минуло восемнадцать лет, и она не могла уже жить во власти грез. Она была счастлива в последние месяцы, но что случится с ней в дальнейшем, когда она останется женщиной без определенного статуса или положения? Есть ли возможность иметь собственный дом, детей?

Она обязана сделать еще одну попытку.

/12/

Рейчэл упаковала свое имущество и ждала сообщения о партии торговцев, которые направятся по Кентуккской тропе к Харродсбургу. Клан Донельсон был в сборе, чтобы проститься с ней, но отпускал ее неохотно.

Во второй половине дня, когда июньское солнце освещало беспорядочно выстроенное каменное здание, она добралась до дома Робардсов. Рейчэл ожидала, что Льюис встретит ее на станции Кроу, что стоит на ответвлении Кентуккской дороги, но его там не было. Руководитель торговой группы настоял на том, что проводит ее до дома в Харродсбурге, но и тут не было признаков желания встретить ее. Она привязала свою лошадь к коновязи, поднялась по четырем широким бревенчатым ступеням и постучала молотком в дверь.

Ее провели в библиотеку, дверь закрылась за ней. Там сидел Льюис, раскинувшись в кресле, в пропитанной потом рубашке и в мятых шерстяных штанах, вытянув ноги в сапогах, а на сиденье лежал смятый нанковый сюртук. Его глаза блуждали, а лицо покраснело от выпитого алкоголя. Она стояла, прижавшись к двери спиной и изумленно уставясь на мужа. Он не попытался даже встать.

— Тебе не потребовалось много времени, так ведь?

— Много времени?.. Пять дней вместо четырех, с нами путешествовала больная женщина.

— Едва я скрылся из глаз, как ты снова пригласила его в блокгауз.

Все ее ожидания рассыпались при виде блуждающих глаз мужа. Теперь испарилась и надежда.

— Льюис, что ты говоришь?

— Не изображай из себя невинность.

— Не возражаешь, если я сяду?

— Мой друг приехал из Нашвилла и рассказал мне, что Эндрю Джэксон снова живет в вашем доме.

— Мистер Джэксон не живет в нашем доме, Льюис. Мы приглашали его, но он отказался.

— Отказался? Почему же он там каждый день?

— Джон живет у нас снова, но мистер Джэксон появляется лишь тогда, когда свободен. Он сказал, что лучше ему не жить у нас, поскольку ты просил его однажды выехать.

Льюис с трудом поднялся из кресла и стоял, приблизив свое лицо вплотную к ее.

— Тогда ты признаешь, что пригласила его?

— Это не вопрос приглашения, Льюис. Мама и мальчики хотели видеть его. В конце концов это их дом и он как бы член нашей семьи.

— Да, — ответил Льюис, зло посмотрев на нее, — интимный член.

У нее было слишком тяжело на сердце, чтобы подумать о последствиях сказанного мужем, но она поняла, что он впервые обвинил ее в измене. Она наклонила голову от стыда за себя и Льюиса. Затем повернулась, вышла в холл и по лестнице поднялась в спальню свекрови.

Бросив беглый взгляд на истощенное лицо на подушке, обрамленное ночным чепчиком, она поняла, что миссис Робардс серьезно больна. Она подошла к своей свекрови и поцеловала ее. Миссис Робардс прикоснулась руками к лицу Рейчэл. Ночная рубашка с длинными рукавами, завязанными лентами у запястья, скрывала ее худобу, но ее голос оставался звучным:

— Рейчэл, дорогая, я ничего бы так не хотела, как того, чтобы ты стала хозяйкой дома.

— Да, милая, я знаю.

— Льюис был хорошим мальчиком, мы его беззаветно любили, мой муж и я… но у тебя здесь жизнь не сложится…

— Ты не должна переутомлять себя. Я останусь и помогу ухаживать за тобой…

— Нет, Рейчэл, — прервала свекровь. — Мы должны вернуть тебя домой… немедленно.

Она закрыла на мгновение глаза, а затем прошептала:

— Он обещал мне, что продаст ту девушку, но вчера вернул ее. Он ничего не делает, только пьет и буйствует. Я боюсь за него. Немедленно напиши своим. Я прослежу за тем, чтобы письмо было отправлено с первой группой, выезжающей в Нашвилл. Ты можешь оставаться вон в той маленькой комнате.

В течение долгих теплых дней Рейчэл ухаживала за миссис Робардс, кормила ее по предписанию врача куриным супом, поила отваром из целебных трав и дикого имбиря. Она видела Льюиса только в отдалении, когда сидела у окна в своей маленькой комнате. Он либо уезжал в Харродсбург, либо возвращался поздно ночью, осев мешком в седле. Ее надежды на супружескую жизнь рассеялись, как дым.

Она мало спала, да и то урывками — по часу, по два, в середине ночи вставала, открывала ставни и смотрела на фосфорический свет луны. В ночной тиши она имела возможность обдумать свою прошлую жизнь. В каком-то смысле она обретет свободу, избавится от боли, унижения, от иллюзорных надежд. Впереди еще годы и годы, но у нее не было ни воли, ни желания взглянуть им в лицо. Она будет жить изо дня в день, пытаясь найти в каждом моменте задачу, образ, который согреет ее и придаст смысл существованию.

Вдруг она прищурилась, ей привиделась фигура всадника, легко сидевшего в седле, несмотря на быструю рысь… но ведь он похож на Эндрю Джэксона! Она высунулась из окна, рассматривая приближавшуюся фигуру. Ее письмо, извещавшее семью, что она навсегда расстается с Льюисом, было отправлено из Харродсбурга десять дней назад. Она ожидала, что за ней приедет кто-нибудь, и, конечно, это будет Александр, Сэмюэл или Стокли. Льюис же воспримет это как личное оскорбление, как унижение, сознательно устроенное семьей Донельсон. «Как они могли пойти на это, — спрашивала она себя вновь и вновь, — ведь у меня столько братьев?»

Но это был все-таки Эндрю, в этом уже не было сомнений. Он был в плотно облегающих штанах из оленьей кожи и кожаной охотничьей куртке. Быстрым движением он соскользнул с коня, когда тот едва успел остановиться у входа в дом. Эндрю постучал в дверь кулаком, и звук был такой, словно стучало ее сердце.

Рейчэл не распаковывала привезенные ею вещи, за исключением самых необходимых. Она быстро прошла в комнату свекрови, чтобы попрощаться с ней, сказать ей, что приехал мистер Джэксон, который сопроводит ее до дома, и что она намерена уехать до того, как появится Льюис, поскольку опасается публичной ссоры и, хуже того, еще одной дуэли.

— Ты не должна бояться этого, дорогая, — ответила свекровь.

В ее голосе было нечто, подбодрившее Рейчэл и успокоившее ее нервозность. Скорее тон, чем слова, напомнил ей сцену с Джоном Овертоном, когда она спросила его о дуэли Льюиса с Пейтоном Шортом, а он уклонился от ответа. Она спросила испытующе:

— Но ведь Льюис сражался на дуэли с Пейтоном Шортом?

Миссис Робардс слегка повернула голову на подушке. Она была гордой женщиной, всю свою жизнь высоко ставившей честь. В этот болезненный момент она не могла видеть ни Рейчэл, ни себя.

— Матери грустно рассказывать такое о своем сыне. Но ты вправе знать. — Она вновь повернула голову, и ее глаза встретились с глазами Рейчэл. — Когда Льюис нашел Пейтона Шорта в Ричмонде, Шорт спросил Льюиса, настаивает ли он на дуэли или же удовольствуется денежной договоренностью.

— Денежной… Но за что?

— За ущерб, нанесенный чувствам Льюиса тем письмом. Льюис ответил, что предпочтет договоренность. Мистер Шорт выплатил ему тысячу долларов фунтами стерлингов в таверне Голта.

Рейчэл почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Как может столь ревнивый мужчина, прогоняющий от себя жену, принять деньги от другого мужчины?

Глаза миссис Робардс были полны слез. Рейчэл крепко поцеловала в щеку свою свекровь и выбежала из комнаты.

Значит, именно это возмутило Джона, и он скрывал случившееся от нее. По той же причине осторожный Уильям перестал возражать против ее пребывания в доме Донельсонов. Видимо, вся ее семья знала и просто хотела избавить ее от дальнейшего унижения. Но какая разница, если бы она даже знала? Давало бы это ей повод для развода? Что она могла еще сделать, как не послать за мужем?

Вместе с этой новостью была забыта тревога по поводу того, что за ней приехал Эндрю Джэксон. К моменту, когда она вступила на порог парадного входа, ее гнедая кобыла была оседлана и выведена из стойла к дому. Она и Джэксон обменялись приветственными взглядами. Лишь после того, как они проехали несколько миль к Кентуккской дороге, он первый обратился к ней:

— Поедем ли мы прямо на Нашвилл или дождемся следующей группы? В последние несколько недель вдоль дороги отмечалась активность индейцев.

— А как вы приехали?

— В одиночку.

— Тогда и мы так поедем.

По-видимому, он ожидал такого ответа и не высказал каких-либо замечаний.

— Кроме того, мне хотелось бы как можно быстрее удалиться от Харродсбурга. Льюис скоро вернется и, я уверена, станет преследовать нас.

— Преследовать? — Он повернул лошадь так, чтобы посмотреть ей в лицо. — С какой целью? Мы поняли из вашего письма…

— Он станет преследовать не из-за меня, он погонится за вами. Вот почему я должна была написать домой…

Незадолго до заката солнца они добрались до Борс-Хэда, где съели превосходный ужин: свежий хлеб и масло, фрикасе из цыплят, яблочный пирог и кофе. Рейчэл расположилась в отдельной комнате со свечой на ночном столике, свежими миткалевыми простынями, огромным перьевым матрасом и одеялом из гусиного пуха. Эндрю спал на последней имевшейся постели с двумя другими мужчинами. Она была уверена, что не сомкнет глаз из-за волнений прошедшего дня. Но стоило ей положить голову на подушку, как все оборвалось, и она услышала голос Джэксона, возвещавший, что скоро взойдет солнце и надо быстрее одеваться.

Она надела светло-голубое летнее ситцевое платье с просторной юбкой, удобной для езды амазонкой, и с короткими рукавами, чтобы было не жарко. Это было ее самое строгое платье, без воротника, но с высокой линией шеи. Она надела мокасины, короткий плащ из замши и вышла из комнаты с первыми сероватыми лучами зари. Внизу уже был готов горячий завтрак.

Когда верхняя кромка солнца показалась над горизонтом, они были уже в пути. Лошади хорошо отдохнули, и они успешно продвигались вперед по открытым лугам с подсыхающей на траве росой. Путники остановились, когда солнце уже стояло над головой и стало жарко. Умыли лицо и руки в прохладном ручье, напоили лошадей, достали хлеб и сыр из седельных мешков и перекусили. К полудню лошади устали, и Рейчэл впервые осознала, как насторожен Джэксон: все его тело напряжено, и он всматривался в каждое дерево и куст, когда они проезжали кедровую рощицу. Неожиданно он остановил своего коня:

— Ты стреляешь метко?

— Иногда.

— Тогда возьми этот пистолет. Группа индейцев, не могу сказать сколько, возможно три или четыре, едет параллельным с нами курсом через лес. Они только что выехали впереди нас, чтобы добраться вон до той возвышенности. Ты видишь упавшее дерево в двадцати ярдах по эту сторону открытого места?

— Да.

— Я собираюсь съехать с дороги как раз за этим бревном.

Он пустил коня умеренным шагом. Она ехала сзади него.

Когда он объезжал огромное кедровое бревно, то пришпорил коня и рванулся в лес. Она скакала за ним изо всех сил. Он выстрелил из ружья, а затем крикнул ей:

— Пришпорь коня!

Через мгновение они проскочили опушку и вновь оказались на дороге.

— Я промахнулся, — сказал он, — но цель достигнута. Теперь они оставят нас в покое.

Он повернулся к ней:

— Ты испугалась?

— Нет, я ничего не видела. Но мне было интересно наблюдать за тобой. Если бы я была индейцем, то была бы уверена, что за тобой следует целый полк милиции.

— Это лучшая тактика, — ответил он довольный. — Она позволяет почти каждый раз остаться невредимым.

Она рассмеялась вместе с ним при слове «почти», и смех снял существовавшую между ними напряженность.

/13/

В эту ночь они остановились в хижине семьи, которая прошла по Дикой тропе с Даниэлем Буном в 1776 году. Это была однокомнатная бревенчатая хижина с чердаком, перегороженным под спальни. Дети вбегали и выбегали через открытую дверь, по утоптанному дворику бегали куры и собаки, свиньи сгрудились около кормушек. Ужин, разложенный на огромном пне во дворе, состоял из холодной жареной свинины, молока и кукурузных лепешек. Рейчэл ночевала вместе с дочерьми хозяев внизу, а Эндрю поднялся по грубой лестнице на чердак, где завернулся в одеяло, подушкой служила охапка соломы. В середине ночи Рейчэл разбудил кашель детей. Она взяла огромную шкуру медведя, расстелила на полу вместо матраца и проспала спокойно оставшуюся часть ночи.

На третий день опасность встречи с индейцами миновала, так же как и угроза, что Льюис Робардс настигнет их. Они перестали погонять лошадей и ехали бок о бок. День был мягким и теплым, они прислушивались к звукам окружавшей их вольной жизни, получали наслаждение от покоя и чувства дружбы.

— Ты не боишься дикой природы, верно? — спросил он.

— Я выросла в ней. Все Донельсоны выросли такими. Знаешь, мы совершили поездку с отцом на «Адвенчере».

— Я забыл. Тебе тогда было немного лет?

— Всего двенадцать. Но было много детей и меньшего возраста. Один даже родился во время поездки.

Поездка на «Адвенчере» была самой поразительной из когда-либо предпринимавшихся на западной границе.

— Отец и парни построили «Адвенчер» на реке Холстон, выше форта Патрик-Генри. Корпус судна был сколочен из обтесанных бревен и укреплен против ружейного огня, над значительной частью корпуса была сооружена крыша, установлены койки и каменный очаг для приготовления пищи. Судно было спущено на воду 1 ноября 1779 года. В путь вышли около тридцати лодок, в основном плоскодонных, и несколько пирог. Помнится, путешествие начали около двухсот человек, на нашем судне было больше пятидесяти.

Партнер Донельсона по путешествию полковник Джеймс Робертсон отправился раньше с лучшими бойцами для защиты от нападения индейцев, с главами семейств и значительным стадом домашнего скота, чтобы пройти еще неизведанными тропами через Кумберлендский проход и Кентуккскую дорогу. Полковнику Донельсону предстояло доставить женщин и детей и около тридцати дееспособных мужчин, призванных управлять лодками и оборонять их в более длительном, но сравнительно менее опасном путешествии по реке, используя плоскодонки для доставки домашней утвари, продовольственных запасов, сельскохозяйственного инвентаря, семян, инструментов, рабов и строительных материалов.

— Отец и полковник Робертсон намеревались основать новую колонию, быть может, целый новый штат… вроде Виргинии. Однако истина в том, что отец был охвачен «лихорадкой целинных земель». Я все еще помню его возбужденный голос, когда он рассказывал о холмистых зеленых долинах и широких реках, текущих по ним, которых никогда не видел белый человек, не говоря уже о поселении там.

Они выехали из форта Патрик-Генри за три дня до Рождества, но за первый день прошли всего три мили к устью Риди-Крик по той причине, что реку сковало льдом.

— Два месяца мы были вынуждены жить на лодках и в палатках под снегом. В конце февраля вновь пустились в путь, но буквально через несколько часов «Адвенчер» сел на мель на перекате Пур-Валли. Сели на мель и две другие лодки. В конце концов нам пришлось выпрыгнуть в ледяную воду, неся в руках продовольствие и инструменты, чтобы разгрузить лодки. Мама доверила мне самое ценное из нашего имущества — семейное серебро с монограммами.

В то время как Рейчэл рассказывала, солнце высвечивало в ее глазах карие искорки, а на ее губах мелькала ностальгическая улыбка. Джэксон обратил внимание на то, как ее руки играли с поводьями, и восхищался, как свободно она сидела в седле.

Все первые дни марта, когда «Адвенчер» плыл по большой долине Теннесси, стояла дождливая, ветреная погода. Открытая саванна вблизи реки поросла осокой, среди которой возвышались невысокие деревья и прятались заросли вереска и куманики. Вдали сквозь завесу дождя виднелись высокие горные хребты, оставшиеся позади.

— Едва ли проходил час без какого-либо инцидента при нашем движении. Лодка мистера Генри перевернулась, опрокинутая сильным течением. Мы все должны были остановиться, чтобы спасти детей и вытащить из воды плавающие предметы, когда течение проносило их мимо нас.

Проходя устье Клинча, они оказались на территории враждебно настроенных индейцев. Было еще очень холодно. Полковник Донельсон завел лодки в устье южной Чикамуга-Крик, где располагалась одна из стоянок Драггинг-Каное, здесь миссис Эфраим Пейтон и родила ребенка. На следующий день флотилия прошла рукавом мимо стоянок Чикамуга. Лодки были обстреляны, и на Мокасин-Бенд из засады был убит мистер Пейн.

— Большинство неприятностей и трудностей были развлечением для нас, детей. Потом случилась подлинная трагедия: на плоскодонке Томаса Стюарта вспыхнула оспа, и отец приказал плывшим на этой лодке держаться на расстоянии. Индейцы захватили лодку и убили всех двадцать восемь человек. Мы слышали их крики, но не могли ничем им помочь.

Когда флотилия «Адвенчера» подошла к устью Сук, то на каменистых тропах вдоль реки виднелись группы индейских воинов. Парни стояли с ружьями, нацеленными на берег, в то время как старшие проводили лодки через водовороты и бурное течение в узком проходе. Рейчэл выстрелила столько же раз, сколько любой из юношей, но не уверена, попала ли она в кого-либо.

— Некоторые мужчины на лодке Абеля Гоуэра были ранены. Молодая Нэнси Гоуэр, она была моего возраста, схватила руль и правила лодкой, пока мужчины наводили порядок. Когда флотилия снова пустилась в плавание, миссис Гоуэр увидела, что юбка Нэнси запачкана кровью. Ей прострелили бедро, а она никому не сказала. Я всегда восхищалась этой девушкой.

Нежную улыбку Джэксона скрыли сумерки. Они ехали молча несколько минут, деревья и опускавшийся вечер возводили вокруг них подобие стены.

— Индейцы продолжали беспокоить «Адвенчер», пока судно не вышло из узкой реки и не вошло в Грейт-Бенд-Теннесси. Спутники думали, что они потеряли Джонатана Дженнингса и его лодку, а она налетела на риф и подверглась наглому обстрелу индейцев.

Хуже всего было миссис Пейтон, которая должна была помочь разгрузить лодку и снять ее с рифа и потеряла в суматохе своего только что родившегося ребенка. Мама практически несла миссис Пейтон на своих руках остальную часть путешествия.

Наконец наступила весна. За неделю они проплыли двести пятьдесят миль до слияния рек Теннесси и Огайо. Погода стояла прекрасная, и начала появляться молодая зелень в защищенных зарослями тростника и явором местах на берегу реки. Они провели лодки против быстрого течения полноводной реки Огайо, которая еще не была исследована и нанесена на карту. Провиант кончился, большинство мужчин были ранены или больны, и семьи приуныли, не имея представления, сколько миль нужно еще проплыть до места назначения.

— Мой отец держал большую часть флотилии благодаря одной силе воли, заставляя поднимать паруса, когда дул ветер, охотиться на бизонов и диких лебедей для пропитания. В конце апреля, когда мы достигли Френч-Лика и блокгаузов, построенных полковником Робертсоном, мы потеряли тридцать три человека. Отец хотел сам основать свой дом. Он поднялся еще на восемь миль по долине Кумберленда и еще на пару миль по реке Стоун к Кловер-Боттом. Я полагала, что мать сыта по горло пустынными землями, но она не возражала, говоря, что на реке Стоун земли побогаче.

Наша первая стоянка состояла из палаток. Мы посеяли хлопок и кукурузу, но все пошло прахом: река разлилась, и наш урожай вымок; не проходило и дня без нападения индейцев; пришлось заключать еще один договор с индейцами, прежде чем мы смогли утвердить наше право на землю. Вот по этой дороге отец был вынужден вывезти нас в Харродсбург. Потребовалось четыре года, чтобы он вернулся во Френч-Лик… столько же потребовалось мне…

Она вдруг замолчала. Хранил молчание и Джэксон. Он пришпорил коня, выехав вперед.

Она думала: «Мы, Донельсоны, сталкивались и ранее с трудностями, со многими трудностями, но всегда умудрялись выжить». Отец имел обыкновение говорить:

— Если не можешь решить проблему, ее нужно пережить.

Но те прошлые трудности в молодости было легко переносить потому, что они все были вместе. Новые же трудности касались только ее. Быть может, это отражает повзросление: ваши неприятности принадлежат только вам одним, и их нужно преодолеть самому.

Она была довольна, что рассказала историю «Адвенчера», — мысли о прошлом укрепили ее для предстоящего.

/14/

Джэксон привез ей приглашение остановиться в блокгаузе ее сестры Джейн и полковника Роберта Хейса в Хэйсборо — общине поместий, основанных Робертом, его родителями и братьями. Их плантация находилась в не столь освоенном районе, как дом ее матери. Там росли виноград, вишни, а в лесу можно было собирать ежевику. Рейчэл была довольна, что приехала сюда, а не в дом Донельсонов. Бесцеремонные манеры Джейн произведут исцеляющий эффект на нее. Мистер Джэксон привез Рейчэл к Джейн, отмахнулся от их попыток поблагодарить его и тут же уехал в Нашвилл.

Неприкосновенность убежища Рейчэл просуществовала недолго: через два дня Льюис Робардс смог добраться до плантации Хейса. Он шел легкой походкой, любезно болтая с Джейн.

— К тебе гость, Рейчэл, — позвала Джейн, словно из Нашвилла приехал какой-то знакомый.

Веки Джейн были слегка приподняты над ее кумберлендскими зелеными глазами, это был сигнал: я буду рядом. Она выглядела необычно любезной. Рейчэл подумала: «Мне бы ее хладнокровие и выдержку».

— Не намерена ли ты приветствовать своего мужа, проехавшего более двухсот миль, чтобы увидеть тебя?

Льюис говорил низким, чарующим голосом. Он остановился где-то в пути, помылся, побрился и переоделся в вельветовый костюм модного покроя («Излишне тепловатый для начала июля», — лениво подумала она), в безупречно белую шелковую рубашку и начищенные черные сапоги.

— Такое приветствие, на какое я рассчитывала, когда приехала в Харродсбург?

— Я вел себя плохо, Рейчэл. Я был возмущен услышанными мною историями.

— Какой мужчина верит каждой случайной истории, которую нашептывают сплетники о его жене?

— Мужчина, подобный мне, полагаю, глуповатый и истеричный.

— А ты, кстати, не упустил из виду, что привез меня сюда Эндрю Джэксон? — в лоб спросила Рейчэл.

— Разумеется, нет, — ответил он. — Если твоей матери более удобно послать Джэксона, то тогда нет причины, чтобы он не приехал.

Он импульсивно двинулся к ней с самой нежной улыбкой на лице:

— Я верю тебе, я люблю тебя и хочу, чтобы ты вернулась со мной. Мы поедем завтра утром.

— Нет, Льюис.

— Нет? Но я больше не питаю подозрений. Прошлое больше не повторится, дорогая. Даю честное слово.

— Ты нарушал свое слово много раз.

— Но есть же способ убедить тебя…

— Бесполезно.

Он пристально уставился на нее, словно пытался найти объяснение, которого не было в ее словах:

— Бесполезно?

— Я больше не люблю тебя.

— Это неправда!

— Я не таю против тебя зла, Льюис, но у меня не осталось добрых чувств к тебе, совсем не осталось. В таких условиях я не могу больше жить с тобой.

Льстивые манеры исчезли.

— Не верю тебе! Впрочем, это не имеет никакого значения. Ты моя жена и должна делать то, что я скажу. Мы вернемся в Харродсбург утром.

Он повысил голос. Она ответила с твердостью, какой он никогда не слышал:

— Льюис, я не намерена больше видеть тебя.

Сомнения в окончательности ее высказывания не могло быть. Он стоял перед ней, подняв к ее лицу сжатые кулаки.

— Значит, это правильно.

— Что правильно, Льюис?

— Мое подозрение относительно тебя и Эндрю Джэксона! Тот факт, что он приехал за тобой в Харродсбург, ставит точки над «i»!

— Но только что, несколько минут назад, ты сказал, что нет ничего плохого в том, что мистер Джэксон приехал за мной.

— Это было сказано до того, как я понял.

— Понял что?

— Что ты любишь Эндрю Джэксона.

Она никогда до этого не осознавала, что всего несколько слов подобны физическому предмету: занозе под ногтем, колу из забора, упавшему на голову… или острому ножу, пронзившему глубоко грудь.

Любит ли она Эндрю Джэксона?

Перед ее мысленным взором промелькнули сотни картин: Эндрю, стоящий в проеме двери в первый день его приезда, высокий и тощий, как жердь, выглядевший одиноким и заброшенным, словно у него не было дома; Эндрю в судебной комнате лицом к лицу с задирой и его ружьем с вызовом в глазах: «Стреляй!»; Эндрю, танцующий на вечеринке, неутомимый, как ветряная мельница, и к тому же похожий на нее; Эндрю, отказывающийся чистить сапоги британского офицера; Эндрю, едущий по тропе из Харродсбурга, напряженно всматривающийся в обе стороны дороги. Он — мужчина из всех мужчин, она поняла это, бесстрашный вожак, подобно ее отцу, сильный, надежный, полный энергии и честолюбия и в то же время нежный и симпатичный. Но что касается любви… Как она могла любить кого-либо, когда она так пострадала от любви?

Она повернулась спиной к Робардсу:

— Пожалуйста, уходи теперь, Льюис.

— Ты моя жена, и я намерен оставаться здесь до тех пор, как ты будешь готова вернуться в Харродсбург. Полковник Хейс не выставит меня.

В этом Льюис был прав — полковник Хейс отказал ей в просьбе предложить Льюису уехать:

— Я не могу сделать этого, дорогая. Он все еще член нашего семейства, и я не хочу, чтобы говорили, будто я негостеприимен.

Она поняла, что ставит в трудное положение своего зятя:

— Прости меня, Роберт, ты прав. Будь добр, отвези меня домой к маме.

— Нет, Рейчэл, я думаю, что это было бы так же неправильно, как выгонять Льюиса. Если ты приняла окончательное решение, тогда через несколько дней Льюис потеряет надежду и уедет по собственному желанию. Тем временем ты в полной безопасности у нас.

Следующие несколько дней она провела в доме с Джейн, занимаясь прядением и вышиванием, а вечерами выходила под густые дубы, чтобы глотнуть свежего воздуха.

— Меня смущает ваш завтрашний поход за ягодами, — сказала она своей сестре, когда они сидели перед большим туалетным столом Джейн, расчесывая перед сном волосы. — Ты всегда любила есть ягоды прямо с куста, ягоды, опаленные солнцем.

Но утром приехала их мать, затянутая в корсет, в легком хлопчатобумажном желтом платье и в белом льняном чепчике. Левен привез ее прямо после церковной службы. Рейчэл осталась в прохладном бревенчатом доме, чтобы рассказать, что произошло в Харродсбурге.

— Тогда это действительно конец, — сказала миссис Донельсон, глубоко вздохнув. — Но как ты думаешь освободиться от Льюиса?

— Я свободна от него. В моем сознании, это я имею в виду, здесь и заложено главное. Он никогда не сделает мне больно.

— Да, дорогая, но жизнь состоит не только из того, чтобы не чувствовать боли.

Они услышали стук копыт. Рейчэл подошла к окну, отодвинула занавеску из яркого индийского ситца, прикрывавшую обязательные на каждом окне ставни, и увидела, как Роберт Хейс с необычной поспешностью соскочил с коня и бросил поводья слуге. Он бегом ворвался в дом. Приехавший с ним Сэмюэл остался во дворе и вытирал лоб большим миткалевым платком.

Полковник Хейс был необычно бледен.

— То, что ты предлагала, Рейчэл, было бы меньшим из двух зол.

— Опять Льюис. Что он натворил?

— Сделал мерзкие замечания в твой адрес… и Эндрю Джэксона достаточно громко, чтобы все слышали. У меня лопнуло терпение. Он должен убраться отсюда до вечера.

Миссис Донельсон прошла мимо своей дочери и зятя и взглянула во двор через переднюю дверь дома.

— Если его не похоронят в зарослях ежевики… — вмешалась она с мрачной улыбкой. — Эндрю отправится искать его, он сейчас говорит с Сэмюэлем.

Льюис уехал до наступления ночи, покинув возмущенную округу. Рейчэл восстановила происшедшее по искаженным и противоречивым слухам. Молодая девушка, занимавшаяся сбором ягод, рассказала, что Эндрю Джэксон сказал Льюису:

— Если ты когда-либо свяжешь мое имя с именем миссис Робардс таким образом, то я отрежу твои уши, у меня уже чешутся руки!

Один из наиболее взволнованных парней сообщил, что Льюис отправился в ближайший суд, добился ручательства против Эндрю и подписал его у двух депутатов. Согласно другой версии, Льюис укрылся в зарослях тростника, а Джэксон преследовал его.

После ссоры она не видела Эндрю Джэксона, но знала, что в любом случае он откажется обсуждать с ней случившееся. Она осознала, что все это превратилось в отвратительный фарс. Однако тупой, нетактичный Левен глубоко расстроил ее. Он поймал ее, когда она была во дворе под дубом:

— У меня есть предупреждение тебе от твоего мужа. Он сказал: «Вы можете передать Рейчэл от моего имени, что я буду ее преследовать». Можно ли вообразить себе человека, готового умереть ради того, чтобы досаждать своей жене?

«Он думал не об этом, — сказала сама себе Рейчэл. — Он имел в виду, что я не увижу конца неприятностям».

/15/

Она жила, как перелетная птица, у которой подрезаны крылья, без постоянного убежища, сновала между сестрами и братьями, сидела с их детьми; новорожденным она помогала войти в мир и заботилась об их матерях до их полной поправки. Дети с нетерпением ожидали ее приезда и говорили о тетушке Рейчэл много и часто, что семья стала называть ее именно так, словно установив для нее тем самым особое положение — тетушка Рейчэл. Когда дети болели, она ухаживала за ними, сидя у кровати день и ночь. Если у них случались неприятности и нужно было кому-то излить душу, то она оказывала и такую услугу. Если кто-то из мужчин должен был отлучиться от семьи, она переезжала к сестре или же к невестке или золовке ради компании и лучшей защиты.

— Ты теперь вроде объездчика, — поддразнил ее Овертон в сырой день в середине ноября, когда он и Эндрю Джэксон забрали ее у брата Джона и перевозили в дом матери, — как Эндрю и я.

— Объездная тетя, — сказала она со смехом. Ее щеки раскраснелись от мороза, хотя ей было тепло под отороченным мехом капором и в сапожках, а также в толстом шерстяном платье под горло.

Овертон счел такой титул забавным, Джэксон был иного мнения:

— Извиняюсь, но мне не нравится такая кличка — Тетушка Рейчэл. Она подходит для леди среднего возраста.

Они добрались до блокгауза миссис Донельсон к заходу солнца. Джэксон все еще жил у Мэнскеров, но его пригласили остаться на ужин. Они, сняв тяжелые шубы, шерстяные шапки и шарфы, пошли в главный дом.

— Полагаю, глупо, что вы не переехали сюда совсем, мистер Джэксон, — сказала Рейчэл, когда они стояли у камина, отогревая замерзшие руки. — Я нахожусь здесь не более одного дня в неделю, если мое пребывание вас смущает.

— Не намерен давать кому-либо шанс для сплетен. — Его голос звучал решительно.

— Мы все еще живем под мрачной тенью Льюиса Робардса, — ответила она с ноткой грусти.

В течение осени от Льюиса не пришло ни единого слова, доходили лишь косвенные сообщения, являвшиеся следствием неосторожных разговоров в Харродсбурге. Поначалу угрозы не волновали ее: он заявлял о своих легальных правах, что приедет в Нашвилл и потребует выдать ее. Однажды она застала Овертона одного в конторе.

— Я знаю, что он может сделать это, Джон, — сказала она, — но я чувствовала бы себя намного лучше, если бы полностью освободилась. Есть ли возможность получить развод через суд?

Овертон, составлявший резюме множества записок, отодвинул бумаги и чугунную чернильницу к другому краю стола, снял с полки толстые сборники и принялся листать страницы с пометками, сделанными им в ожидании такого неизбежного вопроса.

— Практически нет, Рейчэл. Наше право заимствовано из английских законов, и даже в Лондоне, чтобы получить легальный развод, его нужно провести через парламент. Каждый штат устанавливает свои собственные законы о разводе. Если бы ты и Льюис сочетались браком в Пенсильвании, тогда он мог бы, вероятно, добиться развода. Штат Нью-Йорк не допускает судебного решения о разводе, а в Виргинии законодательное собрание должно выносить по каждому делу о разводе отдельное решение. Насколько я знаю, в этой стране женщина не в состоянии получить развод. Для нее вообще немыслимо попасть в суд, разве что зрительницей.

— Значит, мне некуда пойти, я ничего не могу сделать, чтобы получить уверенность, что Льюис не имеет права беспокоить меня?

Овертон встал, положил полено в небольшой камин и смотрел, как огонь распространяется по отслоившейся коре.

— Ну, есть один возможный путь: ты смогла бы получить развод на испанской территории, скажем в Новом Орлеане или Натчезе. Но развод не будет считаться законным здесь. Если ты вновь выйдешь замуж, то будешь считаться виноватой в двоемужестве. А если заимеешь детей…

Надежда сошла с ее лица:

— Понимаю.

— Однако, если ты останешься на испанской территории и вновь выйдешь замуж там, любой второй брак может быть сочтен законным.

Незадолго до Дня Благодарения Рейчэл получила письмо, сообщавшее ей, что Льюис явно убедил часть населения Харродсбурга, будто семейство Донельсон удерживает его жену против ее воли и что он сколотил банду своих сторонников для налета на Кумберленд с целью ее насильственного захвата.

Это известие поступило к Рейчэл в ветреное осеннее утро, когда она была дома с матерью и готовила пирожки и конфеты к Дню Благодарения. Сэмюэл отправился в хижину для гостей и вызвал Джона и Эндрю. Каждый из трех мужчин прочитал по очереди письмо.

— Сможет ли он на деле осуществить такое? — спросила она, не обращаясь непосредственно к кому-либо.

— Он может попытаться.

— Что вы имеете в виду под этим, мистер Джэксон?

— Он может приехать с вооруженными людьми и начать стрельбу, но не сможет захватить вас, если только не захватит врасплох и без защиты…

— Но такая возможность всегда присутствует?

— Шансы всегда есть.

— Мужчины в Нашвилле могут стрелять так же быстро, как и в Харродсбурге, — сказал с горечью Сэмюэл.

На ее глазах выступили слезы:

— Я должна уехать, далеко уехать.

— Но куда ты поехала бы, Рейчэл? — спросила ее мать.

— Неважно куда, мама, лишь бы было много тысяч миль между мной и Льюисом Робардсом.

— Полковник Старк скоро выезжает в Натчез, — сообщил Александр, входя в комнату. — Я видел, что он снаряжает свою лодку. Может быть, он заберет с собой Рейчэл? Она могла бы остановиться там в семье Тома или Абнера Грина.

— Да, они бы тебя приняли там, — сказала с возбужденным облегчением миссис Донельсон. — Парни семейства Грин приглашали нас приехать к ним и посмотреть, какое прекрасное поместье они там основали.

— Это весьма опасное путешествие, — заметил Джэксон, — почти две тысячи миль по рекам Кумберленд, Огайо и Миссисипи, через территории, заселенные враждебно настроенными индейцами.

— Это не будет опаснее нашего плавания на «Адвенчере», — сказала Рейчэл.

— Тогда вы располагали хорошей защитой, ваш отец был великим руководителем экспедиций. Полковник Старк — пожилой человек. И если не будет опытных бойцов с индейцами…

Она стояла, упершись носками своих туфель в пол и откинув плечи назад, каждая черта ее лица и каждая линия тела выражали непоколебимую решимость.

— Я еду!

Она и Сэмюэл отыскали полковника Старка на пристани. Он курил видавшую виды старую трубку и, надвинув на голову шапку из шкуры енота, следил за погрузкой на лодку бочек с солью, тюков хлопка и бочонков с виски. Лодка представляла собой сооружение шириной шесть метров, длиной — тридцать метров, с широким днищем, на две трети закрытое крышей, тщательно пригнанные борта имели вырезы для окон. Старк оторвался на момент от своего занятия, выколотил пепел из трубки. Вода реки была мутной, но быстрое течение гнало по поверхности белые барашки. Рядом грузились две другие лодки как часть флотилии.

— Итак, мисс Рейчэл, вы знаете, что я сделаю для вас все, что могу. Но я просто не могу принять на себя ответственность.

— Почему нет, полковник Старк? Вы же берете с собой жену?

— Мы уже рисковали своими жизнями, переезжая на новые места. Но если что-то случится с вами…

— Полковник, мы принимаем на себя всю ответственность, — сказал Сэмюэл. — Рейчэл должна уехать.

— Скажу вам, что я сделаю, мисс Рейчэл. В этом городе есть молодой парень, настоящий охотник на индейцев. Я был с ним, когда мы в прошлом году снимали осаду поместья Робертсонов. Он чувствует индейцев за сотню миль при неблагоприятном ветре. Я имею в виду Эндрю Джэксона, понятно?

В голосе старого полковника не было ничего, кроме восхищения молодым Джэксоном.

— Но, полковник, это исключается! Я не могу просить мистера Джэксона совершить такую поездку.

— Почему?

— Ну, по сотне причин: он занимается юридической практикой, он должностное лицо в суде. Джон Овертон утверждает, что мистер Джэксон должен выступить по пятидесяти делам, которые будут рассматриваться в суде здесь, в Нашвилле, в течение ближайших нескольких месяцев.

— Он молодой, у него еще будет тысяча судебных дел.

— Нет, полковник, я просто не могу просить его. Так или иначе, я продам свое имущество и найму пару хороших милиционеров.

— Лучше спросите Эндрю Джэксона, мисс Рейчэл. Он может быть страшно оскорблен, если вы не дадите ему шанса.

Через два дня после того, как она осведомилась о возможности нанять двух стрелков для поездки под началом полковника Старка, Рейчэл вернулась в порт. Она была удивлена радушной улыбкой, с какой ее встретил Старк.

— Все улажено, мисс Рейчэл, вы можете ехать, и моя жена рада быть вместе с вами.

— Значит, вы изменили ваше мнение?..

— Я слишком стар, чтобы менять свое мнение, мисс Рейчэл. Когда вы ушли, я просто пошел в здание суда и высказал предложение Эндрю Джэксону.

— Вы не сделали этого!

— Конечно, сделал. Сказал ему, что не возьму вас, если он не поедет с нами. Он был здорово расстроен. Сказал, что ему нужно два дня, чтобы обдумать это. Час тому назад он сказал мне, что едет, и спрашивал, когда мы отчалим.

Она задавала себе вопрос: наступит ли время, когда она почувствует единое, общее представление по поводу того, что происходит с ней? Она была рада, что Эндрю Джэксон поедет с ними, она была тронута таким свидетельством их дружбы, но какие обязательства по отношению друг к другу они тем самым принимают? И что скажут в Нашвилле?

Вернувшись домой во второй половине дня, она пошла сразу же в хижину, где размещалась юридическая контора. Джон Овертон был один, занятый изучением пачки документов. День был сумрачный, скучный, серый, и он зажег не только свечи на своем рабочем столе, но и лампу, висевшую на стене.

— Джон, ты знаешь, что сделал Эндрю Джэксон?

— Да, он передал мне все дела, а сам уезжает с полковником Старком в Натчез.

— Я пришла сказать тебе, что я не могу согласиться с этим, но по твоему тону чувствую, что ты одобряешь его.

— Да, я должен сказать, что одобряю. Два дня и две ночи Эндрю расхаживал по этой хижине, уткнув свой длинный подбородок в костлявую грудь. Я наконец спросил его: «Какой червь тебя гложет?» Он сказал мне, что он самый несчастный человек, что считает тебя самой прекрасной женщиной, какую когда-либо встречал, и что в последние два года он невольно был причиной твоих бед. Он считает, что должен вывезти тебя в полной безопасности из Нашвилла, устроить тебя у друзей в Натчезе, а затем сделать все возможное, что может и должен.

Она крикнула возмущенным тоном:

— Будь добр, скажи своему партнеру-юристу, что у него нет передо мной каких-либо дальнейших обязательств! Я нанимаю пару милиционеров. К тому же семья не одобрит его поездку.

— Думаю, что одобрит.

— Что придает тебе такую уверенность, Джон?

— То, я думаю, что твоя мать, Сэмюэл и Джейн отныне убеждены, что ты и Эндрю принадлежите друг другу.

Она опустилась на бревенчатую скамью для клиентов и подумала о том времени, когда пять месяцев назад Льюис Робардс обвинил ее в том, что она любит Эндрю Джэксона. Тогда это было неправдой. Но теперь, когда она порвала свои отношения с Льюисом… да, теперь это было правдой. Она любит Эндрю Джэксона. Она понимала это уже некоторое время, но не было случая взглянуть правде в глаза. Любит ли он ее? Они никогда не говорили о любви и своих личных отношениях, в ее странном положении этот вопрос был нежелательным для обсуждения. Но теперь по меньшей мере не было более необходимости скрывать его от себя: она любит Эндрю Джэксона всем сердцем.

Она посмотрела на Джона, удивляясь, как много она может сказать ему. Если Эндрю не разделяет ее любви, тогда она не должна ставить его в трудное положение выражением этой любви. Джон стоял спиной к ней, словно желая предоставить ей возможность подумать наедине. Теперь он повернулся, чувствуя, что она готова продолжить разговор.

— Не бойся, моя дорогая Рейчэл, — мягко сказал он, — не сомневайся. Эндрю также любит тебя. Он сказал мне об этом.

Между ними возникла долгая, но ласковая пауза, столь отличная от враждебных и насыщенных ненавистью пауз, которые она познала за последние несколько лет. Она почувствовала себя опустошенной и ослабевшей перед открывшимся ей. Бессознательно она откинула свой длинный темный плащ, волочившийся по полу, и пробежала пальцами по темно-красной вельветовой юбке. Волосы на голове словно стянулись, сдерживая ее мысли. Она развязала темно-красные ленты, скреплявшие густые темные кудри, почувствовала тут же облегчение и обрела способность говорить.

— В таком случае, Джон, тем больше оснований для того, чтобы он не сопровождал меня в этой поездке.

— Я бы сказал: тем больше оснований, чтобы он сопровождал. Каждый мужчина имеет право защищать любимую женщину.

— Ты не расскажешь ему, о чем мы говорили здесь?

— Нет, Рейчэл, я не стал бы говорить тебе о его чувствах, если бы не счел это нужным для твоего будущего благополучия. Это секрет, который вы будете долго хранить друг от друга. В таком случае вы сможете совершить длительное путешествие вместе, как друзья, не компрометирующие доброе имя и положение друг друга. Не в вашем характере позволить Льюису Робардсу выглядеть так, словно он прав в своих обвинениях!

/16/

Утро 20 января 1791 года было холодным, а небо затянуло свинцовыми тучами. Сэмюэл повез ее к пристани с двумя тяжелыми дорожными мешками, притороченными к седлу вьючной лошади. В одном была шерстяная одежда для путешествия по реке, в другом — ее легкие летние платья и белье. Она подобрала юбку, идя по грязному берегу, а затем спустилась по дощатым сходням на угловатое судно, сколоченное из сырого леса, срубленного невдалеке и связанного деревянными клиньями. Некоторое время она стояла, не решаясь войти, затем Эндрю, низко сгибаясь, вышел из кабины. Впервые после их поездки домой из Харродсбурга прошлым летом она видела его в тяжелой куртке из оленьей кожи и таких же штанах. Он мимолетно приветствовал ее ласковой улыбкой, заверив Сэмюэля, что проследит за ней, а затем, когда она поцеловала брата на прощание, он поднял ее мешки и провел на нос судна.

Рейчэл перешагнула через порог и оказалась в передней части кабины, где миссис Старк в огромном кожаном фартуке, надетом поверх хлопчатобумажного платья, командовала парой слуг, готовивших полуденный обед. Она повернулась к Рейчэл и широко раскрыла руки, приветствуя ее. Миссис Старк была крупной женщиной с бесформенной талией. Шумная и энергичная, она двигалась с удивительной быстротой в паре растоптанных мокасин. Самой большой ее потребностью, как убедилась в последующие недели Рейчэл, было желание поговорить.

— Ну вот; приветствую тебя, Рейчэл. Полковник таскал меня вверх и вниз по рекам и тропам так часто в нашей жизни, что, где бы я ни приземлилась, даже на плоскодонке, я развешиваю свои горшки и сковородки и делаю вид, будто я дома.

Она взяла Рейчэл за руку, провела ее через среднее помещение плоскодонки, в котором размещались тюки хлопка, бочки с солью и солониной оленя, бизона, свинины, которые нужно было прикрыть от непогоды, в третью часть кабины, где размещались спальни. Там находилось две койки, прикрепленные ремнями к бревенчатой стене. Плотный занавес из шкуры бизона был прибит к стропилу, он закрывал вход в спальное отделение.

— Мы будем жить здесь, дитя; мы будем хорошо укрыты от чужих глаз.

Рано утром в тумане и под сильным дождем они отчалили от пристани Нашвилла, за ними последовали еще две плоскодонки; Рейчэл оставалась в своем небольшом помещении. Через маленькое оконце в корпусе она могла видеть, что собралась целая группа попрощаться со Старками. Она не пыталась скрыть свой отъезд в Натчез; да это было бы так же невозможно, как и скрыть причины ее отъезда.

Было холодно и дождливо всю неделю. Рейчэл редко выходила из каюты, она читала, шила, помогала миссис Старк сделать пару хитроумных постельных покрывал. Помимо четы Старк и Эндрю на борту плоскодонки плыли пять торговцев, подменявших друг друга при отталкивании шестами, чтобы лодка не коснулась берега и не налетела на валун. Полковник Старк управлял лодкой преимущественно сам, налегая на рукоять направляющего весла.

Еда была простой: зажаренное седло оленя или бизона, кукурузный хлеб, тушеные овощи и сушеные фрукты. Мужчинам полагался добрый глоток виски после длительного пребывания на холодном ветру. Питались они в две смены, Рейчэл садилась за стол вместе с миссис Старк, полковником и одним или двумя торговцами. На это время Эндрю заменял полковника Старка у рулевого весла. За столом было мало разговоров: затянутое небо и пронизывающий холод не располагали к общению.

В течение первых недель они причаливали у различных поселений и у форта Мосак, продавая поселенцам столь необходимые соль, кофе и сахар из Питтсбурга и принимая взамен меха, которые будут проданы ниже по реке. Чета Старк и торговцы с трех лодок выходили на берег, чтобы передать письма и обменяться новостями с населением форта. Рейчэл и Эндрю сидели за выскобленным столом перед очагом с пылающими поленьями. Его рыжеватые волосы плотно прилегали к голове под давлением тяжелой теплой меховой шапки. В свободное время он изучал свои заметки и книги по праву, взятые у Джона Овертона. Эндрю Джэксон, которого она знала как человека с бурной энергией, излучающего внутреннюю силу, со сверкающими глазами, глубоко эмоционального, вроде бы остался в Нашвилле; необщительный молодой человек, сидевший напротив, надев очки в серебряной оправе, вполне превратился бы в Джона Овертона. Эти периоды спокойствия, близкие к одиночеству, были единственными, когда они оказывались вместе.

Потребовалось десять дней на плавание по рекам Кумберленд и Огайо. На одиннадцатый день утром она проснулась и обнаружила, что их крошечная флотилия уже прошла несколько миль по Миссисипи. Над головой сверкало яркое солнце. Проходили дни, лодка быстро плыла по вздувшейся реке, воздух становился все теплее, она видела, как когда-то с палубы «Адвенчера», весеннюю траву, цветущие кусты на берегах, подсказывавшие им, что они плывут к югу, в лучезарную весну. На следующий день в полдень, когда полковник Старк спустился к обеду, Рейчэл поднялась на корму лодки и встала рядом с Эндрю. Он был в чистой замшевой куртке, открытой у ворота, и солнце освещало его узкое лицо и шею. Она убрала тяжелые шерстяные зимние вещи и надела желтое льняное платье, достаточно легкое для предстоящих теплых дней и в то же время прочное и удобное для жизни на лодке. Ветер развевал ее волосы и ласкал кожу через открытый воротник.

— У меня такое ощущение, будто я умерла, — прошептала она, — и тут же возродилась.

Его руки обхватили рулевое весло, когда он поворачивал лодку, чтобы обойти плывшее бревно. Она видела, как мускулы его рук и плеч плавно работали под мягкой курткой. Он не был грубо вылепленным, не был даже сильным мужчиной, поскольку на костях было не так уж много мяса.

— Не умерла, — ответил он, — а всего лишь спала, вроде платанов, стоявших голыми, а сейчас обрастающих листвой.

Казалось, что река обрывается впереди, но это был всего лишь крутой поворот. Когда они прошли это место, он вновь обратился к ней:

— Я думаю, Рейчэл, тебе понравится юг. Там воздух теплый и ароматный, земля плодородная, вся округа кажется дружественной и мягкой. Натчез — небольшой городок, всего около двадцати или тридцати домов, но довольно много американцев разбили плантации вниз и вверх по реке. Леса огромные, состоящие из капка, ивы, гигантских дубов. Небо над рекой при заходе солнца пунцовое или цвета индиго. Там много цапель и пеликанов, а в лесах полно ланей.

На них дважды нападали индейцы: однажды — с высокого утеса, когда они подошли слишком близко к берегу, в другой раз — с заросшего, выглядевшего совершенно невинным острова, когда они приблизились к нему. На лодке осталось немало пулевых отметин, но лишь один человек пострадал от отлетевшей рикошетом пули.

Затем в конце февраля они отделились от двух других лодок и причалили к пустынной пристани у подножия густого леса. Эндрю обратил внимание полковника Старка на то, что платаны растут слишком близко к берегу и берег искривлен, образует закрытые лагуны, что создает индейцам возможность окружить лодку с трех сторон и подвергнуть ее экипаж убийственному перекрестному огню. Однако полковник не хотел рисковать и плыть по неизведанному течению в кромешной темноте. Эндрю сошел на берег с самым молодым из торговцев. Полковник Старк пытался убедить его не делать этого:

— Я хочу, чтобы все мужчины оставались на борту, с тем чтобы мы располагали наибольшей боевой силой.

— Вам нужно получить заблаговременное предупреждение, полковник, и единственная возможность получить его — это позволить нам сойти на берег.

Он почистил свое ружье, наполнил патронташ, выбрал надежный кремень и позвал своего товарища, который отливал пули, и двое мужчин неслышно сошли на берег по старым бревнам, приказав одному из торговцев не спать и стоять с топором в руке у причального каната, который он должен перерубить при звуке первого выстрела. Рейчэл проводила Эндрю до края балюстрады.

— Но как ты вернешься на борт, если мы порубим этот канат? — спросила она. — Поток вынесет нас в реку.

— Об этом не беспокойся, — прошептал он. — Оставайся под прикрытием.

Она следила за ним, пока его фигура не растворилась во мгле, затем вернулась в кабину, освободила ремни койки и легла на нее, не раздеваясь. Через некоторое время вошла миссис Старк, разделась, опустила свою койку на чурбаки, аккуратно сложила постельное покрывало. Потом она скользнула под одеяло и начала рассказывать спокойно и приятно о других поездках, других тревогах. Рейчэл слушала одним ухом, другое было настроено на шум за бортом. Но даже так она слышала все сказанное миссис Старк, даже отвечала ей и рассказывала собственные истории. Аллигатор, лежавший на берегу по соседству, время от времени ревел и рыкал.

Вдруг, не закончив фразы, миссис Старк провалилась в сон. Рейчэл встала без шума и вышла на палубу; небо было темным, не видно было даже следа луны. Охранник спал. Она стояла, вглядываясь в темноту. Ночные звуки затихли, лишь слышались выкрики болотных птиц. Затем она увидела вспышку на берегу, за которой последовал ружейный огонь. Уснувший торговец тотчас же проснулся. Он схватил топор, но Рейчэл была настороже и перехватила его руку:

— Не трогай каната…

— Но Джэксон приказал…

— Меня не волнует, какие приказы он отдал. Дай мне топор. Я разрублю канат в тот момент, когда оба мужчины будут на борту, но не раньше.

Он уставился на нее, чувствуя металл в ее голосе, пожал плечами, отдал ей топор и взял свое ружье. Послышалось еще два выстрела, затем она увидела, как Эндрю и его компаньон быстро прошли по сходням на борт. Она нанесла быстрый удар топором. Плоскодонка поплыла по течению.

Она и Эндрю стояли на носу лодки, наблюдая за течением, а полковник Старк управлял со всем старанием. Она слышала, как Эндрю подавил смешок.

— Скажи шутку, — обратилась она к нему. — Мне хочется посмеяться.

Не повернув головы, он ответил:

— Итак, ты не позволила им разрубить канат, не правда ли? Разве ты не знала, что вас могли убить?

— Мне нравится сталкиваться с опасностью, — сказала она, подражая его тону. — Я могла бы задать такой же вопрос.

— Схватки с индейцами — большая часть работы выездного адвоката, чем само ведение дел в суде.

— Даже если это так, то как могли бы мы бросить вас на берегу и удрать?

— Судя по свидетельству перед этим судьей, я бы сказал, что не могли бы.

Он обнял ее за плечи, медленным движением притянул к себе, удерживая жилистыми пальцами и крепко прижимая плечо к своему, выражая тем самым свои чувства. Затем, прежде чем она поняла происшедшее, он удалился.

/17/

Дом Томаса Марстона Грина в Спрингфилде был самым шикарным из когда-либо виденных Рейчэл. Он оживил в памяти рассказы ее отца о поместье Джорджа Вашингтона в Маунт-Верноне. Это было солидное кирпичное здание с шестью величественными колоннами перед фасадом, стоящими на солидных прямоугольных блоках, просторные тенистые галереи были увиты вьющимися растениями, создававшими прохладу. Напоминавшая кружева деревянная балюстрада защищала портик на втором этаже. Все было выкрашено мягкой белой краской, кроме зеленых ставень, прикрывавших высокие узкие окна. Приемные комнаты имели высокие потолки с резными карнизами, перекладины над каминами были также ручной работы, широкий проход, освещавшийся хрустальными канделябрами, вел в комнаты из уютной прихожей, обшитой деревянными панелями. Дом был построен на возвышении над болотами, хорошо продувался ветром и был окружен рядом могучих дубов.

Семейство Грин быстро собрало всех соседей-американцев на торжественный обед. Когда Рейчэл увидела бирюзовое длинное платье и сатиновые туфельки, которые собиралась надеть молодая жена Тома Грина, она поняла, что в ее чемоданах нет ничего сравнимого. Миссис Грин дала ей надеть отделанное кружевами светло-синее сатиновое платье с деликатной кружевной накидкой. Потребовалась лишь незначительная подгонка, чтобы платье хорошо сидело на Рейчэл. Войдя в столовую под руку со старым полковником Томасом Грином, она восхитилась светом сотен свечей в канделябрах и их отражением на серебряной посуде, хрустальных кубках и полированном дереве.

— Вы перенесли сюда, на Юг, самое лучшее из Виргинии! — воскликнула она.

Старый полковник был польщен. Он повернулся к Эндрю, который шел вслед за ними, его темный нашвиллский костюм подчеркивался тонкой белой рубашкой с кружевным жабо и кружевными манжетами, что в целом придавало ему столь же элегантный вид, как приодевшимся по случаю обеда тщеславным мужчинам.

— Каждый человек берет с собой свой дом независимо от того, как далеко он уезжает. Не так ли, Джэксон? Конечно, здесь мы имеем кое-что дополнительное — москитов, аллигаторов, болота, жару, но мы воспринимаем плохое вместе с хорошим.

Полковник Томас Грин был другом ее отца в Виргинии. Он был крепко скроенным мужчиной лет семидесяти, с роскошной копной седых волос, оттенявшей его загорелое лицо. Неоспоримый лидер американской колонии в Луизиане, он перенес много невзгод, стараясь отделить этот район от испанских владений, основать новый округ по имени Бурбон и присоединить его к штату Джорджия. Законодательное собрание Джорджии разрешило Грину действовать, но замысел сорвался, и Томас Грин попал в тюрьму в Новом Орлеане. Его жена умерла от полученного ею шока. Испанцы простили его после этой трагедии, но он был обязан передать всю свою собственность своим молодым сыновьям — не только эту плантацию в Спрингфилде, но также и Вилла-Гайозо, в восьми милях к югу на Соуолс-Крик, которую он купил ранее у испанского губернатора Натчеза и где теперь жил его второй сын, Абнер.

— Плохо, что твой отец не дожил до того, чтобы увидеть Спрингфилд, Рейчэл, — сказал старый полковник. — Он переехал бы сюда и построил такой же дом.

Рейчэл знала, что ее отец глубоко любил Кумберленд и ничто не заставило бы его вновь переезжать. Но она не сочла нужным сказать это полковнику Грину. Его сын Том, сидевший во главе длинного стола из красного дерева, сказал:

— Поскольку мы не можем иметь здесь полковника Донельсона, быть может, его дочь будет вместо него? Как, Рейчэл?

Молодая жена Тома Грина кивнула в знак согласия:

— Каждый раз, когда к нам присоединяется еще одна американская семья, мы считаем это еще одной победой.

Старший Грин поднял кубок с испанской мадерой, повернувшись к Эндрю, который провел несколько судебных дел в Нашвилле, касавшихся семейства Грин. Слуги внесли бутылки легкого вина из прохладных подвалов и серебряные вазы с апельсинами, бананами, дынями и виноградом.

— На этот раз ты остаешься, Джэксон? В Байю-Пьер у тебя хороший участок земли, и ты можешь заиметь еще больше, если согласишься оплатить топографическую съемку. Мы хотели бы, чтобы ты был с нами, когда мы поднимем новое восстание против испанцев.

Мужчины пустились в дискуссию, сравнивая тяготы испанского и английского правлений. Семейство Грин ненавидело испанцев столь же яростно, как Эндрю — англичан, в итоге спор зашел в тупик: сколько потребуется лет, чтобы убедить правительство в Филадельфии, что Луизиана — естественное и неотъемлемое продолжение материка, что Соединенные Штаты должны приобрести Луизиану, чтобы обеспечить свободное плавание по Миссисипи и держать открытыми порты Натчез и Новый Орлеан, что потребовалось бы всего несколько сот мужчин с ружьями, чтобы прогнать навсегда испанцев. Разумеется, Испания отстоит еще дальше, чем Англия, и у нее меньше дел на этом Американском континенте.

Рейчэл была обеспокоена предложением семейства Грин, чтобы она и Эндрю остались в Натчезе и основали еще одну американскую семью. Насколько далеко зашли они в своих предложениях? Они не задавали вопросов, относились к ним, как к гостям, приехавшим одновременно, но из разных мест. Однако любовь трудно скрывать; посадите влюбленных мужчину и женщину в просторную комнату, подобную этой, или среди большого скопления гостей; посадите их на противоположных концах стола, и тем не менее все поймут, в чем дело.

Она редко виделась с Эндрю, поскольку он провел несколько дней в Натчезе, в тридцати милях от Спрингфилда вниз по реке, где улаживал споры между клиентами, нанявшими его полтора года назад, и принимал заявки на ведение дел от людей, оставивших земли и другие деловые возможности, когда они спустились вниз по Миссисипи. После того мгновения на носу лодки в укромном месте на темной ночной реке они не обменялись ни интимным словом, ни жестом.

Затем в раннее воскресное утро, напоенное ароматом трав, они проехали две мили к Байю-Пьер, чтобы осмотреть принадлежавший Эндрю участок земли на возвышенности над рекой. Рейчэл надела розовое батистовое платье поверх нескольких тоже розовых нижних юбок, прихваченное широкой бархатной лентой на талии, такая же лента украшала ее широкополую шляпку. Рассматривая себя в зеркале на туалетном столике, она решила, что начинает вновь выглядеть хорошо. Бедный Эндрю, всю свою жизнь он будет вынужден носить на лице шрам от сабли офицера; как хорошо, что внутренние шрамы невидимы, когда смотришься в зеркало, а если они невидимы, их можно забыть, и, быть может, они совсем исчезнут.

Они добрались до небольшой бревенчатой хижины, которую построил Эндрю, и увидели сделанную им разметку беговой дорожки. Они стояли перед дверью маленького дома, глядя на медленное течение широкой реки и на обширные сосновые и дубовые леса, уходившие к горизонту и сливавшиеся с пастельным небом. Это было прекрасное место, слишком красивое и по этой причине вызывавшее в ней ностальгию.

— Ты, вероятно, скоро поедешь обратно, Эндрю?

— Да. 12 апреля в Нашвилле открывается весенняя сессия суда.

— Сколько времени потребуется тебе, чтобы доехать до Тропы Чикасо?

— Полтора года назад потребовалось около двадцати дней. Группа лодочников поплывет обратно в середине недели. Я отправлюсь с ними. Я прихвачу партию импортного шелка и сатина, кое-какие испанские специи, сигары.

Его голос затих, он стоял, глядя некоторое время на реку. Ветра не было, и солнце бликами играло на воде, вдали звучали призывные крики диких птиц. Когда он повернулся к ней, его глаза открыто выражали любовь к ней. Он развязал ленты шляпки, снял ее и погладил волосы своей рукой.

— Рейчэл, я вовсе не должен возвращаться. Мы можем оба остаться здесь.

— Но как, Эндрю?

— Я расспрашивал в Натчезе, ты можешь получить развод здесь, у испанских властей. Он будет легальным.

— Не совсем легальным; это будет всего лишь обходом закона, как это называет Джон. Ты присягнул правительству Соединенных Штатов, когда власти назначили тебя прокурором территории; я не могу позволить тебе нарушить свое слово. И у тебя самая большая юридическая практика, даже Джон так говорит.

— Возможно, я не смогу быть адвокатом. Я не смогу занимать официальный пост, и я должен буду стать испанским подданным, но я смогу и здесь успешно работать. — В его голосе прозвучало легкое раздражение. — Оглянись кругом. Разве это не доказательство — вся плантация Байю-Пьер отграничена? — Он торопился, не желая дать ей времени для ответа: — Главный дом должен быть поставлен на краю возвышенности; отсюда поперек я поставлю конюшни. Земля хороша для хлопка, табака, индиго. Здесь можно делать деньги, огромные деньги. В один из дней наша плантация станет столь же процветающей, как спрингфилдская.

Она скользнула в его объятия, прижалась к нему.

— Да, ты можешь все это сделать. Ты можешь сделать это где угодно — в Нашвилле, Натчезе, даже на Луне. Но, дорогой, как ты можешь быть счастливым, став подданным Испании? У тебя не будет здесь ни голоса, ни права голосовать. Ты независимый человек…

— Это ненадолго, эта страна станет американской. Я не прочь помочь парням Грина ввести ее в Союз. Я могу вернуться в Нашвилл, закончить свои дела, продать земли, а все движимое имущество привезти на лодке.

— Нет, Эндрю, я не могу взять на себя такую ответственность. Если ты почувствуешь себя здесь несчастным или если что-то у нас не получится… ты можешь проснуться одним утром и обнаружить, что зря растратил свою жизнь в Луизиане. О, ты никогда не упрекнешь меня, ты постараешься скрыть свои чувства даже от самого себя, но я не могу возложить такое бремя на наше супружество. Наша любовь правдива и хороша, наш брак должен быть правдив и хорош с самого начала.

Его глаза, обычно такие ясные и проницательные, стали смущенными и обиженными.

— Но что нам делать? — выкрикнул он, словно силой своего голоса мог разнести окружившую их стену. — Мы в ловушке. Мы беспомощны. В руках Робардса все оружие.

— Нет, Эндрю, это неверно. У него пустые руки. У нас единственное оружие, имеющее цену, — любовь.

— Рейчэл, милая. Я не ветреный человек. Я никогда ранее не любил и вновь не полюблю. Лишь тебя. Всегда тебя.

— Спасибо, дорогой.

Он обнял ее и поцеловал в губы.

— Нам нужно верить в чудо, — прошептал он.

Она взяла его лицо в свои руки и поцеловала его в щеки.

— Я верю в чудо, Эндрю. Тот факт, что мы нашли друг друга, что стоим здесь вместе, что ты обнимаешь меня, что я могу поцеловать тебя, — все это и есть доказательство, что чудо может совершиться.

/18/

После шести недель пребывания у полковника и четы Грин ее пригласили посетить поместье Вилла-Гайозо, окруженное огромными дубами, обросшими серым мхом. Миссис Абнер Грин была тридцатилетней женщиной, вежливой, но требовательной хозяйкой. Ее доброта вскоре дала Рейчэл понять, что она должна жить здесь не как гостья, а скорее как член семьи, со своими дневными обязанностями, участвовать в прядении, вышивании, обучении прислуги изготовлению цветных свечей и душистого мыла, рецепт которого ей дала ее мать.

От Эндрю не было известий, не было известий и от семейства Донельсон. Движение на юг по Тропе Натчез было практически неизвестно, а с наступлением лета плавание по Миссисипи прекратилось. Проходили недели, и она чувствовала, что к ней в полной мере возвратились сила, чувство благополучия и радость жизни. Журчание фонтана, замкнутый дворик, затененный диким виноградом, чириканье крохотных птиц, терпкий запах магнолий, яркие краски окружающей природы — ей нужны были именно они, доставляли огромное удовольствие. И по мере того как медленно, лениво текли жаркие летние дни, ее глаза становились блестящими, искрящимися, а походка энергичной.

— Дорогая моя, ты прекрасна, — заметила миссис Грин, когда они сидели в широкой галерее под крышей. Рейчэл тихонько напевала, играя на клавикордах.

Выстраданное ею по вине Льюиса Робардса и ее разочарование, вызванное неприятностями прошедших лет, были устранены месяцами мирной жизни, покоя, который так сильно овладел ею, что, казалось, она могла бы провести здесь остаток своей жизни.

Спустя два месяца она сидела у окна своей спальни с кружкой молока, принесенной от ручья, в котором все лето держались в прохладе молочные продукты, и любовалась рыжеватым закатом солнца. Она услышала стук копыт, долетавший с главной дороги. Всадники приезжали и уезжали целый день, и она выслушала за последний час шум копыт, вероятно, полудюжины конников. Но был лишь один всадник, который ездил, изменяя ритм лошади под свою стать, и независимо от скорости и темпа двигался так, как двигался Эндрю Джэксон в пространстве — головой вперед, напоминая циклон, у которого всегда точное направление.

Она подобрала юбки белого накрахмаленного хлопчатобумажного платья и побежала вниз по винтовой лестнице. В дверях стоял Эндрю, разгоряченный, взлохмаченный, в помятой замшевой куртке, в сапогах, побелевших от пыли, и с трехнедельной бородкой. Подходя к нему, чтобы поприветствовать, она увидела, что случилось нечто решительное, такое, что может изменить их жизнь. Она провела его в сумрачную, отделанную дубом библиотеку, узкие окна которой выходили в источающий аромат тропический сад, решив для себя не думать, не чувствовать или даже не бояться до тех пор, пока он не сообщит ей цель своего визита. Он закрыл дверь за собой.

Они встретились в середине комнаты. Она почувствовала его губы, сухие и потрескавшиеся от долгой поездки. Он крепко прижимал ее несколько минут, затем выпалил:

— Есть новости…

— О… Льюисе.

— Да. Он развелся с тобой.

Она вздохнула, почувствовала острую боль в груди.

— Развелся со мной? Но как?

— С помощью законодательного собрания Виргинии. Он убедил своего зятя Джека Джуитта внести в собрание законопроект. Собрание приняло его.

Ее глаза расширились, и на губах сам по себе складывался вопрос. Он говорил быстро:

— Ты свободна теперь, моя дорогая. Мы можем жениться, как только ты будешь готова.

Это не увело ее в сторону:

— Законодательное собрание Виргинии дало ему развод? Но на каком основании?

— … Ну… оставление семьи.

Она смотрела на него, будучи не в состоянии вздохнуть.

— И что еще, Эндрю? Ведь законы Виргинии не разрешают развод только на основании оставления семьи.

— Так гласит законопроект.

«Как неумело он лжет», — подумала она. А вслух сказала:

— Выложи мне остальное. Я должна знать.

— …Прелюбодеяние.

У нее было такое чувство, словно ее ударили по лицу. Во рту появился вкус крови: непроизвольно она прикусила губу. Ее голос был так слаб, что ей казалось, будто слова застревают в ее горле:

— Прелюбодеяние! Но с кем?..

Он обнял ее своими длинными руками и крепко держал, словно боясь, что она упадет.

— Со мной.

— …С тобой… но когда?..

— Когда мы… «бежали»… так сказано в законопроекте. Из дома Робардсов.

— Бежали? Но тебя послала семья. Льюис знал это. Когда он приехал к моей сестре Джейн и пытался убедить меня вернуться к ним домой, он говорил, что в твоем приезде за мной нет ничего плохого. Он никогда бы не поехал звать меня, если бы хотя бы на миг подумал…

Она расплакалась, слезы были горячими, а Эндрю гладил ее волосы, целовал в висок, старался успокоить ее. Через некоторое время она взглянула на него, ее глаза все еще были полны слез, по щекам пролегли мокрые дорожки.

— Я ожидала, что он убьет меня. Случившееся хуже.

— Только в том смысле, что допущена еще одна несправедливость. Но посмотрим с нашей точки зрения: он мог держать нас вдали друг от друга многие годы; мы могли бы оказаться не в состоянии сочетаться браком или познать взаимную любовь. Разве, дорогая, ты не видишь, что это конец нашим мучениям? Горький конец, согласен с тобой, но он означает, что мы можем жить вместе. Мы можем иметь свой дом, детей и никогда больше не расставаться.

У нее так сжалось сердце, что, казалось, оно вот-вот разорвется.

— Как мог Джек Джуитт поступить так со мной? Он был моим другом. Он боролся за меня, когда Льюис устроил скандал по поводу Пейтона Шорта. Он верил мне все прошлые годы, полагался на меня, но теперь он убежден…

— Я не думаю, что Джек потерял веру в тебя. Возможно, он внес законопроект, зная, что это единственный путь к тому, чтобы ты освободилась. Это могло быть актом доброты…

— Заклеймить меня как совершившую прелюбодеяние!

Он опустил глаза, будучи не в силах выдержать ее жгучее возмущение.

— Понимали ли они, в чем меня обвиняли? Означает ли обвинение в прелюбодеянии то же самое для мужчины, что и для женщины? Не может означать, иначе бы они не сидели так спокойно в своих креслах и не голосовали бы… не дав мне даже шанса появиться перед ними и защитить себя, проголосовали за обвинение меня в самом вульгарном грехе! Каким большинством они решили, что я лгунья, обманщица, мошенница?..

Он положил свои пальцы осторожно на ее губы.

— В том, в чем они обвинили тебя, они обвинили и меня. Мы оба замешаны… как и во всем том, что с нами случится.

Ее гнев утих, она сидела в кресле обмякнув, с поникшей головой, не в силах взглянуть на него, перед ней был лишь натертый воском, полированный мраморный пол. Через мгновение она прошептала:

— Половина этих мужчин знала меня с детства. Отец заседал с ними в палате Бургесс;[3] они приходили как гости в наш дом, видели, как я расту. Они знали, что Донельсоны никогда… не падут низко… И Джон Овертон, что он думает об этом?

— Когда я услышал, что законодательное собрание даровало Робардсу такой развод, я хотел пойти и застрелить его. Я должен был сделать это, но Джон остановил меня. Он сказал: «Посмотрим на дело спокойно, как должны смотреть юристы. Развод на условиях Робардса — последний шаг его падения. Тем не менее он открывает глухо перегороженные двери к вашему будущему. Теперь ты и Рейчэл можете вступить в брак. Мы все хотели бы, чтобы этот брак был заключен в других обстоятельствах. Но они таковы и являются обстоятельствами, навязанными Провидением. Забудь о плохой их стороне и думай лишь о том, что ты и Рейчэл можете начать совместную жизнь».

Она глубоко вздохнула.

— Джон прав, он всегда прав. — Она поколебалась момент. — А как ты узнал обо всем этом?

— Первой узнала твоя семья. Возможно, полдюжины человек принесли новость из Ричмонда.

— Было ли это опубликовано в газетах?

— Нет, думаю, что нет. Известие пришло в Кумберленд обычным путем, передаваясь из уст в уста.

— Тогда все… в Нашвилле… знают?..

Теперь была его очередь разозлиться. Жесткость его голоса заставила ее поднять голову.

— Каждый знает, что Робардс получил развод. Но нет ни единой души в долине Кумберленда, которая считала бы тебя виновной в ином, кроме замужества с потерявшим от ревности рассудок человеком. Все знают также, что я направился сюда ради нашей свадьбы. У нас будет чудесный дом и прекрасная совместная жизнь, Рейчэл, и это последнее, что мы услышим об этом окаянном деле. Ни один из наших друзей и соседей не поверит, что мы виноваты в вероломстве. И если кто-то из наших врагов поднимет голос, чтобы бросить нам обвинение или опорочить твое имя, я знаю, как с ним разделаться.

Она встала, подошла к окну и уставилась в темноту сада, слушая журчание фонтана и кваканье лягушек в тихом вечернем воздухе. Эндрю подошел к канделябру над камином и зажег единственную свечу.

— Наша свадьба даст им больше пищи для сплетен, — прошептала Рейчэл. — Могут счесть, будто Льюис был в конечном счете прав и законодательное собрание Виргинии поступило правильно, предоставив ему развод.

Она прислонила свою горячую щеку к темной дубовой панели оконной рамы. Она не слышала, как он подошел к ней, резко повернул ее и притянул к своим плечам:

— Все это не имеет отношения к нам! Мы не можем допустить, чтобы такой образ мыслей удерживал нас от любви. — Он ослабил свои руки на ее плечах и стоял неподвижно с бледным лицом.

— Ты любишь меня?

Она увидела, что он страдает не меньше ее. В своем сострадании она подняла свое лицо к нему и поцеловала его.

— Да, Эндрю. Я всегда буду любить тебя.

— Тогда это все, что нам нужно. Мы можем жить в мире с самими собой. Наша любовь будет крепостью, которую не сможет разрушить извне никакая враждебность или грубость.

— Да, дорогой, ты прав.

— Мы проведем наш медовый месяц в моей хижине в Байю-Пьер. Она так красива, возвышается над рекой. Том Грин обеспечит все, что нам потребуется, и мы сможем быть там в полном одиночестве, таком, какое больше не выпадет когда-либо в жизни.

— Дай мне несколько дней. Я хочу иметь подвенечное платье, с тем чтобы ты гордился мной и думал, что я красива.

Они молча стояли в комнате, крепко обнявшись.

«С нами всегда будет любовь, — думала она. — Она согреет нашу жизнь и проведет через все трудности. Но, Эндрю, самый дорогой для меня, ты ошибаешься, говоря, что наши неприятности уже позади».

Книга вторая

/1/

Они провели в безделье два месяца в тишине Байю-Пьер, где с огромных дубов свисает серый мох, а воздух насыщен ароматами. Затем они отправились в путь по опасной тысячемильной Тропе Натчез и 1 октября прибыли в Нашвилл, в поместье Донельсонов.

На следующее утро Эндрю уехал вместе с Джоном Овертоном в город, чтобы взять в аренду для своей адвокатской конторы недавно построенный дом напротив здания суда. Прощаясь, Эндрю поцеловал Рейчэл с особой нежностью:

— Мы впервые расстаемся за три месяца. — Он повернулся к Овертону, ожидавшему его с лукавой улыбкой на лице:

— Джон, мы ищем участок для дома. Нет ли у тебя подходящего места, которое ты продал бы нам?

— Возьми любой из моих участков в качестве свадебного подарка, но все наши участки — на неосвоенных землях, и, наверное, там полно индейских вигвамов.

В полдень пять женщин семейства Донельсон собрались в большой комнате за чашкой кофе.

— Слава Богу, последняя из моих дочерей удачно вышла замуж, — заметила миссис Донельсон, облегченно вздохнув, и ее дочери рассмеялись.

— Временами мне кажется, что по твоей задумке мистер Джэксон вызволил меня из Харродсбурга, — ответила Рейчэл, покраснев. — И я не удивлюсь, если ты подбросила полковнику Старку мысль о том, чтобы мистер Джэксон поехал в Натчез.

— Не стану ни подтверждать, ни отрицать, — поджала губы ее мать, — скажу лишь: хорошо то, что хорошо кончается.

Пухленькая, романтично настроенная Мэри попросила:

— Расскажи нам о свадьбе и медовом месяце, Рейчэл. Там, в Луизиане, хорошо?

Рейчэл некоторое время сидела тихо, положив руки на подол темно-синего платья из испанского шелка, которое купил ей Эндрю в Натчезе. Ее глаза блестели.

— Церемония проходила в гостиной Тома Грина, украшенной массивной хрустальной люстрой с сотней горящих свечей. Я помню, что время от времени, поглядывая на нее, я молила: «Милый Боженька, не дай упасть люстре, я только собираюсь быть счастливой».

— Не стоило беспокоиться, — деловито прокомментировала Джейн, — Эндрю поймал бы ее прежде, чем она ударила бы тебя.

Рейчэл кивнула головой:

— Ты права, Джейн. Я должна была все эти годы ждать Эндрю Джэксона, как ты ждала Роберта Хейса.

— Какой глупый разговор о прошлом, — сухо заметила миссис Донельсон. — Лучше поблагодарите Всевышнего, а не сожалейте о прошлом.

— Кончайте спорить! — воскликнула Мэри. — Я хочу послушать о свадебном приеме и как выглядит Байю-Пьер.

— Словно рай. Воздух там мягкий, его хочется схватить в горсть, словно шелк, и сшить из этого воздушного шелка платье. Мы танцевали котильон несколько часов, а затем Эндрю и я ускользнули и поехали в Байю-Пьер. Было полнолуние, и Миссисипи так сверкала, что в ее отблеске, казалось, можно было различить каждую капельку воды. Ночи там такие же мягкие и теплые, как дни…

— Должно быть, это прекрасное место для влюбленных, — мечтательно прервала Мэри рассказ Рейчэл.

— Любое место хорошо для влюбленных, — оборвала ее Катерина; в свои тридцать лет она с трудом переносила наивный романтизм сестры.

— Ты права, Кати, — ответила Рейчэл, — любовь красит место. У нее своя листва, свои тропы и дома, даже свое собственное солнце, луна, звезды. Вчера Нашвилл показался мне таким же красивым, как Натчез; воздух был ароматным, а солнце — теплым.

— Я слышала, что у вас были трудности на Тропе, — сказала Джейн, поместье которой в Хэйсборо стало перевалочным пунктом пограничных новостей. — Кто это были — индейцы или банды белых бездельников?

— Ни то, ни другое. Эндрю обладает умением отгонять неприятности. Он пристально всматривается в лес и тропы, словно посылая сигнал: «Держись-ка подальше, мы готовы дать отпор». Единственная ссора была с Хью Макгари.

— Огорчена этой вестью, — сказала миссис Донельсон. — Рейчэл, ты помнишь день, когда мы впервые увидели Эндрю в суде? Тогда он уговаривал Хью мирно уладить дело с Каспером Мэнскером.

— Эндрю говорит, что Хью никогда не простит ему прошлого. Это был единственный случай, когда он рекомендовал кончить дело компромиссом, а не дракой, и посмотрите, чем все закончилось.

— Перестань темнить, — проворчала Джейн, — расскажи точно, что произошло.

— Хорошо. Когда мы собирались переправиться через реку Теннесси, Эндрю и Хью пришли к выводу, что в эту ночь нападут индейцы. Хью выбрал место для стоянки, утверждая, что было бы лучше окопаться и ответить на первые индейские выстрелы залповым огнем. Эндрю ответил, что не хочет, чтобы его подстрелили, как подсадную утку; он предпочитает продолжать движение в сумерках. Хью настаивал, что в таком случае мы станем удобной целью. Эндрю отвечал, что индейцы никогда не нападают на группу, двигающуюся на полной скорости. Мужчины решили идти дальше под покровом темноты и оставить позади себя, как приманку, горящие костры. Мы ехали всю ночь, и нападения не было. Это доказало правоту Эндрю, хотя, разумеется, Хью мог бы отбить индейцев одним залпом… или же они вообще не посмели бы напасть. Так или иначе, с этого момента участники группы советовались с Эндрю. Хью это не нравилось. Последние две недели путешествия он не обменялся с нами ни единым словом. Когда мы расставались в Нашвилле, он ушел не попрощавшись.

— Эндрю известно, что семейство Макгари вернулось в Уоксхауз, не так ли? — спросила миссис Донельсон.

— Да, они ведь родственники — брат Хью, Мартин, женат на кузине Эндрю. Я делала все возможное, чтобы избежать ссоры, даже высказала мысль, что Хью, вероятно, был прав. Эндрю сказал: «Возможно, он прав, но я не хотел рисковать даже одним шансом из тысячи, чтобы английская пуля, выпущенная индейцем, поразила тебя».

— Семейство Макгари из тех, кто не прощает, — сказала миссис Донельсон.

— Мой муж может постоять за себя, — ответила Рейчэл. Она впервые произнесла слова «мой муж», говоря об Эндрю Джэксоне. В гостиной дома Донельсонов и в окружении сестер эти слова прозвучали внушительно.

Спустя всего несколько дней после их возвращения в Нашвилл она столкнулась с необычайно возбужденным Эндрю.

— Рейчэл, угадай, что случилось?

— Ты назначен губернатором территории!

— Забирай выше. Я выбран попечителем Академии Дэвидсона.

Она звонко чмокнула его:

— Поздравляю, дорогой.

Касаясь своими губами его губ, она почувствовала облегчение. Она не ведала точно, что ее беспокоит, но подспудно ее тревожила мысль, как примут ее брак в Нашвилле, ведь ее развод был первым в долине Кумберленда. В законодательном собрании Виргинии ее обвинили в бегстве с Эндрю Джэксоном. Об этом знал весь Нашвилл. Своим браком они, очевидно, подтвердили справедливость решения законодательного собрания. Она не удивилась бы, если бы кое-кому ее действия не понравились. Несколько ночей на Тропе Натчез она не могла заснуть, размышляя, не обернутся ли против них поспешная поездка Эндрю в Натчез и их скоропалительный брак.

Теперь, едва они успели возвратиться в Нашвилл, генерал Джеймс Робертсон, вместе с ее отцом участвовавший в закладке Нашвилла, глава Академии Дэвидсона, единственный священник в общине преподобный Томас Крайгхэд, владелец лавки Ларднер Кларк, герой революционной войны и заместитель губернатора территории генерал Даниэль Смит, Антони Бледсоу, брат Исаака Бледсоу, который вместе с Каспером Мэнскером первым исследовал в 1771 году долину Кумберленда… самые влиятельные люди территории своим жестом предотвратили возможную критику и дали понять, что Эндрю Джэксон принадлежит к их кругу.

Рейчэл полагала, что удовлетворенность ее мужа и ее самой имеет одну и ту же основу. К ее изумлению, его восторг был вызван иными причинами.

— Прости меня, если я втайне рад, дорогая, но этот пост — самый последний, на какой я мог рассчитывать. Один из руководителей Академии! Ты знаешь, сколько я на самом деле учился? Месяц или два в Королевском музее в Шарлотте. О, несколько лет я посещал старую сельскую школу в Уоксхаузе. Это была однокомнатная хижина, поставленная вместо фундамента на пнях деревьев на заброшенном поле. Собственно говоря, я научился писать, когда мне было уже шестнадцать лет. Все, что я знаю, я почерпнул из немногих книг, которые попали мне в руки. Но Академию Дэвидсона я намерен сделать одной из лучших школ по эту сторону Голубых гор. Тогда наши детишки смогут получить настоящее образование.

— Аминь, — произнесла Рейчэл.

В следующее воскресенье они посетили брата Рейчэл Джонни, чтобы посмотреть на новую дочь, которую тоже назвали Рейчэл. Она родилась, когда старшая тезка была в Натчезе. Джонни исполнилось тридцать шесть, у него были зеленые глаза, как у Джейн, пушистые светлые волосы и худое лицо. Он женился на Мэри Пурнелл, когда той было всего шестнадцать лет, и отправился с ней в плавание на «Адвенчере», которое и было сочтено свадебным путешествием. Их первый ребенок родился в открытом поле в Кловер-Боттом в 1780 году, но не пережил тягот первого тяжелого поселения. У маленькой Рейчэл, которой исполнилось четыре месяца, было три брата и сестра, все здоровые и подвижные.

Джонни владел тремястами пятьюдесятью акрами земли в излучине Джонс — на плодородном полуострове, окруженном с трех сторон тихой рекой Кумберленд, напротив поместья вдовы Донельсон. Постоянная опасность и угроза смерти во время плавания на «Адвенчере» произвели противоположное воздействие на Джонни и на Мэри. Из Джонни они сделали бродягу, человека, которому нравилось осваивать новые земли, расчищать их, возводить дом, воспитывать детей, а затем переезжать на новый участок. Мэри ненавидела не только смену мест, но и сами переезды. После смерти первенца она поклялась Богу, что если Он даст ей детей и они останутся живы, то она всегда будет благодарить Его. В доме господствовал экзальтированно-религиозный дух; когда Мэри удавалось урвать несколько минут от своих домашних дел, она шла в часовенку, построенную для нее Джонни, становилась на колени и набожно исполняла свою клятву перед Господом.

Обед был плотным и шумным, поскольку за обеденным столом сидели дети. Джонни уловил на лице Эндрю насмешливое выражение.

— Они вечно болтают, задираются, ссорятся, Эндрю. Но подождем, когда ты заведешь пятерку своих, тогда их голоса будут звучать, как божественный хор.

— Заведу вдвое больше твоей пятерки, — ответил Эндрю, — и шума в сотню раз больше.

После обеда Рейчэл, Эндрю и Джонни прогулялись вдоль реки. В лесах буйствовали краски октября: красные, красновато-коричневые и пунцовые, светло-зеленые переходили в густо-зеленые. Шагая по полю, они пытались подсчитать различные виды деревьев и кустарников: береза, клен, гикори, ясень, вяз, шелковица, грецкий орех, камедное дерево, боярышник, тополь, кедр, платан…

— Через пару лет у тебя будет отличная плантация, Джонни.

— Нет, Эндрю.

Рейчэл остановилась, схватив брата за руку:

— Джонни, ты не собираешься…

— Да, собираюсь. Я даю объявление о продаже.

— Разве земля плохая? — спросил Эндрю.

— С участком все в порядке. Дело во мне. Я хочу переехать. Я знаю место в трех милях отсюда, побольше. Оно может стать более процветающим. Нет причины, почему бы человеку не стремиться к лучшему.

— Ну, Джонни, не пускай мне пыль в глаза, — сказала Рейчэл. — Ты не думаешь о движении к лучшему, тебе нравится само движение.

Джонни усмехнулся. Они шли молча, пока не подошли к реке, затем спустились по тропе. В этом месте река была неширокой, но глубокой, переливаясь цветами нефрита. Эндрю заговорил первым:

— Сколько ты просишь за участок?

— Сто фунтов. Знаешь кого-либо, кто может заинтересоваться?

— Возможно. Однако я не хочу испытывать терпение Мэри. Как только получишь предложение, извести меня. Я прослежу, не дадут ли мои клиенты большей цены.

— Ты знаешь, что мне нравится в этом месте? — прошептала Рейчэл, когда они шли к своим лошадям.

— Что?

— Это почти остров, окруженный с трех сторон рекой. Если построить хороший, крепкий забор сзади…

По выражению его лица она поняла, что он с ней согласен. Он обнял ее за талию.

— Здесь может быть наш первый дом, — мягко сказал он. Окинув взглядом весь участок, он добавил: — Не кажется ли тебе, что он слишком обособлен, Рейчэл? Я должен уезжать надолго, в объезд в Джонсборо и в округ Самнер. Племя крик все еще совершает набеги на такие изолированные места.

— Разумеется, ты не посоветуешь жене Эндрю Джэксона праздновать труса при виде всего нескольких индейцев.

/2/

Любовь не только привязана к месту, но у нее и свой календарь. Ей был не нужен тот, что Эндрю держал в своей конторе в Нашвилле. Каждое пробуждение четко запечатлевалось в сознании Рейчэл, каждый взгляд, мысль, чувство фиксировались в ее рассудке, но как бы ни были наполнены дни, они летели так быстро, что невозможно было их удержать.

Да, любовь создавала также и погоду. Была глубокая зима, на земле лежал снег, деревья сбросили листву, низкое небо цвета закопченных чугунков, изготовлявшихся по заказу хозяек новым кузнецом, мастерская которого размещалась в конце городской площади, навевало тоску. Но счастье не позволяло ей осознавать, что пришла зима: снег казался ей теплым, тяжелые тучи — блестящими, резкий ветер — ласковым и бодрящим. Обрушивался, разумеется, и ураган, но таким ураганом был ее муж. Они получили во владение участок Джонни лишь весной, но Эндрю уже строил хлев для скота, пристраивал небольшую кухню к основной комнате, где Молл могла бы проводить часть времени с ней, закладывал хижины для негров, воздвигал прочный забор по задней линии участка, сжигал тростник и прошлогоднюю траву, вырубал мелкую поросль, подрезал кору больших деревьев, чтобы затем вырубить их и очистить место для пашни. Одновременно он совершал судебные объезды, сотни миль по неосвоенным землям, проводил слушания в Джонсборо, Галлатине и Кларксвилле как прокурор территории, а затем как гражданский адвокат, ведущий дела клиентов своего района.

Любовь семьи Донельсон к Эндрю скрепляла ее, сводила вместе при первой возможности одиннадцать братьев и сестер. Роберт Хейс стал его партнером по земельным сделкам. Сэмюэл изучал под его началом книги по юриспруденции и надеялся на партнерство в адвокатской практике. Стокли продавал товары, получаемые Эндрю в оплату за адвокатские услуги. Члены семьи развлекались вместе в снежные зимние вечера около пылающего камина, созывая шутейный суд. Рейчэл, Джонни, Уильям, Северн и миссис Донельсон были зрителями, а судьи Джэксон и Хейс назначали новичка Сэмюэля лордом — Главным Шутником и Петушком Северной Америки.

Однажды Рейчэл услышала поговорку: «Чтобы понять человечество, нужно изучить мужчину». Разве в таком случае справедливо, что муж есть поле изучения для жены? В Нашвилле находились люди, утверждавшие, будто Эндрю Джэксон — человек, склонный к ссорам, что у него импульсивный характер. Но могло ли быть такое, если он так нежен с ней? Иногда он приходил домой злой или сердитый и рассказывал ей о том, что сотворил какой-нибудь негодяй. Он повышал голос, кровь приливала к белому шраму на лбу, он ходил взад-вперед по комнате, словно это было здание суда и он осуждал правонарушителя. Но стоило ей сказать пару утешающих слов, положить свой смиряющий палец на рукав его сюртука, и он словно остепенялся, тряс головой, говоря:

— За свою жизнь я встречу тысячи таких. Как глупо принимать все это всерьез. Спасибо, что ты позволила мне разрядиться.

Она догадывалась, что ее муж страдает излишней чувствительностью. Постепенно она поняла почему. Он мужал так быстро, что не всегда был в состоянии контролировать свою неуклюжую фигуру, и соседские дети называли его увальнем. В десять лет он пытался отогнать пятнадцатилетних и шестнадцатилетних парней, но у него не было нужной физической выдержки, чтобы сравняться с ними. Его рот был слишком крупным на его лице, желание выразить свои мысли — более сильным, чем способность контролировать слюни, накапливавшиеся в уголках рта. Но если кто-то из друзей посмеивался над ним или упоминал слово «слюнтяй», он ввязывался в драку. Один из молодых людей, выросших с ним в Уоксхаузе, сказал Рейчэл:

— Я мог бы свалить Эндрю в трех случаях из четырех на землю, но он всегда поднимется на ноги.

Однажды его однокашники тайком забили порохом чуть ли не весь ствол и дали Эндрю выстрелить, чтобы посмотреть, как отдача опрокинет его. Отдача была сильной и отбросила молодого Эндрю на несколько футов. Но удовольствие шутников было более чем кратким, ибо он вскочил на ноги и закричал:

— Клянусь Богом, если кто-то засмеется, я убью его!

Никто в этом не сомневался.

Мать Эндрю хотела сделать его проповедником, поскольку он был самым начитанным из трех ее сыновей, научился читать в возрасте пяти лет. К тому же доктор Ричардсон из Уоксхаузской церкви, к которому питала особые чувства мать Эндрю, оказался в состоянии приобрести процветающую плантацию, двухэтажный особняк и самую хорошую библиотеку в приграничном районе. Эндрю был принят на роль чтеца в Уоксхауз, где большая часть мужчин и женщин не могла ни читать, ни писать. Когда из Чарлстона или Филадельфии прибывала недельная пачка газет, — а это случалось раз в месяц, — община собиралась в доме его дяди — сквайра Роберта Крауфорда послушать последние новости. Эндрю читал размеренно примерно сорока слушателям своим резким, пронзительным голосом; он никогда не прерывался и не переходил на хрип, упрямо продвигаясь по выделенным ему для чтения статьям, не останавливаясь, чтобы исправить произношение слов.

Да, было что-то пленительное в озаряемом теплым, ярким светом любви стремлении изучать и постепенно познавать человека. Однако, когда она думала о его эмоциональном, взрывном характере и об их полном неприятностей прошлом, она дрожала за него… и за себя.

1 мая они переехали в Поплар-Гроув. Принадлежавшие им девять негров жили в хорошо обмазанных хижинах, скот размещался в добротном хлеву, а поля были засеяны табаком и кукурузой. Рейчэл привезла из дома секретер орехового дерева, завещанный ей отцом, мать выделила ей щедрую долю домашнего серебра, которое было доставлено еще на «Адвенчере», и обещала отдать ей большие часы. Ее сестры и невестки пряли и шили большую часть зимы и подарили ей лоскутные одеяла, набитые пухом, подушки, матрасы, коврики, скатерти и салфетки, покрывала, полосатые и однотонные хлопчатобумажные ткани, постельный тик, мягкую и гибкую замшу и рулоны отбеленного и неотбеленного миткаля. Эндрю попросил Ларднера Кларка заказать в Филадельфии самую большую кровать с балдахином, какую только можно найти. Кровать заняла всю бывшую молельню Мэри Донельсон. Рейчэл и Эндрю, держась за руки, стояли в центре хижины, которую Молл и Джордж отмыли со щелоком.

— Это наш первый дом, — сказала выразительно Рейчэл, — я люблю его.

— Часть обмазки отскочила, — заметил Эндрю. — Утром я ее поправлю. И затем, внутри мало света; видимо, Мэри уговорила Джона оставить маленькими окна.

Они вышли из дома и прошли до границы своего участка, «начинающегося у сахарного дерева, красного дуба и вяза на берегу реки, отсюда тропа поворачивает на север под углом шестьдесят градусов…». Они прислушивались к пению кардиналов, скворцов, щебетанию воробьиных стай, крикам красноголовых дятлов, перепелов. На скале над рекой они насчитали множество цветов и растений: нарциссы, боярышник столь же золотой, как форзиции, магнолии, сирень, плакучие ивы, дикий лавр, фиалки. Эндрю описал ей расположение полей: здесь будет посеян хлопок, там — кукуруза, здесь — табак, а там — индиго. Тот участок мы отведем под сад, там оставим земли для выпаса скота, а здесь поставим загон для лошадей и жеребят.

— Мы как можно скорее сделаем участок доходным, — сказал он. — Затем, когда будем готовы, продадим его за хорошую цену.

— О, дорогой, не стоит переезжать так быстро. Мы даже не провели здесь своей первой ночи.

— Но это наш не последний дом, Рейчэл, — запротестовал он. — Это лишь ступень нашего движения вверх.

— Куда еще наверх от счастья? — спросила она. — Пока мы любим друг друга, не важно, где мы находимся.

Он поцеловал ее страстные губы.

— Ты сентиментальна, и я люблю тебя за это, но нет причины, почему мы не можем любить друг друга столь же сильно в большом доме и на большой плантации, как здесь, в этой довольно грубо построенной Джонни хижине. Видишь ли, моя дорогая, я честолюбив: хочу иметь много земли, мили и мили земли, огромные стада рогатого скота и лошадей, вырастить зерно на продажу. Я хочу, чтобы мы жили в достатке.

— Я хочу одного — быть уверенной в нашей любви.

Сказала ли она это слишком тихо? Или же он не расслышал? Возможно, не услышал, ибо его глаза ничего не выражали, а губы были сжаты.

— Я хочу, чтобы мы были богаты, очень богаты. Я никогда не хотел видеть отвратительное лицо бедности.

Она нежно взяла его ладонь в свою, подумав: «Я была не права, когда вообразила, будто невидимые шрамы исчезают, иногда они остаются на всю жизнь».

— Мы никогда не станем бедными, мой дорогой, — уверила она его. — Да и как это может быть с нашей энергией и талантами? Но я не побоюсь спать на соломенном тюфяке перед камином и есть мясо прямо с вертела. Я не цепляюсь за вещи, они приходят и так же быстро уходят.

— Это верно, — сказал он с явным нетерпением, — но я обещаю тебе, что у тебя будет все самое лучшее… что бы ни произошло, потому что ты вышла замуж за Эндрю Джэксона — горячую голову.

/3/

Рейчэл запоминала времена года не столько благодаря изменению погоды или листвы, сколько благодаря тому факту, что в январе, апреле, июле и октябре Эндрю присутствовал на сессиях суда в Нашвилле. Когда он уезжал на сессии в Джонсборо, Галлатин и Кларксвилл, один из ее братьев-холостяков приезжал в поместье. Ее часто посещали сестры с детьми. Джейн, чье поместье в Хэйсборо почти примыкало к Поплар-Гроув, бывала здесь один полный день в неделю. Джейн, наблюдая, как ее младшая сестра ведет домашнее хозяйство на обеспеченной всем плантации, спросила:

— Ты теперь счастлива, Рейчэл?

— Да, полностью… вернее, буду, когда появятся дети.

— Нет никакой надежды?

— …Никакой. Есть ли на этот случай специальная молитва?

— Нет, насколько я знаю. К некоторым женщинам беременность приходит слишком быстро, а к другим — слишком медленно, но мы, Донельсоны, все получили свою долю.

— Я помню об этом.

Время быстро летело. Минул полный год со времени ее брака с Эндрю. Они сидели на террасе, смотрели на луну, которая своим движением закрыла звезды. После переезда в Поплар-Гроув Эндрю пристрастился курить трубку. Он медленно выкурил набитую трубку, выколотил о каблук серый пепел и повернулся к ней с усмешкой в глазах:

— Хорошо, моя дорогая. Я принес тебе первый подарок к юбилею. Твой муж стал прокурором.

— Ты имеешь в виду кем-то вроде Макнейри?

— Не совсем. Я просто теперь юрист милиции[4] нашего округа. В прошлом году я послал губернатору Блаунту план организации нашей милицейской системы. План ему понравился, и он переслал его военному министру. Догадываюсь, что именно поэтому они дали мне такое назначение. Во всяком случае теперь я капитан.

— Могу ли я поцеловать вас, капитан Джэксон?

— Принимаю поцелуй, спасибо, мэм, но забудьте про титул. Никто не станет называть меня капитаном только потому, что я составил тексты, несколько полномочий или контрактов. Я стану пользоваться титулом капитана, когда заработаю его, сражаясь с индейцами и англичанами.

Поскольку половину времени Эндрю отсутствовал, ей пришлось взять на себя управление плантацией. В июне нужно было пропахать кукурузу, убрать лен, связать его в снопы и поставить на сушку, посеять коноплю. В июле надлежало убрать пшеницу, скосить тимофеевку, высадить турнепс. Август был лучшим месяцем для консервирования фруктов и овощей, а также для расчистки новых участков земли. В начале осени следовало отремонтировать все постройки и обмазать их глиной в преддверии надвигающейся зимы; скот должен быть забит и мясо подготовлено к хранению; из сала, запасенного в течение лета, надо изготовить свечи.

Ее мать набила руку в этих делах и старательно обучила каждую из четырех дочерей. Перед рассветом подгребались угли в кухонном очаге и разжигался сильный огонь, нагревавший большие чугунные котлы, висевшие на перекладине. Расплавленное сало дважды кипятилось и сливалось в горшки, наполовину погруженные в кипящую воду. На подставки клались две жерди, связанные между собой наподобие лестницы почти полуметровыми стержнями. Такое устройство применялось в семействе Донельсон с того времени, когда Рейчэл была еще ребенком. К каждому стержню подвешивалось восемь свечных фитилей из дважды скрученных нитей. Стержни через равные промежутки времени опускались вниз так, чтобы фитили окунались в расплавленное сало, затем салу давали застыть, и такая процедура продолжалась до тех пор, пока свечи обретут нужную толщину. Для Рейчэл это всегда было волнующей операцией. Она собирала всех, чтобы поддерживать огонь, наливать сало в горшки, раскладывать на полу кусочки древесной коры, дабы салом не испачкать тщательно вымытый пол. По окончании процедуры свечи складывались в ящики и плотно закрывались, чтобы они не оплыли и не потеряли цвета.

Присутствие Молл доставляло ей удовольствие. Никто не знал, сколько ей лет, этого не знала и сама Молл. Ее чистая кожа шоколадного цвета была гладкой, красочно контрастировала с ее седыми волосами. Она была неутомима в работе, постоянно напевая церковные мелодии. Она знала десятки таких мелодий, но не помнила ни одной полной строки песен. Молл была неисчерпаемым источником информации, поскольку она, как и Рейчэл, прошла обучение у миссис Донельсон. Теперь Рейчэл пришлось впервые выполнять обязанности хозяйки плантации. От нее порой ускользали некоторые мелкие детали: рецепт изготовления красной краски; момент, когда щелок становится достаточно крепким для варки мыла; надлежащее сочетание древесины и температуры при копчении мяса; как изготавливать свечи из лаврового дерева, которые горят медленнее и ароматизируют воздух.

С каждым днем она все больше любила Эндрю, ей не верилось, что могут появиться еще более глубокие чувства в радости любить и быть любимой. И все же каждый следующий день был несравненно более насыщенным, делая любовь еще более полной и возвышенной: ведь каждое новое утро обещало еще один день чудесных воспоминаний, питавших новые чувства.

Эндрю и Джон Овертон вернулись из осенней поездки на выездные сессии судов в полдень в конце декабря, когда слой выпавшего снега поднялся до порога. Они веселились, разгружая навьюченных лошадей.

— Мне, видимо, придется открыть лавку, — сказал Эндрю. — Посмотри, что мы привезли: мешки с солью, ботала для коров, топоры, головки сахара, упряжь, седла, кукурузную муку, шкуры медведя и бобров, пчелиный воск, копченую свинину и оленину, два ружья с рожками, полными пороха, свинец для пуль и рулон яркого ситца для Молл. Мне заплатили также одной коровой, двумя лошадьми, пятью свиньями и восьмью овцами. Я сохранил лошадей, а коров и овец обменял на земельные участки.

Однако самым важным подарком оказалась брошь из жемчуга для нее, привезенная в знак возвращения домой. В этот вечер Рейчэл нарядилась к обеду, расчесала волосы и уложила их в высокую прическу. Она надела красное шерстяное платье с длинными рукавами, воротник платья красиво обрамлял ее загоревшую шею, а глубокий вырез обеспечил прекрасный фон для новой брошки и серебряной цепочки. Эндрю сказал ей, что она прекрасна. Во время обеда они держались за руки, спрятанные под столом.

— Когда я вижу вас вдвоем, — сказал Джон, — мне немножко горько, что я все еще холостяк.

— Но, Джон, почему ты должен оставаться холостяком? В Кумберленде много красивых девушек, ищущих мужа.

Джон поднял руки к лицу, как бы защищаясь. Через минуту он сказал без всяких эмоций, словно говорил о каком-то правовом вопросе:

— Какая женщина могла бы полюбить меня, Рейчэл, такого невзрачного?

Она встала и положила свою руку на его плечо.

— Джон Овертон, как вы можете быть столь добрым к другим и таким жестоким к себе? Однажды какая-нибудь женщина посмотрит в ваши мягкие, симпатичные глаза и решит, что вы прекрасны…

Джон и Эндрю удивленно посмотрели друг на друга, а затем рассмеялись от всей души.

— Ох, Рейчэл, даже моя мама не думала, что я прекрасен…

— Ну, я также некрасив, — сказал продолжавший смеяться Эндрю, — у меня, как у лошади, длинное лицо.

— О, Эндрю, прекрати. Наши лица такие, какими их создал Господь Бог. Женщина любит человека не за количество волос на его голове или за форму носа. Она любит мужчину за его внутренние качества: силу или, быть может… честность.

Юридическая практика Эндрю Джэксона и Джона Овертона расширялась так быстро, что к апрельской сессии суда 1793 года в Нашвилле накопилось сто пятьдесят пять дел. Эндрю получил семьдесят два, а на долю Джона выпала значительная часть оставшихся.

— Рейчэл, почему бы нам не соорудить гостевую хижину для Джона? Мы могли бы оборудовать ее как вторую контору с соответствующим набором справочников о законах, и я смог бы чаще оставаться дома.

— Хорошо. Я построю ее весной, в твое отсутствие.

Рейчэл и семейство Донельсон немедленно приступили к работе по сколачиванию рамы кровати, стола и стульев. Рейчэл внесла и свой вклад. Она соткала покрывало для кровати из окрашенной индиго туго пряденной шерсти со сложным рисунком, известным под именем фантазии холостяка. Она попросила брата Сэмюэля остаться в ее доме на два месяца, пока мужчины будут в отъезде. Сэмюэл тотчас же согласился:

— Прекрасная возможность для меня. Все книги по юриспруденции будут в моем распоряжении.

Через неделю после отъезда Эндрю начались набеги индейцев, такие интенсивные, каких не помнила Рейчэл. Сын полковника Бледсоу и его друг были убиты на противоположном берегу реки, у Нашвилла, а 17 февраля подвергся обстрелу другой сын Бледсоу, которого индейцы преследовали вплоть до его блокгауза. Пять дней спустя были сняты скальпы у двух сыновей полковника Саундерса. Через два дня брат Роберта капитан Сэмюэл Хейс был убит около входной двери нового дома Джона Донельсона. Генерал Робертсон приказал, чтобы каждый дом, каждое укрепление и каждая группа людей, работающих на расчистке земли, были день и ночь начеку.

Перед Рейчэл встала дилемма: или переехать в дом матери и оставить своих работников на милость индейцев, или забрать негров с собой, но тогда индейцы сожгут всю плантацию дотла.

— Я не хочу, чтобы мой муж приехал домой на пепелище, — заявила Рейчэл.

— Конечно, — сказал Сэмюэл, — но ты не можешь допустить и того, чтобы он приехал к оскальпированной жене. Может быть, мать даст нам Александра и Левена в качестве ночных стражей.

Эндрю и Джон вернулись домой 9 апреля, в тот день был убит работавший в поле полковник Исаак Бледсоу. Увидев Рейчэл живой и здоровой, Эндрю дал волю своим чувствам в яростных обвинениях всех индейцев. Когда наконец он замолк, Джон сказал сухо, юридическим тоном:

— Разумеется, ты признаешь, что и у индейцев есть претензии к нам?

— Конечно, претензии на бочонок виски от англичан и на ящик ружей от испанцев.

Джон возразил:

— Каламбуром не отделаешься, — и добавил: — Как бы плохо ни вели себя племена крик и чироки, они не могут поставить нам свечку. История нашей страны рассказывает о том, как белый человек углублялся в земли индейцев, как истреблял их дичь, как рубил леса и распахивал поля. Мы подкупали индейцев, растлевали их и нарушали практически все соглашения.

Рейчэл почувствовала, что у Эндрю ком подступил к горлу. Он вскочил со стула и закричал:

— Боже мой, Джон, не позволю, чтобы ты защищал индейцев в моем доме! Более того, мне известно, что федеральное правительство выразило пожелание, чтобы в этом году каждый американец отпраздновал 4 июля. Чему же будет посвящен этот праздник?

— Независимости, — ответил Джон, — тому, за что ты получил шрам, помнишь?

— Какая независимость? — воинственно кричал Эндрю. — Разве мы участвуем в голосовании? Разве мы представлены в конгрессе? Разве правительство построило для нас дороги, наладило почтовую службу или обеспечило войсками, чтобы охранять границу?

В этом был весь характер Эндрю, о чем она уже слышала. Она подошла к Эндрю, положила свою руку на его. Он на мгновение посмотрел на нее, а затем тяжело опустился на стул, потирая тыльной стороной руки свои глаза.

— Я думаю, что это хорошая мысль, — сказала Рейчэл. — Мы можем устроить здесь большой прием. Я сама никогда не устраивала приемов. К тому же самое время отметить вторую годовщину нашей свадьбы. Мы можем дать обед на открытом воздухе 4 июля, а потом, если кто-то не хочет праздновать этот день по политическим мотивам, отметить наш юбилей.

Более сотни взрослых и бессчетное количество детей явились на их прием по случаю 4 июля. Утро выдалось прохладное, и они отправились в лес собирать ягоды, а когда солнце раскалило воздух, молодежь принялась плескаться в реке. На гладкой площадке под тенью дуба мужчины оживленно спорили, подливая холодную родниковую воду в виски. Другая группа мужчин отправилась в загон, где устроили скачки на солидное денежное пари. На северной, тенистой стороне дома три скрипача во главе с Джеймсом Гамблом без устали играли для танцующих.

Рейчэл переходила от группы к группе, чтобы убедиться, что каждый доволен едой, напитками, компанией и развлечениями. Время от времени она шла посмотреть на Эндрю, чтобы обменяться улыбкой и парой слов о том, как чувствуют себя гости. Джон Рейнс уселся под тенью навеса над дверью и собрал вокруг себя слушателей. В прошлом году он вырастил хороший урожай табака, построил плоскодонку и отвез свой груз в Новый Орлеан, где цены на табак были высокими. Однако испанцы конфисковали не только его табак, но и бревна, из которых он соорудил лодку, и ему пришлось добираться с пустыми руками пешком по Тропе Натчез.

— Иногда мне приходит на ум: зачем мы остаемся здесь вообще, друзья? Конечно, эти деятели из Новой Англии в напудренных париках не хотят, чтобы мы стали частью Соединенных Штатов. Наше правительство отдало Миссисипи под контроль испанцев.

Оглядевшись вокруг, Рейчэл отметила про себя, что почти каждый из присутствующих мужчин сражался против англичан. Эндрю обратился к ним со словами:

— Наш конгресс утверждает, что мы слишком молоды и слишком слабы, чтобы ссориться с испанцами, и что устье Миссисипи не так важно, поэтому он отдал Испании контроль над навигацией по Миссисипи на двадцать лет. Англичане все еще оккупируют форты на северо-западе — Детройт и Мауми, которые они обещали десять лет назад освободить. Но выдворило ли их наше правительство? Нет, мы ведь слишком молоды и слишком слабы. Мы видим, как англичане подстрекают индейцев против поселенцев и направляют их на тропу войны против нас. Мы намерены вести войну за независимость вновь и вновь, но в следующий раз, Боже мой, мы не отступим.

Джон Овертон вздохнул, затем сказал:

— Ну, Эндрю, ребенок должен поползать, прежде чем встать на ноги. Если бы Испания начала войну с нами из-за Луизианы, то наше правительство пало бы. Потребуются годы, чтобы мы стали достаточно сильными и прогнали англичан из северных фортов. Мы не можем рисковать ссорой с каждой нацией, готовой подраться с нами.

— Неудивительно, что все презирают нас, — проворчал Эндрю.

Когда жгучее июльское солнце зашло за западную линию горизонта, гости начали собираться домой.

— Удалась ли моя вечеринка? — спросила Рейчэл, когда они остались вдвоем. — Люди так раздражаются, когда их вовлекают в политику.

Эндрю был удивлен:

— Почему, дорогая, все чудесно провели время! Политические споры по сути дела одно из блюд.

Рейчэл вопросительно посмотрела на мужа. Может быть, так и есть, но ей нравилось другое: нравилось, когда ее называли миссис Джэксон, мэм; нравилось, когда называли по имени, для нее оно имело солидность, выражало отношение гостей к браку с Джэксоном, к джэксоновской любви, к джэксоновскому дому.

/4/

Был скучный серый день, тучи висели низко, словно бревенчатый потолок над головой, как вдруг она услышала тяжелый стук копыт. Возможно ли это, но по рыси лошади она узнала, что не все благополучно со всадником. Одна тревожная мысль сменяла другую: он заболел, ранен, неудача в суде… Последние два месяца с момента его отъезда были тяжелыми: девять детишек Катерины, съевшие несвежее мясо, серьезно захворали, и Рейчэл провела с ними две недели, пока не поставила их на ноги. Ее сестра Мэри слегла с невралгией, и Рейчэл пришлось взять в свои руки управление ее выводком из двенадцати человек. Всего два дня назад поместье Джейн подверглось нападению индейцев, и два охранника были убиты. И теперь Эндрю…

Она медленно встала со стула, открыла дверь и вышла во двор. Один внимательный взгляд на лицо мужа, и она инстинктивно почувствовала что-то неладное, касающееся их — Рейчэл и Эндрю Джэксон. Он спрыгнул с лошади не улыбаясь, не сказал ей ни слова и не поцеловал, лишь прикоснулся своей щекой к ее щеке, спрятав глаза. Его щетина поцарапала ей кожу; когда она повернула лицо так, чтобы прикоснуться своими губами к его губам, она почувствовала твердость его губ, не желавших поцелуя.

Они прошли в дом. Большая комната выглядела уютно, в камине потрескивали дрова, настенные лампы горели в честь его приезда. Он плюхнулся в кресло около камина, а она пошла мимо большой дымовой трубы в кухню и быстро вернулась с чашкой горячего кофе. Когда он выпил почти все содержимое чашки и его щеки покраснели, она села у его ног.

— Что за неприятности, мой дорогой?

Он уставился на нее на минуту совершенно безучастно, словно случившееся с ним было кошмаром на дороге и никак не связано с их домом, где ярко пылал камин и лампы освещали комнату. Он пытался найти слова, обрести дыхание, набрать силы.

— …Это… что ты можешь ожидать, — Робардс.

— Льюис? Но каким образом?

— Он… сделал что-то.

— Но что он мог сделать? Мы в безопасности, мы женаты…

Она внезапно умолкла, ее тело стало деревянным. Возможно ли это?.. Эндрю покачал головой? Или же как-то странно моргнул, или проглотил комок в горле?

— Эндрю, ты что пытаешься сказать, что мы не?..

— Нет, нет!

Он встал с кресла и опустился на колени перед ней, его длинные руки страстно обхватили ее, неподвижно сидевшую на жестком коврике.

— Мы женаты. Мы всегда были женаты. Мы всегда будем.

Хриплым голосом она сказала:

— Льюис пытается чинить неприятности? Он оспаривает нашу свадьбу в Натчезе?..

— Нет.

— …Все говорят, что она была законной, единственный способ для нас сочетаться браком имелся только там.

— Не то. Как хотелось бы, чтобы было так.

Он поднялся, неуклюже, как слепой, прошелся по комнате, затем вернулся к ней. Слова хлынули потоком:

— Он только сейчас начинает судебное дело о разводе! Сообщение, что он получил развод от законодательного собрания Виргинии, было неправильным. Собрание отказало ему в обращении. Когда я ехал по Тропе, чтобы привезти тебе эту новость в июле 1791 года, и мы поженились…

Она откинулась назад, глядя на него полными страха глазами:

— Я все еще замужем за Льюисом Робардсом?

У нее закружилась голова. Эндрю поймал ее, его пальцы впились в ее плечо.

— Я убью каждого, кто осмелится задать вопрос…

Она не разбирала его слов, до нее доходил лишь тон его голоса. Она подумала: «Наконец-то Льюис Робардс добился своего. Он сделал меня прелюбодейкой».

Когда она вошла в столовую Донельсонов и увидела все семейство на своих ритуальных местах за длинным столом, в ее сознании запечатлелось выражение каждого лица: еще один кризис в семействе Донельсон.

Во главе стола сидела мать, выражение ее лица как бы говорило: мне это причинило боль, но я все еще думаю, что Эндрю Джэксон стоит любой цены. Место отца занимал Джонни, его взгляд говорил о том, что в данный момент он скорее обеспокоен ущербом, нанесенным имени Донельсонов, чем тем, что может произойти с браком Джэксона. Напротив сидел Александр, не питавший интереса к женщинам, к любви или браку, выражение его лица вопрошало: чего вы можете ожидать, если у вас хватило глупости жениться? На втором месте восседал осторожный Уильям, огорченный свалившимися на его сестру неприятностями, но помнивший о том, что он советовал ей оставаться с Льюисом Робардсом. Рядом с Уильямом был Сэмюэл, его обычно гладкое лицо было покрыто пятнами, а мягкие карие глаза сверкали гневом. Он был точным ее портретом, если бы она взглянула на себя в зеркало.

Обычно ее место было рядом с местом Сэмюэля. Она села в кресло. Рядом с ней расположился Эндрю. Посмотрев через стол, она заметила, что рядом с Александром сидит Джейн, которая даже сейчас вспоминает с отвращением сцену, устроенную Льюисом в доме Хейсов. Рядом с Джейн был Стокли, бывший юрист, усердно старающийся разобраться в юридических последствиях дела, причиняющего страдания сестре. Осматривая свою сторону стола, она увидела, как полковник Роберт Хейс протянул руку и пожал в знак поддержки руку Эндрю. Это был самый блестящий человек за столом, по-настоящему хороший и внимательный, боец, второе лицо в командовании милицией под началом генерала Робертсона и в то же время человек такого высокого достоинства, что не стал бы оправдывать кого-либо, нарушившего его нормы. Рядом с Робертом Хейсом находился ее брат Северн со впавшими щеками, который редко являлся на семейные совещания, а напротив него — Левен, не обладавший ни опытом, ни осознанием ответственности. Его озадаченный взгляд как бы спрашивал: из-за чего вы все так расстроены? В конце стола на ее стороне сидели два зятя: муж Мэри Джон Кэффрей и муж Катерины Томас Хатчингс. Они сочувственно кивали ей, но выражение их лиц давало понять: это дело Донельсонов, мы рады сделать что-то, как-то помочь, но пока помолчим. В конце стола, напротив матери и Джонни, находились две ее сестры — Мэри и Катерина. Мэри, еще больше располневшая и довольная приездом дюжины ее детей, и Катерина, ставшая еще более жилистой, сидели молча на совете Донельсонов.

Рейчэл чувствовала, что кого-то не хватает, хотя все ее братья и сестры, а также их жены и мужья были на месте. Затем открылась дверь и вошел Джон Овертон, с полей его шляпы стекала вода. Он снял промокшие сапоги и сел рядом с Левеном. Теперь все были в сборе, можно было начать совет.

Первым заговорил Стокли:

— Во имя всего святого, Эндрю, что случилось? Мы не можем себе представить.

Эндрю кивнул в сторону Джона Овертона:

— Думаю, пусть расскажет Джон. Он первый узнал об этом.

Глаза всех собравшихся за длинным столом устремились на Овертона. Когда он начал говорить, то казалось, будто он кладет слово за словом в чашу посреди стола, а остальные могут выбирать их по своему вкусу.

— Когда я и Эндрю поехали в Джонсборо, я узнал, что вопрос о разводе должен был слушаться в суде четвертой сессии Харродсбурга.

Все спокойно сидели. Затем Стокли спросил:

— Каково положение дел с разводом, дарованным законодательным собранием Виргинии?

Джон Овертон посмотрел на Эндрю. Тот кивнул Джону, сделав знак, чтобы он продолжал.

— Мы были неправильно информированы. Законодательное собрание отклонило петицию Робардса о разводе. То, что они приняли, называется разрешением, позволявшим Робардсу обратиться по своему делу к судье и жюри.

— Но он не сделал этого в то время? — сурово спросила миссис Донельсон.

— Нет, он ждал до апреля этого года. Суд не стал слушать его дело и отложил до нынешнего сентября.

Роберт Хейс наклонился над столом, сложив руки и выдвинув их вперед. Его дисциплинированный ум требовал выяснения сути дела.

— Как мы могли поверить, что развод состоялся весной 1791 года? Кто распространил это сообщение?

— Я слышал такое сообщение из трех-четырех источников, — сказал Джонни, — от людей, приехавших из Харродсбурга и Ричмонда.

— Мы приняли слухи за правду, — горько ответил Эндрю.

— В сообщении было больше сути, чем в слухах, Эндрю, — сказал Овертон. — Когда ты был в Натчезе, я несколько дней находился в семье Робардс. В этой семье считали, что Льюис и Рейчэл развелись. Миссис Робардс сказала мне, что счастлива по поводу освобождения Рейчэл.

Это были первые слова, которые Рейчэл полностью расслышала. Она взглянула на Джона, моргнув ресницами, словно ожидая дополнительных разъяснений.

— Миссис Робардс сказала, что мы разведены?

— Да, это сказала и ее дочь, жена Джека Джуитта.

— Они не стали бы… искажать, — глухо сказала Рейчэл. — Они всегда хорошо ко мне относились.

— Робардс обманул и их! — воскликнул Сэмюэл.

— Ну, Сэм, это слишком грубо, — сказал Роберт Хейс. Он опустил руку в карман пиджака, достал письмо и положил его на стол. — Через месяц или два после так называемого развода я получил это письмо от Робардса, в котором он просил меня продать его землю и послать ему половину наследства Рейчэл, полученного от ее отца.

Роберт пододвинул письмо на середину стола и указал на фразу:

«Полагаюсь на вас и мистера Овертона, что в мое отсутствие не будут ущемлены мои интересы. При первой возможности напишите, разделено ли имущество, чтобы я мог воспользоваться своими правами. Если есть возможность продать мою землю, будьте добры, известите меня».

Разум Рейчэл не воспринимал слова, которые били по нему, как капли дождя по ставням. Она вновь вспоминала свою свадьбу под массивной люстрой в Спрингфилде, счастливые недели медового месяца в Байю-Пьер. Если бы они остались на испанской территории, то их не коснулись бы нынешние неприятности? Но это означало бы предательство по отношению к тому счастью, которым она и Эндрю наслаждались прошедшие два года. В ее голове вопил агонизирующий голос: «Почему? Почему такое случилось со мной? Какой грех я совершила, чтобы такое тавро навсегда оказалось выжженным на моей плоти? Я была девушкой, когда встретила Льюиса Робардса. Я никогда не причиняла ему вреда умышленно. Если бы я поступила плохо, то тогда я могла бы понять и свои страдания и принять наказание. Но за что, Боже мой, в чем я виновата? За что меня наказывают?»

Она слышала спокойный голос Джона Овертона, слышала с пугающей отчетливостью каждый даже слабый звук в комнате, дыхание и шепот семнадцати человек за столом.

— Роберт прав в отношении письма, — прокомментировал Овертон, — поскольку Льюис просил свою часть земли, которой он владел здесь, и свою половину наследства Рейчэл от отца, все это говорит о том, что он считал себя уже разведенным.

— Но как все это могло случиться?

Рейчэл не следила за сидящими вокруг стола и не увидела, кто с неприкрытой болью выкрикнул эти слова. А увидев, что все повернулись в ее сторону и с жалостью смотрят на нее, она поняла, что это был ее собственный голос, ее собственная боль. Она почувствовала, что Эндрю взял ее руку в свою. Все ждали, что он заговорит, но он не мог. Трудное объяснение взял на себя Овертон:

— Возможно, потому, что вопрос о разводе… такой новый. Петиция Льюиса о разводе — всего вторая, поступившая в законодательное собрание Виргинии. Когда собрание приняло разрешающий акт, я думаю, что никто, кроме нескольких юристов, не знал, что это означает на самом деле; все остальные, по-видимому, предположили, что этот законопроект дарует развод, а не право пойти в суд и доказать обвинение.

— И теперь дело будет слушаться в Харродсбурге? — мучительно выпалила Рейчэл.

Наступило молчание, но его нарушил Эндрю, заговорив хриплым от самоосуждения голосом:

— …Виноват я. И не кто иной. Я юрист. Или же думают, что юрист. Какое право я имел принять на веру сообщение о разводе, сколько бы людей ни повторяли его? Мой первый долг перед Рейчэл, перед вами всеми состоял в том, чтобы достать экземпляр виргинского акта. Я не должен был ехать в Натчез без него.

— Ну, Эндрю, никто не требует от тебя самобичевания, — сказал Стокли. — Я тоже был юристом, и мне в голову не пришло, что что-то неправильно. Поездка в Ричмонд потребовала бы нескольких месяцев…

— …И мы первые сказали тебе, что развод дарован, — вмешалась миссис Донельсон, — мы услышали об этом, когда ты был в пути по Тропе после того, как вместе с полковником Старком доставил Рейчэл в Натчез.

— Минутку, — сказал, как обычно лениво, Александр. — Я вспоминаю. В ту весну 1791 года я находился некоторое время в доме генерала Смита. Однажды он показал мне ричмондскую газету и сказал, что прочел в ней извещение о разводе четы Робардс.

Но по тому, как Эндрю сжал челюсти, Рейчэл поняла, что никто не убедит его отказаться от самообвинения.

— Я вернулся сюда в апреле и не уезжал до второй половины июля. Я мог бы направить посыльного в Ричмонд и достать копию. Я мог бы поехать сам в промежутке между сессиями, если бы позаботился взять достаточно лошадей для подмены и поторопился… Я виноват, это самая что ни на есть глупость и беспечность. Если бы я обслуживал своих клиентов так же плохо, как свою жену, то они не позволили бы мне заниматься правом.

Джейн Хейс внимательно слушала.

— Не думаю, что эти заупокойные молитвы и копание в душе помогут нам. — Ее тягучий голос остудил эмоции собравшихся. — Ты сказал, Джон, что Робардс просил провести слушание дела о разводе в апреле этого года. Как случилось, что никто из нас не слышал об этом, когда так часто ездят между нашим пунктом и Харродсбургом? И почему Робардс вновь поднимает вопрос?

Ответил Овертон:

— В начале этого года Льюис Робардс встретил женщину по имени Ханна Уинн. Решив жениться на ней, он пошел в суд за разводом.

— Тогда он все время знал, что он не разведен! — вновь взорвался Сэмюэл. — Два года он позволял Рейчэл жить… впутывать себя…

— Не знаю, Сэм. Будем считать, что Робардс заблуждался. Допустим, что когда он пошел за разрешением на новый брак, то обнаружил, что не может получить его… потому что не разведен. Или же предположим, что его будущий тесть настаивал на тщательном подборе документов. По положениям акта законодательного собрания Виргинии Робардс был обязан в течение восьми недель помещать извещения в кентуккской газете, с тем чтобы ответчик, в данном случае Рейчэл, мог узнать о предстоящем суде и подготовить свою защиту.

— Мы получили все газеты из Кентукки, — сказал Уильям. — Но такого извещения не нашли. Никто в Кумберленде не говорил нам, что видел такое извещение.

— Да, — согласился Овертон, — извещение не публиковалось в газетах. Я проверял это в Харродсбурге.

— На каком основании он будет требовать развода? — упорствовала Джейн.

— На основании шантажа! — Это был Эндрю, хотевший уйти от прямого ответа, его лицо пылало. — В своем обращении к законодательному собранию он утверждал, что Рейчэл сбежала со мной из его дома в июле 1790 года и что после этого мы жили вместе. Он лгал и делал это сознательно, ведь он преследовал нас до вашего дома и просил Рейчэл вернуться к нему.

— Это была моя вина! — воскликнул Сэмюэл. — Я раз ездил за Рейчэл, нужно было поехать и во второй раз.

— Да, — мрачно согласился Северн. — Многие из нас могли бы поехать. Но, видимо, были причины оставаться дома.

— Если и нужно кого-либо винить из здешних, то я готова принять вину на себя, — объявила миссис Донельсон. — Эндрю для меня, как один из сыновей. Мы не знали, что Льюис ополчился на него. Не было разумных оснований, чтобы Эндрю не ездил туда.

— Мы можем защитить… — закричал Стокли, но Джон сделал знак рукой, чтобы прервать его.

— Нет необходимости. Робардс не строит больше свои планы на обвинениях, связанных с поездкой в Харродсбург. Обращение о разводе гласит, что Робардс представит свидетельство того, что Рейчэл и Эндрю жили как супруги годом позднее, во время поездки по Тропе Натчез в сентябре 1791 года.

— Но это было уже после нашей свадьбы! — выкрикнула с ужасом Рейчэл.

— Он не может сделать этого! — воскликнул Стокли.

— Ты прав, Стокли. Его первоначальное обращение в законодательное собрание Виргинии строилось на том, что Рейчэл сбежала с Эндрю из его дома в июле 1790 года, и на этом основании собрание разрешило начать дело о разводе. Он должен доказать свое обвинение. Он также не опубликовал в кентуккской газете необходимое извещение обвиняемому. Мы можем пойти в суд в Харродсбурге и доказать, что развод строится на шантаже. Но чем эффективнее мы защитим себя в Харродсбурге… тем более основательно перечеркнем брак Рейчэл и Эндрю.

За столом раздался общий вздох изумления.

— Нам придется стоять в стороне от этого дела, — отрезала Джейн.

Рейчэл закрыла лицо руками, ее тело конвульсивно содрогалось. Но чем, кроме слез, может отреагировать человек, попавший в ловушку, подобную той, в какую попала она? Если она не защитит себя в Харродсбурге, не явится в суд и не докажет свою невиновность, то разве это не станет вечным и неоспоримым свидетельством признания ее вины?

Эндрю вскочил со скамьи и вышел под дождь. Рейчэл подняла голову, посмотрела вслед ему и сказала:

— Нет брака. Он был незаконным. Он незаконен сейчас, он не станет законным даже после развода с Льюисом.

Джонни спросил Овертона:

— Протоколы в Харродсбурге хранятся постоянно?

— Постоянно.

— Остаются навсегда или же выбрасываются, скажем, по истечении судебного года?

— Протоколы никогда не выбрасываются.

— Всегда можно сжечь дотла здание суда, — сухо заметил Александр.

— Но это абсолютно несправедливо! — выкрикнул Сэмюэл. Он повернулся к сестре, его глаза сверкали. — Рейчэл, мы должны пойти в суд и защитить тебя. Мы можем доказать, что Робардс занимается шантажом и обманом. Присяжные оправдают тебя. Мы отомстим.

Наступила тяжелая тишина, отягощенная отчаянием. Из кухни пришла Мэри с кувшинами кофе и молока, за ней — две служанки с едой. Мэри не принимала обычно участия в дискуссии, но всегда держала наготове съестное, утверждая:

— Даже самое плохое выглядит куда лучше, если в желудке есть что-то теплое.

Миссис Донельсон передала Рейчэл чашку кофе. Рейчэл пила медленно, жидкость обжигала горло. Джон Овертон повернулся к ней, в его глазах светилось искреннее сочувствие.

— Мы не должны защищать тебя от обвинений в суде Харродсбурга, Рейчэл. Если Льюис не сможет получить развод, чтобы жениться на своей мисс Уинн… тогда ты не сможешь выйти замуж за Эндрю!

/5/

Мгла стала непроницаемой, а дождь еще более зачастил, когда они расходились по домам. Молл, ожидавшая в маленькой кухне, напоила их горячим пуншем против простуды, а затем удалилась в свою хижину. Овертон попрощался, пошел к двери, но потом заколебался.

— Быть может, стоит отыскать более положительную сторону в нашем ребусе, — откровенно предложил он. — Предположим, Льюис Робардс не захотел бы жениться на Ханне Уинн. Тогда могло пройти пять или десять лет, прежде чем обнаружилось, что развода в действительности не было. Вот в таком случае могли бы возникнуть действительно серьезные последствия.

— Ты имеешь в виду… если бы он стал добиваться развода… после рождения детей?

— Да, Рейчэл.

Он слегка повернул голову в сторону Эндрю:

— Я думаю, Льюис захочет, чтобы разбор дела прошел тихо. Неоспариваемый развод займет всего несколько часов. Роберт Хейс и я подпишем ваше обязательство о браке для новой церемонии. Эта церемония также может быть короткой и спокойной.

— Словно мы стыдимся, не так ли? — вмешался Эндрю.

— Джон пытается помочь нам.

— Мы женаты. — Эндрю сжал челюсти. — Мы женаты с августа 1791 года.

— Никто из вас не рассказал мне о деталях вашей свадьбы в Натчезе, — сказал Овертон не без твердости. — Если бы законодательное собрание Виргинии даровало развод в 1791 году, то не пришлось бы оспаривать церемонию на испанской территории. Но сейчас мы в замазке…

Рейчэл тупо уставилась на него. Она видела, что Эндрю яростно сжимает и разжимает кулаки. Он — боец: ударить, когда он считает себя правым, было для него столь же естественным, как дышать, но как может он втянуть ее в драку? Каким бы тихим ни был суд, вся округа будет снова судачить, перемывать историю, украшая ее новыми смачными подробностями.

Овертон положил свою руку на плечо Эндрю:

— Эндрю, у тебя нет выбора. Ты должен получить нашвиллскую лицензию на брак и жениться по американским законам.

Рейчэл стояла перед ним с мольбой в глазах:

— Джон прав. Мы должны вновь пройти брачную церемонию.

Эндрю отошел от нее, приблизился к очагу и встал, раздраженно глядя на огонь, со сжатыми за спиной руками, он стучал ими себя по позвоночнику, чеканя:

— Вы оба не правы. Глубоко не правы. Вы не понимаете, что это будет означать… мы публично признаем, что не были женаты эти два года. Мы признаем себя виновными в том, что будет предъявлено нам в суде в Харродсбурге, дадим возможность любому врагу или негодяю постоянно обливать нас грязью. — Он шагнул к двери. — Спокойной ночи, Джон.

Когда Джон ушел, Эндрю смотрел некоторое время во мрак ночи, потом повернулся к Рейчэл. Злоба сошла с его лица, ее место заняла ущемленная гордость.

— В наших глазах мы женаты, мы женаты и в глазах семьи и друзей. Мнения других не в счет. Мы должны твердо стоять на своем: когда первая церемония законна и достаточна, бесполезно проходить вторую.

И теперь по выражению его лица она поняла, почему он так настойчив: он берет на себя всю ответственность за то, что позволил, чтобы ее имя попало в публичный суд в Харродсбурге, где ее бывшие друзья и родственники услышат, как будут поносить ее, что она страдает сейчас и будет страдать в будущем, а ведь их обоих должны были бы осудить за прелюбодеяние. И, поняв это, она знала теперь, как успокоить мужа и добиться его согласия.

Она стояла спиной к огню, чтобы согреться и набраться сил. Эндрю задержался у двери, стараясь не смотреть ей в глаза и не показать свои собственные ущемленные чувства и угрызения совести. Она терпеливо ждала, когда он подойдет к ней. Он обнял ее, и если раньше в этот день он почувствовал на своих губах соль ее слез, то теперь она почувствовала на своей щеке его слезы. В его осознававшем свое поражение теле она ощутила страх перед судилищем, отчаяние перед невозможностью оспорить обвинения, чудовищность того, что они будут вынуждены признать, и одновременно полное отсутствие шанса выбрать иной путь.

— Нам достаточно сделать самую малость, чтобы остановить Робардса. Суды не любят давать разводы. Малейший намек с нашей стороны на нарушения, и дело будет сорвано… У нас все права и есть оружие, чтобы защитить себя, и все же мы вынуждены предоставить ему возможность выступать в роли пострадавшей стороны, поливать нас грязью, как ему захочется, а мы не сможем произнести ни слова в нашу защиту. Ты понимаешь, как тяжело мне принять все это?

— Да, мой дорогой, так же тяжело, как было тяжело услышать новости, которые ты привез мне на Вилла-Гайозо. Ты успокоил меня тогда и утешил своей любовью, убедил меня, что наконец-то мы свободны любить и вступить в брак. Нам пришлось заплатить горькую цену за свободу, Эндрю, но ты прав: нет ничего дороже нашей совместной жизни. Итак, теперь моя очередь сказать тебе: не нужно плакать, метаться и защищаться. Не о несправедливости, а о двух годах чудесного счастья и о всех грядущих годах счастья должны мы думать.

Она коснулась указательным пальцем его губ, когда он собирался возразить, затем, отведя палец, поцеловала Эндрю:

— Сделай это для меня, дорогой. Даже если ты и прав, а я не права, даже если тебе это претит, сделай ради меня, потому что я так хочу, мне это поможет. Сделай потому, что ты меня любишь и потому… когда появятся наши дети… не должно возникать вопроса, никто не должен навредить им по той причине, что до их рождения мы не сделали нужного шага.

— Да, Рейчэл, я сделаю это для тебя. Я сделаю все, что хочешь… непременно.

Книга третья

/1/

Жалостливое блеяние перешло в стон.

Они ускорили шаги, наклоняя тело вперед навстречу ветру, бросавшему на землю большие хлопья снега.

— Как она выскочила из хлева? — Рейчэл повернулась лицом к Эндрю, чтобы ветер не относил в сторону ее слова.

— Не знаю. Джордж и я закрыли все надежно, когда вчера начался снегопад.

Над головой маячили голые ветки тополя. Под деревом на примятом снегу они нашли одну из своих овец, облизывавшую только что родившегося ягненка. Когда Рейчэл и Эндрю подошли к овце, она была совсем слабой и начала коченеть. Эндрю опустился на колени и осмотрел животных.

— Малыш еще жив? — Она опустилась на землю около него, сдвинув назад шерстяной капюшон, чтобы лучше видеть.

— Едва-едва.

— Отнесем поскорее в дом.

Эндрю снял длинное кожаное пальто, надетое поверх куртки из оленьей кожи, расстелил его на снегу и положил ягненка в тепло. Он посмотрел на овцу.

— Мне жалко терять ее, она — упрямая ренегатка — вырвалась с пастбища для случки, а потом сбежала из хлева, чтобы объягниться.

— Не такова ли участь всех ренегатов?

Эндрю встал, держа ягненка в руках:

— Только тех, кто не планирует свой бунт на подходящее время.

Рейчэл побежала впереди, оставляя за собой на снегу след кожаных сапожек. Она крикнула Молл, чтобы та принесла теплого молока и расстелила шерстяное одеяло перед пылающим камином. Молл быстро пришла с кувшином молока.

— Может быть, капнуть немного виски? — спросил Эндрю. Он стряхнул снег со своей охотничьей куртки, наследив на полу.

— Да, в тебя. Будь добра, Молл, налей мистеру Джэксону горячего пунша.

Они сидели молча: Эндрю — в своем большом кресле, подставив подошвы своих сапог к огню, отхлебывая свой напиток, она — у края очага, ее капюшон был откинут в сторону, а широкая юбка смялась под ней. Все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы влить теплое молоко в рот ягненка. Она поймала пытливый взгляд Эндрю и мягко сказала:

— Всякая жизнь ценна, даже этого случайного ягненка, который не существовал для нас всего несколько минут назад.

Эндрю раскуривал свою трубку, а Рейчэл гладила курчавую белую шерсть ягненка. Когда трубка Эндрю наполовину выгорела, он спокойно сказал:

— Рейчэл, я собираюсь открыть лавку.

Она с удивлением посмотрела на него:

— Лавку? Ты имеешь в виду такую же, как у Ларднера Кларка?..

— Да, только здесь, на нашем участке. Даже в скверную погоду в последние недели почти целая сотня семей проехала через Кумберленд в своих фургонах, и многие из них осели на пути. Они нуждаются в продуктах питания.

Она даже не пыталась скрыть свое удивление:

— Почему же так, Эндрю? Ты — прокурор территории, самый преуспевающий молодой адвокат…

— Потому, что мне нужны наличные деньги! — Его голос звучал громче обычного, поскольку он редко прерывал кого-либо. — Как адвокат я все еще получаю оплату участками земли и скотом. А люди, покупающие в лавке товары, платят наличными, причем в три раза дороже, чем я могу их купить в Филадельфии.

Ягненок зашевелился, Рейчэл осторожно подвинула его так, чтобы он мог положить свою голову между ее грудями.

— Эндрю, когда мы узнаем, что он выживет?

— Он будет жить, если к полуночи встанет на ноги. Итак, что я хочу сделать — это собрать документы на все наши земельные участки — Джон поедет с нами в Филадельфию, — продать их за наличные, а на вырученные средства закупить запасы для лавки. Затем, когда получим реальный доход от лавки, сможем купить еще большие участки земли…

— …Чтобы продать в Филадельфии?

— Да, земельные компании купят все приобретенное нами.

— И так пойдет по кругу?

— Как солнце. Посмотри на своего брата Стокли — он скупил сотни тысяч акров. Рейчэл, здесь будет крупнейший торговый центр Запада, место скопления товаров, поступающих из Филадельфии и из верховьев Миссисипи к Новому Орлеану. Человек, основавший здесь торговый пункт, станет самым богатым на границе.

— Мне трудно представить тебя торговцем, Эндрю. Есть ли у тебя та особая проницательность, которая помогла Ларднеру Кларку стать удачливым торговцем?

Она заметила, что у ягненка при рождении видны лишь нижние зубы, а его глаза — голубоватого цвета под почти закрытыми веками.

— Рано или поздно ты будешь получать столько же денег за свою юридическую практику.

Он нетерпеливо заерзал в кресле, поменяв положение ног, обутых в сапоги:

— Дело не в том, что мне надоело заниматься правом, но мне кажется, что все судебные дела на один манер: спорные права на землю, споры относительно продажи товаров, кто начал ссору, а кто кончил ее. Я никогда не скрывал от тебя, что для меня право было лишь средством…

Из кухни торопливо вышла Молл в сером хлопчатобумажном платье и черном фартуке; ей хотелось узнать, как чувствует себя ягненок. Эндрю подошел к окну, любуясь падающим снегом. Его рыжие волосы блестели, отражая свет камина. Было около четырех часов дня, а за окном уже сгустилась мгла.

— Я все подсчитал. Джон и я имеем вместе около пятидесяти тысяч акров, на мое имя записано около тридцати тысяч. Их цена — десять центов за акр. В Филадельфии я смогу получить за акр примерно доллар. Поездка займет до двух месяцев. На полпути есть дешевая хижина, я могу купить ее за полцены. Две-три поездки в Филадельфию, и потом мы сможем открыть лавки в долине Кумберленда и торговые отделения в Натчезе и Новом Орлеане.

Он шагал по главной комнате взад и вперед, из трубки вылетали россыпи искр, способных пробудить ягненка к жизни.

— Но как же быть с делами, которые ты ведешь, и с работой прокурора?

— Джон завершит дела во время объезда, Сэм в состоянии вести всю переписку в конторе. Что же касается прокурорства, то, ты знаешь, суд не платил мне пять лет, еще с тех пор, как мы стали территорией. Полагаю, что я могу стать должником на одну четверть сессии…

«Странный человек, — подумала она, — у него жажда к приобретению земли, и вместе с тем он может работать пять долгих лет, не получая за это ни цента и храня при этом молчание».

— Это дело нескольких лет, Рейчэл, после этого мы можем стать владельцами большой плантации, о которой я всегда мечтал. Я хочу иметь для тебя самое лучшее в Кумберленде… самое лучшее во всем мире. Тогда мы окажемся на самой вершине. Никто не сможет взобраться выше и напасть на нас.

Она наклонила голову, и ее подбородок коснулся мягкой шерсти на голове ягненка. В течение года с того момента, как они повторно сочетались браком, Рейчэл понимала, что он загорелся решимостью обладать… богатством, властью. «Чем выше он взбирается, — думала она, — тем прочнее ему кажется его положение». Для нее же самой требовалось уединение, ибо ей было важно жить, не попадая в фокус чужих глаз, не становясь объектом подслушивания и притчей во языцех. Она хотела не то чтобы замкнуться, а чтобы никто не врывался в ее мир без ее согласия. Это желание было намного сильнее, чем тяга к пище, воде, сну и даже смеху.

Они были счастливы в Поплар-Гроув, пока… не пришли те известия из Харродсбурга. В течение первых двух лет Эндрю был доволен: земля хорошо плодоносила, они жили в достатке за счет того, что она давала, во всяком случае не лучше и не хуже, чем двадцать соседей в округе. Люди все еще называли их участок поместьем Джона Донельсона, и это давало дополнительную защиту от сплетен… а тем временем люди забудут, она и Эндрю упрочат свое положение. Однако то, что создавало ей уют и защиту, раздражало Эндрю и становилось все более неприемлемым для него. «Странно, — думала она, — но необходимость пройти вторую церемонию не повлияла ни на кого, кроме Эндрю и меня. Мысль об этом будет все время возбуждать его. Если я буду стараться поступать так, чтобы он казался неприметным, какой хотела бы быть я, это убьет его».

Она подняла голову. Ее голос звучал звонко.

— Уверена, дело с лавкой пойдет успешно, Эндрю; я буду тебе всячески помогать.

Она почувствовала слабое движение у себя на груди. Ягненок поднял голову, задергал тонкими ножками.

— Посмотри, дорогой, у него открылись глаза.

Ягненок проблеял, и его тельце затряслось.

— Теперь, дорогая, ты можешь поставить его на ноги, — сказал Эндрю. — Он хочет бегать.

Она осторожно опустила ягненка на пол около своей юбки. Некоторое время он стоял неуверенно, покачиваясь на слабых ножках, огляделся вокруг и отпрянул в испуге от огня. Потом побежал в другой конец хижины и снова к ногам Рейчэл.

/2/

Рейчэл редко покидала Поплар-Гроув, и то лишь для коротких поездок в Нашвилл. У нее развилось шестое чувство, и с первого взгляда она могла сказать, занимает ли мысли людей ее история настолько сильно, что это видно по их глазам. Ее страшили косые взгляды, глухие пересуды, пересказы случившегося и всякое иное вмешательство в ее личную жизнь. Она избегала встреч с незнакомыми, даже если это происходило дома у ее сестер и она знала, что эти люди были друзьями семьи. Она утеряла способность уверенно смотреть в глаза другим, даже при малейшем намеке на любопытство или сомнение она отводила взор со смущением и болью. Чувство полной безопасности появлялось у нее лишь дома, на своем участке. Она с радостью принимала гостей у себя, ибо понимала: тот, кто способен отважиться на длительную поездку, не может не быть другом без камня за пазухой, радушным и искренним. Ведь только доброжелательные люди готовы сесть за ваш стол, верно?

Ей нужно было сохранять спокойствие, несмотря на то что от Эндрю приходили огорчительные известия. Из-за депрессии, охватившей Восток, договоренности, согласованные перепиской, сорвались ко времени приезда Эндрю в Филадельфию. Он был вынужден снизить цену за акр земли с одного доллара до двадцати центов, и тем не менее покупателей не было. К концу третьей недели разочарований он писал:

«Трудности, каких я ранее не испытывал, поставили меня в самое скверное положение, в каком может оказаться человек. Я не займусь таким бизнесом вновь ни за какие деньги…»

Сэмюэл и Джон Овертон часто наведывались в Поплар-Гроув к ней на ужин. Недавно Джон переехал в собственную хижину, которую он назвал Травелерс-Рест (Отдых путешественника), находившуюся в пяти милях к югу от Нашвилла. Он прочитал письмо Эндрю без очков, потом надел очки, чтобы лучше увидеть то, над чем следует подумать.

— Я говорил ему, что мы должны придерживать нашу землю и продавать ее участок за участком новым поселенцам, — сказал Джон. — Но он так торопился поехать в Филадельфию…

В отсутствие мужа она жила в подвешенном состоянии, стараясь заполнить каждый час бесконечными заботами: занималась шитьем детского белья для нового потомства, которого ждали Джонни и Мэри, вязанием зимних носков из грубой шерсти, шитьем одежды для себя на случай выездов на лошади и тонкой льняной рубашки для Эндрю, отделанной плиссировкой на груди… она берегла свои чувства до его возвращения. Экспедиция Никаджака отогнала враждебные индейские племена, и впервые после приезда в Кумберленд она могла обходить поля, не опасаясь нападения, могла сажать розы и овощи за домом. Ее любимец — ягненок всегда был около нее. В первый солнечный день апреля она приказала рабам вспахать и засеять поле. Перешагивая через борозды в своих высоких сапожках и тяжелой юбке из грубой хлопчатобумажной ткани, она следила за их работой. Широкая шляпа защищала ее лицо от жгучих лучей жаркого солнца. К середине мая в бороздах проклюнулись молодые поросли, а овцы, коровы и лошади дали новый приплод. Урожай обещал быть хорошим, живности было вполне достаточно, чтобы сделать запасы мяса, сала, шерсти и кожи. Она чувствовала себя помолодевшей, полной жизненных сил и готовой стать матерью: по ночам ее лоно жаждало мужа и ребенка, которого она хотела бы выносить.

Она ожидала, что Эндрю приедет недовольный и расстроенный. Но то, каким она его увидела, выходя из хлева в жаркий, обжигающий июньский день, превзошло все самые неприятные предположения. Он сидел понурый в седле на лошади, остановившейся перед хижиной. Это был совсем другой человек, а не тот, что уехал три с половиной месяца назад, полный надежд. Его глаза ввалились в глазницы, щеки впали и посерели, измятая коричневая одежда висела на исхудавшем теле, как на огородном чучеле.

Рейчэл отвела его в дом, позаботилась, чтобы он как следует вымылся горячей водой с мылом, затем натянула на него чистую белую льняную ночную рубаху и уложила в постель. Эндрю немного поел, пожал ей руку, а затем провалился от усталости в сон. Она закрыла ставни медвежьей шкурой, надежно защищавшей от солнечного света, и тихо затворила дверь.

Когда он проснулся, он тотчас же позвал ее.

— Сейчас я сильнее тебя, — решительно ответила она. Рейчэл стояла, уперев руки в бока, на ней был запачканный соком ягод фартук, ее карие глаза светились счастьем, что он наконец дома. — Тебе придется побыть в постели несколько дней.

Когда они совершили вдвоем первую прогулку по полям к реке, Эндрю был доволен увиденным:

— Ты великолепная хозяйка, дорогая, ты сделала работу лучше меня.

Они спустились к воде. Рейчэл сняла мокасины и побродила вдоль берега, подняв юбку выше колен. Эндрю поймал пескаря и рассказал, что произошло в Филадельфии. Он собирался уже покинуть город, не продав ни клочка земли, и, следовательно, без товаров для лавки, которую хотел открыть. И тут накануне поражения ему удалось продать участки бывшему нашвиллскому адвокату Дэвиду Аллисону, приехавшему на Восток и разбогатевшему на перепродаже западных земель.

— Единственное осложнение заключалось в том, что я должен был получить личную расписку у Аллисона. Мы пошли в компанию Микера и Кохрана, где я приобрел товаров на четыре тысячи восемьсот долларов, потом Аллисон повел меня в фирму Эванса и компании, где мне продали товаров на тысячу шестьсот долларов в счет того, что был должен мне Аллисон.

Самое большое его возбуждение, как оказалось, было связано с тем, что на пути из Филадельфии он набрал пачку книг — произведения графа Мориса де Сакса[5] «Мемуары о военном искусстве», Фредерика Уильяма фон Штейбена «Правила порядка и дисциплины войск Соединенных Штатов» и книгу Вергетиуса «О короле войны», считавшуюся своего рода военной библией.

— Между прочим, любимая, я не говорил тебе, — сказал он вполголоса, — что намерен стать генерал-майором нашей милиции.

Она откинула назад голову, рассмеялась от всей души, вытащила заколки из своих темных волос, рассыпавшихся по ее плечам. Она обняла его за шею и, притянув к себе, поцеловала.

— Что? Твой смех — неверие?

— Нет, генерал Джэксон, это выражение радости. Теперь я знаю, что тебе вновь хорошо.

/3/

4 июля до наступления жары они проехали верхом до старой бревенчатой хижины, которую Эндрю купил как помещение для лавки. Внутри было сумрачно, крохотные оконца едва пропускали свет, стены были закопчены, повсюду висела паутина, все было покрыто пылью и пеплом. Стены были забрызганы салом, стекавшим со свечей.

Рейчэл скорчила гримасу:

— Я приглашу сегодня в полдень Джорджа с ведром щелока, а также попрошу прорезать более широкие окна. Кстати, кто будет продавать твои товары? Разумеется, ты не собираешься стоять за этим прилавком?

— Для меня нет проблемы. Мне нравится, когда товар и деньги меняют владельцев. Но я должен в сентябре поехать на окружную сессию суда, и, если, по подсчетам губернатора Блаунта, население превысит шестьдесят тысяч, мы проведем конституционный конвент[6] и преобразуемся в штат.

Она услышала нотку желания в его голосе.

— Видимо, мы думаем получить голоса шестидесяти тысяч человек? И даже, очевидно, больше, если есть желание участвовать в съезде. Я не знала, что у тебя появился интерес к политике.

— Отвечая на ваши вопросы, мадам, в обратной последовательности, скажу: утверждение независимого статуса этой территории — вовсе не политика, мы должны стать штатом, чтобы получить представительство в конгрессе. Если бы вы видели набобов в Филадельфии в шелковых зеленых бриджах и напудренных париках… для меня трудно понять, почему эти аристократы порвали с Англией, когда всю свою жизнь они подражают во всем британцам.

— Но, Эндрю…

Он улыбнулся:

— Хорошо. Сегодня я не стану сражаться с ними. Отвечая на твои другие вопросы, скажу, что надеюсь быть выбранным в конвент. Губернатор Блаунт сказал мне в Ноксвилле, что включит мое имя в список. У меня много идей относительно того, как устроить новый штат… Что касается населения… — он усмехнулся, — то на этой территории нет такого гражданина-злоумышленника, который не был бы готов проголосовать по меньшей мере три раза.

1 августа Сэмюэл, доставивший товары Эндрю на плоскодонке из Лаймстауна, Кентукки, прибыл в Нашвилл. Потребовалось несколько дней, чтобы разложить товары по полкам: гвозди, топоры, кухонную утварь, рулоны нанки, полосатого ситца, несколько рулонов сатина и кружев, туфли, шляпы, писчебумажные товары, перец, табак. Через три недели они нанесли визит в поместье Джона Овертона Травелерс-Рест и осмотрели посаженный им молодой яблоневый и абрикосовый сад. Затем прибыл Сэмюэл с письмом для Эндрю, которое было доставлено с попутчиком из Филадельфии. Оно было с пометкой: «Важное».

Послание было коротким, но по тому, как отливала кровь от лица Эндрю, Рейчэл поняла, что письмо может иметь большие последствия.

Он поднял глаза и на мгновение непроизвольно открыл рот:

— Это от Микера и Кохрана из Филадельфии. Дэвид Аллисон попал в беду. Его расписки… «срок которых истекает, оплачиваются нерегулярно или вообще не оплачиваются. Пользуемся представившейся возможностью известить вас, что у нас мало или вообще нет надежд на выплату с его стороны, и мы должны получить деньги от вас по истечении срока векселя».

Она стояла на тропинке сада, вслушиваясь одновременно в тихую беседу трех мужчин и в то, что звучало внутри ее головы. Эндрю задолжал Микеру и Кохрану четыре тысячи восемьсот долларов, половину которых он должен выплатить 1 декабря. Смогут ли они продать достаточно скота, чтобы получить наличные?

— Я так или иначе найду покупателей, — заявил мрачно Эндрю.

— Ты не сможешь, во всей Кумберлендской долине нет такой наличности, — сказал Джон.

— Я виноват во всем, Джон. Обещаю, что ты не потерпишь убытка.

Рейчэл видела, что Джон Овертон тщательно обдумывает обещание.

— То, что нам удастся получить от Аллисона, мы разделим пополам. Деньги могут задушить дружбу быстрее, чем медведь гризли.

Рейчэл была огорчена не потерей денег, которые можно вновь набрать, а переживаниями Эндрю. Это было ударом для его гордости: его обвели вокруг пальца, его мнение оказалось ошибочным, его оборотный капитал испарился. Он был не из тех людей, кто сожалеет о содеянном, но куда он направит свои усилия, чтобы достигнуть того уровня богатства, который, казалось, был его первейшей целью?

По извилистой тропе они приехали к вершине холма Хантерз-Хилл, самого высокого в окрестностях, возвышающегося над реками Кумберленд и Стоун. Примерно в полдень они добрались до вершины. Эндрю разложил одеяло с подветренной стороны. Они слышали, как шуршали над ними сдуваемые ветром последние осенние листья.

— Надо было бы взять ягненка с собой, — сказала Рейчэл. — Он попрыгал бы здесь с удовольствием.

— Ты готова прыгать каждый раз, когда выводишь его из дома. Видимо, забываешь, что ягненок стал уже овцой. Однажды он перепрыгнет забор и присоединится к своему брату.

— Ты мог бы составить шутку, заменив несколько букв, чтобы получился баран.

После завтрака они растянулись на одеяле, ее голова удобно лежала на его плече. Он запахнул концы одеяла для тепла и заговорил в легком, шутливом тоне:

— Я привез тебя сюда под ложным предлогом. Я не рвался на пикник, которым увлек тебя.

— Ох!

— У меня есть что рассказать тебе, и, надеюсь, ты почувствуешь себя на вершине мира, услышав мое сообщение.

— Если ты на вершине мира…

— Спасибо. — Он смолк, а затем сказал: — Я продал лавку.

— За достаточно большую сумму, чтобы покрыть счет от Микера и Кохрана?

— Нет. Здесь ни у кого нет такой наличности, чтобы купить. Элия Робертсон платит мне тридцатью тремя тысячами акров земли, по четверти доллара за акр. Филадельфийцы предоставляют мне время для продажи. Мы неплохо выйдем из положения, когда я продам землю. Мне не нравится провал, как любому другому. Но я многому научился и не повторю сделанных ошибок…

Он лежал спокойно, посмотрел на нее, откинул волосы с ее лба и провел пальцем по дуге ее бровей. Затем сказал:

— Вчера губернатор Блаунт прислал мне сообщение, что подсчет населения закончен. Он хочет, чтобы я помог составить новую конституцию…

Она подумала: «Ради этого он привез меня сюда».

— Хорошо. Ты поможешь основать штат, о котором мечтал отец, когда перевез нас в Кумберленд. Мне хотелось бы видеть тебя на съезде выступающим перед всеми…

— Тогда заметано. Ты поедешь со мной.

Она поднялась с одеяла, прошлась немного, вглядываясь вниз, — на дым, поднимавшийся от горевшего хвороста, на заборы и рощи, на ручьи и деревья, освещенные солнцем.

— О, я не имела в виду лицезреть тебя в натуре. Я понимала так, что прочитаю отчет в газете «Интеллидженсер» и представлю себе, как ты стоишь на трибуне.

Она не слышала, как он подошел к ней сзади.

— Превосходный вид, не правда ли? — спросил он.

— Самый красивый из тех, что мне доводилось видеть.

— Ты можешь чувствовать себя счастливой здесь?

— Жить выше всей той… борьбы… что идет там, внизу.

— Этими своими словами ты сняла камень с моей груди.

Она быстро повернулась:

— Эндрю, что это значит?

— Моя дорогая, ты провела пикник на собственном участке. Я купил Хантерз-Хилл.

— Но как ты сумел? Нас ведь обобрали…

— Я намерен построить тебе самый лучший дом во всем новом штате, Рейчэл. Это будет первый в долине Кумберленда дом из бруса. В Филадельфии я купил гвозди и стекло и запрятал их. Подождем, пока ты не увидишь мебель: прекрасные диваны, столы из орехового дерева, французские обои…

— На какие средства, дорогой? Мы только что потерпели крах со своим первым предприятием. Ты говоришь, что новая земля стоит двадцать пять центов за акр, но ты можешь получить всего лишь десять или пять центов.

Взволнованный, он возвышался над ней, как стройный кипарис:

— Ну, дорогая, настало время осмелиться поднять себя наверх, и именно в момент неудачи, когда люди думают, что ты скатываешься вниз. В таких условиях мы сами и только сами можем изменить тенденцию! Нужно найти самую высокую вершину на местности, взобраться на нее и объявить ее своей. Тогда люди будут смотреть на тебя на вершине Хантерз-Хилл в превосходном доме снизу вверх. Рейчэл, весь мир придет к твоим дверям…

Она взяла его руку:

— Что бы ты ни захотел, Эндрю, я знаю, ты можешь сделать.

/4/

За день до отъезда на конституционный конвент в Ноксвилл Эндрю сказал, что публикует извещение, объявляющее о продаже поместья Поплар-Гроув.

— Ой, Эндрю, разве мы должны продавать поместье?

Эти слова вырвались у нее невольно. Они прожили в Поплар-Гроув почти четыре года, и женщина не расстается так легко, как мужчина, с домом и счастливыми воспоминаниями. Она тихо добавила:

— Не могли бы мы просто отдать дом в аренду, например, Сэмюэлю? Он вот-вот сделает предложение Полли Смит.

— Нам нужны наличные средства, чтобы нарезать брусья на лесопилке, оплатить труд, а там не принимают расписок.

Эндрю наставлял ее, как получше представить поместье. Первые одна-две семьи возможных покупателей не вызвали каких-либо осложнений, их привели друзья, и встречу можно было воспринять, как светский визит. Но к середине января к дому стали подъезжать совершенно незнакомые люди в фургонах, с большеглазыми детьми, пытливо выглядывавшими из-за брезента, а их отцы спрашивали, восседая на передней скамье фургона:

— Вы миз Джэксон, мэм? Говорят, что этот дом продается. Мы ищем сейчас такого рода место.

После таких разговоров Рейчэл сложила свои вещи и перебралась в дом матери.

— Разве вы хотите, чтобы поместье плохо выглядело, миз Рейчэл? — спросила Молл. — Джордж и я, мы можем свалить всю мебель в кучу…

— Но как мы сможем сделать эту плодородную землю и тучных животных плохими? — ядовито спросил Джордж.

К своему удивлению, Рейчэл рассмеялась впервые за много дней. Когда она переехала в поместье Донельсонов, то почувствовала себя лучше, поскольку там всегда бурлила жизнь. Медлительный в разговоре, осторожный Уильям влюбился в молодую Чэрити Дикинсон и ухаживал за ней, неожиданно усвоив порывистые движения и скороговорку семнадцатилетнего парня. Еще не действовала регулярная почтовая служба, которая связывала бы с Ноксвиллем, но постоянный поток путешественников приносил каждый день известия. Эндрю и судья Макнейри были выбраны делегатами, призванными помочь в разработке управления, и Эндрю работал по четырнадцать часов в сутки, составляя то, что он называл джефферсоновской конституцией:[7] две палаты в законодательном собрании вместо одной; право всех мужчин принимать участие в голосовании после проживания на территории штата в течение шести месяцев; право быть выбранным в законодательное собрание дает владение двумя сотнями акров земли. Рейчэл прочитала газетный отчет о речи Эндрю, когда было внесено предложение назвать новый штат именем Джорджа Вашингтона или Бенджамина Франклина:

«Джорджия была названа по имени короля, две Каролины, Виргиния и Мэриленд — по имени королев, Пенсильвания — по имени колониального владельца, Дэлавэр — по имени лорда и Нью-Йорк — по имени королевского герцога. После достижения независимости нет оснований заимствовать у Англии все для нашей географии. Мы должны принять для нашего нового штата индейское название „великой извивающейся реки“ — Теннесси: у этого слова сладкий привкус, напоминающий горячую кукурузную лепешку с медом».

Она возвратилась в Поплар-Гроув за день до приезда Эндрю.

— Я вижу, что ты измотала себя, стараясь продать Поплар-Гроув до моего приезда, — заметил он.

— Надеюсь, что это поместье ненавистно всем.

— Тщетная надежда. Я нашел покупателя, это твой брат Александр. Я встретился с ним в Ноксвилле. Он платит пятьсот тридцать фунтов… наличными; этого достаточно, чтобы заказать брусья и купить другие предметы, за которые требуют деньги на бочку, и начать строительство в Хантерз-Хилл.

Провести с ними вечер приехал Джон Овертон.

— Должен ли я называть тебя теперь конгрессменом? — спросил он.

— Конгрессменом! У меня нет интереса к политике.

— Тогда ты должен отложить военные книги в сторону, генерал, потому что, очевидно, не интересуешься также и милицией. Эта вооруженная сила испарится, если конгресс не оплатит тысячу долларов, потраченных на экспедицию Никаджака.

Эндрю покачал в отчаянии головой:

— Ну, вот отменное поручение! Военный департамент запретил нам принимать участие в этой экспедиции против индейцев. Генерал Робертсон был вынужден подать в отставку из-за своего спора с военным министром Пикерингом по поводу проведенных нами сражений. Федеральное правительство объявило всю экспедицию незаконной, пустой, ничтожной… а теперь все хотят, чтобы я выбил от конгресса оплату этой экспедиции!

Рейчэл убедилась, что предсказания Эндрю относительно Хантерз-Хилл оказались здравыми. Едва Эндрю начал строительство дома, как оно привлекло визитеров со всего Кумберленда, и люди заговорили о его выдающихся достижениях. Он ответил на такую похвалу скупкой земельных участков в масштабах, превосходивших все прежнее. Каждый день он приносил домой документ, подтверждавший право на землю: 11 марта — на тысячу акров за двести пятьдесят долларов; 18 апреля — еще пять тысяч акров за четыреста долларов; 19 апреля — участок за двадцать центов за акр; 9 мая — три отдельные покупки — две тысячи пятьсот акров за две тысячи долларов, три тысячи акров за три тысячи долларов, тысяча акров за одну тысячу долларов; 14 мая — пять тысяч акров…

Подсчитав по записям, она обнаружила, что он купил около двадцати шести тысяч акров и израсходовал шестнадцать тысяч долларов… а все оплачивалось личными расписками. Иногда он продавал землю; в своем сейфе Рейчэл хранила расписки примерно дюжины жителей Кумберленда. Кредит каждого человека хорош в той мере, в какой хороша его репутация, но стоит человеку или репутации упасть, и вся структура развалится. Рейчэл была убеждена, что все это — азартная игра скорее ради забавы и удовольствия, чем ради выгоды.

Но мысль о забаве и удовольствии исчезла, когда она узнала, что Эндрю обдумывает вопрос о приобретении участка, на котором она жила с Льюисом Робардсом. Этот участок, бывший частью Кловер-Боттом, Льюис продал мистеру Шэннону, а тот теперь предложил его Эндрю. Она была поражена, насколько ей хочется владеть вновь этой землей.

— Поля ни при чем… и они плодородны, — сказал Джон Овертон (в последний момент Эндрю, чувствуя, что он не в состоянии произнести имя Робардса, попросил Джона обсудить вопрос о покупке с Рейчэл). — Участок примыкает к Хантерз-Хилл. Он ничем не будет выделяться среди других.

— Ты считаешь, что я должна одобрить покупку? — спросила она, с таким напряжением проглотив комок, застрявший в горле, что звук нарушил установившуюся на момент тишину.

— Нет… Но вопрос можно поставить, не так ли?

— Понимаю. — Она моргнула несколько раз, словно на ресницы попала паутина. — Хорошо, я поборю это чувство. Мы пропашем борозды от Хантерз-Хилл до реки.

Как только распространился слух, что семья Джэксон купила бывший участок Робардса, добавив его к своим владениям, в долине Кумберленда начались споры. Рейчэл не ожидала, что покупка может вызвать такую реакцию: люди занимали противоположные позиции и своими разговорами сделали достоянием новых поселенцев сплетни о деле Робардса — Джэксона. Она уверила себя, что ей удалось замкнуться, держаться в стороне, ныне же вновь она оказалась в центре дискуссии, ее прошлое было вновь извлечено на божий свет, и к тому же в искаженном виде. Насколько она могла выяснить, половина людей осуждала Джэксона за неудачное решение: участок может принести лишь неприятности; другая половина осуждала их за дурной вкус, за желание показать миру, что они взяли верх над Льюисом Робардсом и тем самым символически унизили его.

Но она не представляла, сколь остры споры, пока не узнала, что Джон Овертон, ненавидевший любую форму физического насилия, оказался вовлеченным в драку в Нашвилле и ему подбили глаз. Когда он пришел к Джэксонам по срочной просьбе Рейчэл, веко правого глаза все еще носило на себе следы удара, а переносица побаливала даже от очков.

— Впервые в своей жизни я пытался сбить с ног человека, — скромно признался он. — Разумеется, я допустил огромный промах.

— Не знаю, должна ли я испытывать стыд или гордиться тобой. — Затем, потеряв чувство юмора, она крикнула: — Ой, Джон, как долго будет все это продолжаться? Прошло пять лет со времени нашей первой свадьбы с Эндрю и три года со времени… этого развода.

— Не знаю, — мрачно ответил он. — Я думал, что уже прошло столько времени и Эндрю стал таким важным лицом в штате, что дело должно быть давно забыто.

— Но его никогда не забудут, разве не так?

Они переехали в Хантерз-Хилл к концу мая во вторник. Именно в этот день недели Эндрю любил начинать новые предприятия. Рейчэл дом показался огромным. Гостиная и столовая располагались по обе стороны прихожей, а кухня Молл — налево от въездных ворот во дворик. Гостиная была обставлена мебелью, отобранной Эндрю в Филадельфии, — диван и обитые камчатным полотном с цветным орнаментом стулья, на полу лежал персидский ковер XVI века. Эндрю купил его на аукционе при распродаже одного поместья.

За двумя комнатами по фасаду находились совершенно пустая музыкальная комната и кабинет Эндрю, в который он поставил, священнодействуя, широкий письменный стол из орехового дерева, а потом навесил книжные полки на стену с камином. Он отвел четыре больших выдвижных ящика для своих бумаг, а Рейчэл выделил восемь ящичков с бронзовыми ручками для семейных счетов и бухгалтерского учета. На втором этаже располагались четыре спальни как раз над четырьмя комнатами. Но только их спальня была обставлена мебелью, включая кровать с четырьмя колонками, привезенной из Поплар-Гроув. Наполовину обставленные комнаты создавали чувство пустоты. Если небольшие хижины в Поплар-Гроув казались ей родными, защищали ее, то огромные просторы Хантерз-Хилл, напротив, открывали ее со всех сторон. Ее муж считал, что высокое расположение Хантерз-Хилл обеспечивает господство и силу, она же чувствовала, что это делает их более уязвимыми.

Это лето Эндрю провел в поле, выращивая первый скромный урожай. 30 июля законодательное собрание Теннесси проголосовало за выплату ему задолженности — пятилетней заработной платы прокурора. Эти деньги он потратил на постройку дороги вверх на холм к входной двери, в то время как Рейчэл наблюдала за строительством молочной хижины, коптильни, склада, конюшни и бревенчатых хижин для негритянских семейств.

— Наши неприятности кончаются, — заявил он удовлетворенно. — Кажется, могу вернуться в Филадельфию.

Рейчэл была ненавистна сама мысль о новой разлуке, но она не выдала своих чувств:

— Ты на самом деле хочешь стать нашим первым конгрессменом, не так ли?

— Я могу сделать много, — парировал он. — Джон был прав относительно денег на экспедицию Никаджака. Если мне удастся добиться от конгресса выделения соответствующего фонда… и если я смогу получить от Аллисона мои собственные деньги, их хватит, чтобы купить товары для новой лавки…

Она посмотрела на него со страхом в глазах:

— Эндрю, ты станешь самым занятым представителем в Филадельфии.

/5/

«Чем могла бы заполнить бездетная женщина комнаты такого большого дома?» — спрашивала Рейчэл самое себя. Это был первый год со времени их брака, когда в Рождественские праздники она и Эндрю оказались порознь, поскольку он был избран в конгресс и уехал в ноябре в Филадельфию. Желая оживить дом голосами, смехом, приятными воспоминаниями, она устроила предрождественский семейный обед, пригласив Мэри и Джона Кэффрей с их выводком — дюжиной детишек; Катерину и Томаса Хатчингс с девятью отпрысками; Джейн и Роберта Хейс с четырьмя детьми; Джона и Мэри с их восьмеркой, причем последнему исполнился всего месяц; Стокли, Левена и Александра, а также Северна, все еще ходивших в холостяках; только что сочетавшихся браком Уильяма и Чэрити; Сэмюэля и Полли Смит; Джона Овертона и его мать.

По сути дела это была вечеринка главным образом для детей, и поэтому Рейчэл не пожалела кристаллического сахара. Два огромных стола были заставлены тарелками с засахаренными и маринованными фруктами, солеными орешками, мармеладом, медом и желе, яблочным муссом и различными пирогами с грушевой и айвовой начинкой. Для каждой племянницы и племянника были приготовлены подарки: ленты, конфеты, перчатки, тряпичные куклы, инструменты для вышивки — для девочек, ножи, охотничьи подсумки, мокасины, охотничьи рубашки — для мальчиков. Каждый ребенок подбегал к тетушке Рейчэл, чтобы поцеловать ее. При виде детей, которых она тоже хотела подарить миру, она прослезилась от обиды. Когда семьи укутали своих малышей, посадили в коляски и подвязали к седлам иногда так, что за седлом отца висела целая четверка, она вновь осталась одна.

Она лежала с открытыми глазами на кровати с пологами, опущенными со всех четырех сторон и создававшими ей теплое, уютное гнездышко. Погода была промозглой, а ветер пронизывающим, он дул во все щели дома, даже через закрытую дверь ее спальни и, казалось, через одеяло. Уставшая после большого приема гостей, в подавленном настроении она прислушивалась, как под ударами ветра потрескивает дом, и раздумывала о том, что ее ждет в предстоящем месяце. Все законы логики и необходимость вынуждали ее согласиться с тем, что Эндрю должен поехать на Восток, на заседания конгресса, но в ледяной до дрожи одинокой ночи она понимала, что, чем больше из старых дел ему удастся уладить, тем свободнее он станет для новых начинаний. Все его сбережения, накопленные за восемь лет, развеялись как дым, когда обесценились бумаги Дэвида Аллисона; все его усилия и доходы от лавки были сведены к нулю, когда он оказался вынужденным поспешно продать ее; и только сегодня она узнала, что документ Блаунта, в обмен на который он выторговал тридцать три тысячи акров земли, практически потерял свою цену по той причине, что Банк Англии приостановил выплаты и вверг тем самым Восток в панику. Из письма Эндрю она не могла понять, что больше обозлило его — потеря денег или же тот факт, что Америка все еще под контролем Банка Англии. В канун Рождества она думала: «Вот он находится на чужом постоялом дворе или в пансионате, их разделяют тысячи миль и недели трудного путешествия… и ради чего?»

Заря еще не занялась, через окна проникал лишь сероватый свет. Она выбралась из постели, подошла к шкафу и взяла голубой шелковый халат, купленный для нее Эндрю в Натчезе. На ощупь шелк был ледяным. Она прошла по коридору к боковой двери и остановилась около нее. На востоке заалела заря, и она увидела, что внизу река покрылась льдом, впервые с того времени, когда Донельсоны отправились на Запад на «Адвенчере». Она прошла в кухню, где Джордж оставил в очаге горящие угли. Рейчэл вскипятила воду в чугунке для кофе и выпила горячий напиток. Тепло сняло напряжение. Она вернулась в спальню, нырнула в постель и сразу же заснула.

Ее разбудил шум около дома. Через заиндевевшее окно она увидела, что все население Хантерз-Хилл собралось вокруг лакированной черной кареты с красными колесами, запряженной парой серых лошадей.

Рейчэл быстро оделась и спустилась к парадной двери. Идя к карете, она увидела, что в ней никого нет, а потом ей бросилась в глаза блестящая красная монограмма «Р. Дж.» на дверце экипажа. Джордж открыл дверцу и с поклоном пригласил Рейчэл подняться внутрь. Она поставила ногу на небольшую железную опору, и Джордж захлопнул за ней дверцу. Только теперь Рейчэл догадалась, что Эндрю заказал карету для нее и сделал так, чтобы карету пригнали в день Рождества. Она вспомнила, как он нуждался в наличных средствах накануне отъезда в Филадельфию, как он манипулировал земельными участками и ценными бумагами, и все же в рождественский день он думал только о ней.

На глаза набежали слезы. Она сидела, ощущая тепло и уверенность, словно он сидел рядом с ней, крепко обнимая ее за плечи. Как могла она допустить слабость — пока она любит своего мужа, а он любит ее, они неразлучны. Любовь — это прочный мост, пересекающий скованную льдом реку и остановившееся время. Она позволяет мужчине и женщине шагать рука об руку и по залитому солнцем полю, если даже их разделяют тысячи миль, и по заснеженному полю под свинцовым небом.

В своем очередном письме Эндрю рассказал, что, едва прибыв в Филадельфию, он заказал у портного сюртук с фалдами и бриджи:

«Они были довольно хорошо подогнаны, и я полагал, что выгляжу красивым. Но когда я пришел в конгресс, чтобы принести присягу, то оказалось, что я единственный, у кого фалды были связаны кожей угря. По выражению лиц элегантных набобов я мог понять, что они сочли меня неуклюжим персонажем с манерами неотесанного лесника».

Она представила себе, какое раздражение вызвало это у него, ибо его манеры были неподдельно вежливыми. Вспоминая друзей отца из виргинского Бургесса, она была убеждена, что манеры Эндрю были столь же джентльменские, как и у тех друзей.

К тому же его первый шаг в конгрессе вызвал антагонизм не только у значительной части законодателей, но и у жителей Теннесси. Об этом она узнала, когда в воскресенье поехала к матери на обед: входя в большую комнату, она успела услышать несколько фраз, повисших в воздухе, подобно шерстинкам неоконченного вязания. Она сказала безразличным тоном:

— Очень хорошо, мой муж сделал что-то не по вашему вкусу? Оставим это в стороне и не станем портить воскресный обед мамы.

— Не оставим, — возразила Джейн. — Ведь ты не отвечаешь за политические взгляды своего мужа.

— Дорогая Джейн, я получу газеты завтра.

Сэмюэл поднял голову:

— Ты помнишь прощальную речь президента Вашингтона[8] в конгрессе? Палата подготовила в ответ пространный панегирик. Эндрю проголосовал против него, заявив, что предлагается бездумное одобрение, а между тем некоторые акты Вашингтона подлежат критике…

Она окинула взором комнату:

— Есть ли у кого-нибудь письмо?

Роберт Хейс вытащил из кармана бумагу и прочитал:

«…Ежедневно газета сообщает о том, что англичане каждый день захватывают наши суда, оказывают давление на наших моряков, обращаются с ними жестоко и грубо, но из речи президента вытекает, будто англичане не наносят нам ущерба».

— Полагаю, что он вправе так сильно ненавидеть Англию, когда он здесь, дома, — прокомментировал Уильям, — но он не имеет права представлять дело так, будто все в Теннесси думают подобным же образом. Если он не проявит осторожность, то впутает нас в войну с англичанами.

Джейн взяла письмо из рук мужа и протянула его Рейчэл, сказав:

— Последний абзац — для тебя.

Глаза Рейчэл быстро пробежали по заключительным строчкам письма:

«Я прошу оказать внимание моей дорогой крошке Рейчэл и утешить ее в мое отсутствие. Если ей нужно что-либо, то по возможности обеспечь ей, и я тут же возмещу».

Она улыбнулась и вернула письмо.

Во второй половине января морозы усилились, и однажды утром, выйдя на улицу, она увидела, что почва замерзла и ее цветы и молодые саженцы вымерзли. Молл не появилась к завтраку. Рейчэл понимала, что Молл чувствует себя очень плохо и поэтому осталась в своей хижине. Джордж был также болен. Рейчэл положила руку на лоб Молл:

— У тебя жар.

Молл приподнялась в постели, ее зубы стучали:

— Сэмпсон и Сильви также лежат в постели, и Винни, и Джеймс, и их Орейндж. Наверное, это инфлюэнца.

Рейчэл обошла быстро хижины. Свирепствовала эпидемия гриппа. Среди взрослых болезни избежала всего одна семья и племянница Молл — Митти. Рейчэл послала их в главный дом за одеялами, заставила наносить дров в хижины и сложить их около очагов, а затем направила одного молодого парня в Нашвилл за доктором. Сама же пошла в кухню, приготовила отвар из трав и корня просвирника, который ее мать использовала как лекарство против гриппа. Она и Митти обошли хижины с теплым напитком, заставляя больных выпить его.

Следующую неделю она день и ночь ухаживала за больными. Она всегда уважала Эндрю за его отношение к «черной семье». Она ни разу не видела, чтобы он не разрешил негру навестить друзей, он не ограничивал их в продовольствии и топливе, отказывался разделять семьи, предоставил им собственные кухни.

— Я не могу быть столь же беспечной, как ты, Эндрю, — заявила она однажды мужу. — Ты ответствен только перед собой, но, когда ты уезжаешь и даешь мне задание, я отвечаю перед тобой.

— Я думаю, что они понимают это, — ответил Эндрю, — во всяком случае они делают больше для тебя, чем для меня.

Едва она успела освободиться от ночных обходов своих больных, как ночью ее разбудило фырканье лошади, натуженно поднимавшейся по дороге, и стук в дверь. Рейчэл открыла окно и спросила:

— Кто там?

— Миссис Джэксон, мэм, прошу прощения, что разбудил вас в столь поздний час, это Тим Бентли, ваш сосед из Уиллоу-Спринг.

— Что я могу сделать для вас, мистер Бентли? Что случилось?

Мужчина кричал в окно, от волнения путая слова:

— Эго жена, Сара, и ребенок… Я имею в виду ребенка, он никак не вылезает. Боюсь, Сара помрет, мэм, ребенок и она, оба…

— Обойдите дом кругом и разбудите Джорджа, попросите оседлать для меня коня.

Через несколько минут она сбежала вниз. В тусклом свете фонаря на веранде она увидела лицо Тима Бентли. Ему было всего двадцать лет, но цвет его лица был болезненным, он щурился, а от нижней губы его подбородок резко сходил на нет. Она приказала Джорджу оседлать вторую лошадь и привезти в дом Бентли мыло, одеяла, простыни, полотенца, свечи и еду.

Даже в тусклом свете можно было распознать жалкое состояние хижины Бентли. Бревна были уложены настолько неровно, что один край крыши начал провисать, в щелях пола была видна сырая земля, одно из окон было заклеено коричневой бумагой, пропитанной медвежьим жиром. Над огнем висели всего два котелка, около очага стоял небольшой стол… и в углу деревянная кровать, на которой лежала молодая женщина, закрытая рваным одеялом. Единственное, что было приготовлено для новорожденного, — это грубая люлька, в которой лежала льняная крестильная рубашонка, явно привезенная с Востока.

Рейчэл произнесла:

— Здравствуйте, миссис Бентли. Я ваша соседка, миссис Джэксон, мой дом на верху холма. Я останусь с вами, пока не родится ребенок. Почему вы не позвали кого-нибудь раньше?

— Мы надеялись, что сами справимся. Но это длится так долго… и так больно… Когда я услышала ваших лошадей, мне стало легче. — Она поколебалась некоторое время. — Вы та самая миссис Джэксон, мэм?

— Какая та самая?

— Та, о которой так много говорят. Но вы вовсе не выглядите такой. Та миссис Джэксон не пришла бы помочь.

Рейчэл провела рукой по волосам женщины, как бы успокаивая ее:

— Я очень хочу помочь вам. Я сама не имела счастья родить ребенка, но мои сестры рожали, и много, и я им помогала. Успокойтесь, все будет в порядке…

Во время разговора Рейчэл слегка приподняла одеяло. Потом посмотрела вниз и увидела, что показалась нога ребенка. Она поняла, что плод идет неправильно — не головой вперед, как при нормальных родах. Неправильное положение плода было и у ее сестры Мэри при рождении первого ребенка. Мэри помогала опытная повитуха-француженка, обслуживавшая беременных в их округе, ведь врачи-мужчины никогда не принимали роды у женщин. Рейчэл живо вспомнила те роды и объяснения повитухи, сказавшей, что такие случаи редки и что многие дети при таких родах умирают. Она разговаривала с роженицей, стараясь казаться спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле:

— Ребенок показался, Сара. Не пройдет и часа, и он будет у тебя на руках.

Она вытерла лицо женщины влажной тканью. Она то и дело приподнимала одеяло, видела, что вышла вторая нога, немного позже — ягодицы и ноги полностью. Она вспомнила слова повитухи: в такой момент лучше не помогать ребенку. Она приказала Тиму Бентли разжечь посильнее огонь, и в хижине стало теплее. Когда приехал Джордж с припасами, она вымыла горячей водой с мылом руки, поставила таз с водой рядом с постелью. Она вытащила старое одеяло из-под миссис Бентли и заменила его чистой простыней, положила в люльку стеганое одеяло, привезенное Джорджем. Когда она еще раз подняла покрывало, наружу уже вышли бедра ребенка.

— Ты хорошо работаешь.

После глубокого вздоха миссис Бентли ответила:

— Да, действительно так.

После следующей схватки появилась пуповина ребенка. Рейчэл напряглась. Миссис Бентли ухватилась руками за перекладины кровати, прилагая большие усилия, и ребенок вышел по плечи. Вспоминая, как действовала повитуха, Рейчэл освободила руки, взяла ребенка за ноги и держала так, что тельце было перпендикулярно постели и под прямым углом по отношению к матери. Затем свободной рукой она надавила на нижнюю часть живота матери.

Прошла минута, потом две. Ничего не происходило. Скоро давление на пуповину прекратит доступ крови к ребенку. Рейчэл сжала руку в кулак и всем своим весом надавила на живот миссис Бентли. В этот момент мать закричала… и ребенок родился. Это была девочка.

Рейчэл перевязала пуповину в двух местах и перерезала ее между завязками. Затем она сильно шлепнула по ягодицам ребенка, он заплакал. Рейчэл обмыла ребенка, туго перебинтовала его живот, чтобы уберечь пупок, надела на девочку крестильную рубашонку и положила в люльку около огня. Прошло около двадцати минут. Она обмыла миссис Бентли теплой водой, надела на нее одну из своих белых новых рубашек, прикрыла одеялом, привезенным из Хантерз-Хилл, дала ей чашку кофе и яблочный пирог, испеченный Молл.

Она вернулась к себе домой лишь через сорок часов, после того, как устроила Митти в хижине Бентли. Рейчэл прошла в гостиную, села в кресло перед потухшим камином. Она чувствовала, что ей холодно, она окоченела и устала, но не хотела поддаваться такому чувству. Она не смогла сама родить ребенка, но без ее помощи тот ребенок умер бы. Это ведь также способ сотворить жизнь. Она как бы вновь ощущала ребенка в своих руках, его кровь, текущую по жилам вместе с ее кровью, согревавшей ребенка, отгонявшую тупую боль, возникшую внутри нее, когда она услышала:

— Вы та самая миссис Джэксон?

/6/

Затяжная и суровая зима быстро сменилась теплой погодой. Над головой сверкало солнце, и склоны холмов зазеленели. На орешнике появились нежные листочки, раскрылись бутоны жимолости и других кустарников, пеликаны пролетали длинными вереницами и садились на реку в низу холма. Эндрю как-то сказал:

— Моя мечта — стать джентльменом-плантатором.

У Хантерз-Хилл были все данные для того, чтобы стать богатым хозяйством: чернозем покоился на известняке, и при разумном его возделывании не потребуется много времени для прокладки беговой дорожки и начала выездки чистопородных лошадей. Тогда Эндрю не пришлось бы уезжать за пятьдесят, а то и за сто миль каждый раз, когда приходило известие, что где-то там состоятся соревнования породистых лошадей.

Именно в этот момент у нее возник первый интерес к Хантерз-Хилл. Рабы прилежно работали, расчищая новые поля, урожай в этом году обещал быть отменным. Даже ее страхи относительно земли, ранее принадлежавшей Робардсу, исчезли. Участок оказался хорошим и прекрасно вписывался в закладку большой плантации, возможно самой крупной и многообещающей в Кумберленде. Если это — все, что требуется, чтобы успешно удерживать Эндрю дома, тогда она должна позаботиться об энергичной распашке и посадках.

Рейчэл работала в поле в хлопчатобумажном платье с короткими рукавами и широкой юбкой, а ее волосы были защищены соломенной шляпой с широкими полями, когда Джон Овертон принес ей новость: Эндрю убедил конгресс пересмотреть решение военного департамента, узаконить экспедицию Никаджака и выплатить каждый доллар, вложенный в эту экспедицию Севьером и остальными милиционерами.

— Наконец-то, — воскликнула она, вогнав глубоко в мягкую землю каблуки своих туфель, — появилось нечто доброе в Филадельфии!

Во время одного из посещений хижины Бентли Рейчэл принесла для Сары зеленый чай, сахар и имбирь, а для ребенка — легкую ткань. В ходе беседы она узнала, что Сара училась три года в Балтиморе как помощница швеи. Поскольку было очевидно, что Тиму трудно прокормить свою семью, Сара стала приходить раз в неделю в Хантерз-Хилл вместе с ребенком и заниматься шитьем занавесок для спален из материала, сотканного Рейчэл. Рейчэл познакомила Сару с Джейн, которая время от времени заказывала ей сшить что-либо, а также рекомендовала в свою очередь подруге в Нашвилле, и та была довольна тем, как Сара справляется с новыми модными заказами.

Все земли Хантерз-Хилл были уже засеяны, когда 1 апреля Эндрю вернулся домой. Ему не доставило удовольствие участие в сессии конгресса, но, насколько могла заметить Рейчэл, он был скорее озадачен, чем расстроен.

— Я не чувствую себя на своем месте в Филадельфии, Рейчэл. Федералистские набобы, на мой взгляд, никогда не перестанут сожалеть, что допустили нас в союз в качестве штата. Палата буквально набита ими, и там столько болтунов. Она подходит для людей, которые любят работать среди больших сборищ, уговаривать, спорить и идти на сговор. Я не гожусь для этого. Я люблю работать в одиночку. Между нами говоря, мне хотелось бы освоить одно дело…

— Скажем, милицию штата?

Он усмехнулся:

— Да, милицию. В Филадельфии я собрал библиотечку книг по военным вопросам. Теперь, дорогая, я сниму с твоих плеч заботу о плантации. По тому, как она выглядит, мы разбогатеем к ноябрю.

— Ну, не разбогатеем, — сказала она улыбаясь, — но, думаю, будем добротно питаться.

Он обнял ее за талию, которая была такой же тонкой, как в день их первой встречи, посмотрел ей в лицо. Несмотря на широкие поля шляпы, ее кожа так сильно загорела, что почти сравнялась с цветом ее карих глаз.

— Мне нравится, когда ты шутишь, — сказал он. — И твой муж останется дома с тобой навсегда. Я освободился от всех обязательств. Никакой политики, никаких выездных сессий, никаких лавок, никаких долгов. Отныне я становлюсь домоседом.

Дом, такой безлюдный в прошедшие месяцы, теперь был полон посетителей, съезжавшихся со всего штата. Сюда приходили не только пехотинцы, которым давно должны были выплатить их содержание, но и молодые офицеры, получившие компенсацию за деньги, потраченные ими на боеприпасы и снаряжение. Они выражали свою признательность и оставались для серьезной дискуссии о том, что нужно сделать, чтобы воссоздать войска штата. Рейчэл никогда не ездила с Эндрю на выездные сессии и ничего не знала о взаимоотношениях между этими людьми и ее мужем. Ныне же она поняла, что они видят в его лице руководителя. Многие приезжали с женами — как друзья, энтузиасты, сторонники, лояльные в каждом слове и каждом жесте. Рейчэл принимала их всех; всегда были в достатке еда, напитки и внимание. Когда спальни в основном доме были переполнены, то можно было воспользоваться гостевой хижиной, а для одиноких мужчин ставились раскладушки в кабинете Эндрю. Незнакомцы, приходившие всего на час, неуверенные в себе, по сердечному приему догадывались, что могут оставаться столько, сколько требуется. Они не знали одного — что ею двигало чувство благодарности: ведь наконец-то появился круг друзей, в которых она могла не сомневаться, друзей, которые будут ее стойкими защитниками. Для них она была просто миссис Джэксон, мэм, а не «та миссис Джэксон».

Эндрю привез домой «Записки» Цезаря[9] в своей седельной сумке. Он читал книгу по вечерам при свете свечи. Теперь прибыли ящики с его книгами: по военному строительству, военной дисциплине, фортификации. Но исследования, доставлявшие ему наибольшее удовольствие, относились к Революционной войне: «История американской революции» Дэвида Рамсея, «Краткая история войны в Америке» Джозефа Галлоуэя. Эти книги он читал с таким проникновением и жадностью, что это озадачивало ее. Ее муж был человеком с мягкой душой. Почему же в таком случае он так заинтересовался искусством организованного разрушения? Ведь война — это взаимное убийство, она ненавидела каждый ее аспект. Сбиваясь от волнения, она пыталась излить ему свои чувства.

— Но, моя дорогая, ты знаешь, что я не драчун по природе. — В его голосе звучала нотка обиды. — Я не стану делать первого шага и подстрекать к войне против Англии и Испании. Но если бы ты побывала некоторое время в конгрессе, то увидела бы, насколько близки мы к ней…

Он мерил шагами комнату и, сделав широкий жест рукой, словно обхватывавший книги по военному делу, расставленные в ней, сказал:

— Хороший генерал не теряет в бою людей. Он так тщательно планирует и готовит свои операции, что разбивает армию противника несколькими стремительными ударами. Но если командующий не имеет опыта, глуп, без пользы бросает людей в бой, то тогда он истребляет не только собственные войска, но и войска противника. Только сильный, добротно оснащенный и подготовленный может сдерживать войну, а если окажется втянутым в нее, покончит с ней быстро и без больших потерь. Слабого пинает и на слабого нападает любой проходящий задира.

— Звучит очень разумно и человечно. Но ты не против, если я буду просто молиться за мир… наряду с другими моими молитвами?.. — Она расплакалась. — Ой, милый, как бы я хотела иметь ребенка!

Он обнял ее:

— Дорогая, Бог знает, что дать, в чем отказать.

— Где-то в глубине моего сознания я назначила себе срок до моего тридцатилетия…

— …А это завтра, тринадцатое июня! — Он освободил ее из своих объятий, подошел к двери и позвал Джорджа. — Ты подожди здесь и не выходи, даже если услышишь шум в зале.

Рейчэл сидела в рабочем кресле Эндрю, положив руки на колени, она слышала его приказы вполголоса, скрип пола под ногами. После довольно затянувшегося постукивания молотков он вернулся в комнату без пиджака, с грязной полосой на лбу; его рубашка была порвана у локтя.

— Эндрю, ради Бога, что с тобой произошло?

— Идем, но закрой глаза. — Он провел ее через зал, затем выпустил ее руку. — Теперь ты можешь открыть глаза.

Посреди ранее пустой музыкальной комнаты стояло на резных ножках блестящее черное фортепиано, меньшее по размерам и более угловатое, чем те, что она видела ранее. Она подошла к инструменту, пробежала пальцами по клавишам.

— О, Эндрю, оно прекрасно! Мы не смогли забрать наше из Виргинии — оно заняло бы всю каюту «Адвенчера».

Она сыграла несколько мелодий. За спиной послышались странные звуки. Она повернулась в изумлении:

— Да это же флейта! Ты никогда не говорил, что умеешь играть на флейте.

Он опустил руки, восхищенно глядя на флейту из эбена.

— Я не мог сказать. В пансионате миссис Харди жил мужчина, который каждый вечер практиковался в гостиной. Он предложил научить меня, я подумал о том, как будет приятно, если мы сможем играть дуэтом.

Она соскочила с маленького стула и стремительно бросилась ему на шею:

— Эндрю Джэксон, ты самое удивительное и невероятное создание Бога! А я самая счастливая из жен.

Она никогда раньше не замечала, с какой радостью он находился дома и работал на своей собственной земле, и к тому же так эффективно. Наблюдая за тем, как он управлял большой плантацией, она утвердилась во мнении, что он — первоклассный фермер, она же — консерватор, не желающий экспериментировать. Вновь и вновь ее поражала открытость ума Эндрю. Прочитав о каком-то новом инструменте, об улучшенных семенах, он немедленно выписывал их. Если он узнавал о скотоводе, вырастившем элитный скот, то начинал ставить опыты, чтобы улучшить собственное стадо. Он говорил, что большинство фермеров работают, полагаясь на интуицию, и это хорошо, если интуиция верная; но земледелие может стать наукой, если человек постарается стать специалистом в этом деле.

Ранними вечерами после ужина Рейчэл медленно играла для него гаммы, а он повторял их на флейте, после этого они пытались исполнять выученные вместе пьесы — «В пределах мили» и «Как заря в бессолнечном убежище». После этого они уединялись в его кабинете, где он читал книги по военным вопросам, составлял собственные карты сражений по книге «Искусство войны» Шевалье де ла Вальера. Она тихо сидела рядом, читала Новый завет или один из томиков Вергилия, подаренный Сэмюэлем в день ее рождения… Они поздно ложились спать, однако часто она, просыпаясь с первыми лучами солнца, обнаруживала, что Эндрю уже давно на ногах и при свете свечи читает за маленьким мозаичным столиком около окна.

— Эндрю, почему встаешь среди ночи? Ты должен спать до утра.

— Спать? Это пустая потеря времени, когда человек счастлив, как я, и заинтересован во многом. — Он шагал между окном и кроватью. — Неудача с той, первой лавкой вызвана тем, что она была слишком мала для самофинансирования, она не достигла бы такого состояния, даже если бы бумаги Аллисона не обесценились.

В его голосе зазвучало волнение, когда он встал и посмотрел на нее:

— …Этой осенью я хочу основать торговый центр на Стоун-Ривер. Я построю пристани, и лодки смогут привозить все нужное. Мы можем иметь собственный паром. Нам нет нужды иметь дело с отдельными потребителями, мы сделаем подлинный торговый центр между Филадельфией и Новым Орлеаном. Мы доставим наше зерно тем, кто предложит самую высокую цену на Севере и на Юге, и взамен получим от них то, что требуется нам здесь, в Кумберленде. Мы построим здесь завод по курению виски и свою лесопилку…

Она молчала. Чем больше он построит, чем больше будет занят… тем прочнее удержится дома.

/7/

Из окна своей спальни она видела поднимающуюся по дороге карету с двумя женщинами. Когда карета остановилась у парадной двери, Рейчэл узнала женщин. Это были миссис Сомерсет Фарисс, председатель только что учрежденного Культурного клуба Нашвилла, и мисс Дейзи Дэзон, секретарь клуба. Клуб состоял исключительно из жительниц Нашвилла. Рейчэл узнала об этой организации от Джейн, которая прокомментировала:

— Они забаллотировали Гильду Хинстон потому, что она не принадлежит к старым семьям. Почему они начинают с демонстрации своего снобизма? Почему бы им не развиваться культурно с течением времени?

Рейчэл мельком взглянула на себя в зеркало, поправила сбившиеся волосы, пригладила воротничок платья и спустилась по лестнице.

Миссис Фарисс, состоящая в браке с богатым третьим сыном английского пэра, претендовала на роль культурного вожака Нашвилла. Она окончила одну из лучших женских академий в Бостоне и все еще говорила с безупречно сохранившимся акцентом, свойственным жителям Новой Англии, при изложении своего мнения относительно всего неотесанного и провинциального в пограничном районе. Это была крупная женщина с огромным бюстом, одевавшаяся, однако, весьма скромно. Ее компаньонка Дейзи Дэзон, привлекательная гибкая женщина тридцати пяти лет, принадлежала к одному из наиболее уважаемых семейств Кумберленда. Не лишенная очарования и таланта, обычно приятная и обходительная, она могла в разговоре выпалить фразу с такой откровенной грубостью, что все присутствовавшие бывали буквально сражены. Вот уже в течение двадцати лет по этой причине она теряла вероятных мужей.

Женщины приняли с сердечной признательностью предложение Рейчэл выпить холодный напиток. Вслед за этим миссис Фарисс занялась осмотром дома.

— Какое интересное пианино. Это новое пианино Зумпа, изготовленное в Лондоне? А это двойной дамаст из Белфаста, судя по тому, как выпуклы рисунки цветов? Но может быть, вы хотели бы знать, зачем мы приехали?

— Считаю, что это очень любезно с вашей стороны, — сказала Рейчэл, тщательно выговаривая слова.

Действительно, чего хотят от нее эти леди?

— Миссис Джэксон, — сказала миссис Фарисс, — я полагаю, что городское общество должно объединить свои силы с сельским обществом. Работая вместе, мы сможем преодолеть примитивизм нашей лесной глуши и сделать так, что общественная и культурная жизнь нашей общины сравняется с лучшими образцами восточных городов. Мы хотим, чтобы вы присоединились к нашему Культурному клубу и каждый вторник приходили на наши собрания. Каждую неделю будет новое мероприятие: литературное чтение, музыкальная встреча, вдохновляющая беседа… Среди наших членов — их уже тридцать — собрались сливки общества, заверяю вас.

Рейчэл побледнела при мысли, что ей надо войти в комнату с тридцатью незнакомыми женщинами.

— Но я не выхожу из дома… я вовсе не светская женщина.

— Приходите, миссис Джэксон, вы слишком скромничаете, — сказала мисс Дэзон, окидывая взором большую, тщательно обставленную гостиную. — Мы слышали об обедах, которые вы устраивали здесь, в Хантерз-Хилл, для молодых офицеров милиции и политических друзей мистера Джэксона из Филадельфии…

— Нет, нет, — прервала ее Рейчэл, — люди просто приходят, вот и все. Мы принимаем каждого приходящего.

— Ну, я знаю, что вы хотите присоединиться к Культурному клубу, — твердо заявила миссис Фарисс, вставая с дивана. — Жена нашего конгрессмена имеет обязательства перед обществом.

После того как женщины попрощались, сказав ей, что ждут ее на чай в доме миссис Питер Хюджен в следующий вторник, Рейчэл прошла по коридору в кабинет Эндрю. Сидя за письменным столом, заваленным книгами и бумагами Эндрю, она представила себе своего отца за таким же столом в виргинском доме пишущим письма, рисующим карты. Она почувствовала придающее уверенность присутствие обоих мужчин, и у нее потеплело на душе. Было любезно со стороны миссис Фарисс и мисс Дэзон предложить ей присоединиться к Культурному клубу, и, хотя приглашение прозвучало как приказ, все же оно было актом ее принятия в общество.

Во вторник утром она встала рано и занялась новым костюмом, который хотела надеть на встречу, — своей городской одеждой, как она назвала ее накануне вечером, когда показала Эндрю мягкую саржевую юбку коричневого цвета и меховую накидку. Цвет соответствовал ее глазам и загару, а покрой придавал ей особую солидность. Юбку следовало несколько укоротить, но Сара справится с этим. Рейчэл задумалась над вопросом, так ли требовательны прочие женщины, готовясь к встрече с другими, и не могла вспомнить, чтобы раньше была когда-либо столь придирчивой к своему виду.

Сара появилась, когда Рейчэл завтракала, и тут же скрылась в швейной комнате. Когда Рейчэл пришла туда, то заметила, что глаза молодой женщины были покрасневшими, а веки — влажными и припухшими. Новая юбка лежала на ее коленях, но она даже не делала вид, будто шьет. Рейчэл посмотрела на нее, потом положила руку на плечо Сары:

— Что случилось, Сара? Ты заболела?

— Нет, я не больна, миссис Джэксон, мэм, если не считать моего сердца. Я не могу подшить вашу юбку сегодня потому, что не хочу, чтобы вы пошли на эту встречу. Вы им просто не нужны. Вчера весь день я шила в доме миссис Фарисс. Там было около десяти леди, и они ужасно ссорились из-за вас.

Рейчэл взяла юбку у Сары и дала молодой женщине свой льняной носовой платок.

— О, миссис Джэксон, вы были так добры, пришли помочь мне, даже не зная меня, вы спасли моего ребенка и нашли мне работу. Вы позаботились о миссис Круднер и ее детях, когда они болели, а она всего лишь бедная вдова. Мы любим вас здесь, в нашей округе, вы не принадлежите им… горожанам. Они говорят, что вы плохая женщина.

Кровь отлила от лица Рейчэл, кончики пальцев стали холодными как лед.

— Продолжай, Сара.

— Марта Динсмор говорила, что знала вас, когда ваш муж выгнал вас за плохое поведение из Кентукки к вашей матери. Миссис Куинси сказала, что слышала все о вас в Харродсбурге и о суде, обвинившем вас в плохом… о вашем разводе… и что она выйдет из клуба, позволившего вам стать его членом.

Рейчэл оцепенела и не могла сесть в кресло, стоявшее рядом, хотя чувствовала слабость в ногах. На момент голос Сары словно ушел вдаль, ей пришлось напряженно прислушиваться к каждому слову.

— Две леди сказали, что если случай именно такой, то они не хотят иметь ничего общего с вами, и что ни одна разведенная леди не может считаться порядочной, и они поражены тем, что миссис Фарисс предложила вам прийти. Миссис Фарисс сказала, что, по мнению ее мужа, мистер Джэксон станет однажды очень важным человеком в Теннесси, может быть, даже губернатором, и что на Востоке, откуда она приехала, считается важным для клуба иметь в своих рядах жен политиков, и что вся ваша мебель доставлена из Филадельфии, и ваш большой дом подходит для больших балов… Когда в четыре часа я уходила от миссис Фарисс, они все еще спорили и ссорились… О, миссис Джэксон, мэм, вы не можете пойти на эту встречу с леди, которые считают вас грешницей.

Она посмотрела на Рейчэл с мольбой в глазах. Рейчэл хотелось успокоить ее, но какой смысл объяснять этому ребенку, что она была уже замужем за мистером Джэксоном, когда путешествовала по Тропе Натчез вместе с Хью Макгари? Какой смысл объяснять, что она и мистер Джэксон были женаты два полных года, прежде чем узнали, что Льюис Робардс на самом деле не разводился с ней, и что она не могла явиться в суд Харродсбурга, чтобы защитить себя?

Из окна спальни Рейчэл увидела, что Джордж выводит коляску к подъезду. Он несколько часов протирал и полировал ее. Она подняла Сару со стула:

— Ступай домой, Сара. Сегодня шить не будем. Когда спустишься, скажи Джорджу, что мне карета не нужна.

Она взяла недошитую юбку, сложила ее и убрала в большой кедровый шкаф. Потом пошла в спальню и дернула за шнур, чтобы вызвать Молл. Быть может, горячий кофе согреет ее, снимет озноб.

/8/

Всегда существовала вероятность того, что в любой момент Эндрю может изменить свое мнение и вернуться в конгресс. Однако единственное в политике, что интересовало его в то лето, были осложнения у его друга и спонсора сенатора Блаунта, которого изгнали из сената за то, что он плел с англичанами заговор с целью выдворить испанцев из Луизианы и Флориды. Эндрю отклонил просьбы друзей и политических сторонников Блаунта, прибывших из Ноксвилла с сообщением, что он единодушно избран в качестве кандидата, призванного завершить оставшийся срок пребывания сенатора Блаунта в должности.

Урожай был почти убран; семьдесят шесть бушелей кукурузы, собранных с акра, были самым высоким достижением в долине. Конъюнктура на рынке была благоприятной, и зерно удалось продать по высокой цене. Эндрю стал проявлять беспокойство. Она разгадала симптомы. Есть свое время возделывать поля, выращивать и снимать урожай; есть время для дома и очага, но приходит также время выйти в мир людей, бороться за то, во что веришь. Это было заложено в его характере с самого начала. Когда делегация Блаунта просила его пересмотреть вопрос о должности сенатора, она заметила, что он держит это предложение в своем кармане, то и дело вынимает документ, чтобы еще раз обдумать его характер и направленность.

— На деле, это не такая уж плохая идея, как показалось поначалу, — заметил он зондирующе. — Думаю, что сенат может мне больше понравиться, чем палата представителей. Я мог бы организовать новую конференцию по делам индейцев и вернуть земли, которые мы потеряли по договору Хольстона. Кроме того, если мы поедем в Филадельфию, в сенат, то сможем купить товары для нашей новой лавки…

Опасение, что ей придется оставаться одной в Хантерз-Хилл надолго, переросло почти в панику при мысли о встрече с филадельфийским обществом.

— …Нет, я не могу… я должна остаться здесь и управлять…

— Теперь, после такого хорошего сезона, Рейчэл, мы можем позволить себе нанять управляющего. Почему ты не хочешь поехать и посмотреть на мир? — В его голосе прозвучала нотка беспокойства. — Ты счастлива, когда к тебе приходят люди?

Она плакала молча: «Все приходящие сюда к нам — на нашей стороне, они приняли обязательства, они верят мне. Но когда я должна встречаться с незнакомыми, меня это пугает, я замыкаюсь в себе. Нет, Эндрю, я не поеду с тобой».

Эндрю отправился в сенат в пятницу под проливным дождем, сетуя, что это плохой день для начала путешествия, но, поскольку он должен быть в Филадельфии 13 ноября, он не мог дальше откладывать.

Дождь лил еще несколько дней, а когда прекратился, небо по-прежнему было свинцовым, а виды на будущее — гнетущими. Она думала, что неудача поджидает в самое неприятное время года. Может быть, неприятность в том, что она одна? Разумеется, она не забудет чудесные весенние и летние дни с Эндрю, когда они объезжали поля под ярким солнцем или же теплыми вечерами сидели на террасе, любуясь в свете полнолуния видами окрестности.

Нет, она не станет изменять прошлому. Но срок службы в сенате, вероятно, продлится до начала следующего лета, это означает, что Эндрю не будет семь-восемь месяцев. Ей хотелось бы уснуть и не пробуждаться до следующей весны подобно медведю гризли. Потом она вспомнила, что ее отец не одобрил бы такие мысли, ибо полковник Донельсон считал грехом тратить зря дни короткой жизни, дарованной Богом.

Через несколько дней ее посетила Джейн и прочитала Рейчэл отрывок из письма Эндрю Роберту Хейсу:

«Прошу тебя, постарайся развеселить миссис Джэксон и не давай ей тосковать. Я оставил ее заплаканной, и это повергло меня в горе, причинив мне больше боли, чем что-либо иное в жизни, но я верю, что она скоро преодолеет грустное настроение и снова воспрянет духом. Если я узнаю об этом, то буду доволен».

— Я не меланхолик, — протестовала Рейчэл. — Мне просто плохо.

После ухода Джейн она легла в постель, долго и глубоко спала. Проснувшись, Рейчэл почувствовала, что во рту сухо, губы пересохли, жар не мог быть теплом комнаты в такой промозглый осенний день.

— Вы здоровы, миз Рейчэл? — спросила взволнованно Молл. — Я принесу кофе.

Всегда, когда она оставалась одна, к ней возвращалось отчаяние, вызванное бездетностью. Женщины рожают детей и после тридцати лет, но эти дети, как правило, продолжение длинной цепочки. Ее цепочка, казалось, оборвалась не начавшись. Почему? Все ее сестры и жены ее братьев имели детей. Даже Льюис Робардс и его жена Ханна имели сына. Одна она не выносила ребенка, не познала его любви и дружбы.

Она опустила пологи кровати. Ее рассудок вернулся к первым дням жизни с Эндрю в поместье Донельсонов. Он тогда сказал:

— Самое величайшее, что может иметь человек, — это, по моему мнению, семья.

Как многого лишает она своего мужа, оставаясь бездетной! Прошлым летом он сказал ей:

— Дорогая, Бог знает, что дать и в чем отказать.

Но ведь она знает, что он вовсе не религиозен, не преклоняется перед помыслами Бога. Он сказал эту фразу, чтобы утешить ее. Лавки, которые он открывал, политика, которой, по его утверждению, он не интересуется, различные дела в Филадельфии, не являются ли они подменой, подлинного желания? Если бы в Хантерз-Хилл была дюжина малышей, то уезжал ли бы он отсюда? Это она виновата, что он не может обеспечить продолжение своего рода.

Существовала ли другая, более серьезная неудача? Стала ли она иной женщиной, чем та, в которую влюбился Эндрю? С того момента, когда она услышала известие о разводе Льюиса Робардса в Харродсбурге и узнала, что попала в безвыходную ловушку, ее веселый, теплый, открытый характер изменился, был подменен образом женщины, едущей в одиночку ночью на лошади через поля, чтобы посетить больного. Неотвратимая озабоченность побудила ее замкнуться в себе, приглушить огонь ее открытой, радостной непосредственности и искать глаза людей, чтобы понять, считают ли они ее виноватой или невинной. Полюбил бы ее Эндрю, если бы в момент их встречи она была такой?

Она похудела и побледнела, потеряла желание отличать серую мглу ночи от серой темноты дня. Лишь Джейн знала, что она больна, и помогала ей, подыскивая доводы, чтобы объяснить Донельсонам, почему Рейчэл не приходит на воскресные обеды. Рейчэл не помнила, как долго она пролежала в постели, мучая себя упреками, считая себя жертвой искаженных и злокозненных слухов, но всему приходит конец. Однажды утром она проснулась и увидела, что теплое ноябрьское солнце заливает светом ее спальню. Она пошарила у изголовья, желая найти шнур, и ее поразила худоба ее руки. Когда вбежала Молл, ей удалось изобразить на лице улыбку. Молл резко остановилась, всплеснула руками, прижала их к своей могучей груди и воскликнула:

— Слава Богу, миз Рейчэл ожила!

— Молл, я очень хочу есть… впервые с того момента, как узнала, что мистер Джэксон уезжает в сенат.

Джейн вошла в тот самый миг, когда она сидела в большом тазу и обливала себя теплой водой.

— Как говорит Молл, слава Богу. Некоторое время я думала, что ты отрешилась от всех удовольствий плоти.

Рейчэл посмотрела на себя и огорченно покачала головой:

— Такое впечатление, что у меня почти не осталось плоти.

— Молл нарастит мясо на твои кости. Меня беспокоит то, что ты ослабела духом.

— Он почти исчез, моя дорогая. Но думаю, что теперь со мной будет все в порядке. Я сделала большое открытие.

— Хорошо, оставлю тебя с твоим открытием. Подставь свое отощавшее личико под солнце.

— О, Джейн, я не стала уродливой?

— Нет, дорогая, ты не можешь стать уродливой. У тебя есть внутренний свет, он излучает тепло и блеск и будет хранить тебя красивой всю жизнь.

Молл помогла одеться, накинула на нее теплый шерстяной плащ и красное вязаное покрывало. Рейчэл уселась на веранде, подставила свое лицо лучам солнца, думая о том, что не шутила с Джейн, когда сказала сестре об открытии. Она полагала, что ее любовь к Эндрю была такой большой и полной, какая только может выпасть на долю женщины. Теперь же она осознала, что обманывала его и себя, придерживая, припрятывая любовь и привязанность, сохраняя их для детей.

Теперь будет иначе. Не будет надуманных ограничений, никаких тайников. Ее любовь станет еще сильнее. Она никогда не будет вновь одинокой или несчастной. Важно познать всю полноту припасенной любви и довериться ей. Она сможет спокойно взирать на бег времени, понять свою ответственность и выполнить свой долг. Она не только уцелеет, но и будет счастлива. Ее отец был прав: дни, дарованные каждому, ценны, и их немного.

Она не заботилась о своем внешнем виде с тех пор, как они переехали в Хантерз-Хилл. Ей приходилось работать в поле при сильном ветре, под дождем, под жгучим солнцем. По ночам ее будили соседи, и она выходила из дома и в снег, и в слякоть, высиживала до утра в тесных хижинах, возвращалась домой уже после восхода солнца и приступала, не отдохнув, к дневной работе. Эндрю говорил ей о ее красоте, о бархатистости глаз, мягкости кожи, богатстве длинных темных волос, гибкости фигуры. Не постарела ли она к тридцати годам? Не растеряла ли былую привлекательность?

В этот полдень она надела свой самый красивый зимний костюм, а поверх него — стеганый капот, и Джордж отвез ее в Нашвилл. Как на главной улице, так и вдоль реки появились новые дома. На городской площади она увидела методистскую церковь — первую настоящую церковь в Нашвилле. Снаружи здание суда выглядело точно так же, как в то время, когда она, ее мать и Сэмюэл посетили суд, чтобы послушать, как Эндрю и Джон ведут свои дела.

Рейчэл направилась в лавку Ларднера Кларка и купила там новые щетки для волос, крем для кожи, французский одеколон и нежно пахнущую пудру для лица. Затем с некоторым чувством стеснения она выбрала небольшую баночку румян, задаваясь вопросом, осмелится ли она когда-либо ими воспользоваться. Она вспомнила рассказ Эндрю о законе, принятом в Пенсильвании, согласно которому брак может быть аннулирован, если доказано, что во время ухаживаний жена «обманула и сбила с толку» своего будущего мужа с помощью косметики. Но в законе не было ничего такого, что запрещало бы замужней женщине удерживать мужа с помощью небольшой уловки!

Рейчэл приказала Джорджу отнести покупки в карету, а затем галопом возвратилась в Хантерз-Хилл. Она уселась перед зеркалом на туалетном столике и увидела в нем свое отражение. «Мои волосы надо расчесывать утром и вечером, — подумала она, — мыть жидким мылом, как это делает Джейн». Она разглядела морщинки, появившиеся около глаз. Но ее кожа была упругой, губы — пухлыми и ярко-красными. Ее лицо похудело, слегка выпирали скулы, подтянулся подбородок.

Рейчэл чувствовала себя помолодевшей, совсем девушкой, ожидающей возвращения возлюбленного.

/9/

В ту зиму 1797 года, когда Эндрю был в отъезде, лишь немногие визитеры посещали Хантерз-Хилл. Для соседей, убедившихся, что она готова прийти на помощь независимо от характера болезни или беды, она стала Тетушкой Джэксон. Соседи брали у нее взаймы лошадь для вспашки, топор, семена для посева, мясо и другой провиант. В районе нескольких миль не осталось хижины, в которой бы она не ухаживала за больными, не утешала пострадавших, не помогала хоронить умерших. Ее часто видели на фоне полей и лесов на лошади верхом, когда она, узнав, что кто-то заболел в Кумберленде, развозила лекарства. Она ехала туда, куда ее звали, не спрашивая, о ком идет речь или в чем дело, не осуждая никого и не требуя возмещения.

Согласно письмам Эндрю, сенаторы мало что делали, помимо того что, сидя в своих больших красных креслах, наблюдали через свои подзорные трубы за войной между Англией и Францией. Он заказал себе красивый коричневый костюм с бархатным воротником и жилетом, подстриг волосы, снял номер в удобном постоялом дворе, где присутствовал на обеде, организованном бывшим сенатором Аароном Берром. Помимо ходатайства повысить оклад Джону Овертону, назначенному инспектором государственного дохода, а также усилий по продвижению Роберта Хейса на пост судебного исполнителя, его единственным важным занятием было убедить сенат, что конференция по договору с индейцами должна быть проведена в Теннесси.

К концу января, когда обе палаты и президент Адамс[10] согласились на договор с индейцами, признаки его возросшей активности начали умножаться. Он прислал домой размеры и план лавки, которую он хотел, чтобы она построила, и приобрел на шесть тысяч долларов товаров для будущего торгового центра. Ей пришлось выяснить, кто из ее молодых племянников готов принять участие в бизнесе. Сын ее сестры Катерины Джон Хатчингс, вежливый парень двадцати двух лет, с удовольствием ухватился за предложение.

В одну из мягких весенних ночей она сладко спала и вдруг, раскрыв глаза, увидела стоящего у постели Эндрю. Он выехал из Филадельфии 12 апреля и сопровождал приобретенный им товар до водопада на Огайо, проехав последние сто восемьдесят миль за три дня и три ночи. Он валился с ног от усталости.

— Дождь и мокрый снег преследовали меня целую неделю. Моя первая лошадь захромала, а вторая заболела и пала. Некоторые хижины, где я останавливался на ночь, были самыми бедными из виденных мною. В одной из них щели в бревенчатом полу были такими широкими, что, проснувшись, я обнаружил в постели змею.

— Поделом тебе. Оставайся дома, с женой.

В награду она получила его улыбку. Рейчэл надела халат и подошла к зеркалу, чтобы расчесать волосы. Посмотрев в зеркало повыше, она увидела, что Эндрю встал на колени сзади нее и рассматривает свое отображение.

— Ты отправила меня чистым, толстым, ухоженным, но посмотри, каким я вернулся к тебе. В свои тридцать лет я выгляжу вдвое старше. На скулы можно навесить по ружью, глаза так ушли в глазницы, словно готовы вывалиться наружу с другой стороны. Хорошо, что ты вышла замуж за меня не ради моей красоты.

Рейчэл повернулась, взяла в свои руки его обросшее щетиной лицо и ответила ласковым голосом:

— Ой, именно поэтому и вышла. И ты никогда не казался мне таким хорошим, как в этот самый момент.

Эндрю обнял ее и поцеловал.

— О, Эндрю, — прошептала она, прижимаясь к его щеке, — сохранить любовь среди жизненных невзгод…

— …Все равно что сохранить жизнь в ходе войны.

У Рейчэл сложилось впечатление, что Эндрю уехал из Филадельфии потому, что был объявлен перерыв в сессии сената. Но через несколько дней она узнала, что сессия сената продолжается. Она пришла к нему в кабинет в тот момент, когда он писал на имя губернатора Севьера прошение о своей отставке.

— Я просто должен был убежать оттуда. Когда станут известны результаты индейской конференции и люди узнают, какие земли возвращены Теннесси, они не станут обижаться на мою отставку. Именно для этого я ездил туда и вернулся, когда работа была завершена.

Он развернул небывалую активность. Новая лавка процветала. Получив наличными первые прибыли, он построил причал и плоскодонку, служившую паромом. Он работал с управляющим на полях от зари до полудня, купил хлопкоочистительную машину, которую приметил в Филадельфии, и ездил по округе, объясняя плантаторам, как эффективно работает эта машина, предлагая очищать их хлопок за определенный процент. Он не приобрел еще, как хотел, первую чистокровную лошадь, но каждый раз, когда посещал округ Самнер, добирался до ипподрома Хартсвилла и присутствовал на скачках. В Филадельфии Эндрю приобрел большую юридическую библиотеку и вновь стал выезжать в Нашвилл, чтобы вести несколько дел, которые просили взять его прежние клиенты.

— Я рада, что ты снова увлекся правом, Эндрю, — заметила она. — Я никогда не могла понять, почему ты хотел его бросить.

— Юрист никогда не расстается с правом.

Часы с ним стали еще более приятными для Рейчэл, чем когда-либо. Нужно, чтобы так было и дальше. Иногда, наблюдая, как Эндрю выполняет работу нескольких человек, она понимала, что он больше чем ее ребенок — целый выводок детей и что требуется вся ее сила и преданность, чтобы сохранять его счастье и работоспособность.

Однажды осенним вечером из конторы в Нашвилле вместе с Эндрю приехал Джон Овертон. Входя в дом, мужчины были увлечены беседой.

— В чем дело, Эндрю?

— Да открывается вакансия в верховный суд штата. Законодательное собрание должно выбрать нового судью в декабре. Мистер Блаунт, генерал Робертсон, губернатор Севьер думают, что следует выставить мою кандидатуру.

— Я с ними согласна! — от души воскликнула Рейчэл. — Расскажи мне подробнее.

— Назначение на срок в шесть лет, оплата — шестьсот долларов в год… наличными. Это независимое учреждение, стоящее вне политических фракций и споров. Я должен буду совершать объезды, как делал, будучи прокурором, но смогу вместе с тем управлять плантацией и лавкой…

Рейчэл откинула волосы со лба назад и широко улыбнулась. «Это хорошо, — подумала она. — Это надежно. Судьи выше… сплетен, никто не осмелится перечить судье… или его жене…»

/10/

Рейчэл не стала ждать, пока законодательное собрание выберет Эндрю, а принялась прясть, красить и ткать льняное полотно. Перспектива шести лет жизни без перемен и с постоянной должностью мужа побуждала ее шутить с легким сердцем, когда она набросила черную ткань на плечи Эндрю.

— Судя по количеству ткани, необходимой, чтобы облачить тебя, — поддразнила она, — ты станешь очень крупным судьей. Без шуток.

— По карману ли нам эта драпировка, — спросил он, в то время как она накидывала на него ткань, — при окладе всего шестьсот долларов в год?

— Ты знаешь, что мне нравится больше всего в этой работе? То, что я буду знать, что ждет меня завтра. Не кажется ли тебе это скучным?

— Я составлю тебе график на каждый день в году. Раздрапируйте теперь меня, леди, у меня куча дел.

У него всегда была куча дел. Он не любил праздности: построил винокуренный завод, купил недвижимость в Галлатине и Лебаноне и строил там хижины под отделения лавки. Из Филадельфии прибыла хлопкоочистительная машина, хлопок стал поступать по реке на плоскодонках к их причалу, а также по суше в длинных фургонах. После того как плантаторы доставили свой хлопок и закупили припасы, Эндрю пригласил их в Хантерз-Хилл выпить и закусить. Она обнаружила, что если она накроет стол на двадцать человек — на такое число всегда готовили стол ее родители, — она допустит лишь небольшую ошибку в ту или другую сторону. Эндрю нравился этим людям, и они верили ему. Подобно тому как его успех в конгрессе относительно экспедиции Никаджака превратил Эндрю в кумира молодых милиционеров, установка хлопкоочистительной машины и успешная торговля хлопком сделали его лидером в бизнесе.

Эндрю был официально избран в верховный суд 20 декабря 1798 года. Джон Овертон заглядывал часто, чтобы обсудить предстоящие дела и порассуждать относительно законов.

— Ну, Джон, ты знаешь, что у меня нет способностей к абстрактному мышлению. Предоставь мне набор фактов, разделяющих спорщиков, и я найду справедливое решение.

— Но такое решение должно вытекать из универсальных принципов права.

— Так и будет, Джон, когда ты сидишь на судейском месте. Что касается меня, то я все еще пытаюсь найти справедливость между двумя сторонами. В этом для меня суть права.

Джон ходил по кабинету, лениво рассматривая стопку книг, сложенную на боковом столике.

— Почему открыты книги по военным вопросам? — спросил он. — Я думал, что ты читаешь Блэкстона.

Рейчэл также заметила, что Эндрю вновь принялся изучать военную науку. У него было глубоко укоренившееся уважение к праву и к положению судьи, но, когда она видела его сверкающие глаза при чтении книг по военным вопросам, его напрягшееся над письменным столом тело, каждая частица которого вибрировала жизнью, она не могла не осознать, что это и есть та область, которая его более всего привлекает.

— Эндрю, убеждена, что ты хотел бы стать профессиональным солдатом. Я имею в виду — кадровым офицером федеральной армии.

— Какой армии? — фыркнул он. — У нас нет такой! Конгресс, президент да избиратели боятся постоянной армии… потому что в Европе армии всегда использовались против народа.

— Этого приходится бояться, Эндрю. Даже мистер Джефферсон против.

— Да, там, где правительства подчиняются монархам. Мы же могли бы использовать нашу армию для собственной обороны. Ведь в действительности Англия вовсе не оставила в покое нашу страну. Однажды она вернется с войсками… это так же верно, как то, что мы сидим здесь вместе.

При взгляде на карты с нарисованными им пехотинцами, пушками и конницей казалось, будто он занимается игрой. Но выражение каждой линии его подтянутой фигуры отражало такую страсть, что в конце концов и она прониклась его убежденностью.

Доктор Хеннинг прислал записку с сообщением, что ее мать слегла с воспалением легких. Рейчэл немедля отправилась ухаживать за ней, и, как только миссис Донельсон достаточно поправилась, чтобы отправиться в путь, Эндрю перевез ее в Хантерз-Хилл. Рейчэл считала, что в свои семьдесят шесть лет ее мать остается красивой, морщины у глаз стали глубже, но в волосах не было и следа седины. Эндрю суетился около нее, повторяя:

— Теперь вы останетесь у нас навсегда.

— Ты очень добрый, Эндрю. Но полковник Донельсон и я вместе построили наше поместье, и, когда подойдет моя очередь, я хочу умереть дома и там же быть похороненной.

Миссис Донельсон с одобрением наблюдала за тем, как ведет хозяйство Рейчэл.

— Ты похожа на меня, Рейчэл…

— …А Эндрю напоминает тебе отца?

— Да, деятельность здесь уже не удовлетворяет его, подобно тому как наша плантация в Виргинии не была достаточно большой, чтобы удержать отца. Но именно такое упрямство идти вперед побудило меня влюбиться в него… и всегда поддерживало мою любовь.

Рейчэл наклонилась вперед, локти ее рук, касавшихся лица, упирались в колени.

— Одно время я молилась: «Боже милостивый, сделай моего мужа счастливым дома, с тем чтобы ему хотелось оставаться со мной».

— А сейчас?

— Теперь я молюсь: «Боже милостивый, дай ему задачу и миссию, которые были бы достаточно большими и достойными его способностей и энергии».

Вопреки ее ожиданиям, что выборы Эндрю на пост судьи оградят их личную жизнь от низменных слухов, она обнаружила, что именно эти выборы сделали и его объектом унизительных пересудов. Итак, следующие десять лет им придется жить в отравленной атмосфере слухов: они будут влиять и воздействовать на оценку каждого их шага, каждой мысли. Как легко распространяются слухи, как легко они воспринимаются и становятся полуправдой! Даже счастливые дни коротких передышек, когда не было нападок, оказывались периодами накопления и отыскания сплетен для очередной осады. Как безошибочно пущенный кем-то слушок, основанный на сомнительном факте, удаляет из него всякую суть, извращает и искажает, готовя смертельный удар. Несмотря на то что Эндрю заслужил похвалу всего штата, избавив его от слабых и коррумпированных шерифов, упрочив авторитет местных служащих суда и утвердив неколебимое уважение к судейству, в Нашвилле нашлись такие — прежде всего многие женщины из Культурного клуба, — которые лезли из кожи вон и старались доказать, будто миссис Джэксон — женщина из глухомани, способная иметь дело лишь с бедными и неграмотными переселенцами, а мистер Джэксон не обладает достоинством и манерами настоящего судьи. Они напоминали критические замечания Эндрю в адрес Джорджа Вашингтона, и в частности избрали Эндрю мальчиком для битья в своих панегириках по усопшему Вашингтону. Эндрю обвиняли в том, что он представлял в палате скорее милицию, чем штат Теннесси, что, оставив пост сенатора, он не завершил свою работу. Повторялись рассказы о его ссорах: о ссоре с судьей Макнейри, вызванной тем, что брат Макнейри распространял необоснованные утверждения, ссора эта была улажена Эндрю и его старым другом; о ссоре с сенатором Коком, утверждавшим, будто Эндрю был нелегально назначен губернатором Севьером на его, Кока, место в сенате, эта ссора почти привела к дуэли; о ссоре трехлетней давности с губернатором Севьером, когда выбирался первый генерал-майор милиции Теннесси, и Эндрю удалось сорвать маневры губернатора, стремившегося присвоить себе право назначать людей по своему выбору. Ссорившиеся обзывали друг друга, но затем оба извинились и восстановили прежнюю дружбу.

Рейчэл казалось, что Джон Овертон и Сэмюэл посмотрели на нее несколько странно, когда она попросила их не обсуждать россказни с Эндрю. Несколькими неделями позже она узнала, что ее муж также старается развеять кампанию сплетен, направленную против нее. Услышав разговор такого толка вблизи своей лавки, Эндрю попросил одного приятеля установить источник и выяснить, не кухня ли Бетси Харбин — центр такой активности? Приятель был вынужден сообщить запиской:

«Я не могу узнать, говорила ли Бетси что-либо оскорбительное о миссис Джэксон».

После этого Эндрю поинтересовался, не является ли носителем сплетен миссис Болл. Проводивший расследование ответил:

«Клянусь вам, что миссис Болл ни прямо, ни косвенно не говорила такого, что может подорвать репутацию миссис Джэксон».

Рейчэл потрясла мысль, что Эндрю тратит время и энергию на борьбу против кухонных сплетен. Вопрос о неутихающих пересудах об их прошлом никогда ими не обсуждался: слишком болезненным он был для них. Каждый нес свой крест и делал вид, что ничего не знает о происходящем. Она подкараулила мужа в его кабинете:

— Эндрю, я не могу позволить тебе тратить время и энергию на пресечение слухов. Это многоголовая гидра. Соединенные армии мира не смогут остановить болтливых женщин.

— Но почему они хотят навредить нам?

— Это моя вина. Я не подчинилась требованию миссис Фарисс о присоединении к ее группе. Я намерена стать членом Культурного клуба, посещать их встречи и устраивать им приемы здесь…

Это заявление стоило ей огромных сил. Она искала утешения в его объятиях. Он сел на угол письменного стола и крепко прижал ее к себе:

— Рейчэл, не делай ошибки. Если они смогут победить тебя такими методами, то ты не только станешь их рабом, но и окажешься жертвой любой ничтожной личности, прибегающей к клевете ради своих выгод. Мы не совершили преступления, мы не нарушили ни одной заповеди, мы не оскорбили ни одного мужчину и ни одну женщину и помогли многим. Мы должны быть стойкими внутри себя.

Ее удивил суровый тон его голоса.

— Я хочу одного, Эндрю: чтобы люди прекратили пересуды о нас.

— У нас есть верные и любящие друзья по всему Теннесси. В Ноксвилле и Джонсборо меня неоднократно спрашивали: «Почему бы вам не взять с собой миссис Джэксон при следующем приезде?» Клянусь Всевышним, Рейчэл, ты поедешь со мной!

Это была ее первая поездка с Эндрю с тех пор, как они прошли по Тропе Натчез. Для такого выхода в свет ей потребовались дорожные платья, длинные платья для встречи за чаем с дамами Ноксвилла и для посещения судов; плащи и шали, туфли и перчатки, шляпы и гребни из слоновой кости. Она сама сшила себе платья, отделку пришлось купить в Нашвилле в лавках Татума и Кларка. Она осмотрела рулоны хлопчатобумажной ткани и более плотной льняной ткани, хранившиеся в швейной комнате на полках, затем прикинула, сколько кружев, бархата и тонкого батиста потребуется ей для трехмесячной поездки. Рано утром приходила Сара Бентли и принималась за шитье. Рейчэл посматривала через ее плечо на размеры: вне всякого сомнения, объезжая культивируемые поля, она прибавила пару дюймов к окружности своих бедер.

Она наполнила свои шляпные коробки и два видавших виды сундука Эндрю, а потом послала к Джейн еще за одним. Ее надушенный носовой платок превратился в мятый комочек к тому моменту, когда их карета спустилась к подножию холма Хантерз-Хилл.

В Ноксвилле губернатор Севьер устроил для них официальный банкет, на который были приглашены члены правительства штата. Семья Блаунт устроила превосходный бал. Уильям Блаунт, бывший сенатор, умер несколько месяцев назад, но Уилли, его единокровный брат, был так же предан. Эндрю. В Хартсвилле они были почетными гостями на открытии сезона скачек. Рейчэл не вела подсчета, сколько семейств приняла она в Хантерз-Хилл, но в каждом пункте по маршруту объезда их ожидал праздничный прием. Ее страхи утихли, к ней возвратились жизнерадостность и веселость в окружении старых друзей. И так было с раннего утра и до позднего вечера, когда ей и Эндрю удавалось сбежать к себе. Лежа рядом с мужем, она закрывала глаза и думала о том, какую радующую глаз картину она увезет в Хантерз-Хилл: Эндрю — председатель суда в Ноксвилле, красивый в своей черной мантии, его высокая тонкая фигура возвышается в зале суда, его лицо серьезно, глаза — суровы, служащие, адвокаты, клиенты смотрят на него с уважением. Она знала, что он всегда держал на маленьком столе, скрытом от публики, но в пределах его досягаемости, пару пистолетов, поскольку в судах, особенно в поселках, близких к границе с индейцами, случались перебранки и драки.

Ее поражало, как растет штат Теннесси. Когда полковник Донельсон завершил путешествие на «Адвенчере» и семья разбила палатки на Кловер-Боттом, его группа вместе с группой полковника Робертсона насчитывала около двухсот человек. Ныне же в штате проживало более ста тысяч человек, а переселенцы все прибывали и прибывали так стремительно, что временами карета Джэксонов не могла двигаться по главной дороге, загроможденной фургонами иммигрантов. Глухие места, через которые она и Эндрю пробирались, завершая поездку по Тропе Натчез, были усеяны процветающими поселениями. Тропа превратилась в сносную дорогу, и по обе ее стороны Рейчэл видела хижины, сараи, поля, засеянные кукурузой, хлопком и табаком. Там, где она и Эндрю спали на земле, готовили пищу на костре, теперь стояли удобные постоялые дворы, окружные управления, здания суда, церкви.

Действовала почтовая служба, и Рейчэл могла посылать письма своей матери и Джейн. От Джейн она узнала, что сообщения о балах и банкетах в ее честь заставили ее недругов приумолкнуть.

/11/

Хантерз-Хилл и лавки продолжали приносить прибыль.

— Это хорошо, — ворчал Эндрю. — Я работаю на округу, на территорию, на штат и государство вот уже двенадцать лет и тем не менее должен сам зарабатывать деньги на расходы. Когда работаешь на правительство, то не разбогатеешь.

— Ты вроде бы и не должен, Эндрю. Генералы также не становятся богачами. Но ведь твоим именем назван новый район — округ Джэксон.

Их спокойствие часто нарушали внешние события. У Джона Овертона соперник увел девушку, за которой Джон ухаживал. Стокли, который сорвал около двухсот тысяч долларов в гигантской земельной спекуляции, был осужден вместе со своим тестем штатом Северная Каролина за мошенничество с земельными участками, хотя губернатор Севьер отказался удовлетворить требование о выдаче Стокли. В июне сгорел винокуренный завод Джэксона и погибло триста галлонов виски, а также вышли из строя перегонные кубы, крышки и запорные устройства которых расплавились. К концу лета умерла миссис Донельсон, и ее похоронили, как она и просила, на ее собственной плантации. Северн, самый болезненный член семьи, вскоре женился на Элизабет Рукер, которая была моложе его на девятнадцать лет.

На рубеже столетий почти каждый в Теннесси голосовал за республиканцев — за Томаса Джефферсона и Аарона Берра, они оба нравились западным штатам. Когда по техническим причинам Берр получил такое же число голосов выборщиков, как Джефферсон, выборы были перенесены в палату представителей, где потерпевшие поражение и недовольные федералисты, ненавидевшие Джефферсона за его революционность, делали все, чтобы сорвать выборы и посадить Берра в кресло президента. Аарон Берр пользовался любовью жителей Теннесси, будучи одним из лидеров борьбы за допуск штата в Союз, но даже они удивлялись, почему Берр не поднялся на трибуну в палате и не сделал заявление, что он баллотировался на пост вице-президента; это было бы честным поступком, и сразу кончились бы парализовавшие страну споры.

Они приобрели нового друга — Джона Коффи, капитана милиции и единственного человека, который, по оценкам Рейчэл, был значительно крупнее Эндрю в физическом смысле. Эндрю обладал решительностью волевого и смелого человека, а Коффи был добродушно силен. Крепко скроенный, он был мягким, как барашек, которого она выкормила в Поплар-Гроув, и одновременно такой большой, что заполнял любую комнату, в которую входил. Эндрю спрашивал:

— Джакс, я стараюсь говорить по большей части правду, но мне кажется, что иногда делаю промашку. Как тебе удается все время попадать в яблочко?

Лицо Коффи было полным и круглым, а кожа загорелой. Он жил на открытом воздухе, работая землемером, и плавал на собственной плоскодонке, развозя по соседним поселкам бочонки с солью.

— Я недостаточно умен, чтобы разбираться в различных видах правды, — ответил он. — Они все выглядят для меня одинаково.

Эндрю вновь погрузился в политическую борьбу, разыгравшуюся в штате. Губернатор Джон Севьер отслужил в своей должности три срока подряд и должен был в соответствии с конституцией выйти в отставку хотя бы на один срок. До этого момента политику в Теннесси контролировали на дружеской основе семейство Блаунт и Севьер. Теперь же фракция Блаунта, к которой принадлежал Эндрю, решила образовать собственную партию и выбрать собственного губернатора. В начале года на собрании в доме Блаунтов был выбран друг и коллега Эндрю — судья Арчибальд Роан. Эндрю сопротивлялся значительному давлению, оказывавшемуся на него, вновь выставить свою кандидатуру в конгресс.

— Я не хочу уезжать из штата, — признался он Рейчэл. — Генерал-майор Конуэй болен, я думаю, что через год милиции потребуется новый командующий…

Генерал-майор Конуэй скончался. Были объявлены выборы нового командующего. Джон Севьер тут же выдвинул свою кандидатуру; столь же быстро группа милиционеров предложила кандидатуру Эндрю. Зная, как страстно Эндрю желал получить эту должность, Рейчэл полагала, что он выйдет в отставку с поста судьи и начнет кампанию. Вместо этого он сказал ей:

— Я всегда считал, что пост ищет человека, а не наоборот. Я не говорю, что человек не вправе стремиться занять пост, подготовить себя к нему и даже оповестить людей, что он овладел мастерством…

— Тогда ты действительно веришь, что у тебя есть шанс?

— Да, и хороший шанс.

Семнадцать офицеров милиции отдали свои голоса Севьеру, семнадцать — Эндрю Джэксону. Согласно конституции штата, решающий голос был за вновь избранным губернатором Роаном. Бывший губернатор Севьер, огорошенный ровным счетом, направил Эндрю записку с просьбой снять свою кандидатуру. Эндрю ответил, что он не станет подводить поддерживающих его и, по его мнению, надлежащим образом установленная власть должна принять решение. Глубоко обозленный Севьер заявил:

— Что такого сделал этот рыжий выскочка, что давало бы ему право стать главнокомандующим Теннесси? Весь его военный опыт и служба сводятся к тому, что во главе пятнадцати или двадцати человек он действовал против дюжины индейцев. Его друзья утверждают, что он имеет репутацию бойца. Бойца против кого?

Губернатор Роан отдал решающий голос за Эндрю. Эндрю ликовал. Рейчэл заметила:

— А я думала, что ты всего лишь мальчик, гоняющийся за солнечным зайчиком.

Эндрю рассмеялся:

— Я не позволю никому называть меня генералом, пока не выиграю сражения. Однако во время болезни Конуэя дисциплина милиции ослабла, и моя первая задача — восстановить ее боевой дух. Штат Теннесси должен знать, что он получил нового командующего. Я не успокоюсь до тех пор, пока милиция не станет первоклассной боевой силой.

Рейчэл чувствовала, что он воодушевлен. И все же, может ли человек заседать в верховном суде и одновременно быть генерал-майором милиции?

Для своего первого общего смотра в мае в Нашвилле Эндрю сшил форму, первую в своей жизни: высокий воротник, почти до ушей, длинный двубортный сюртук с двумя рядами пуговиц, шитые золотой тесьмой эполеты, перекинутая через плечо яркая лента.

Он пытался уговорить Рейчэл поехать с ним на смотр — крупное событие года для Нашвилла. Все офицеры облачились в красочную амуницию, солдаты надели охотничьи рубахи с бахромой; лучшие стрелки штата должны были принять участие в стрелковых соревнованиях. Во многих отношениях смотр был фактически окружной ярмаркой, на которую приезжали торговцы-разносчики, фермеры с лошадьми, коровами и свиньями на продажу, хозяйки, рассчитывавшие заработать на фруктовых консервах, пирожники, расхваливавшие свои имбирные пирожки, горшечники и кузнецы, выставлявшие свой товар. Эндрю должен был обеспечить осмотр пехотинцев, чтобы удостовериться, что каждый офицер вооружен саблей, а у каждого солдата имеется либо мушкет с патронташем на девять зарядов, либо ружье, рожок с порохом, подсумок, запасной кремень, шомпол и щетка. Что касается конных, то следовало проверить посадку солдата в седле, само седло, упряжь, пистолет, палаш и ножны, ботинки, шпоры, патронташ и заряды. Милиционеры не получали довольствия и должны были сами обеспечить себе лошадей, форму, ружья и боеприпасы. Эндрю был полон решимости выколотить фонды у законодательного собрания и улучшить положение милиционеров.

Он выбрал для смотра самую резвую лошадь, но плохое известие дошло до Хантерз-Хилл быстрее, чем возвратился генерал. Его привез капитан Джон Коффи; его обычно приветливое лицо было мрачным, когда он рассказывал:

— Причина, почему я здесь, в том, что боюсь, как бы мистер Джэксон не наделал чего-либо впопыхах. Вы должны успокоить его. На смотре был молодой парень, Чарлз Дикинсон, друг Севьера. Утверждают, что он самый блестящий молодой адвокат в Нашвилле. Его подготовил Джон Маршалл. Дикинсон стоял с приятелями, когда генерал приехал на плац. Кто-то спросил:

— Какой великий военный подвиг совершил мистер Джэксон, который давал бы ему право на такой высокий ранг и такую шикарную форму?

Под влиянием выпитого виски Дикинсон ответил достаточно громко, чтобы вокруг услышали:

— Ну, джентльмены, он совершил самый смелый подвиг. Он отобрал жену у другого мужчины!

Рейчэл тяжело оперлась на камин, она дрожала.

— Дикинсон имеет репутацию самого меткого стрелка в долине Кумберленда, мэм, — продолжал Коффи. — Эндрю — превосходный командующий, но я могу обойти его в точности стрельбы в десять раз. Не допускайте, чтобы он вызвал Дикинсона на дуэль. Если будет стрельба, я предпочел бы быть по другую сторону.

Рейчэл поблагодарила Джакса за его готовность сражаться за нее, затем поднялась в свою комнату и бросилась ниц на кровать. Она хотела выиграть время, чтобы успокоилось учащенно бившееся сердце до того, как она встретится с мужем.

Она не могла поверить, что джентльмен способен отпустить такую грубую шутку лишь потому, что Эндрю побил его приятеля на выборах. Коффи признался, что Дикинсон выпил, и это несколько умаляло его вину. Но как же засела в его уме их история, если она могла столь спонтанно сорваться с его языка!

Она подумала: «Эндрю и я женаты уже полных десять лет. Неужели они никогда не забудут? Замечание Чарлза Дикинсона будет повторяться по всему Теннесси, в каждом доме, лавке и таверне…» Ее имя — зацепка для праздных разговоров.

Вдруг она присела на кровать: ведь Эндрю скачет сюда, в Хантерз-Хилл. Ее голова просветлела: каким бы гнусным ни было замечание Дикинсона, его суть состояла в том, что Эндрю отвоевал ее у мужа. Она убедит Эндрю, чтобы он признал свою победу и не раздувал дело. Он не должен забывать сказанное, но и не должен предоставлять сплетникам дополнительные поводы для раздувания скандала.

Эндрю нехотя согласился с ней.

/12/

Рейчэл сидела за столом из орехового дерева перед раскрытой бухгалтерской книгой. Эндрю тихо подошел к ней, наклонился и поцеловал ее в макушку.

— Нам повезло, что твой отец научил тебя вести расчеты в этой математической книге. Теперь Хантерз-Хилл финансирует все остальные виды нашей деятельности.

Она повернулась, почувствовав серьезную нотку в его голосе, плохо замаскированную поддразниванием.

— У меня возникли проблемы в лавке, — признался он. — Джон Хатчингс — хороший клерк, но у меня столько дел, и управление легло на его плечи… а он еще слишком зелен.

У него возникли также значительные неурядицы с Томасом Уотсоном, которого он нанял вести крупные операции с хлопком и от которого он не смог добиться отчетности.

Неприятный инцидент на смотре стал началом ряда осложнений. То, что казалось дружеским расхождением с бывшим губернатором Севьером, приобретало характер политической борьбы до победного конца. После нескольких лет, в течение которых мнение Эндрю как судьи принималось с доверием, два новых вердикта вызвали поток проклятий на его голову. Первым было дело, рассматривавшееся им вместе с двумя другими судьями на выездной сессии апелляционного суда. Это дело вел он сам при судье Макнейри в качестве прокурора. Ныне же как член апелляционного суда он пересмотрел свое решение, и его обвинили в непоследовательности, изменчивости, ненадежности.

— Я не вижу, чтобы у меня был большой выбор, — увещевал он Рейчэл, когда они сидели за ужином, пробегая критические статьи ноксвиллских газет. — Я мог бы согласиться с моим решением десятилетней давности, и меня назвали бы последовательным. Но я должен был принять решение в соответствии с тем, что считаю законным и отвечающим сегодняшнему дню.

Вскоре последовал новый взрыв. Обнаружив, что петиционер был одним из тех, с кем он находился в натянутых отношениях, Эндрю пригласил адвоката петиционера и просил его потребовать отложить дело, с тем чтобы его рассматривал другой судья. Эндрю немедленно объявили не способным решить вопрос на законных основаниях. То, что эти нападки носили политический характер, мало успокаивало ее.

Джон Севьер, ныне имевший право вновь выставить свою кандидатуру на пост губернатора, так и сделал. Губернатор Роан поступил таким же образом. Севьер и его политические последователи выпустили залп, обвиняя Роана, Джэксона и их сторонников в лицемерии. Эндрю утверждал, что Севьер больше не подходит для губернатора:

— Я могу доказать, что он глубоко замешан в мошенничестве с земельными участками в Глазго. Я намерен разоблачить его, показав, как менялись цены и фальсифицировались даты. Ну, они украли почти шестую часть земель штата Теннесси.

Рейчэл была шокирована: разве это не то же самое дело, в которое был вовлечен несколько лет назад Стокли?

— Эндрю, не обвинят ли тебя люди, что ты делаешь это ради политических целей, чтобы побить Севьера на выборах? Не может ли губернатор Роан быть переизбран без такого разоблачения?

— Нет, Севьер слишком хороший актер. Он подавит штат, шагая с саблей на боку, и вновь переживет тридцать сражений, что он выиграл во время Войны за независимость.

«И он выиграет, — подумала Рейчэл. — Его группа вновь вернется к власти, а группа Эндрю будет изгнана. Если Эндрю хочет удержаться в суде, то и это ему не удастся».

Но она была не готова к шуму, возникшему в связи с обвинительным письмом Эндрю, которое опубликовала теннессийская «Газетт» 27 июля 1803 года. Каждый в штате либо сам читал это письмо, либо ему прочитали, и все жадно обсуждали обвинения, выдвинутые Эндрю, и оправдания Севьера, опубликованные в той же «Газетт» 8 августа. Эндрю уехал из Хантерз-Хилл на сессию суда в Джонсборо, по дороге заболел, и понос так его измотал, что он с трудом мог держаться в седле. Едва он добрался до постоялого двора, как появилась толпа сторонников Севьера, угрожавших вымазать его дегтем и вывалять в перьях. Эндрю вышел навстречу с двумя пистолетами наизготове. Толпа поняла, что он выстрелит, и разбежалась.

Спор уже шел не между двумя губернаторами. Люди спрашивали:

— Вы за кого, за Севьера или за Джэксона?

Через несколько недель они выбрали Севьера большинством в одну треть голосов.

— Кому было хуже, по-твоему, — спросила Джейн Рейчэл, — христианам, которых в Колизее пожирали львы, или их сторонникам на трибунах, видевшим это?

— Сторонникам, — ответила Джейн, — они просыпались на следующее утро и вспоминали увиденное накануне.

«Я в еще худшем положении, — думала Рейчэл, — у меня такое, словно я нахожусь в катакомбах в ожидании своей очереди…»

1 октября 1803 года, после того как прекратилось заседание суда, Эндрю вышел через парадную дверь здания суда в Ноксвилле. На верхней ступеньке портика стоял Джон Севьер и ниже его — группа людей. Прежде чем Эндрю успел удалиться, он услышал слова Севьера:

— Судья Джэксон — оставленный всеми негодяй, человек, которого народ сделал судьей и тем самым придал ему незаслуженный статус джентльмена. — Он потряс саблей в ножнах и продолжал: — Я завоевал независимость для этого штата, я прогнал индейцев, я образовал ваше первое правительство…

Эндрю подошел к нему и встал лицом к лицу с пятидесятивосьмилетним Севьером:

— Я не оспариваю ваши прошлые заслуги перед штатом Теннесси, губернатор. Но на том же самом основании я считаю, что также выполнил свои обязанности перед обществом и во многом получил одобрение моих сограждан.

— Выполнил? — закричал Севьер громовым голосом, который был слышен на другом конце площади. — Я не знаю иной большой услуги, оказанной вами округе, кроме поездки в Натчез с женой другого мужчины!

В глазах Эндрю вспыхнула ярость:

— Боже мой! Ты осмелился упомянуть ее неприкосновенное имя?

Севьер вытащил из ножен саблю. Эндрю замахнулся своей тяжелой тростью. В толпе раздались выстрелы, и один зевака был ранен. Вмешались друзья, растащив Эндрю и Севьера в разные стороны.

Эндрю тут же вызвал Севьера на дуэль.

Замечание, брошенное Чарлзом Дикинсоном, было сказано безответственным молодым человеком, к тому же выпившим, а позднее отрицавшим свои слова. Но оскорбление, сделанное губернатором Севьером на публике, не может быть опровергнуто или отозвано. Ни бег времени, ни длительность службы Эндрю, ни годы напряженной работы Рейчэл, скромной жизни и доброты к соседям не имели значения: проступок, совершенный в молодые годы, теперь невозможно смыть.

Ведь губернатор Севьер обвинил их в распутстве, в предумышленном прелюбодеянии… Джон Севьер был хорошо известен в Теннесси, имел большое влияние, как губернатор он являлся первым гражданином штата. Если уж он счел возможным обрушить на нее клевету, то какой смысл кому-либо хранить молчание о Рейчэл и Эндрю Джэксон? Ее личная жизнь превратилась в политическое оружие.

Когда острая боль притупилась и лишь пульсировала, ее мысли вернулись к Ноксвиллу и к Эндрю. Запрещение дуэли в Теннесси не остановит его: противники могут встретиться по ту сторону границы, на индейской территории. Губернатор штата и член верховного суда дерутся на дуэли за границей, — какой же будет скандал!

Путешественники и друзья, приезжавшие из Ноксвилла, привозили известия. Севьер игнорировал первый вызов Эндрю, сообщив своим друзьям, что его возраст и наличие большой семьи лишают его необходимости удовлетворить требование Эндрю. Когда друзья Эндрю посоветовали ему отказаться от дуэли из-за уважения к мантии судьи, он заявил, что готов немедленно подать в отставку. Когда Севьер не ответил на его вызов, Эндрю поместил заявление в «Газетт»:

«Всем, увидевшим эти строки, привет. Да знайте, что я, Эндрю Джэксон, говорю, публикую и объявляю всем, что его превосходительство Джон Севьер, генерал-капитан и главнокомандующий сухопутными и водными силами штата Теннесси, — низкопробный трус и подлец. Он может гнусно оскорблять, но не обладает смелостью взглянуть в лицо.

Эндрю Джэксон».

Эндрю вместе с секундантом выехал в Саутвест-Пойнт, на границе с племенем чироки. Пять дней он ждал приезда Севьера… и пять дней Рейчэл выполняла обычную ежедневную работу; опасаясь известий и в то же время не веря, что двое мужчин серьезно навредят друг другу. Ведь они слишком долго дружили, чтобы стрелять на поражение. Было много дуэлей, но лишь немногие имели серьезные последствия, в худшем случае дело кончалось раной в ноге. Противники стреляли в воздух, и их гнев улетал вслед за пулей.

Наконец пришло известие. В тот самый момент, когда Эндрю уезжал из Саутвест-Пойнта, приехал Севьер со своей группой. Во время сутолоки Эндрю вытащил свой пистолет, то же сделал Севьер, и они поливали друг друга обвинениями. Члены обеих групп тоже ругались, затем вожаки обеих групп еще раз обругали друг друга и вложили в кобуру свое оружие.

Это было завершением дуэли, но не соперничества.

5 ноября губернатор Севьер провел через законодательное собрание два законопроекта, первый из которых разделял милицию Теннесси на два района, в новом районе назначался второй генерал-майор, имеющий равный статус с генералом Джэксоном. На следующее утро губернатор Севьер назначил бывшего сенатора Уильяма Кока главой восточного отделения милиции и послал его в Натчез с пятьюстами милиционерами, чтобы гарантировать, что Испания не вмешается в передачу Луизианы Соединенным Штатам. После напряженной подготовки своих войск и приведения их в боевую готовность генерал-майор Джэксон был оставлен дома, а люди его, западного отделения лишены возможности проявить себя в выполнении задачи, к которой они готовились.

Когда Рейчэл вошла в кабинет Эндрю, она застала его в кресле; его тело обмякло, руки висели безжизненно чуть ли не до пола, лицо было серым, а обычно ясные решительные глаза подернулись каким-то странным туманом. Она видела его при всех невзгодах, неприятностях и бедах, но никогда он не был столь поверженным. Ее расстраивало то, что у него не нашлось слов, а главное, что он не мог их высказать. Севьер добился полной победы, Эндрю потерпел полное поражение… а с ним и она.

/13/

В день нового, 1804 года они сидели в одиночестве перед камином с тлевшими под золой углями. Не требовалось сложной двойной бухгалтерии, чтобы ясно представить, чем завершился их год в Хантерз-Хилл. Они пошли на предоставление значительных кредитов в своих лавках, но попытки получить с клиентов долги оказались тщетными. Шкуры и меха, соль и пшеница, табак и другие товары поставлялись вслепую, и Эндрю не знал заранее их цены, а когда товары достигали Нового Орлеана или Филадельфии, то продавались за ту цену, какую можно было получить. Хлопок в долине Кумберленда не уродился; в долине уже работало двадцать хлопкоочистительных машин, и Эндрю получал лишь небольшие заказы на очистку хлопка и на продажу. Кроме того, ему пришлось предъявить иск к своему бывшему партнеру Томасу Уотсону. Его личные счета скапливались в Новом Орлеане и Филадельфии, и задержка с их оплатой вела к росту процентов. Он должен был также выплатить наличными тысячу долларов, ссуженную ему в Ритсбурге.

— Ничего не поделаешь, Рейчэл, я просто должен отказаться от судейства и посвятить все свое время упорядочению наших финансовых дел. Деньги, деньги, деньги! Чем глубже мы влезаем в бизнес, чем больше наши запасы, сделки и продажа, тем хуже наше положение.

— Ох, эти муки обогащения, — шутя ответила она, но это не рассеяло дурного настроения Эндрю.

Хотя он все еще сохранял титул генерал-майора, его команда по сути дела исчезла. Многие офицеры обвиняли его в том, что их отстранили от экспедиции. Было также очевидно, что он растерял свой престиж в результате ссор, касавшихся только его. Тот факт, что он ввязался в ссору лишь после того, как его жену публично оклеветали, отступал на задний план в последующей неразберихе.

Когда началось расследование его обвинений против Севьера, их права на значительную часть собственных земельных участков, особенно тех, которые находились на индейской территории, также были поставлены под сомнение. Все их земельные участки вокруг Нашвилла стоили теперь больше, чем во время их приобретения, и он получил бы существенный доход и успокоил бы своих наиболее настойчивых кредиторов; но ни у кого не было достаточных наличных сумм, и он смог получить лишь личные векселя.

— Кажется, положение безнадежно, — уныло признался он. — Нам придется начинать сначала.

Она была убита, узнав через несколько недель, что «начинать сначала» означало отъезд из Теннесси.

— Думаю, что мы достаточно долго жили в долине Кумберленда, Рейчэл.

— Но куда мы поедем?

— Теперь, когда Луизиана[11] передана нам, президент Джефферсон должен назначить губернатора. Наши конгрессмены в Вашингтоне на моей стороне, они считают, что я обладаю нужной квалификацией: у меня есть юридическая подготовка, чтобы помочь в составлении и введении законов, военный опыт для организации милиции. Это исключительная возможность. Испания раздражена передачей Луизианы и ввяжется в драку, если сможет. Англия все еще охотится за нашими судами и захватывает моряков. Если будет война, то Англия постарается ввести свои войска через Луизиану, а также через район Северных озер…

«Какое странное решение наших проблем, — думала Рейчэл. — Томас Грин еще давно предлагал нам остаться в Натчезе. Скольких волнений мы избежали бы, какой приятной могла бы быть там жизнь».

— …Губернатору обеспечивается все: дом, прислуга, кареты, военный аппарат и заработная плата наличными. — Он подошел к ней и обнял, его голос был тихим, ласковым. — Я помню, как тебе нравились красивые дома Натчеза. Мы встретимся с новыми людьми, завяжем новую дружбу. Для военного там уйма возможностей, мы заставим Севьера взять назад свои слова.

До этого момента она не понимала отчетливо, почему он хочет уехать из штата. Он хотел навсегда избавиться от бесконечных пересудов, оскорблений, наносившихся их любви и браку. И не потому, что он потерпел поражение или у него не было стойкости противостоять; все это осталось, и в избытке. Он просто выводил свою жену из-под огня.

Она стиснула его лицо своими руками, прижала свои губы к его губам и почувствовала крепость костей его головы.

— Ты будешь первой леди территории, — прошептал он. — Помнишь, что я сказал тебе в Поплар-Гроув? Мы доберемся до вершины, и тогда никто не будет выше нас и не сможет напасть.

В течение февраля из Вашингтона не приходило известий о назначении. Груз железа, заказанного в Питсбурге, который составлял, по расчетам, половину груза, был отправлен отдельно, что, естественно, означало вздорожание доставки вдвое. Когда этот груз прибыл в Нашвилл, Эндрю пытался собрать нужную сумму — триста семьдесят пять долларов, но не преуспел в этом. Джон Коффи высыпал на обеденный стол небольшую кучку английских, испанских и американских монет — явно свои сбережения. К этому добавились несколько долларов, которые предложил Джон Овертон.

— Подумай, Рейчэл, мы владеем плантацией, стоящей десять тысяч долларов. У нас на складах товаров на несколько тысяч долларов, а другие товары, на тысячи долларов, уже отправлены на север и юг. Общая сумма земельных участков, записанных на наше имя, должна достигать сотни тысяч долларов… и все же после недели попыток найти триста семьдесят пять долларов наличными я не могу собрать такую ничтожную сумму.

— Разве ты не можешь продать железо и использовать часть оплаты для покрытия расходов по перевозке?

— Уже пытался. Все, что удалось, — это двести долларов, которые мне задолжали как судье.

К концу февраля, пытаясь возместить потери одним смелым шагом, он послал Джона Коффи на север Иллинойса, где были открыты залежи каменной соли, и поручил ему предложить пятнадцать тысяч долларов, в крайнем случае тридцать тысяч, за залежи… личными обязательствами.

Рейчэл была удручена шагом Эндрю, хотя Джакс принял поручение без тени сомнения. Как мог Эндрю брать обязательства на пятнадцать — тридцать тысяч долларов, не будучи в состоянии собрать триста семьдесят пять долларов, чтобы покрыть расходы по доставке?

В течение следующих недель ее изумление возросло. К этому времени Эндрю уехал в Вашингтон, направляясь в Филадельфию. Военный министр по-приятельски принял его, доверительно сообщив, что военному департаменту потребуется в ближайшие шесть недель два судна для перевозки войск по Миссисипи. Министру нужны были также цепи для паромов на реке Теннесси. Может ли Эндрю поставить такие цепи?

Джон Коффи привез письмо в Хантерз-Хилл, и Рейчэл прочитала его много, много раз, качая головой в изумлении.

— Фантастический мужчина мой муж. Военному министерству нужны суда? Он их построит. Министерству нужны цепи? Он их сделает. Я уверена, у него в карманах нет и десяти долларов, да и в наших сейфах нет десяти долларов. Что это — чудовищное безумие или восхитительная мудрость? Что ты думаешь, Джакс?

— Видимо, мудрость, миссис Джэксон, — ответил Коффи, расплывшись в улыбке. — Потому что, когда мистер Джэксон приказал мне починить лодку, наскочившую на камни у Спринг-Бенч, и вторую подготовить к плаванию через шесть недель, он, видимо, предвидел, что я смогу это сделать. Когда время поджимает, деньги не помогают, а даже мешают.

— Разумеется, если Эндрю предоставит лодки, то военный министр погрузит войска на них и обяжет его командовать экспедицией.

— Не могу сказать, миссис Джэксон, может быть, и так.

Она не знала, в какой день Эндрю получил известие, но из филадельфийских газет ей стало известно, что президент Джефферсон назначил Уильяма С. Клэрборна губернатором Луизианы. Планы Эндрю сбежать, построить для них новую жизнь, воссоздать свой престиж рухнули в очередной политической комбинации. Джэксоны были вынуждены остаться дома и бороться со своими трудностями как могли.

/14/

Эндрю добрался до Хантерз-Хилл 19 июня. Они оба знали, что должны продать все, чем владели, за любую цену, какую им предложат. Эндрю посмотрел с любовью на пианино и ореховый письменный стол.

— Мы сохраним их для нашего нового дома, — сказала она.

— Для какого нового дома?

— Куда мы поедем. А куда мы поедем?

— Не знаю. Из двух путей, открытых нам, есть, к примеру, Эрмитаж. Прямо через реку.

— На что он похож?

— Ну, это прекрасный участок, холмистый, со многими родниками. Там прекрасные деревья, одно расчищенное поле. Я купил этот участок у брата Роберта Хейса. Сделка еще не оформлена.

— А дом? Есть ли там дом, Эндрю?

— Нет, есть старый блокгауз, превращенный в лавку. Его не использовали долгие годы. И рядом пара хижин.

— Можем ли мы посмотреть на него?

Он провел пятерней по своим волосам, затем по лицу и закрыл руками лицо.

— Я не могу перевезти тебя туда. Это… унижает мою гордость. Грубая, полуразвалившаяся хижина на полудиком участке земли, словно мы… нищие поселенцы. Как низко я уронил тебя!

Она стояла перед ним, ее ноги твердо уперлись в пол, а в глазах сверкала решимость. Низким певучим тоном она объявила:

— Эндрю, прикажи Джорджу оседлать лошадей.

После того как они пересекли Стоун-Ривер и проехали две мили, а затем вышли на тропу, огибавшую выжженный солнцем луг, Эндрю сказал, что они — на участке Эрмитаж. Они провели своих коней через тенистые заросли американского орешника и скоро вышли к журчавшему роднику, из которого вытекал ручей в соседний лес. Неподалеку в тени деревьев стояли четыре бревенчатые хижины. Здесь они сошли с лошадей.

Рейчэл задержалась на некоторое время у бывшего торгового форта. Он стоял на этом месте уже несколько лет, но построившие его были мастерами своего дела: бревна были подогнаны друг к другу, а связки ровно вырублены. Почти двухэтажное квадратное здание выглядело прочным, гордым и независимым.

— Можно войти внутрь, дорогой?

Эндрю приподнял тяжелую кожаную петлю, служившую замком, и открыл дверь для Рейчэл. Она вошла внутрь, через открытую дверь и ее плечо в здание заглянуло и солнце. Деревянный пол размером семь метров на восемь был чистым, словно кто-то подмел его накануне. Брусья были уложены с искусством мастера, время отполировало их до блеска, и отбрасываемые ими солнечные лучи освещали массивные балки над головой. Известь, которой были заделаны щели между бревнами, приобрела цвет теплого серебра. Рейчэл подошла к камину, сложенному из булыжников. Камни камина были подобраны с большим вкусом, и их цвет гармонировал со всей комнатой. Камин был огромным — в холодные дни в него вместилась бы целая вязанка хвороста. Рейчэл стояла перед камином, покоренная его красотой.

— Эндрю, здесь великолепно.

— Это всего лишь бревенчатая хижина, как все другие…

— О нет, мой дорогой, этот дом не похож на другие. А название Эрмитаж означает… убежище?

Книга четвертая

/1/

В один из дней последней недели августа 1804 года они осторожно проехали по извилистой дороге к подножию холма. Эндрю правил первым фургоном, Рейчэл устроилась в карете, нагруженной их личными вещами, серебром, платьями, постельным бельем. Вслед за ними следовали Молл, Джордж и другие негритянские семьи; в их фургонах находились посуда, кухонная утварь, сельскохозяйственный инвентарь и другое имущество. Позади тащился скот. Хантерз-Хилл был продан вместе с мебелью, кроме кровати, на которой они спали со времени возвращения из Байю-Пьер, пианино, купленного Эндрю для нее в Филадельфии, напольных часов и письменного стола, доставшихся ей от родителей, книжных шкафов и книг из кабинета Эндрю.

В полдень Рейчэл стояла в середине большой комнаты, заставленной мебелью, упакованной в одеяла, и осматривала свою новую обитель. Рядом стояли Эндрю, Сэмюэл, Джон Овертон и Джон Коффи, готовые расставить мебель так, как она скажет. После того как мужчины подняли тяжелую кровать наверх, в спальню, она попросила их поставить к правой стене обтянутый сатином диван, привезенный из Филадельфии, а напротив дивана — три кресла красного дерева. Так образовалась гостиная. Около задней стены большой комнаты она решила поставить пианино, музыкальную стойку Эндрю с его флейтой; так возникла музыкальная комната. Вдоль той же стены, но чуть подальше от гостиной, нашлось место для письменного стола Эндрю и шкафов с его книгами. В углу около дивана встали напольные часы из столовой Донельсонов. Перед камином оставили пространство для обеденного стола и стульев, которые предстояло приобрести. Рейчэл не стала вешать занавески на окна, потому что Эндрю обещал сделать их в три раза больше. Молл и Джордж развесили блестящую медную посуду и чугунки на крюках около камина и занялись приготовлением первого обеда в Эрмитаже.

— Какой сегодня день? — спросила Рейчэл. — Я хочу отметить его в моем календаре. Двадцать пятое августа? Сэмюэл, да ведь это день рождения твоего четырехлетнего Энди. Ну-ка отправляйся домой, забери Полли с малышами, и мы отпразднуем наш переезд и день рождения Энди.

Сэмюэл был в восторге. Он тотчас же поехал за семьей и возвратился с женой и детьми до наступления сумерек. Он был женат уже восемь лет, и за это время золотоволосая Полли с правильными чертами лица и приветливыми голубыми глазами стала еще краше и веселее.

Рейчэл обложила Энди подушками, усадив его в торце самодельного стола, сооруженного из досок. Мальчуган настолько походил на отца, Сэмюэля, и на нее, Рейчэл, что казался почти слепком с них: гладкая кожа оливкового цвета, круглое лицо со слегка припухлым подбородком, ласковые выразительные карие глаза и густая темная шевелюра, ниспадавшая на плечи. Рейчэл удалось отыскать кое-что в подарок мальчику, а Эндрю открыл бутылку лучшего французского вина из своих запасов, и все выпили за здоровье и благополучие малыша и за счастливую жизнь в новом доме.

Последствия неудач для Джэксонов, от которых отвернулась фортуна, отставка Эндрю с поста судьи и его отход от политики сказались немедленно: друзья были огорошены их невзгодами, враги — довольны, что одержали верх. После того как посудачили на тему «А знаете, Джэксоны вынуждены продать Хантерз-Хилл и перебраться в заброшенную лавку в Эрмитаже?», интерес к Джэксонам пропал. Для Рейчэл это была благодать, божий дар. Она инстинктивно чувствовала, как много сплетничают о них. После переезда в Эрмитаж атмосфера казалась ей доброй и приятной.

Расходы и потребности Эндрю и Рейчэл в Эрмитаже были сведены к минимуму. Продать Хантерз-Хилл оказалось довольно сложным делом из-за повсеместной нехватки наличности. Старый знакомый Эндрю, полковник Уорд, ссудил ему пять тысяч долларов в виргинской валюте, что и позволило выплатить наиболее неотложные долги. Эндрю стал беспечным, часто улыбался, был хорошо настроен и внутренне спокоен. Он избегал встреч с наиболее яростными членами клики Севьера в Нашвилле, в частности с молодым Чарлзом Дикинсоном, но возобновил дружбу со многими приятелями, которые отшатнулись от него из-за последних ссор. Ему доставляло особое удовольствие перестраивать Эрмитаж в соответствии со вкусами Рейчэл: он расширил окна в основном доме и в хижинах, предназначенных для гостей, вырыл колодец и соорудил маслобойню. В конце дня, закончив полевые работы или посадку в саду персиковых деревьев и яблонь или даже работу над документами в конторке-хижине, которую он построил для себя недалеко от дома, Эндрю подходил к двери, вызывал Рейчэл, и они совершали прогулки по принадлежащему им холмистому участку, останавливаясь, чтобы осмотреть деревья и луга, и спускались к ручью, вытекающему из щедрого родника.

Иногда утром в красочную осень или в необычайно теплую зиму они седлали лошадей и выезжали в Нашвилл. Вечером усаживались перед камином, читали, обедали с Джоном Овертоном в Травелерз-Рест или же развлекали друг друга, исполняя дуэтом музыкальные пьесы. Рейчэл казалось, что десять тяжелых лет свалилось с плеч Эндрю. И когда ему подвернулась возможность купить породистую лошадь, длительное время восхищавшую его, — Индейскую Королеву, с которой он выиграл первый забег, получив в качестве приза сто долларов, к Эндрю вновь вернулась молодость: он выглядел двадцатидвухлетним парнем, каким она запомнила его, когда он стоял на пороге дома Донельсонов, спрашивая, примут ли его.

— С Индейской Королевой я создам конюшню, — сказал он Рейчэл.

— Из бревен или же из чистокровок?

— Из того и из другого. Я уже выбрал подходящее место, там будет хороший выпас и много воды. Между прочим, я прослышал, что у братьев Андерсен не хватает средств закончить строительство беговой дорожки в Кловер-Боттом.

Они стояли на холме участка Эрмитаж, который возвышался над небольшой группой принадлежавших им хижин. Она уловила возбуждение в его голосе.

— А у нас есть средства?

— Ты толкаешь меня на покупку? Ты считаешься скупым членом нашей семьи.

— Я консервативна, когда речь идет о накоплении денег. Что же касается удовольствий, я столь же радикальна, как каждый подписавший Декларацию независимости. Первым было твое заявление, что хочешь иметь чистокровных лошадей и собственную беговую дорожку. Думаю, что следует стараться получить то, что нам хотелось иметь с самого начала, а не подбирать все, что попадается по пути и что нам вовсе не нужно.

Он прижал ее к себе и быстро поцеловал, довольный тем, что она одобрила его желание.

Страстная любовь между ними вновь расцвела благодаря тому, что они оказались изолированными от окружающих и постоянно находились вместе. У Рейчэл было такое ощущение, словно они только что сочетались браком и приехали в свой первый дом сюда, в Эрмитаж. Как-то незаметно для себя она добавила бант к вырезу платья и украшения для прически, сделала дополнительную вышивку на ночном чепчике. Однажды Эндрю подошел к стене, отделявшей их спальню от небольшой комнатушки, и, постучав по ней, сказал:

— Я могу разобрать стену, если тебе хочется расширить спальню.

Она вдруг поняла, почему ей дорога эта соседняя комнатка. Она отличалась крепким здоровьем, ей было тридцать семь лет, и только вчера она слышала, что кузина Томаса Хатчингса родила первого ребенка в возрасте тридцати девяти лет. Надежда, которая вроде бы исчезла, никогда не умрет.

— Можем мы не трогать ее… хотя бы некоторое время?

— Конечно, я просто хотел сделать тебе приятное.

В начале марта, когда она работала перед домом, обрабатывая землю в саду, о разбивке которого думала еще зимой, она увидела спускающийся по дороге грубо сколоченный фургон в сопровождении нескольких всадников. В последних рядах она узнала Джона Коффи, обмякшего в седле, с опущенной головой. Он резко остановил коня, спрыгнул с него и быстро спросил:

— Где мистер Джэксон?

— В своей конторке. Что случилось, Джакс?

— Позвольте мне пройти к мистеру Джэксону.

Размашистыми шагами он быстро пересек двор и направился к хижине Эндрю. Остальные всадники не слезали с лошадей и избегали встречаться глазами с Рейчэл. Эндрю выбежал из своей хижины, схватил Рейчэл за руку и провел ее в дом.

— Дорогая, это… Сэмюэл.

Она заикаясь спросила:

— Сэм… Сэмюэл… но что?..

Умоляюще Эндрю взглянул на Коффи. Крупный мужчина постарался как можно мягче сказать:

— Мой друг объездчик… нашел его… в нескольких милях от дороги. Мы не знаем, как долго он пролежал там… и что случилось.

— Но он не… Джакс, Сэмюэл не умер!

— Боюсь, что умер. Застрелен. Мы не знаем, как и почему. Он был мертв уже целые сутки.

Эндрю поднял ее, упавшую в обморок, на диван и закрыл теплым стеганым одеялом. Сэмюэл, ее самый близкий и дорогой брат. Она знала, что из всех ее семи братьев именно Сэмюэл совершил длительную поездку в Харродсбург ради нее. Перед ее мысленным взором всплывал теплый взгляд его карих глаз, когда он сопровождал ее по Кентуккской дороге домой. Он был так счастлив со своей Полли и тремя чудесными малышами, так рад тому, что начал изучать право!

Сэмюэля похоронили на следующий день рядом с его матерью, так и не узнав, кто застрелил его и почему он оказался на такой отдаленной тропе. Он умер подобно своему отцу. Полли вернулась в дом родителей, но спросила Рейчэл, не возьмет ли она Энди в Эрмитаж. Маленькая комната по соседству с их спальней была быстро подготовлена для Энди. Он был резвым мальчиком, легко переходил на смех и так же легко — на слезы, обворожительно улыбался и обладал живым умом. С его приходом дом Джэксонов наполнился шумом и игрой, а сердце Рейчэл — любовью, которую она искала.

Вечером она и Эндрю относили Энди наверх, желали ему доброй ночи и смотрели, как он мгновенно проваливается в сон подобно камню, брошенному в пруд.

— Комната теперь занята, — нежно сказала она, — занята ребенком. Но не таким образом, каким я хотела бы или ожидала.

После паузы она спросила:

— Эндрю, не думаешь ли ты, что мы могли бы оставить у себя Энди… воспитать его как собственного сына?

Эндрю обнял ее за плечи:

— Я очень хотел бы. Мы поговорим с Полли.

/2/

Эндрю приобрел две трети акций ипподрома Андерсена. Коффи, ставший партнером торгового дома Джэксона — Хатчингса в Кловер-Боттом, подал заявку на оставшуюся треть. Эндрю прыгал от восторга:

— Мы построим таверну и конюшни для фермеров и торговцев, которые будут приезжать на скачки. А когда мы овладеем искусством выездки самых рысистых коней, станем делать деньги на игре.

На красивом лугу рядом с холмом, где могли стоять зрители и наблюдать за скачками, немедленно возобновилась работа. Каждое утро после завтрака Рейчэл и Энди шли к загону посмотреть, как Эндрю тренирует Индейскую Королеву. В полдень они отправлялись верхом в Кловер-Боттом — мальчик ехал на белом пони, — где Эндрю занимался постройкой таверны и натаскиванием молодого жокея Билли Филипса. Конюшня Эндрю уже пополнилась новыми жеребятами и резвыми кобылицами.

Было уже объявлено, что весенние скачки состоятся в Хартсвилле, но Эндрю решил к осени открыть ипподром в Кловер-Боттом. В конце апреля Индейская Королева должна была состязаться с призовым мерином Грейхаундом. Эндрю поставил тысячу долларов в банкнотах на Индейскую Королеву. Они выехали в Хартсвилл заблаговременно: на поездку в упряжке на дистанцию в тридцать миль требовалось не менее девяти часов, даже если пересечь реку у Грендерсонвилла на пароме Хаббарда Саундерса. Дорога пролегала по пастбищам, по полям зерновых, пересекала мелкие ручьи с каменистым руслом и прозрачной водой, а затем поднималась по травянистому склону.

Когда карета Джэксонов подъехала к ипподрому, там уже собралась большая толпа. Рейчэл поставила все имевшиеся у нее деньги на Индейскую Королеву, а потом предложила владельцу Грейхаунда Лазарусу Коттону пари: она ставит на кон пару своих перчаток против его трости. Их заезд не считался важным в этот день. Таким был более поздний забег, когда Грейхаунд должен был скакать против Тракстона, одной из наиболее известных лошадей Виргинии. И все же участие Джэксона вызвало интерес. Увидев свою сравнительно небольшую кобылу и сопоставив ее с Грейхаундом, Рейчэл вдруг засомневалась:

— Ты уверен, что Индейская Королева сможет выиграть?

— Не беспокойся, — сказал Эндрю. — Все, что увидит Грейхаунд, это пыль от ее задних копыт.

Но как раз пыль пришлось на первом круге глотать Индейской Королеве, и если на втором она уже не глотала ее, то по простой причине: пыль успевала осесть.

— Думай об удовольствии, которое мы получили, тренируя ее, — сказала Рейчэл, успокаивая явно разочарованного мужа. — Это стоит каждого потерянного нами цента.

Это был победный день для Грейхаунда: большой мерин так же легко обошел Тракстона, как и Индейскую Королеву. Сквозь шум она услышала, как Эндрю прошептал ей на ухо:

— Пойдем в конюшню.

Тракстон был крупным гнедым жеребцом с белыми бабками. Эндрю поднял руки и медленно опустил голову лошади на свое плечо.

— Это самая выдающаяся лошадь, какую я когда-либо видел на скачках. Он должен был выиграть у Грейхаунда.

— Почему же не выиграл?

— Плохая выездка. Если бы я мог взять его в Эрмитаж на месяц, он обошел бы Грейхаунда на десять корпусов.

— Но, Эндрю, это же не наша лошадь…

— Не готовы ли вы, миссис Джэксон, заключить небольшое пари? К нам направляется владелец. Доводилось ли тебе видеть более удрученного человека?

Мистер Верелл неохотно подошел к лошади:

— Я все, что имел, поставил на него и такую сумму, какую не смогу оплатить. Они заберут Тракстона за долги в тысячу двести долларов.

— Я делаю вам справедливое предложение, мистер Верелл: я выплачу этот долг и добавлю трех меринов стоимостью свыше трехсот долларов. Если в этом году Тракстон выиграет скачку, я передам вам в награду двух меринов.

— Это действительно справедливое предложение, мистер Джэксон. Я согласен.

Глаза Эндрю сверкали от возбуждения. Рейчэл видела, как он кивнул головой, принимая быстрое решение. Он повернулся к толпе, собравшейся около стойла Грейхаунда:

— Мистер Коттон, я только что купил Тракстона. Ставлю пять тысяч долларов на пари, что он побьет вашего Грейхаунда ровно через месяц на тех же скачках.

Рейчэл вздохнула: пять тысяч долларов! Векселями, разумеется, как при земельных сделках. Но даже в таком случае — все равно это куча денег. Она услышала, как мистер Коттон сказал:

— Условлено! Двенадцатого июня, здесь. Ставка — пять тысяч!

Последовавший за этим месяц был самым бурным из когда-либо пережитых. На грядках Эрмитажа нужно было много вспахать и посеять, но лучшую часть времени они проводили, занимаясь выездкой Тракстона на беговой дорожке Кловер-Боттом. Лошадь была сильной и резвой, но не очень выносливой.

— Это потому, что с конем обращались слишком деликатно, — объяснил Эндрю. — С ним мало работали из-за опасения истощить. Мы его подтянем, это должна быть лошадь с бойцовским характером.

Рейчэл повернулась к Энди, стоявшему рядом.

— Тракстон еще не знает, — сказала она, — но твой дядя Эндрю только что записал его в милицию.

К концу мая Эндрю поехал в Нашвилл, где он председательствовал на обеде в честь вице-президента Соединенных Штатов Аарона Берра,[12] срок пребывания которого на этом посту недавно истек. Затем он собирался привезти его в Эрмитаж. Эндрю поехал на своей лучшей лошади и взял с собой для полковника Берра молочно-белую кобылу. Рейчэл занялась подготовкой своей самой просторной гостевой хижины: вместе с молодым Митти она заменила свечи и мыло, разложила на столе свежие номера газет, понимая, что полковник Берр — самый важный гость в Нашвилле. Ее не покидало тревожное ощущение, что если полковник Берр поедет из Нашвилла сразу же в безлюдный Эрмитаж, то их уединенный мир будет нарушен.

Возвратись в основной дом, она остановилась и осмотрела длинный, гладко отполированный стол из черешневого дерева и дюжину стульев с изогнутыми спинками, которые были доставлены сюда несколько дней назад. А что, если в следующее воскресенье она даст обед в честь полковника Берра и пригласит некоторых друзей Эндрю и нескольких менее оголтелых сторонников Севьера? Было бы неплохо в числе гостей позвать мистера и миссис Сомерсет Фарисс и мисс Дейзи Дэзон.

После полудня она и Энди отправились собирать цветущие кустарники и фиалки для хижины. Когда они прогуливались среди цветов, она подумала о странной карьере мужчины — их гостя. Полковник Берр был находчивым командиром во время Революционной войны. Эндрю не тревожил тот факт, что Берра выдворили из штаба генерала Вашингтона и он часто вступал в конфликт со старшими офицерами. Это был блестящий процветающий адвокат в Нью-Йорке, затем сенатор Соединенных Штатов в то время, когда Эндрю служил в палате представителей, там они и познакомились. Будучи сравнительно неизвестным, он выступал вторым лицом в избирательной кампании Томаса Джефферсона в 1800 году и повредил своей политической карьере, позволив палате представителей спорить и голосовать по вопросу, кто должен стать президентом. В прошлом июле он убил на дуэли в Уихокене первого казначея Александра Гамильтона,[13] за что был осужден судом штата Нью-Джерси и поэтому бежал на Юг. Однако в начале года он возвратился в Вашингтон, чтобы дослужить до конца свой срок председателя сената. В дни, предшествовавшие его приезду, в Нашвилле только и говорили:

— Что нужно Аарону Берру в Нашвилле?

Эндрю и полковник подъехали к дому в сумерках. Рейчэл была удивлена, увидев, что Берр невысок ростом и худ. Тем не менее он поразил ее своей почти военной выправкой и умением держать себя на публике. Он показался ей красивым: драматически изогнутые брови, вбирающие в себя его темные глаза, чувственный рот и овальное лицо с тонкими чертами, словно выточенное из слоновой кости. Его баки были запорошены сединой, и поэтому он выглядел старше своих сорока девяти лет. Она с первого взгляда была очарована приятным теплым тембром его голоса. И все же она заметила в момент их встречи некую нотку горечи в его словах.

Восход солнца в воскресенье обещал теплую и ясную погоду, но к часу дня, когда стали съезжаться гости, освежающий ветерок принялся раскачивать ветви деревьев. Официанты в кипенно-белой одежде прохаживались с подносами между гостями, предлагая дамам шерри, мужчины же толпились около стойки Эндрю с напитками и сразу же углубились в споры о политике. Рейчэл была в розовом батистовом платье, ее глаза сверкали от возбуждения: миссис Фарисс и Дейзи Дэзон сочли ее приглашение важным и явились на прием. Они облачились в шелк и кружева, увенчали свои головы широкими шляпами и все время обмахивались веерами.

Рейчэл провела немало часов, составляя меню, а потом поняла, что все это глупо: она предложит простое, но щедрое гостеприимство, как было в Поплар-Гроув, и оно по сути дела мало изменялось независимо от того, принимала ли она гостей в однокомнатной бревенчатой хижине или в роскошном особняке. Она следила за полковником Берром с благодарностью хозяйки, понимавшей, что ее почетный гость своим магнетизмом увлек всех собравшихся. Джон Овертон подошел к Рейчэл и тихо сказал:

— У полковника редкий, необычайно гибкий ум, какой я когда-либо встречал.

Полковник Берр в свою очередь сделал комплимент судье Овертону по поводу его решений, заметив, что тем самым он закладывает кодификацию законов в Теннесси. Полковник Берр говорил предельно ясно по каждому вопросу, его голос увлекал каждого, попадавшего в его ауру, как красивая женщина привлекает ароматом тонких духов. Джейн Хейс подморгнула Рейчэл с другого конца стола, когда Роберт Хейс охотно принял предложение полковника Берра забрать его семнадцатилетнего сына Стокли в Новый Орлеан и там обучить его праву. Щеки Дейзи Дэзон порозовели.

Однако под очарованием и блеском Аарона Берра Рейчэл увидела… возможно ли такое?.. смерть? Видимо, потому, что кровь Александра Гамильтона еще не высохла на его руках? Старый генерал Робертсон, с явной неохотой принявший ее приглашение, высказался в таком духе.

Наиболее важная часть беседы полковника Берра с Эндрю касалась испанцев во Флориде и Техасе. Эндрю и его гость пришли к согласию, что испанцев надо выдворить. Рейчэл предположила, что именно это сулит будущее полковнику Берру: он направляется на юг, чтобы обследовать положение во Флориде и подготовить почву для ее оккупации американцами. Однако во время его беседы со многими за обеденным столом ее мысли спутались. Мистеру Фариссу, заинтересованному в новых поселениях на юге, полковник сказал, что цель его поездки — завербовать поселенцев для колонии на реке Уачито в Луизиане; брату Джона Овертона Томасу, недавно обосновавшемуся в Кумберленде, он намекнул, что одна из задач его поездки — подготовить вторжение в Техас; издателю нашвиллской газеты «Беспристрастный обзор» Томасу Эйстину он дал понять, что выполняет неофициальное поручение правительства Соединенных Штатов по подготовке установления власти губернатора в Луизиане.

Эндрю был вполне удовлетворен и особенно польщен, когда полковник Берр заверил его, что поданные за столом вина были так же прекрасны, как и те, что он сам подавал гостям. Для Рейчэл день завершился успешно по той причине, что леди из Культурного клуба были очарованы полковником.

«Какой простой и легкий путь, — подумала она. — Почему я не воспользовалась им раньше?»

/3/

В жаркое утро в середине июня джэксоновский караван направился к ипподрому в Хартсвилле. Рейчэл взяла с собой красивую тринадцатилетнюю племянницу Рейчэл Хейс и племянника Сэнди Донельсона. Энди сидел на коленях Джона Коффи; в дюжине других экипажей располагались их друзья-соседи, сделавшие ставку на Тракстона, и их приглашение на скачки было своего рода компенсацией.

Когда они добрались до ипподрома, заполненного тысячами зрителей, она узнала, что только их группа верит в Тракстона. Эндрю все больше впадал в азарт, он поставил на кон полторы тысячи долларов, гарантированных его земельными участками и даже… одеждой. Когда жена одного из сторонников Грейхаунда сказала Рейчэл: «Мне говорили, мистер Джэксон так измочалил Тракстона, что бедная лошадь не дотянет до финиша», Рейчэл потеряла терпение и ответила:

— Я ставлю на пари мою карету и упряжку лошадей против ваших, миссис Стайгривс, и полагаю, что вашими советниками были плохие специалисты в конном деле.

Наконец Тракстон и Грейхаунд были выведены к стартовой линии. Лицо Эндрю, обрамленное густыми рыжими волосами, побледнело, а глаза стали более глубокого синего цвета, какой она когда-либо замечала.

— У меня был короткий разговор с Тракстоном.

— И что ты услышал из уст лошади?

— Он сказал, что не нужно беспокоиться по поводу его излишней тренировки.

— Думаю, что именно мы были чрезмерно тренированны. Если мы проиграем, то придется возвращаться домой пешком.

— В одном исподнем белье, — согласился он. — Но если мы выиграем, я верну себе все наследство деда, потерянное в Чарлстоне.

— Эндрю, я счастлива. — Она положила руки на колени и внимательно посмотрела на него из-под полей защитной шляпки, придававшей теплоту ее коже оливкового цвета.

— Я люблю выигрывать — это приятнее, но если проиграем, то ничего важного не произойдет.

Толпа вдруг замолкла, и стартер дал сигнал. Грейхаунд вырвался вперед, задав бешеный темп, хотя и с таким отрывом, какой можно было ожидать после первого участка пробега. Рейчэл повернулась к Эндрю: в ее глазах застыл вопрос. Эндрю, сидевший напряженно, но спокойно, сказал:

— Мы условились, что Грейхаунд задаст темп. Подожди, пока они пойдут на второй круг.

Лошади вышли на прямой участок по другую сторону от зрителей. Казалось, Тракстон буквально парил в воздухе, его подковы чертили дрожащую белую полосу на фоне ландшафта. Он пересек финишную черту, опередив Грейхаунда на двадцать корпусов.

— Жалко, что скачка не продолжалась три круга, — злорадствовал Эндрю, — ведь в таком случае наша перетренированная кляча обошла бы Грейхаунда на целый круг.

Рейчэл импульсивно заметила:

— Эндрю, будь великодушным в победе.

— О, я буду милостив, — крикнул он, — я даже намерен дать Лазарусу Коттону возможность возместить потерю денег, продав мне Грейхаунда! Пойдем в конюшню. Сейчас за лошадь потребуют не так уж много.

За Грейхаунда они заплатили всего лишь часть выигрыша. Рейчэл возвратила миссис Стайгривс ее карету и лошадей за скромную сумму, чтобы у той не оставалось горького чувства. Когда они подсчитали все свои выигрыши, то общая сумма оказалась достаточной для уплаты еще некоторых долгов в Филадельфии. Рейчэл сочла иронией судьбы, что после стольких лет напряженной работы и прозябания под бременем долгов их уединение от общества принесло им процветание. Эндрю запланировал поездку по штату, чтобы добавить к своей конюшне еще дюжину лошадей.

Капитан Джозеф Эрвин, владевший двумя наиболее резвыми рысаками на Западе — Таннером и Плейбоем, известил, что выставит Таннера против любого коня на открывшихся в Кловер-Боттом скачках, и предложил пари на сумму пять тысяч долларов. Эндрю принял вызов, сделав ставку на Грейхаунда. Рейчэл узнала об этом с сожалением, ибо капитан Эрвин был тестем Чарлза Дикинсона, вложившего половину суммы в пари.

После летней тренировки Грейхаунд опередил в трех забегах по одной миле. Это был день триумфа для Джэксонов: они владели не только наиболее резвыми конями в Теннесси, но и лучшей беговой дорожкой. К вящему облегчению Рейчэл, капитан Эрвин принял поражение как джентльмен, выплатив пять тысяч долларов. А Эндрю, таверна которого была полна народу за несколько дней до скачек, поставил бесплатный сидр и имбирные пряники.

Капитан Эрвин попросил лишь об одном: Эндрю предоставит ему возможность реванша в конце ноября, на этот раз с Плейбоем. Ставка составляла две тысячи долларов и восемьсот долларов штрафных в случае отказа от состязания. Эндрю согласился выставить на скачки Тракстона. Чарлз Дикинсон вновь взял на себя половину ставки тестя и был также наполовину владельцем Плейбоя.

Когда подошло время поставить на стартовую линию Тракстона и Плейбоя, капитан Эрвин сообщил, что Плейбой захромал и что он выплатит восемьсот долларов штрафа. Рейчэл ожидала в карете, в то время как Эндрю пошел в конюшню, чтобы получить штрафные деньги. Прошло достаточно много времени, прежде чем он вернулся с покрасневшим от ярости лицом.

— Ну, Эндрю, что произошло?

— Нечто странное; капитан слишком почтенный человек, чтобы поступить таким образом предумышленно…

— Что он сделал?

— Ну, ты знаешь, мы договорились о списке бумаг для оплаты, все бумаги должны были оплачиваться при предъявлении. Однако капитан Эрвин предложил мне бумаги, которые не будут оплачены ранее следующего января. Я сказал ему, что должен получить половину штрафа в надлежащих бумагах, поскольку я согласился дать такую сумму тренеру, уезжающему в Нашвилл…

— Но ты все мирно уладил? — Ее голос звучал встревоженно. — Ты и капитан Эрвин знали друг друга столько лет.

Эндрю колебался какое-то время, затем обратился к кучеру. Они отправились домой.

— Вмешался Чарлз Дикинсон и предложил свои бумаги на сумму четыреста долларов.

Через два дня после разговора о штрафе в Эрмитаж приехал Томас Овертон. Они слышали, что он мчался с бешеной скоростью курьера, и вышли ему навстречу из строения над ключом, где держали дозревавшие сыры.

— Почему он всегда так отчаянно спешит? — спросила Рейчэл.

— Это его способ создавать волнение.

Томас был прямой противоположностью своего младшего брата, Джона: краснолицый, коренастый, волосатый, с торчащими рыжими бровями и бородой, начинавшейся почти от глаз, и густой шапкой ржаво-рыжих волос. Он был ценным офицером во времена революции и генералом милиции Северной Каролины. Отважный боец, он становился беспокойным и несчастным, когда не было повода для драки. Чете Джэксон было трудно понять, как он мог быть кровным братом Джона.

— Это также всегда удивляло Томаса, — как-то сказал им Джон задумчиво, — но на деле ответ прост: вырастая под его сенью, я выработал в себе органическую неприязнь к громким голосам и задиристости.

Томас буквально вылетел из седла на землю.

— К чему такая спешка? — спросил, усмехаясь, Эндрю.

— Поторопись! Я и так запоздал на два дня. Два дня назад на ипподроме Джон дал мне записку для тебя. Скачки не состоялись, а я болтался около таверны… Думаю, что там крутился и Дикинсон. Он ведь болтун, когда переберет виски…

Рейчэл присела на край пресса для отжимания сыров и задумалась. Опять начинается. В первый раз он обрушился на нас потому, что мы выиграли выборы в милицию; теперь же его задела наша победа на скачках.

— Касалось ли это штрафа? — спросил Эндрю.

— Нет, это о том, что якобы сказала миссис Джэксон на скачках.

Рейчэл подскочила:

— О том, что я сказала? Но я никогда даже не смотрела на мистера Дикинсона…

— Это произошло, когда капитан Эрвин заявил, что Плейбой не может скакать. Кажется, вы повернулись к племяннику Сэнди Донельсону и сказали: «Ну и хорошо, ведь Тракстон обошел бы Плейбоя на такую дистанцию, что Плейбой потерял бы его из виду».

Рейчэл смотрела на Томаса с испугом. Он продолжал:

— Один из друзей мистера Дикинсона услышал ваши слова и повторил их ему. Дикинсон завопил: «Да, на такую дистанцию, на какую оторвалась миссис Джэксон от своего первого мужа, убегая с генералом». Прошу прощения, миссис Джэксон, мэм…

Рейчэл была поражена тем, как точно она угадала, что может случиться. Она посмотрела на Эндрю с отчаянием во взгляде:

— Ой, Эндрю, на сей раз я виновата. Зачем я сделала такое задиристое замечание? Я опростоволосилась. Я нанесла удар по мистеру Дикинсону своим хвастовством, а теперь он отвечает мне ударом.

— Отвечать ударом в порядке вещей, но только острой саблей, честным оружием.

— Очевидно, мистер Дикинсон ведет против нас войну, — беспомощно сказала Рейчэл. — Но, Эндрю, я не могу понять: чем мы его задели? Почему он так нас ненавидит?

— Ты к этому не имеешь отношения. Вызвано все это его амбициями: он хочет стать политическим лидером Нашвилла и считает, что я стою на его пути.

— Но ведь ты больше не занимаешься политикой, Эндрю.

Он презрительно пожал плечами:

— Верно. Но у меня есть друзья… и влияние. Дикинсон считает, что я не гожусь для Теннесси, что я неотесан, представляю собой невежественную деревенщину, которая еще годилась во времена набегов индейцев, когда долина Кумберленда была дикой, что штат выше меня и вообще людей моего склада, и нас следует отстранить, чтобы Теннесси уважали в Вашингтоне.

— Он на самом деле говорил о тебе в таком духе? — недоверчиво спросила она.

— Да.

— И ты не дал ему отпора?

— Нет, он обладает правом противостоять мне в политике.

Она сплела свои пальцы с его пальцами:

— Горжусь тобой, Эндрю.

— Ну, а я не горжусь собой. Я сохранял мир, но единственным результатом этого, как кажется, явилось то, что мистер Дикинсон начинает считать меня трусом. Если бы я пресек его болтовню раньше, он не осмелился бы говорить о нашей женитьбе. Хотелось бы знать, сколько лет жизни он сам себе отмерил?

Тембр голоса Эндрю совершенно изменился. Она взглянула на его лицо: оно потемнело, губы вытянуты в ниточку, а зубы стиснуты.

— Эндрю, ты не станешь с ним драться?

Он разгладил на ее лбу морщины, выдававшие ее тревогу.

— Нет. Сегодня же я схожу к капитану Эрвину и попрошу его использовать свое влияние, чтобы приструнить зятя. Я скажу капитану, что не хочу ссориться с Дикинсоном и что он должен прекратить искать повод для ссоры со мной.

Она взяла его руку и прижала к своей щеке.

Эндрю и Рейчэл встали рано утром и подготовились к встрече — капитан Эрвин обещал привезти с собой в это утро в Эрмитаж своего зятя. Рейчэл подумала: «Как странно, что именно теперь она встретится впервые с Чарлзом Дикинсоном, как могло случиться, что человек стал ее смертельным врагом, даже не видя ее?»

— Я возлагаю большие надежды на эту встречу, — призналась она Эндрю. — Я всегда думала, что людям трудно ненавидеть друг друга, если они встретились хотя бы раз и пожали друг другу руки.

Друзья Рейчэл и члены ее семьи не раз рассказывали ей о Чарлзе Дикинсоне. Дикинсон был одним из наиболее красивых мужчин в долине Кумберленда: у него были тонкие черты лица и широко расставленные большие глаза. Ему было всего двадцать семь лет, и держался он надменно; даже в этот ранний час он был в безупречном костюме из синей нанки, в рубашке из ирландского льняного полотна, его голову украшала широкополая шляпа. Рассказывали, что он изрядно выпивает, но этого не было заметно по его гладкой светлой коже.

С первого взгляда Рейчэл стало ясно, что мистер Дикинсон возненавидел каждый шаг на пути к Эрмитажу, но было ясно и другое: он вынужден слушаться своего тестя — человечка в два раза ниже его и вдвое старше по возрасту, с пучком седых волос, торчавших вертикально почти в центре его головы, и моргающими глазами, глубоко посаженными за выпуклыми костями надбровий. Капитан Эрвин обменялся рукопожатием с Рейчэл, а потом повернулся к зятю и сказал:

— Могу ли я представить мистера Чарлза Дикинсона?

Мистер Дикинсон низко поклонился, не глядя на нее. Она хотела тепло его приветствовать, но нарочито церемонный поклон сделал это невозможным.

— Не хотите ли присесть, джентльмены? — спросила она. — Не желаете ли выпить с дороги?

Дикинсон пристроился на краешке дивана и сидел, словно аршин проглотил. Он взял чашку у Молли, поднес к своим губам, но, не отпив и глотка, поставил ее на столик около себя.

— Мистер и миссис Джэксон обвиняют меня в том, что я позволил себе замечание личного порядка в ваш адрес. Я не думаю, что сделал такое замечание, поскольку ничего такого не помню. Однако я выпил в этот день… Капитан Эрвин настаивает на том, что я должен извиниться перед вами, даже если не помню, что нанес оскорбление. Приношу свои извинения.

Дикинсон откровенно давал понять, что приносит свои извинения с единственной целью — ублажить своего тестя. Эндрю стоял перед камином, расставив ноги, пронзительные голубые глаза следили за каждым движением в комнате. Рейчэл ждала, что он скажет что-то, но, очевидно, он полагал, что от него ничего не ждут. Нарушив болезненное молчание, она сказала:

— Спасибо, мистер Дикинсон, мистер Джэксон и я искренне надеемся, что можем стать друзьями.

Мистер Дикинсон встал, приблизился к Эндрю и сказал ледяным тоном:

— Мистер Джэксон, я хочу далее заявить, что если я и сделал оскорбительное замечание, то меня спровоцировали на это.

— Каким образом, сэр?

— Меня информировали, что вы обвинили капитана Эрвина и меня в надувательстве в связи со штрафом.

— Это не соответствует истине, мистер Дикинсон. Я знаю капитана Эрвина много лет и считаю его одним из самых честных людей. Я думаю, недоразумение возникло, когда капитан Эрвин счел, что имеет право оплатить штраф любыми документами, тогда как я, как победитель, полагал, что вправе выбирать бумаги. Что же касается вас, вы оплатили мне надлежащими бумагами.

Рейчэл почувствовала, что у нее внутри похолодело, словно температура в комнате упала сразу на двадцать градусов. Было ясно видно, что объяснения Эндрю не успокоили Дикинсона ни в малейшей степени.

— Я получил информацию о вашем заявлении из достоверного источника.

— В таком случае ваш осведомитель — откровенный лжец. Кто он?

— Томас Суонн, мой друг и адвокат в Нашвилле.

— Очень хорошо, вызовем его.

— Этого я не могу сделать. Ведь мистер Суонн может подумать, будто я перекладываю бремя со своих на его плечи.

Капитан Эрвин подошел к зятю:

— Мистер и миссис Джэксон приняли твое извинение, несмотря на то что ты сказал, будто не помнишь о твоем замечании. Мистер Джэксон объяснил нам сейчас, что он говорил о различных бумагах, которые я предложил в оплату, а не о твоих и что он вовсе не думает, что расхождение в документах было предумышленным. Я считаю, что это равнозначно тому извинению, которое ты принес Джэксонам, и я принимаю их извинение. Это обязывает тебя поступить таким же образом.

Он повернулся к Рейчэл, взял ее руку и улыбнулся самым дружественным образом:

— Моя жена и дочь ждут нас дома.

Когда они уехали, Рейчэл спросила:

— А кто такой этот Томас Суонн?

— Один из подлипал Дикинсона. Он считает, что если будет подыгрывать клиентуре Дикинсона, то получит от них адвокатский, а может быть, даже политический пост.

— Ну что ж, я рада, что спор улажен.

/4/

Она недооценивала убойную силу неприятностей. Через два дня Эндрю получил письмо от Томаса Суонна, уведомляющее его, что, по сообщению мистера Дикинсона, мистер Джэксон назвал его, мистера Суонна, окаянным лжецом. Рейчэл прочитала вслух:

«Это выражение своей резкостью глубоко затронуло мои чувства. Такой язык мне чужд, и ни один человек, знающий мой характер, не осмелится говорить на нем в отношении меня, и я вынужден в силу необходимости взять его на заметку.

Остаюсь, сэр, вашим покорным слугой.

Томас Суонн».

— Мистер Дикинсон не должен был бы пойти с доносом к Томасу Суонну, — мягко сказала Рейчэл.

Эндрю разозлился и на этот раз решил не уступать:

— Я давно подозревал, что он не хочет прекращения ссоры. Он хочет продолжать и углублять ее. Я отвечу мистеру Суонну через день-два.

Рейчэл не видела письма, которое Эндрю послал Томасу Суонну, но догадывалась, что оно било рикошетом по Дикинсону. Когда она узнала, что Чарлз Дикинсон отплыл на плоскодонке в Натчез, Рейчэл почувствовала облегчение. Однако на следующий день они получили письмо, явно написанное перед отъездом. Последний абзац письма уколол ее, как острый нож:

«Что касается слова „трус“, то, я полагаю, оно применимо к вам больше, чем к кому-либо, и был бы весьма рад, если представится возможность, узнать, каким образом поднесете успокаивающее средство, и надеюсь, что в обмен получите мой весьма скромный Катартик.

К вашим услугам

Чарлз Дикинсон».

Рейчэл старалась расшифровать слова «успокаивающее средство» и «Катартик», и на ум ей приходило одно: эти слова есть синонимы слова «боеприпасы». Она надеялась, что мистер Дикинсон проведет много приятных дней в Натчезе, достаточно много, чтобы утихла эта неприятная, опасная перебранка.

Однако она не утихла. Эндрю не посвящал ее более в подробности, и ей приходилось собирать факты по отрывочным сообщениям из различных источников. В отсутствие Чарлза Дикинсона огонь раздувал Томас Суонн. Он «требовал удовлетворения, которое имеет право получить джентльмен». Эндрю ответил, что если Суонн вызывает его, то тогда он вынужден наподдать ему тростью. На следующий день Суонн вызвал Эндрю на дуэль, после чего Эндрю вернулся в таверну Уинна и ударил Суонна тростью по плечу.

Ее утешением в эти холодные месяцы стал шестилетний Энди. Погода была слишком промозглой, чтобы отправлять его каждый день в школу, поэтому она сама начала заниматься с малышом, обучая его по той самой конторской книге и другим книгам, по которым ее отец занимался с ней и Сэмюэлем. Каждый день они совершали короткие прогулки; деревья уже сбросили листву, земля набухла от дождя. Природа отдыхала. Она откровенно думала, что спор с Суонном возник по причине зимы, когда нет большой работы, отнимающей все время. Она молила Бога, чтобы весна наступила как можно раньше, тогда солнце станет теплее, земля высохнет, и мужчины смогут направить свою энергию на выполнение неотложных задач.

В этот момент вмешался генерал Джеймс Робертсон, основатель первого поселения в Кумберленде. Это был крепко скроенный мужчина, имевший обыкновение стоять со слегка наклоненной вперед головой. Его седые волосы были плотно уложены и подстрижены челкой. Он отличался выдержкой, вдумчивостью, смотрел прямо в глаза. Его некогда светлая кожа потемнела и покраснела под местным солнцем. Он протежировал Эндрю, поддерживал его в делах милиции и помогал Блаунту продвинуть его в политике.

— Эндрю, я следил за твоей перебранкой с этим молодым Томом Суонном. Я приехал к тебе, чтобы попросить: не дерись на дуэли.

— Но именно Суонн напрашивается на дуэль, генерал.

— Сынок, твоя отвага и репутация не нуждаются в дуэли. Если ты проиграешь ее, то пострадает твоя семья. Если ты победишь, это будет пиррова победа. Дуэли не должно быть, Эндрю, она ничем не лучше убийства.

— Бывают случаи, когда дуэль оправданна.

— Нет, мой мальчик. — Руки генерала слегка дрожали, поэтому он положил их на стол перед собой. — Ты не можешь отнять жизнь у смертного. Если ты убьешь молодого Суонна, то будешь страдать всю жизнь… как Аарон Берр. Тебе известно, что он был осужден за убийство?

— Его никогда не предадут суду. Но так или иначе, я даю слово: ни при каких обстоятельствах не стану сражаться на дуэли с этой марионеткой, Томасом Суонном.

Во время этого обмена репликами Рейчэл молчала, признательная старому человеку, совершившему долгую поездку, чтобы защитить ее, ибо она понимала, что он думал о большем, чем о физическом состоянии Эндрю.

В начале февраля спор вышел за рамки получастной, устной ссоры и вылился на страницы печати. Томас Суонн опубликовал пространный выпад против Эндрю в нашвиллской газете «Импаршиал ревью». Эндрю выступил с еще более пространной публикацией в свою защиту, подкрепленной показаниями друзей, так или иначе присутствовавших при споре. Родственник миссис Дикинсон Джон Эрвин поместил в газете третье заявление, призывавшее читателей воздержаться от вынесения суждений до возвращения мистера Дикинсона и изложения им сути дела. Единственный, кому доставляло удовольствие продолжение спора, был Томас Эйстин, владелец «Импаршиал ревью»: он получал за каждую публикацию по обычному коммерческому тарифу.

Наконец пришла весна. Солнце высушило землю, плуги вспахали пашню, мужчины вернулись к работе… Эндрю возвратился в Кловер-Боттом, чтобы натаскивать Тракстона к большой скачке против Плейбоя. И Рейчэл подозревала, что все отложили в сторону споры по поводу уплаты штрафных, спрятав свои чувства до апрельского состязания. Пари были исключительно крупными.

В день скачек Тракстон — Плейбой утро было туманным, но серая мгла на улице не шла ни в какое сравнение с плохим настроением Эндрю. За два дня до скачек Тракстон повредил бедро, и опухоль не поддавалась ни массажу, ни мазям. Они выехали рано в направлении Кловер-Боттом. Толпа зрителей была уже непомерно большой.

— Я никогда не видел такого скопления людей, — заметил Эндрю. — Думаю, как раздосадовал бы их, отменив скачки.

— Но, Эндрю, если у Тракстона вспухло бедро?..

Он выставил свой упрямый подбородок:

— Не думаю, что распухшее бедро помешает Тракстону выиграть.

Мужчины, помогавшие готовить лошадь к состязаниям и поставившие на нее большие суммы, — Джон Коффи, Джон Верелл, Сэм Прайор — все заговорили в один голос: Тракстон должен выложиться полностью, чтобы побить Плейбоя, даже если тот находится в хорошей форме.

— Я никогда не видел лошади, так страждущей победы, — сказал Эндрю. — Джентльмены, я охотно принимаю любую часть ваших обязательств по ставкам.

Две лошади были подведены к стартовой линии. Прозвучал сигнал, и кони рванулись вперед. Тракстон слегка опередил противника. Зрители замолкли, следя за тем, как двое прекрасных животных кружили по лугу. Когда скачка вышла на прямую, Тракстон ринулся вперед.

Большой жеребец Джэксонов легко выиграл первый забег, но он сильно хромал. Одна из подков расшаталась. Сторонники капитана Эрвина кричали, что скачки закончились.

— Мы запоздали признать штраф, Эндрю? — спросила Рейчэл.

— Да, мы должны либо пробежать второй круг, либо отказаться и оплатить полную стоимость наших ставок.

Про себя она думала: «Мы можем потерять наши деньги, но это не так уж плохо: первое выступление Тракстона удовлетворило Эндрю, а если капитан Эрвин и Чарлз Дикинсон вернут свои деньги, то смогут также утверждать, будто они победили».

Но она не учла настроения своего мужа.

— Тракстон готов участвовать в соревновании. Если он может побить Плейбоя с одной больной ногой… то сделает это и с двумя.

И Тракстон сделал это, обойдя Плейбоя на целых шестьдесят метров под нежданным частым дождем, пробежав две мили за четыре минуты без двух секунд. Эндрю и его друзья выиграли десять тысяч долларов. Капитан Эрвин и его сторонники были разорены. Это было самое унизительное поражение в истории западных скачек. Сердце Рейчэл учащенно билось, когда они покидали ипподром.

/5/

Если Эндрю испытывал отчаяние после перемен в его карьере и продажи Хантерз-Хилл, то теперь его сожаления полностью исчезли благодаря успехам со скаковыми лошадьми, принесшими ему славу лучшего конезаводчика Теннесси. Капитан Эрвин выплатил свой долг, поздравив Эндрю с тем, что он сумел привить своему рысаку бойцовский дух. Шумным выступлениям Суонна был положен конец властями штата в Ноксвилле: очевидно, они пригрозили отобрать у него лицензию адвоката. В этом акте Рейчэл усмотрела влияние генерала Робертсона. До них доходили сведения, будто во время плавания по Миссисипи Чарлз Дикинсон усиленно тренировался в стрельбе из пистолета. Но Рейчэл сочла это сплетнями.

В конце мая вечером Эндрю вернулся из лавки домой расстроенным. Вскоре после захода солнца в Эрмитаж приехал Томас Овертон. Рейчэл, работавшая в своей спальне за небольшим ткацким станком, услышала голоса мужчин, разговаривавших внизу: высокий, раздраженный голос Овертона и низкий, вибрирующий голос Эндрю. Примерно через двадцать минут он поднялся наверх и сказал, что должен поехать в город по срочному делу, а вернется домой вечером следующего дня. Она старалась по выражению его лица понять, что случилось, но он, погруженный в свои мысли, поцеловал ее и вышел из комнаты.

Наступивший день пролетел быстро, ее одолели домашние хлопоты: варка фруктового варенья на десерт, чистка громоздкого зимнего постельного белья и укладка на хранение на летнее время, шитье легкого костюма для Энди. Сосед, вернувшийся из Нашвилла, доставил послание: Эндрю не сможет вернуться в этот вечер. На следующее утро Джордж принес ей экземпляр газеты «Импаршиал ревью». В газете была опубликована статья Чарлза Дикинсона, а она не знала о его возвращении в Нашвилл. Она бегло пробежала первую часть статьи, представлявшую собой пространное описание ссоры из-за уплаты штрафа, и задержалась на пассаже:

«Генерал Джэксон заявляет, что мистер Суонн действовал в роли марионетки и лживого лакея, ничего не стоящего человека, пьяницы, подлеца, негодяя и т. п. Если Эндрю адресует эти эпитеты мне, то я объявляю его (несмотря на то что он является генерал-майором милиции) ничего не значащим человеком — негодяем, трусом и слюнтяем, который под надуманными и уклончивыми предлогами избегает сатисфакции, какую он обязан дать оскорбленному им джентльмену. Это мешает мне навестить его в той манере, в какой бы мне хотелось, ибо я глубоко убежден: он слишком большой трус, чтобы применить одно из тех успокаивающих средств, какие он обещал мне в своем письме мистеру Суонну».

Она неподвижно сидела на жестком стуле, будучи не в силах даже думать, пока не услышала звук подков лошади Эндрю, пересекавшей поле. Она подбежала к открытой двери, прикрывая рукой глаза от полуденного солнца. Он соскочил с лошади во дворе, заключил Рейчэл в свои объятия и, взглянув на газету, которую она все еще держала в руке, прошептал:

— Плохие известия распространяются быстро, у них много помощников.

Он провел ее в дом. Молл готовила ужин. Она взглянула на Рейчэл и молча вышла.

— Вот почему ты уехал в Нашвилл вечером в четверг — ты прослышал, что вернулся Чарлз Дикинсон.

— Я поехал прочитать статью, прежде чем Эйстин наберет ее. Ну… я ее увидел.

— Эндрю, ты вызвал его на дуэль!

Он взял ее руку в свою:

— Я должен был сделать это. Я хотел, чтобы все это дело было улажено сегодня утром… прежде чем ты могла бы узнать… но секундант Дикинсона выдвинул кучу отговорок.

— Ты будешь драться с ним на дуэли? — в оцепенении спросила она. — Когда… и где?

— Через неделю, в Кентукки, у Гаррисон-Милл.

Воздух в комнате словно застыл. Она почувствовала что-то на своей щеке, прикоснулась пальцами и обнаружила слезы. Он поедет по Кентуккской дороге, той самой, по которой он доставил ее пятнадцать лет назад от Робардсов, когда кончилась ее старая жизнь… и началась новая. Как тесно связаны между собой эти два путешествия и как невозможно уберечься от прошлого!

— Дорогой, ты не позволишь этому безумному мальчишке сломать нашу жизнь?

Он отошел от нее:

— У меня нет выбора.

— Это будет дуэль, не похожая на другие, верно? Вы оба будете стрелять…

— Да.

Она почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Эндрю принес ей кувшин холодной воды. Она сделала глоток, затем посмотрела на него и крикнула:

— Боже милостивый, почему ты должен делать это? Разве ты больше не любишь меня и не думаешь, что будет со мной, если готов рисковать жизнью без цели и смысла?

Он взял кувшин с водой из ее рук, намочил свои пальцы и провел ими по ее лбу.

— Я люблю тебя, моя дорогая. И буду любить до самого смертного часа.

— Если он убьет тебя, Эндрю? У меня ничего не останется, чтобы любить… или жить…

Он подошел к буфету, отколол кусок от сахарной головы и растворил его в виски, потом залпом выпил смесь. Когда он повернулся к ней, его лицо было бледным.

— Если я проигнорирую эти оскорбления, люди начнут плевать мне вслед, когда я буду на Маркет-стрит. Мое имя станет предметом насмешек. Я стану посмешищем для всего Теннесси.

— Драться на дуэли — это дикость. Каждый уважающий закон будет уважать тебя за отказ от дуэли. В этой самой комнате генерал Робертсон сказал тебе, что твоя смелость и репутация не требуют такого мщения. Он сказал, что если ты проиграешь, то будет страдать твоя семья, если же выиграешь, то это будет пиррова победа…

Она видела, что он словно слепой подошел к большому креслу и плюхнулся в него, закрыв лицо руками.

— Ой, Рейчэл, я старался так много сделать и потерпел неудачу во многих начинаниях. Меня поддерживало одно — чувство чести, и именно им я живу. Отними его, и я буду схож с палаткой, у которой подрубили топором главную опору. Я никогда не убегал от чего-либо и не уклонялся от выполнения своих обязательств. Заставь меня поступить однажды таким образом, и я буду уничтожен. Что же тебе тогда останется? Я перестану быть мужчиной.

— Потребуется намного больше смелости, чтобы проигнорировать то задиристое письмо и встречаться лицом к лицу с людьми на Маркет-стрит, чем стоять у Гаррисон-Милл против почти чужого человека, когда вы оба полны решимости убить друг друга.

— Быть может, это именно так, но я не обладаю такой смелостью. Если бы Дикинсон прислал свое письмо частным путем, то я, возможно, отыскал бы способ ответить ему аналогичным образом. Но теперь нет ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка, которые не читали бы это письмо. Я все еще генерал-майор милиции, и сотни милиционеров прочитают это письмо и тотчас поймут, что я обязан сражаться с Дикинсоном. Если я откажусь, то не только лично я стану объектом бесчестья, им станет вся милиция. Если ее руководитель — трус, то тогда и они все трусы. Я должен либо драться на дуэли, либо подать в отставку. Я должен либо драться, либо отказаться от скачек. Я должен либо драться, либо продать нашу лавку, таверну и даже дом, да, наш дом. Либо я сражаюсь, либо теряю все.

Она выждала момент, а затем спокойно спросила:

— Эндрю, ты сражаешься с Чарлзом Дикинсоном на дуэли из-за спорных бумаг по оплате штрафа… или же из-за отвратительных слухов, какие он распространяет о нас и нашем браке?

— Как я могу сказать? Если бы Чарлз Дикинсон не питал ко мне такой ненависти, то он не стал бы нападать и на тебя. В равной мере если бы я был в состоянии вытерпеть его клевету, то ссора из-за штрафных бумаг не зашла бы так далеко.

— Но если ты понимаешь это, то и другие поймут. Они станут говорить, что дуэль была вызвана мною.

— Нет способа пресечь грязные пересуды, пока мы позволяем этому человеку чернить нас. Я должен раз и навсегда заткнуть ему рот.

— Это будет для нас обоих концом… и таким страшным концом нашей любви, нашей надежды.

— Нет, это будет хорошим концом: мы продолжим борьбу за нашу любовь. Но если мы позволим, чтобы все это продолжалось, то мы будем умирать каждый час и каждый день нашей жизни, умирать от подлых слухов и злокозненных обвинений. — Эндрю ходил по комнате. — Дикинсон хочет стать великим мужем Теннесси. При каждом повороте он видит, что я принижаю его. — Эндрю не смог удержаться от кривой ухмылки. — Даже его великий Плейбой был унижен и опозорен нашим Тракстоном.

Она подошла к Эндрю, взяла его за руки:

— Он — лучший стрелок в этой части страны. Он может трижды попасть в подброшенную монету, прежде чем она упадет на землю, он может попасть в струну на расстоянии двадцати метров.

— Он приложил большие усилия, чтобы распространить такие басни.

— Тогда… он… может промахнуться?

— Не совсем. Но обещаю тебе: я не промахнусь.

— Ой, Эндрю, я не хочу, чтобы ты был виновен в убийстве другого человека. Подумай о его жене… и об их сынишке.

Он стоял некоторое время, уставясь на нее, потом повернулся, подошел к двери и позвал:

— Молл, будь добра, подавай обед. И попроси Джорджа принести из холодной кладовки бутылку вина.

Она ожидала, что в дни перед отъездом в Гаррисон-Милл он изменит распорядок своего дня, займется приготовлениями, составит инструкции, выправит бумаги, подведет баланс расходов. Но он не сделал ничего такого. Он по-прежнему работал в поле, по утрам уходил в конюшню в Кловер-Боттом, увлекаясь выездкой лошадей, вечерами они сидели у камина, читая или же беседуя с друзьями, приходившими на ужин. Эндрю не обмолвился и словом о предстоящей дуэли.

Он должен был выехать в пять часов утра в четверг. Накануне они рано легли спать. Эндрю провалился в глубокий сон. Рейчэл не сомкнула глаз. Перед ее мысленным взором промелькнули все счастливые дни, пережитые ими, успехи и неудачи, каким изумительным был Эндрю — его нежная мягкая любовь в Байю-Пьер и в Поплар-Гроув; большой дом, построенный им в Хантерз-Хилл, чтобы превратить ее в великую леди Теннесси; карета, заказанная им для нее в Рождество, когда у них было так плохо со средствами; подарки, которые он привозил ей из Филадельфии, несмотря на трудности и неприятности.

Эндрю проснулся в четыре часа утра. Они позавтракали вместе. Она хотела сказать ему многое: как сильно она его любит, какими чудесными были дни их совместной жизни и как дорога ей их взаимная любовь. И тем не менее она поняла, что не может произнести ни слова, не должна ни одним жестом выдать свой страх, что может больше не увидеть его. Вместо этого, когда настало время расставания и они страстно обняли друг друга, она сказала:

— Не торопись, отдохни после ланча и будь осторожен…

Он улыбнулся с грустью и ответил:

— Буду осторожным.

— Приезжай домой побыстрее. Я буду ждать тебя. Приготовлю виски и горячий ужин.

На восточной кромке неба появились первые лучи солнца. Она стояла в дверях, когда он ехал по полю. Затем повернулась и вошла в дом. Внутри было темно и тихо.

/6/

Рейчэл занималась обычными домашними делами со странным чувством подвешенности во времени и пространстве, словно она стояла над миром и наблюдала за женщиной по имени Рейчэл Джэксон, которая отчаянно старается заполнить свободное время физической деятельностью, отвлекающей от мыслей.

В полдень приехала с небольшой сумкой Джейн. Джейн ничего не спросила о дуэли и об отсутствии Эндрю, она просто пришла, как это делала всегда, когда у Рейчэл возникали неприятности. Чета Хейс также переживала невзгоды, как знала об этом Рейчэл. Были осложнения с некоторыми инвестициями Роберта, и ему пришлось пожертвовать большей частью своих земельных участков. Поговаривали, что Хейсы могут потерять свою плантацию.

В эту ночь Джейн спала с ней в одной комнате. Несколько раз Рейчэл преследовали кошмары, и она сотрясалась от подавленных выкриков. Она чувствовала объятия Джейн, старавшейся успокоить ее. При первых проблесках солнца Рейчэл посмотрела на сестру и увидела, что та спит. Рейчэл осторожно поднялась с постели, оделась и вышла из дома. Было уже тепло, но, пройдя мимо колодца и углубившись в лес, она почувствовала, что воздух недвижим и все еще прохладен.

Рейчэл бродила долго, отгоняя от себя мысль, что, когда пробьет семь часов, произойдет обмен выстрелами, но она почувствует сердцем, если случится что-либо серьезное с Эндрю. Лес стоял как стена, через его гущу не могут проникнуть ни человеческий глаз, ни человеческий голос, и это защищало ее одиночество, возможность быть наедине с собой. Было сумеречно, но деревья казались друзьями, словно они понимали, что ей нужна защита от жестокого и хаотичного мира. Она шагала по мягкой, покрытой мхом земле, не прилагая усилий, словно плыла по тихой теплой воде в период созревания, когда еще не нужно думать и бороться.

Солнце поднялось довольно высоко, освещая верхушки деревьев.

Она осмотрелась и через некоторое время вышла на тропу, ведущую к поместью. Было десять часов утра, когда она добралась до дома. Джейн сидела на ступеньках и вязала, а у ее ног играл Энди. Она посмотрела вверх, быстро оценила выражение лица Рейчэл, затем сказала:

— А я было подумала, что ты ушла в Гаррисон-Милл сражаться на дуэли за него.

— Нет известий, Джейн?

— Нет, да и как они могут быть? Пройдет еще несколько часов, прежде чем Эндрю прискачет домой, как бы быстро он ни мчался. — Джейн встала, взяла сестру под руку. — Тебе нужно отдохнуть. Ведь ты провела столько бессонных ночей.

— Думаю, я могла бы соснуть… часок или два.

Она положила голову на подушку, вспомнила, как один приятель Эндрю, знавший его с детских лет, сказал ей: «Я могу в трех случаях из четырех свалить Эндрю, но он никогда не опрокидывается», и провалилась в бездонную дрему.

Рейчэл пробудилась во второй половине дня. Она слышала, как внизу напевала Молл, а Джейн читала вслух Энди. Она налила холодной воды в тазик на туалетном столике, быстро умылась, расчесала волосы и надела белое льняное платье, на которое приколола жемчужную брошку — первый подарок Эндрю. Спускаясь по лестнице, Рейчэл услышала шум приближающихся лошадей, а подойдя к двери, увидела Эндрю, едущего по тропе в сопровождении Томаса Овертона и доктора Мея — нашвиллского хирурга. Она была рядом с Эндрю, когда он осторожно слезал с лошади.

— Слава Богу, дорогой! С тобой все в порядке?

— Ой, он проколол меня.

— А мистер Дикинсон? Как он?

— Ну, я точно не знаю. Я попал в него. Послал доктора Мея для оказания помощи, но помощь была отклонена.

Мужчины последовали за Рейчэл в дом и наверх, в спальню, где они помогли Эндрю снять сюртук и рубашку. Его грудь была перевязана, и кровь просочилась через бинт.

— Я пытался убедить мистера Джэксона остаться в таверне Дэвида Миллера на Ред-Ривер на пару дней, чтобы подлечить рану, — сказал доктор Мей, — но он настоял на том, чтобы вернуться домой и показать вам, что остался жив.

— Насколько серьезна рана?

— Она болезненная, но неопасная — пуля сломала ребро, а может быть, и два, повредив переднюю, соединяющую ребра кость.

Рейчэл села рядом с ним и держала его руку, в то время как хирург почистил рану и вновь ее забинтовал. Эндрю сжал губы и, превозмогая боль, рассказал ей:

— Мистер Дикинсон не хвастался. Он прекрасно прицелился. Он стрелял точно туда, где, по его представлению, находилось сердце. Но ты знаешь, насколько широк мне синий сюртук. Стоя в пол-оборота, как положено, я почувствовал, что ветер раздул сюртук на моей груди. Никогда не думал, что худоба принесет мне удачу, но именно она спасла мою жизнь… пуля прошла мимо всего на полдюйма.

Доктор Мей вытащил из своего кармана носовой платок и вытер пот с лица Эндрю.

— Сейчас, я думаю, нам всем не повредит доброе крепкое виски. Мистер Джэксон получит свою порцию в постели.

— Всего одно слово, джентльмены, прежде чем вы уйдете, — сказал Эндрю, опираясь на локоть. — Когда сообщите об этой ране в Нашвилле, будьте добры употребить мои слова: «Мистера Джэксона проткнули, больше ничего».

Мужчины согласились, затем сопроводили Рейчэл вниз. Томас Овертон быстро проглотил две порции виски и затем рассказал о дуэли:

— Во время нашей поездки к Ред-Ривер генерал и я обсудили, как следует драться на дуэли. Как вы знаете, пистолеты надо держать дулом вниз до подачи сигнала, после этого каждый стреляет, как считает нужным. Едва ли возможно, что оба пистолета могут выстрелить одновременно, поэтому более проворный может закончить дуэль одним выстрелом. Должны ли мы попытаться быть первыми или же дать возможность быть первым Дикинсону? Мы согласились, что Дикинсону нужно демонстративно дать возможность выстрелить первым…

— …Пожалуйста, мистер Овертон…

— Я рассказываю так быстро, как могу, миссис Джэксон. Когда я дал команду «Огонь!», Дикинсон молниеносно поднял свой пистолет и выстрелил. Я увидел, как от груди сюртука генерала отлетел клубок пыли. Потом он поднял левую руку и прижал ее к груди. Дикинсон сделал шаг или два назад и бросил неуверенным тоном: «Боже мой, неужели я промахнулся?» Я крикнул: «На место, сэр…»

— Мистер Овертон, будьте добры…

— Генерал прицелился в мистера Дикинсона и нажал на спусковой крючок. Оружие не щелкнуло и не выстрелило, курок остановился на полпути. Генерал оттянул курок назад, вновь прицелился и выстрелил. Он попал в цель. Это станет концом заносчивого мистера Дикинсона, бросившего вызов людям, которых он рассчитывал убить на расстоянии двадцати четырех шагов.

Рейчэл поднялась наверх к Эндрю с подносом, на котором стоял его ужин. Она обложила Эндрю подушками, а когда он почувствовал боль в руке, накормила его.

Вскоре он спокойно уснул. Когда Роберт Хейс пришел за Джейн, Овертон и доктор Мей ушли вместе с ними. Рейчэл разделась и осторожно легла в постель, не желая разбудить Эндрю. Ее сон был беспокойным, она знала, что не успокоится, пока не получит утешительных новостей относительно Дикинсона. Она никогда не питала к нему ненависти, она лишь считала его нападки на беззащитную женщину бестактными. Если мистер Дикинсон смертельно ранен, то ее ответственность будет такой же, как ответственность Эндрю. Она не хотела, чтобы кто-то был убит из-за нее.

Новости из Нашвилла поступили достаточно быстро.

На следующее утро, когда Эндрю еще спал, Молл тихо позвала ее вниз, к лестнице. Рейчэл, накинув на плечи халат и надев тапочки, спустилась к ожидавшему внизу милиционеру. Он просил разрешить ему встретиться с генералом Джэксоном. Она настойчиво доказывала, что Эндрю нельзя тревожить, тогда офицер сказал:

— Меня послали, чтобы сказать генералу, что Чарлз Дикинсон умер в девять часов вчера вечером.

Рейчэл ухватилась за стул, чтобы не упасть. Когда милиционер ушел, она опустилась на колени:

— Ой, Боже, пожалей бедную жену, будь милостив к ребенку на ее руках.

Затем из глубины ее рассудка выплыли произнесенные шепотом слова: «И пожалей и нас».

Книга пятая

/1/

Рейчэл размышляла по поводу смерти Чарлза Дикинсона. Она с тревогой наблюдала, как огорченные жители долины Кумберленда поменяли местами роли дуэлянтов: каким-то образом Эндрю Джэксон превратился в непобедимого стрелка, безжалостно убившего более молодого и менее опытного противника. В письме капитана Эрвина, опубликованном в «Импаршиал ревыо», утверждалось, что, хотя Эндрю технически действовал в рамках своих прав, он, нажимая второй раз на спусковой крючок, тем не менее по сути дела нарушил неписаный закон дуэли. Это утверждение было воспринято с доверием в Нашвилле, и его честь, ради которой он рисковал жизнью, была серьезно подмочена. Среди женщин миссис Сомерсет Фарисс, кузина Чарлза Дикинсона, обвинила Рейчэл в том, что из-за двух нападок на нее мистера Дикинсона она подстрекала мистера Джэксона к дуэли, и намекала, что кровь Чарлза Дикинсона на руках Рейчэл Джэксон. Когда нашвиллцы явились на похороны Дикинсона, страсти настолько накалились, что состоялся массовый митинг протеста.

Рейчэл уже не приходилось накрывать стол на двадцать персон — они ели в одиночестве. Даже те друзья, которые считали дуэль неизбежной, были расстроены смертью молодого Дикинсона. Их стремление сторониться Эрмитажа выражало их недовольство. Рейчэл понимала это: разве она сама не испытывала неприязненные чувства, представляя себе свежую кровь на руках Аарона Берра? Осознание этого усиливало ее отчаяние, по мере того как клиенты Эндрю, его помощники, его старые друзья в Нашвилле, толпа поклонников на беговой дорожке и люди, приезжавшие со всего штата за советом для заключения земельной сделки, обмена лошадей, рассеивались подобно утреннему морозцу. Его друзья, контролировавшие политику в Теннесси, также отшатнулись от него, не искали больше его советов и поддержки. Умерев, Чарлз Дикинсон подорвал политическую позицию Эндрю и его влияние намного сильнее, чем он мог бы это сделать, оставаясь живым. Лишь молодые помощники Эндрю из милиции Западного Теннесси оставались лояльными, приезжали в Эрмитаж для тренировки лошадей и выпивки, рассуждали о кампании, посредством которой они могли бы выдворить испанцев из Флориды. Дуэль была для них делом чести, необходимостью, и они, нисколько не сомневаясь, подводили под ней черту.

Эндрю разрешили встать с постели после ланча. Но он был вынужден провести вторую половину дня, откинувшись на красном диване, чтобы его сломанные ребра срослись. Рейчэл перевязывала рану, но она не заживала так быстро, как предсказывал хирург. Томас Овертон и доктор Мей сдержали свое обещание и не сказали никому, что пуля Дикинсона прошла около сердца Эндрю на расстоянии не более дюйма.

Рейчэл умоляла:

— Эндрю, ты должен позволить доктору Мею дать точное описание твоей раны. Многие люди, обозленные на тебя, думая, что ты отделался царапиной, почувствуют себя по-другому, узнав, как близок был Дикинсон к тому, чтобы убить тебя.

— Куда и насколько серьезно поразил меня Дикинсон — это мое личное дело, — отрывисто ответил он, — мне нет нужды исповедоваться перед людьми с короткой памятью, настроенными против меня.

— Будь великодушен, Эндрю, дай им возможность спасти свое лицо. Быть может, это позволит семье Дикинсона почувствовать себя хоть чуточку лучше.

От боли Эндрю скривил рот, когда он приподнялся и сел.

— Он не был великодушным к тебе — нанес публичный удар. Он не был великодушным ко мне — поехал на место дуэли, абсолютно уверенный, что я оттуда живым не уеду. Он делал ставки в Нашвилле, что убьет меня первым выстрелом.

— Да, Эндрю, я знаю все это. Но атмосфера вокруг нас так пропитана ненавистью и пересудами… старыми сплетнями… о Льюисе, о наших двух первых совместных годах, и как я не смогла защититься в Харродсбурге, и решение присяжных против нас…

Она почувствовала руку Эндрю в своей, его лицо было бледным и изнуренным.

— Дорогая, ты должна верить мне. Я сделал то, что должен был сделать. Я бы не мог больше жить с тобой или просить тебя по-прежнему любить меня, если бы позволил Чарлзу Дикинсону продолжать унижать нас. Отмщение было необходимо.

Она коснулась ладонями его щек и поцеловала обескровленные губы Эндрю.

— Хорошо, Эндрю, что бы мы ни делали, мы делаем вместе, и как бы тебе ни приходилось страдать, мы будем выносить вместе. — Она колебалась некоторое время, говорить ли, а потом быстро добавила: — На митинге была принята петиция, чтобы издатель Эйстин отпечатал следующий выпуск «Импаршиал ревью» в траурной рамке, как знак уважения к памяти и сожаления по поводу преждевременной кончины мистера Чарлза Дикинсона…

— Выпуск с траурной каймой, — прервал он хрипло, — то есть с официальной черной повязкой. По какому праву? Если бы я мог поехать в город…

Она поднялась, подошла к окну и стала спиной к Эндрю, словно поправляя занавески.

— Почему бы не написать письмо протеста? Эйстин отдает номер в печать завтра. Я доставлю письмо к нему утром.

На следующее утро Рейчэл ожидала в приемной редакции газеты, пока из наборной не вышел молодой блондин в черном фартуке, прикрывавшем его брюки. Его пальцы потемнели от литер, которые он набирал. Она вручила ему письмо Эндрю. Он прочитал его, склонившись над конторкой и покачивая головой в ритм с чтением.

— Ну, миссис Джэксон, вы понимаете, что наша газета не может занять чью-либо сторону. Мы всемерно стараемся придерживаться нашего названия — «Импаршиал ревью».

Глаза Рейчэл вспыхнули:

— Ваше «Ревью» больше отвечало бы титулу «Импаршиал», если бы вы никогда не помещали письма Томаса Суонна, Эрвинсов, мистера Дикинсона, мистера Макнейри или генерала Джэксона.

Издатель непроизвольно открыл измазанный чернилами рот, его нижняя челюсть отвисла.

— Но, миссис Джэксон, когда джентльмен вручает нам заявление и заранее оплачивает его, у нас нет оснований ему отказать. Не можем мы отказать и семидесяти трем выдающимся гражданам в праве оплатить черную кайму одного из выпусков газеты.

Рейчэл вообще не любила разные выверты и уклонения, а этот молодой газетчик явно лукавил.

— Полагаю, что вы перечислите имена всех семидесяти трех, оплативших черную рамку?

— …Ну… нет, об этом не было договоренности.

— Тогда, будьте добры, наденьте пальто, обойдите семьдесят трех заказчиков и скажите им, что генерал Джэксон настаивает на публикации их имен. Мы не можем допустить, чтобы «Импаршиал ревью» занимала одностороннюю позицию, не так ли?

Лицо Эйстина вспыхнуло:

— Это необычно, мэм, но я сделаю то, что вы сказали. Мы стараемся удовлетворить каждого.

Двадцать шесть скорбевших отозвали свои имена, остальные стояли на своем. Чтобы подчеркнуть свою беспристрастность, Эйстин поместил бесплатно письмо Эндрю. Из-за черной каймы усилились раздоры, а поездка Рейчэл в город дала дополнительное оружие тем, кто обвинял ее в соучастии.

Насколько осталось в ее памяти, это было самое жаркое лето. Коровы задыхались от зноя и старались укрыться под деревьями, а свиньи искали прохладу в пруду. Глинистая почва на дорогах превратилась в летучую серую пыль. Доктор Мей запретил Эндрю заниматься выездкой лошадей к осенним состязаниям. Эндрю отозвал все свои заявки.

Отзыв был излишним, ибо Нашвиллский клуб жокеев объявил, что зрители не станут посещать скаковую дорожку Эндрю Джэксона. Все скачки переносятся в Хартсвилл.

Несмотря на настойчивые усилия Рейчэл восстановить здоровье Эндрю, он оставался худым, истощенным. В осенние дни она обходила поля, наблюдая за уборкой урожая. Земля была подобна раскаленному котлу, и пыль забивала рот и нос. Возвратившись с полей, Рейчэл шла в хижину над родником, где Молл заранее заполняла тазы прохладной водой. Сбросив запыленное платье и капор, Рейчэл купалась и мыла волосы. Расчесав их, она закрепляла прическу золотым гребешком, подаренным ей Эндрю. После этого она надевала белое или светло-желтое платье без воротничка, с короткими рукавами и отправлялась в главный дом, чтобы выпить перед обедом с Эндрю стакан холодного вина. По вечерам они садились под деревьями и веерами отгоняли назойливую мошкару.

Судья Овертон посещал их так часто, как позволяли его многочисленные обязанности. Джон Коффи приезжал, чтобы провести вместе уик-энд. Из семейства Донельсон они виделись с Джейн, приезжавшей в полдень со своей дочерью Рейчэл, а Мэри и Катерина наведывались обычно по воскресеньям, привозя с собой целую стайку детей. Уильям осудил дуэль, Джонни молча дал понять, что недоволен новыми осложнениями, которые создали для клана действия Эндрю. Александр и Левен были либо слишком индифферентными, либо слишком ленивыми, чтобы приехать или же прислать свое сочувствие. Лишь Северн, с которым ни она, ни Эндрю не поддерживали близких отношений, почувствовал, что они страдают от изоляции. Он купил участок земли, непосредственно примыкавший к Эрмитажу, и настаивал на том, чтобы Джэксоны почаще навещали его.

Как только доктор сказал Эндрю, что он может ездить в карете, Эндрю отправился в свою лавку в Кловер-Боттом. После трех поездок он перестал ездить туда, и Рейчэл не нужно было спрашивать почему. Она и так поняла, что лавка пустовала. Ей удалось также скрыть от мужа, что полковник Уорд не выполнил своих обязательств по выплате второй половины суммы за Хантерз-Хилл. К обрушившимся на них проблемам добавилось и то, что их последняя флотилия из семи лодок, нагруженных продуктами для Нового Орлеана, попала в шторм. Три лодки потонули, а оставшиеся были повреждены и по этой причине приплыли с запозданием; в итоге продажа на рынке не возместила даже расходов.

Рейчэл философски приняла все эти финансовые потери. Она была убеждена, что они — неизбежная часть их образа жизни. Но в долгие бессонные ночи она вновь и вновь шептала про себя:

— Ох, Эндрю, если бы ты направил свой пистолет вверх и выстрелил в небо, каким великим человеком ты бы стал! Ты вышел бы из дуэли милостивым победителем, слишком щедрым, чтобы требовать свой фунт мяса!

Однако в те несколько секунд, что прошли между осечкой и новым взводом курка для выстрела, Эндрю знал, что он серьезно ранен. Мог раненый, возможно умирающий, человек пожалеть своего противника, полного мрачной решимости уничтожить его? И кто дал ей право судить? Она, погнавшаяся за любовью, поспешила вступить во второй брак, зная, что совершает неслыханное дело, что развод неизвестен в Теннесси и в пограничных территориях, что Льюис Робардс не позволит ей стать совершенно свободной… что стигма навсегда превратит ее в источник спора и вражды.

/2/

Однажды ночью в конце сентября они услышали стук копыт по тропе. Эндрю вылез из постели, подошел к большому окну, которое оставалось открытым, и воскликнул:

— Да это полковник Берр!

Эндрю надел халат и тапочки. Рейчэл поднялась и села на кровати.

— Эндрю, могу ли я спуститься вниз с тобой? — спросила она.

Он взглянул на нее: ее косы были туго закручены на голове, а глаза сверкали от такого неожиданного визита.

— Иди впереди, — сказал он с улыбкой, — если полковник считает себя с нами на такой дружеской ноге, что врывается к нам так поздно ночью, то это значит, что мы можем принять его по-семейному.

Лицо полковника Берра расплылось в любезной улыбке, когда они открыли перед ним дверь.

— Как приятно вновь увидеть вас и генерала, миссис Джэксон. Я ждал этого случая много дней. Только этим я могу объяснить мою бесцеремонность в столь поздний час.

— Да ну, полковник, я был бы крайне огорчен, если бы вы не ворвались, — прогудел Эндрю.

Рейчэл подобрала полы своего широкого фланелевого халата и прошла в хижину около родника, где хранились ее припасы. Она взяла холодных жареных цыплят, булку хлеба, испеченную Молл, охлажденное сливочное масло и бутылку белого вина. Она застала мужа и полковника, когда они углубились в обсуждение планов военных действий против Испании. Рейчэл давно не видела Эндрю таким оживленным. Только теперь она поняла, в каком сонливом состоянии он был все лето, как ему хотелось находиться в гуще происходившего в Теннесси. Расстилая скатерть на столе и ставя тарелки и бокалы, она прислушивалась к сообщению полковника Берра, что вооруженные силы Испании, действующие на американской территории, заточили в тюрьму пять граждан Соединенных Штатов и сорвали американский флаг, поднятый над дружественным индейским племенем.

— Боже Всевышний! — воскликнул Эндрю. — Кажется, пришло наше время!

— Я купил полосу земли площадью двести тысяч акров в Уошито, — продолжал Берр, — и несколько сотен молодых бойцов обязались поселиться там со мной. Когда начнется война с Испанией, у нас будет самодеятельная армия, готовая двинуться на Техас и Мексику.

— Все в Нашвилле с удовольствием услышат ваши сообщения, полковник, — страстно сказал Эндрю. Он повернулся к Рейчэл: — Моя дорогая, я хотел бы, чтобы ты пригласила на обед всех тех, кто был на нашем первом обеде в честь полковника Берра.

Рейчэл отшатнулась, когда оба мужчины посмотрели на нее. Придет ли хотя бы один из приглашенных? Осмелится ли она просить чету Фарисс, Дейзи Дэзон и ее отца, других, оплативших траурную кайму в газете? Должна ли она рисковать нарваться на их отказ воспользоваться возможностью устранить ров холодности и враждебности, разделивший их после дуэли? Ей может помочь Джон Овертон — он тесно связан с Нашвиллем. Она должна прежде всего поговорить с ним.

Джон был одним из управляющих Нашвиллской ассамблеи танцев, чей первый бал должен был состояться вечером в субботу в новой гостинице «Тальбот». Рейчэл спросила, не захочет ли Ассамблея пригласить полковника Берра в качестве почетного гостя. Джон подумал над предложением, решил, что оно поднимет значение бала, и послал извещения всем спонсорам Ассамблеи.

В следующий полдень он нанес ответный визит.

— Кажется, я действовал без моей обычной адвокатской осмотрительности, приглашая полковника Берра на встречу в субботу вечером.

— Были возражения?

— Да. В мою контору пришли несколько человек, заявивших, что мы не должны оказывать честь полковнику Берру. Кажется, полковника обвиняют в сомнительной деятельности.

— Какой? — настороженно спросила она.

— Так, прокурор Соединенных Штатов во Франкфорте мистер Дэвис вызывает полковника в федеральный суд по обвинению в том, что он собирается нанести ущерб державе, с которой Соединенные Штаты находятся в состоянии мира.

— О, ты имеешь в виду подготовку к войне с Испанией? Эндрю одобряет это…

— Другие сомнительные действия: в Каннонсбурге, штат Огайо, Берр сказал полковнику Моргану, что Союз не проживет долго — нерешительность и глупость федерального правительства велики, и через четыре-пять лет штаты разойдутся и что с двумя сотнями бойцов он может сбросить в Потомак конгресс с президентом во главе.

— Но ведь это предательство! — Она была буквально ошарашена. — Есть ли доказательства для таких обвинений?

— Доказательств нет. Все опирается на слухи… Во всяком случае мы достигли рабочего компромисса: полковник Берр получит входной билет, но не будет нашим почетным гостем… И конечно, на балу будешь ты и Эндрю.

Полковник Берр уехал в Нашвилл в пятницу и остановился в гостинице «Тальбот». Эндрю надел форму генерала милиции, а Рейчэл решила не привлекать к себе внимания. Она сочла, что лучше выглядеть скромно, и надела простое темное платье.

Джон встретил их при входе. Повернувшись к Рейчэл, он сказал с грустной улыбкой:

— Как распорядитель бала, мадам, могу ли я иметь честь ввести вас в зал?

Она покраснела от удовольствия — таким способом Джон показал враждебно настроенному обществу, какова его позиция. Почти пятнадцать лет назад он дал понять окружающим, что верит в ее невиновность, приехав из Харродсбурга в блокгауз Донельсонов и попросив принять его постояльцем. Сколько раз за прошедшие годы он возобновлял знаки своего доверия!

Она почувствовала себя неловко лишь в тот момент, когда Эндрю вошел в зал вместе с полковником Берром и начал представлять его членам Ассамблеи. К ее облегчению, их приняли сердечно, поскольку в Нашвилле попытки Берра развязать войну против Испании воспринимались положительно. Полковник крепко пожимал всем руки и радушно улыбался. Рейчэл не спускала с Эндрю глаз: как приятно видеть, что он беседует и смеется с друзьями, которых не видел со времени дуэли. Она заметила, что капитан Эрвин и его семья, а также клан друзей и родственников Дикинсона не присутствовали на балу.

В начале ноября Эндрю получил от Берра пакет с гремя тысячами долларов в кентуккских банкнотах, к которым прилагалось письмо с просьбой построить и оснастить пять плоскодонок. С тем же посыльным Берр просил Эндрю составить список людей, которых он мог бы рекомендовать военному департаменту для назначения на офицерские должности. Эндрю передал деньги Джаксу, отдав распоряжение начать строительство лодок, а потом присоединился к генералу Робертсону в составлении списка дееспособных солдат.

Через несколько дней в дверь постучал подтянутый молодой человек, он снял военную фуражку и представился капитаном Фортом, другом полковника Берра. Ему предложили переночевать. После обеда, когда перед камином двое мужчин курили трубки и Рейчэл сидела невдалеке на диване, занимаясь вязанием шапки для Энди, разговор принял странный оборот. Хотя Эндрю сидел неподвижно, она почувствовала, что его спина напряглась и он углубился в созерцание тлевшего в трубке табака.

— Такое сепаратистское движение — самое лучшее, что может быть, — вкрадчиво убеждал капитан Форт. — Оно станет для западных штатов центром притяжения, обеспечит им столицу и руководителей новой нации.

Рейчэл знала, что твердое спокойствие — присущая Эндрю черта в момент кризиса.

— И где же будет эта новая столица?

— В Новом Орлеане. Мы захватим порт, а потом двинемся на покорение Мексики. К завоеванной стране мы присоединим западную часть Союза.

— И каким же образом все это осуществится? — Эндрю несколько повысил голос, но капитан был слишком увлечен и не заметил этого.

— С помощью федеральных войск с генералом Уилкинсоном во главе.

Эндрю выколотил пепел из трубки в камин, выпрямился и, уставившись на Форта, спросил:

— Полковник Берр участвует в этом плане?

— Моя информация основывается на сведениях старшего офицера, который знаком с полковником Берром. Генерал Уилкинсон — один из наших лидеров.

У Рейчэл и Эндрю в один и тот же миг рассеялись все сомнения. Выражение лица Эндрю выдавало его чувства. Но, собрав всю свою волю, он держал себя под контролем, правда, распрощался с капитаном Фортом сухим тоном. Когда тот удалился, Эндрю закрыл дверь и задвинул засов. Он дрожал.

— Боже мой, неужели Берр действительно изменник?

— Сядь, дорогой, а то оступишься в огонь. Скажи мне, план оторвать Запад от Востока на самом деле представляет государственную измену, или же это просто безумие экзальтированного ума?

— Я дал ему военные списки! Джакс строит ему лодки и закупает провиант!

Он повернулся и, высоко подняв брови, спросил:

— Понимаешь, чем это может кончиться, если подтвердится?

— Не совсем…

— Аарон Берр поставит меня в положение, когда и я могу быть обвинен в измене!

Курьер из Франкфорта привез известие, что Аарон Берр вызван в федеральный суд. В это же утро пришло письмо от Берра. Эндрю зачитал его вслух:

«Мой дорогой генерал!

Клянусь всеми святыми, я никогда не вынашивал взглядов, направленных против Соединенных Штатов или враждебных им, и если кто-либо обвинит меня в намерении развалить Союз, то он должен с этого же момента обвинить меня в безумстве».

— Я так и поступлю, — непреклонно заявил Эндрю. — Если он вновь появится в Эрмитаже, я дам ему от ворот поворот.

Сразу же после освобождения судом во Франкфорте за недостатком улик и свидетелей Берр приехал в Эрмитаж. Его лицо расплылось в теплой, чарующей улыбке. Рейчэл решительно перегородила собой вход в дом.

— Сожалею, полковник Берр, но генерала Джэксона нет дома.

— Огорчен, что не застал его. Позвольте подождать его возвращения?

— Генерал уехал в округ Самнер.

— В таком случае не соблаговолите ли дать информацию о пяти заказанных мною лодках и провианте, который должны были на них погрузить?

— Не могу дать вам никакой информации.

Она заметила, что Берр вздрогнул, и почувствовала себя неловко: впервые она отказала человеку в гостеприимстве.

— Если вас тревожат абсурдные обвинения, миссис Джэксон, то, полагаю, мне следует вам сказать: суд Кентукки полностью оправдал меня.

— Полковник Берр, я ничего не могу сделать. Нельзя ли вам предложить таверну в Кловер-Боттом? Уверена, там вам будет удобно.

Берр вытянулся в струнку, церемонно поклонился, повернулся на каблуках, взобрался на коня и отправился прочь. Рейчэл следила за ним, пока он не скрылся из виду.

Возвратившись домой, Эндрю вызвал Джона Коффи и Томаса Овертона, и они вместе отправились в таверну Кловер-Боттом для окончательных расчетов с Берром. Остались неизрасходованными около двух тысяч долларов в кентуккских банкнотах. Эндрю вернулся через несколько часов, плюхнулся в кресло и бросил пачку бумаг на стол. Рейчэл увидела сомнение и нерешительность в его глазах и спросила:

— Что произошло, Эндрю?

Он разгладил рукой бумаги и сказал с улыбкой, которая выражала и опасение, и удивление:

— Откровенно говоря, не понимаю. Он почти убедил меня, что обвинения против него — просто глупость. Ты знаешь, что у него на руках? Бланк с полномочиями, подписанный президентом Джефферсоном. — Эндрю рассматривал, глядя поверх своих колен, рисунок ковра. — Если бы губернатор Севьер дал мне такой бланк для милиции, я мог бы возвести любого офицера в любой ранг. Но что означает этот бланк, полученный от президента Джефферсона? Не значит ли, что Берр может присвоить себе звание генерала?

— Ты видел подпись президента?

— Только мельком… Во всяком случае мы вернули ему деньги и сказали, что он может забрать две готовые лодки. Не знаю, как далеко он сможет заплыть на них без провианта. Я не удивлюсь, если Стокли Хейс через неделю вернется домой.

— Джейн и Роберт, разумеется, не позволят Стокли поехать с ним после всего случившегося.

— Для Роберта это вопрос чести. Он дал Берру слово, что Стокли поедет. Если бы он был моим парнем, то я не выпустил бы его из дома. Но не думаю, что поход вниз по Миссисипи таит какую-то опасность. Я посоветовал Стокли отделиться от флотилии, если он заметит что-нибудь подозрительное.

Берр отправился в плавание с двумя лодками утром 22 декабря. Через пять дней как взорвавшаяся бомба прозвучала прокламация президента Джефферсона, доставленная в Нашвилл с задержкой. Население предупреждалось, что раскрыт заговор против Испании, и все военные и гражданские официальные лица были обязаны задерживать заговорщиков. Все в Нашвилле, читая между строк, понимали, что речь идет о сепаратистском движении.

Слухи долетали до Эрмитажа быстрее пуха, влекомого буйным ветром. Армия вторжения Берра сосредоточивается в районе слияния рек Кумберленд и Огайо; у Берра сотня лодок и тысяча человек под ружьем, а также большие запасы оружия и боеприпасов на острове Бленнерхассет. Рейчэл беспокоилась за Стокли Хейса, Эндрю тревожился по поводу измены генерала Уилкинсона в Новом Орлеане, а в Нашвилле волновались из-за Эндрю Джэксона.

В Эрмитаж приехал генерал Робертсон с сообщением, что родичи Дикинсона написали письмо губернатору Севьеру с требованием снять Эндрю с поста генерала милиции под тем предлогом, что во время кризиса любой причастный к делу офицер должен подлежать военно-полевому суду. Когда на городской площади сжигали чучело Аарона Берра, то оно скорее походило на долговязого Эндрю Джэксона, чем на коротышку Берра. Рейчэл спрашивала себя, почему некоторые мужчины и женщины всю жизнь выступают подстрекателями бури, тогда как другие живут сравнительно спокойно.

Затем пришло известие, что мятеж провалился. Генерал Уинчестер сообщил генералу Джэксону, что, когда Берр отплыл от устья Кумберленда, у него было всего одиннадцать лодок и сто десять соучастников. Капитан Биссель передал из форта Массак, что полковник Берр не имел на своих лодках ничего, что не предназначалось бы для рынка. Разведчик Эндрю прислал весть, что у Берра не было оружия. Берр сдался властям около Натчеза и был отправлен в качестве пленного на север.

/3/

Рейчэл и Эндрю возвращались с охоты ранней весной с Энди, который ехал на Индейской Королеве, гордый тем, что именно к его седлу была привязана туша оленя. Подъезжая к дому, Рейчэл увидела, что под деревом их ожидает Полли. По выражению ее лица Рейчэл поняла, что ее невестка должна принять решение, которое ей не совсем по душе. Не пришла ли она забрать Энди? Есть ли для этого причина? Мальчик буквально расцвел, научился ездить верхом и стрелять. По отзывам наставника, которого они наняли для него, он преуспевал в чтении книг.

Причина быстро выяснилась.

— Рейчэл, я намерена выйти замуж за полковника Саундерса, — объявила Полли. — Так советует мне папа, он думает, что это лучший выход для меня и детей.

Рейчэл стояла, низко склонив голову. Каким пустым станет дом без Энди! Несмотря на все треволнения со времени дуэли, она занималась работой по дому и ложилась спать, неизменно ощущая, что в соседней комнате находится мальчик. Сколько раз своим озорством или своими требованиями помогал он им избавиться от отчаяния. Она уже содрогалась при мысли, что следующей осенью он пойдет в школу и она останется одна в будние дни недели. Она посмотрела на Энди, думая над тем, как приспособится он к пожилому полковнику Саундерсу, богатому, но скучному человеку по кличке Сухой Джонни.

Ответ пришел за два дня до церемонии венчания. В Эрмитаж приехали Полли и Энди. Мальчик легко спрыгнул с Индейской Королевы и побежал навстречу Рейчэл. Полли устало слезла с коня.

— Ничего не получается… потому что никто из них не хочет, чтобы получалось. Энди ведет себя очень плохо. Он устраивает различные неприятности, например отрезал шпоры у седла полковника. Полковник отшлепал его — он просто не смог сдержаться.

Полли смотрела на своего сына, который повис на шее у Рейчэл, а та гладила его по голове. Полли покорно улыбнулась:

— Я знаю, его шалости вызваны желанием вернуться сюда. Он любит вас обоих.

— Мы также любим его.

— Да, вы его любите, поэтому, я полагаю, его пребывание здесь устроит всех. Я хочу, чтобы Энди был счастлив, но хочу, чтобы и полковник был счастлив. Итак, он ваш… растите его… содержите до тех пор, пока он вам нужен.

Щеки Полли побледнели, она не двигалась. Рейчэл подошла к молодой женщине, обняла ее. Полли зарыдала:

— Когда придет время… если он станет мне нужен… захочу его…

Рейчэл быстро ответила:

— Он всегда останется твоим сыном, Полли. Мы не собираемся усыновлять его. Мы вырастим его, воспитаем, будем любить… как сына Сэмюэля.

В начале мая, когда они занимались посадкой кукурузы на вновь расчищенном и вспаханном поле, из федерального суда в Ричмонде пришла повестка с вызовом в суд. Эндрю должен был предстать перед судом и дать показания на процессе Соединенных Штатов против Берра. Эндрю тут же послал за Джоном Овертоном, он был весьма расстроен:

— Меня назвали предателем, что может быть более пятнающим честь на нашем языке!

Рейчэл взяла в руки повестку. Она решительно покачала головой, словно говорила: позор!

— Эндрю, тебя лишь просят приехать в Ричмонд помочь процессу и осуждению Аарона Берра… если он виновен.

Джон приехал по просьбе Эндрю. Эндрю пододвинул два кресла к камину. Гость вытянул ноги к тлевшим углям.

— Понимаю, что время неудачное, чтобы уезжать отсюда, — начал Джон. — Я также опасаюсь, что суд может затянуться надолго. Нет закона, который обязывал бы тебя поехать в Ричмонд. Но, откровенно говоря, стоит ли тебе игнорировать вызов? В конце концов ты был судьей и должен помочь федеральному суду в Ричмонде.

— Если бы началась война с Испанией, — возразил Эндрю, — то полковник Берр стал бы героем, а не злодеем.

— Если бы да кабы, во рту росли бобы, — сухо ответил Джон. — В суде верховного судьи Джона Маршалла не бывает истерик. Когда подойдешь к стойке, ты должен придерживаться фактов: что говорил или писал Берр, что он заказывал, что оплатил. Оставь свои личные мнения Рейчэл, и она позаботится о них со всей нежностью в твое отсутствие.

В голосе Джона отчетливо звучало сухое предупреждение. Рейчэл увидела, что лицо Эндрю вспыхнуло, он рывком поднялся из кресла и встал, глядя вниз, на Джона.

— Поскольку ты послал за мной, — сказал холодно Джон, — то я понимаю, что тебе был нужен мой совет. Проехав в спешке восемь миль, я дал его тебе, а нравится он или нет — твое дело.

— Ох, я всегда намеревался поехать, — проворчал Эндрю, с которого слетела спесь.

Оба мужчины рассмеялись. Рейчэл сидела тихо, прислушиваясь к их беседе о предстоящем суде и к их воспоминаниям относительно схожих процессов по обвинению в государственной измене, к их предположениям, окажется ли двусмысленная болтовня Аарона Берра основанием для его осуждения.

— Эндрю, Джон, не кажется ли вам… что когда-нибудь вы опять станете партнерами в юриспруденции? Или же слишком поздно?

— Я хотел бы, — сказал Овертон, его глаза навыкате блестели, словно потеплевший серый гранит. — А как ты, Эндрю?

— Откровенно говоря, не знаю. Я, возможно, забыл большую часть законов.

— Но ты не забыл, как стрелять.

Воцарилась тишина. При слове «стрелять» они мысленно вернулись не к тем дням, когда Эндрю приходилось носить оружие, чтобы утвердить уважение к закону и судам, что и хотел сказать Джон, а к дуэли с Дикинсоном. Рейчэл почувствовала пустоту в желудке; неудачная шутка ответила на ее вопрос яснее, чем часовая дискуссия: партнерство — дело прошлого.

Эндрю выехал в Ричмонд в середине июня. Беседуя с Энди посреди кукурузного поля, Рейчэл подумала о том, что больше половины времени она единолично управляет плантацией. У Эндрю было столько энергии, что он справился бы с дюжиной ферм размера Эрмитажа. Ее же походы по полям выматывали, а у него всегда находилось что-то, мешавшее осмотреть хозяйство. От пронзительного солнца ее кожа стала жесткой, такой же красной, как у Джона Коффи, на руках она шелушилась, на лбу прорезалась глубокая бороздка, вокруг глаз обозначились бледные извилистые полоски, потому что ей приходилось щуриться, осматривая поля, чтобы определить, что следует сделать, или же вглядываясь в горизонт в попытке угадать капризы погоды. Она носила шляпу от солнца, повязывая ее по образцу своих полевых рабочих, и тем не менее это не спасало ее волосы от вездесущей жары. Ей приходилось надевать тяжелые ботинки для ходьбы по бороздам, и, к своему огорчению, она обнаружила, что разбила ноги и они с трудом влезают в туфли.

Она думала о времени, проведенном в Хантерз-Хилл, когда заболела в отсутствие Эндрю и боялась, что утратила свою привлекательность и муж перестанет любить ее. Теперь ей уже стукнуло сорок лет, и фигура погрузнела в талии. Она послала служанку к «Татуму» за новыми французскими кремами, втирала масло в свои волосы по утрам, чтобы они не были ломкими, заказала рукавицы для работы в поле.

И, как всегда, разлука оказалась бессмысленной. За целый месяц, проведенный Эндрю в Ричмонде, процесс так и не начался. Он возвратился недовольный.

— Первые двадцать дней мы сидели там, ничего не делая, потому что генерал Уилкинсон отказался предстать перед судом. Потом верховный судья Маршалл попытался взять показания у президента Джефферсона, но Джефферсон отказался появиться в суде. И так мы сидели, стараясь осудить человека за измену на том основании, что он собрал несколько плоскодонок, в то время как английский военный корабль «Леопард» захватил наше судно «Чизапик», убив и ранив при этом двадцать одного нашего моряка, под надуманным предлогом, будто на нашем борту находилась пара английских моряков. Английские бортовые орудия стреляли так близко от столицы, что, вероятно, дрожали тарелки на обеденном столе мистера Джефферсона. А разве он возмутился? Выразил ли протест англичанам? Обещал ли выдворить их корабли из наших вод, если они не прекратят вести против нас войну? Ничего подобного! Он обратился к салонной дипломатии… которую обожают британцы. Я произнес часовую речь на ступеньках здания суда, самую хорошую речь в моей жизни. «Мистер Джефферсон преисполнен отваги, когда ловит мирных американцев и преследует их в политических целях, — сказал я собравшимся, — но он слишком труслив, чтобы негодовать по поводу оскорбления Республики иностранцами. Миллионы на то, чтобы преследовать американца, — и ни цента, чтобы противостоять Англии».

Рейчэл покачала головой, сделав вид, что она в отчаянии:

— Ну и ну, это придаст тебе популярность в администрации.

Из статьи в «Импаршиал ревью» она узнала, что мистер Эндрю Джэксон осужден за проступок: за нападение и побои, с которыми он обрушился на мистера Сэмюэля Джэксона, вовсе не родственника.

Утверждалось, что он ударил тростью Сэмюэля Джэксона в помещении, где у того находились лавка и жилье. Через четыре недели состоится суд.

Впервые осведомители Рейчэл подвели ее. Это выглядело странным, ибо потасовка произошла на Маркет-стрит, участники бросали камни, учинили кулачный бой, и их растащили зрители.

Не удержавшись, она отправилась в хижину Молл и Джорджа.

— Джордж, ты знал, что мистер Джэксон подрался в Нашвилле с Сэмюэлем Джэксоном?

— Да, мисс Рейчэл, мы все знали. Мисс Джейн сказала, чтобы мы не упоминали об этом.

Пара пожилых супругов опустила очи долу. Рейчэл пошла в свой дом, волоча ноги. Эта ссора, которую так тщательно скрывали от нее, могла лишь дать толчок новой вспышке сплетен. Кто такой этот Сэмюэл Джэксон, новый житель Нашвилла? Возможно, есть и миссис Джэксон, новый член Культурного клуба, которая приехала из Кентукки, предварительно прочитав протокол, фиксирующий, что Рейчэл Робардс было объявлено присяжными: «Виновна»? Какой злобной окажется новая вспышка, если Эндрю вновь прибегнул к насилию, защищая ее, — Эндрю, воскликнувший однажды, что протокол всегда будет портить им жизнь!

Задумчиво выглядывая в боковое окно, она узнала черную кобылу, которую несколько лет назад Роберт Хейс подарил своей дочери. Восемнадцатилетняя Рейчэл вошла в дом, положила свой капот на стул перед камином. Поездка вызвала румянец на ее щеках, но и ее зеленые глаза, так похожие на материнские, были красными. Рейчэл налила молока в медный чайник, добавила в него немного шоколада и кленового сиропа. Девушка раскачивала кружку с горячим шоколадом в руках, уставившись на огонь и выбирая момент, чтобы начать беседу. Рейчэл сидела по другую сторону обеденного стола, смотрела на огонь через пушистые светлые волосы племянницы, размышляя о том, как хотелось бы ей иметь дочь.

Вдруг племянница расплакалась, как ребенок, закрывая лицо руками. Рейчэл обошла быстро вокруг стола и встала перед девушкой.

— В чем дело, Рейчэл? — ласково спросила она.

— Джордж Блейкмор и те хулиганы, с которыми он шляется, — Шадрач Най, Бенджамин Роулинг… говорят ужасные вещи. — Девушка подняла голову, в ее глазах застыл испуг. — Я знаю, что ты поможешь мне и дядя Эндрю заставит их замолчать…

— Мы обязательно поможем тебе, дорогая.

— Джордж Блейкмор прошлым вечером в таверне, где было много людей, сказал: «Племянница стоит тети».

Рейчэл вздрогнула.

— Ой, тетушка Рейчэл, они так много плохого говорили о тебе. А теперь распространяют гадости обо мне. Я знаю, что люблю красивую одежду и трачу слишком много папиных денег…

— Дорогая, это чисто семейное дело и не должно интересовать других. — Она приподняла голову девушки, а когда их глаза встретились, твердо сказала: — Ну, рассказывай, в чем тебя обвиняют.

— Что у меня есть ребенок!

Выпалив эти слова, племянница отвернула голову и снова разрыдалась.

— Что у тебя?.. — Рейчэл была настолько ошеломлена, что не сразу поняла смысл сказанного. Потом прошептала: — Ой, моя дорогая, — и обняла девушку, почувствовав, что ей нехорошо, как было давным-давно, когда Эндрю принес домой известие, что они не были супругами по закону.

— Кто мог распустить такой злобный слух?

— Не знаю. Фургонщик, перевозивший собственность Джоэля Чилдрипа в Форкс-Кэмп, встретился с парнем Хадсонов и сказал ему, будто слышал, что у Рейчэл Хейс чудесный сынишка. Джордж Блейкмор сказал Бойду: «Ты слышал новость? У мисс Рейчэл есть ребенок. Дэвис рассказал мне, что видел ее с ребенком на руках, она кормила его грудью».

— Ой, Рейчэл, здесь какая-то страшная ошибка. Поезжай домой, дорогая. Твой дядя и я займемся этим.

Эндрю уже слышал этот слух.

— Эндрю, кто мог сочинить такой бред? Ты знаешь?

— Да, я выяснил. Жена Сэмюэля Джэксона.

— Сэмюэля Джэксона? С кем ты подрался?..

— Да.

— И это было причиной вашей ссоры?

— Да. Я написал ему записку, чтобы он заткнул рот своей жене, иначе я буду считать его ответственным. Он отказался.

— Ой, дорогой, я подумала, что это относительно нас. Так же думала Джейн. Она старалась защитить меня.

— Первое, что я сделаю завтра утром, так это поеду в Нашвилл и заставлю всех до единого подписать свидетельства, что они лгуны. Где мои пистолеты?

Он так и сделал, привезя домой Рейчэл шесть подписанных заявлений, которые она убрала в сейф. Болтовня тотчас прекратилась, никому не захотелось повторить судьбу Чарлза Дикинсона. То, что не смог сделать Эндрю для них самих, он быстро совершил для молодой Рейчэл Хейс.

/4/

Никогда прежде она не видела его таким вспыльчивым и подавленным. Она знала, что неприятностей у него больше, чем нужно, поскольку они были, как говорится, на виду и слишком широко известны, чтобы их можно было утаить. Эндрю был вынужден продать в убыток скаковую дорожку. Он и Джакс закрыли свою лавку, и их настойчивые напоминания клиентам, что полагается выплачивать долги, не помогли вернуть сколько-нибудь ощутимую часть тех двадцати тысяч долларов, которые составили общую сумму кредитов. Не нашлось желающих купить лавку, таверну и верфь для строительства лодок. Джакс вручил Эндрю векселя на половину долга, а сам вернулся к топографической работе, чтобы заработать средства на существование. Бухгалтерские подсчеты Рейчэл показывали, что бессмысленно заниматься сельским хозяйством в Эрмитаже, разве только для собственного пропитания, ибо перекупщики отбирали весь доход, не оставляя ничего в обмен на тяжкий труд, о котором напоминали распухшие ноги, боль в пояснице и на славу удавшийся урожай.

Хотя Аарон Берр был оправдан судом Ричмонда, большинство жителей долины Кумберленда считали, что он не совершил измены лишь по той причине, что его заговор был вовремя раскрыт. Эндрю вменялось в вину то, что он защищал Берра и осуждал обвинителей. Запись добровольцев в его милицию полностью прекратилась, а интерес к смотрам пропал: в дни тренировок собиралось так мало солдат, что не было смысла производить смотр. Когда в стране развернулись президентские выборы, Эндрю провел в сельской местности кампанию в пользу Джеймса Монро, стараясь добиться поражения государственного секретаря Медисона, которого Джефферсон прочил своим преемником. И хотя усилия Эндрю не прибавили голосов мистеру Монро, они во всяком случае усилили неприязнь к нему правительства в Вашингтон-Сити.

И вот после семнадцати лет совместной жизни между Рейчэл и Эндрю установились странные взаимоотношения. Эндрю занимался повседневными делами молча и уныло, даже присутствие малыша Энди не выводило его из плохого настроения. Он смотрел набычась, когда она пыталась шутить, а когда она однажды робко предложила ему сыграть дуэтом, он отмахнулся от нее резким движением руки. Он редко беседовал с ней. Она тихо проводила время, мало говорила, выжидая возможность обсудить открыто их общие проблемы. Прошло немало времени, пока она догадалась, в чем причина такой меланхолии: он потерял интерес ко всему, и, следовательно, ему нечего было делать. Когда она предприняла отчаянную попытку и убедила его заняться выездкой одной из их двухлеток, в последний момент ему послышался какой-то шум в конюшне, он выскочил на стартовую линию и задержал скачки под угрозой пистолетов. Он начал выезжать в город, проводить полдень в нашвиллском постоялом дворе, и в Эрмитаж доходили слухи, что он слишком много пьет, с покрасневшим лицом стучит кулаком по столу.

Ей всегда казалось, что самым несчастным периодом было то время, когда Эндрю отсутствовал, но нынешний был даже хуже. Несмотря на то, что она страдала от одиночества, у нее сохранялась уверенность, что он выполняет важную работу, что они создают будущее и что ее муж любит ее. Но где тот могучий, уходящий ввысь мост, который позволит им встретиться и соединить руки, когда они находятся вместе в одном доме, разделенные непреодолимым рвом отчуждения?

Интуитивно она понимала, что разговор с человеком, который считает себя несчастным, опасен, он может перерасти в спор или злую отповедь, и потом это будет трудно забыть. И все же существовало нечто даже более опасное, чем вероятность спровоцировать Эндрю, — возможность нанесения им самим себе непоправимого ущерба. Она знала, что он не задира от природы; любит людей, сохраняет верность друзьям, желая быть любимым. Но обстоятельства складывались таким образом, будто кто-то хотел помешать его спокойствию, разрушить присущее ему чувство справедливости. Было ли это следствием их образа жизни? Будет ли так всегда? Или же у людей свой жизненный цикл, как у земли? Под зимним снегом она оцепеневшая и безжизненная, но хорошая земля при наступлении надлежащего времени года даст всходы.

В своих бедах она нашла понимание и поддержку у брата Северна. Его хижина, расположенная за родником Эрмитажа, напоминала ей поселение Поплар-Гроув. Участок был небольшим, но уютным. К хижине примыкала пристройка, подобная той, что у Мэри, жены Джонни, служила молельней, достаточно просторная для кровати, в которой спали четверо детей. Люлька новорожденного находилась в главной комнате. Странным казалось то, что Рейчэл никогда не ощущала близости с Северном. Из-за слабого здоровья он стал робким и держался в стороне от остальной семьи Донельсон. Он был словно незнакомец для Рейчэл, не напоминая ни родителей, ни братьев, ни сестер. Теперь же, когда между ними установились доверительные отношения, она узнала, что Северн, просыпаясь, читал в течение часа Библию и то же самое делал перед сном. «Возможно, именно это было источником его спокойствия, — думала она, — тот, кто вырос, соприкасаясь со смертью, должен чувствовать близость к Богу». Когда Рейчэл слушала речь Северна, пропитанную уважением к Богу, она поняла, что из одиннадцати детей Донельсонов он один воспринял религиозный характер отца, и это представлялось ей удивительным вдвойне, ведь Северн не унаследовал ни глаз, ни подбородка отца, ни его страсти к деревенской глуши, а лишь одну его черту — благочестивость. В своем нынешнем состоянии Рейчэл не могла принять холодный скептицизм Джейн, и она сблизилась с братом, характер которого отвечал ее настроению.

В обмен она была готова помочь Северну: ведь его жена Элизабет с трудом справлялась со своим выводком. За восемь лет супружеской жизни она родила пятерых детей. Это не было чрезмерным по стандартам Донельсонов: жена Джонни, Мэри, готовилась родить тринадцатого, у Мэри Кэффей было уже двенадцать детей, но Элизабет после каждых родов переживала тяжелый период. Во время частых отлучек Эндрю, которые продолжались от одного дня в городе до нескольких дней в пути, Рейчэл и маленький Энди посещали семью Северна, принося дневную еду и сладости. Иногда они забирали с собой четырех старших детей. Когда Элизабет вновь забеременела, она бросила Рейчэл:

— Это не значит, что я не люблю детей, но у меня просто не хватает сил вынашивать их и растить.

Рейчэл подумала: «Ой, Лиз, если бы ты только знала, как я хочу, чтобы Бог одарил меня хотя бы одним ребенком». Она вспомнила, как Джейн сказала после их переезда в Поплар-Гроув: «Для некоторых женщин беременность приходит слишком быстро, для других — слишком медленно, но у нас, Донельсонов, по всей видимости, своя доля». «Джейн, как ты ошибалась!»

Эндрю отсутствовал неделю, когда она получила весточку, что он едет домой после встреч с рядом жителей округа Самнер, которые намереваются переехать на новую территорию Миссисипи. Она нагрела таз воды, надела мягкое коричневое муслиновое платье с широкой юбкой, которую предпочитала ставшим модными узким юбкам, и прикрепила свою жемчужную брошь к концу серебряной цепочки. Рейчэл приказала Митти хорошенько протереть большой канделябр и поставить его в центре стола, накрытого праздничной скатертью. Сама же собрала яркие осенние листья и поставила их в вазу на одном краю стола. В металлическую плошку рядом с графином Эндрю она положила несколько плодов. Он появился в доме незадолго до сумерек и, увидев особые приготовления, спросил:

— Ты принимаешь гостей?

— Только двух.

— Понимаю. — Потом добавил с ухмылкой: — Встреча блудного сына?

— Блудного мужа.

— Полагаю, ты можешь так меня называть, и это самые строгие слова, услышанные мною за последнее время.

— Ты должен чаще бывать дома и прислушиваться к жене. Я могу придумать много приятных слов, какие хотела бы высказать, если бы знала, что тебе они интересны.

— У меня всегда есть интерес к тому, что считает нужным сказать миссис Джэксон.

— Нет, в последние несколько месяцев у вас не было такого интереса, мистер Джэксон.

Он подошел к столу и взял из металлической мисочки подсоленный грецкий орех. Потом медленно, словно извиняясь, подошел к ней, обнял и поцеловал.

— Дорогой, ты так давно меня не целовал и не обнимал.

— Знаю, я был так несчастлив. Когда ненавидишь сам себя и весь окружающий мир…

— Но, Эндрю, ты всегда был таким сильным, таким уверенным в себе.

— Не знаю. Все казалось…

— Не является ли одной из причин то, что ты постоянно в ссоре с мистером Джефферсоном и президентом Медисоном?[14] Что бы ты делал, оказавшись в их положении? У каждой части страны свои особые проблемы и свои отдельные требования. Когда в Европе все еще продолжается война, каждое иностранное государство также предъявляет свои требования.

— Я признаю, что бедный мистер Медисон подвергается нападкам со всех сторон… в том числе и с моей. — Он усмехнулся, и это было первым признаком, что доброе начало, заложенное в Эндрю Джэксоне, заговорило о себе. — Да поможет Бог любому, ставшему президентом!

Затем он покачал руками высоко над своей головой, нанося удары кулаками невидимому противнику:

— Но именем Всевышнего, я был бы жестче к британцам, я бы вышиб их из фортов на Севере…

Он выбрал одну из своих глиняных курительных трубок, набил ее табаком, потом нагнулся к камину и раскурил трубку с помощью горящего уголька.

— Семьи, живущие в округе Самнер, получили сообщения, что на территории Миссисипи земля плодородная и человек может владеть такой земельной площадью, какую в состоянии держать под наблюдением. Там открылась вакансия на пост федерального судьи, и, если будут платить тысячу долларов в год, я бы занял ее.

Он посмотрел ей в глаза:

— Думаю, что на этот раз мы можем получить назначение. Это не такой уж важный пост, чтобы о нем тревожился мистер Медисон. Ну, моя дорогая, что ты думаешь на этот счет?

Что она могла думать? Последний раз, когда он хотел «стряхнуть со своих сапог пыль долины Кумберленда», он мечтал торжественно вступить на новую обширную территорию Луизианы в роли губернатора, с личным особняком и высоким общественным положением. Теперь же, всего лишь через пять лет, он готов довольствоваться жизнью в глубинке, расчистить поля и построить себе новую бревенчатую хижину… если получит место судьи с окладом в тысячу долларов в год!

Два события — одно политическое, другое семейное — доставили им большое удовлетворение. Губернатором был избран их старый друг Уилли Блаунт, а Джон Коффи женился на дочери Джонни, Мэри. Свадебный обед в особняке превратился в счастливую встречу членов семейства Донельсон, какой давно не было. Рейчэл и Эндрю были рады, что их добрый друг Джакс стал членом семейства. В качестве свадебного подарка Рейчэл и Эндрю вытащили из сейфа расписки Джакса, касавшиеся его части долга после ликвидации лавки, и сожгли их.

Когда жена Северна Элизабет должна была рожать, Рейчэл наняла лучшую в округе повитуху и пришла сама, чтобы помочь при родах. Ребенок родился без особого труда, но возникли осложнения, которых повитуха не объяснила. Через полчаса эти осложнения разрешились сами собой рождением второго ребенка, также мальчика. Элизабет разрыдалась:

— Почему должна появиться двойня, когда у меня с трудом найдутся силы выходить одного?

Один из близнецов заплакал. Рейчэл взяла новорожденного, завернула в мягкое одеяло и положила на свое плечо, прижав его головку к своей шее. Она стояла с ребенком, когда Северн и Эндрю вошли в комнату. Эндрю встал около Рейчэл, глядя на дитя в ее руках и чувствуя, как стремится ее сердце тесно прижать к себе ребенка. Вдруг послышался голос Элизабет, лежавшей в постели:

— Возьми мальчика. Мы ждали одного. Мы ничего не теряем.

Рейчэл медленно повернула голову.

— Да, Рейчэл, забери мальчика, который у тебя на руках, — ласково сказал Северн, — мы знаем, как тебе хочется иметь ребенка, и уверены, что ему у тебя будет хорошо.

Рейчэл оглянулась вокруг, стараясь разглядеть лицо Эндрю. Его глаза сверкали. Ослабевшая в ожидании ответа, она села на стул, продолжая держать в руках новорожденного.

— Это несерьезно, Лиз. Это же твой ребенок. Ты выносила его. Подождем, пока твои силы восстановятся, прежде чем принять столь важное решение.

— Если мы можем доставить счастье вам, Рейчэл и Эндрю, — сказал Северн, — и в то же время помочь Лиз и мальчику…

Выражение лица Эндрю не оставляло места для сомнений в его чувствах.

Элизабет спросила:

— Найдется ли у вас дома кормилица?

— Да, Орандж кормит малыша.

— В таком случае бери его сразу. Эндрю, ты поезжай завтра в Нашвилл и подай заявку на усыновление.

Когда они добрались до Эрмитажа, Эндрю поставил для Рейчэл кресло перед камином. Она села, держа ребенка в руках и вглядываясь в его личико. Эндрю молча любовался ею. Ее глаза стали бездонными, вся тайна и магия жизни отражались в них. Словно и не было груза прошедших лет.

Они назвали мальчика Эндрю Джэксон-младший. Эндрю принес документы об усыновлении, подписанные и скрепленные судебным решением, и Рейчэл спрятала их в свой сейф. Джейн привезла ей из наследства Хейсов люльку на колесиках, и Рейчэл поставила ее рядом со своей кроватью. Она с таким напряжением прислушивалась к дыханию ребенка, что с трудом засыпала сама. Стоило упасть на крышу ветке, она вскакивала и бросалась к люльке: не потревожило ли это ребенка? Мальчик был длинным и худеньким, на его голове торчал темный хохолок, а глаза были пастельно-голубыми. Ребенок плакал редко, да и то только по утрам, когда был голоден. Рейчэл поддерживала огонь в камине, чтобы согреть комнату и уберечь мальчика от простуды. Эндрю с трудом переносил духоту в спальне.

Однажды Джордж доложил ей, что мистер Джэксон не явится домой на обед. Когда позже в этот день Эндрю приехал в Эрмитаж, он вел на поводу нового коня. Рейчэл подбежала и осмотрела небольшую чалую скаковую лошадь. Она искала глаза Эндрю, а на ее губах вертелся задорный вопрос: неужто ее муж потерял нюх?

Молодая лошадь была маленькой и казалась легковесной, так что вряд ли она была способна выдержать большую скачку.

— Поэтому она и досталась мне дешево, — ликующе сказал Эндрю, когда пришел со двора, где занимался выездкой лошади. — Я записал ее на большие скачки в субботу, поставив тысячу долларов на пари, что она обойдет нынешнего чемпиона.

К удивлению всех, кроме Эндрю, маленькая чалая лошадь легко добилась победы, мчась по скаковой дорожке так стремительно, что казалось, будто ее подковы не касаются грунта. Рейчэл не могла определить по улыбке Эндрю, вызвано ли его удовлетворение подтверждением его способности разбираться в лошадях или тем, что удалось выиграть сумму, равную годовой зарплате судьи в Миссисипи… ведь пост был отдан кому-то другому.

— Ты знаешь, что я собираюсь сделать с этой тысячей долларов?

— Нет, и что же?

— Я прослышал, что в Хайдасси продается склад оружия, и на эти деньги куплю его. С завтрашнего дня начинаю встречаться и беседовать с каждым милиционером, служившим под моим началом. Если мне удастся убедить их вернуться в ряды и уверить, что они должны готовиться к реальной войне, тогда у меня нет ничего иного, как подкупить их, дав то, в чем они нуждаются, — коня, палаш, ружье. Я должен воссоздать милицию начиная с себя, иначе она ниоткуда не появится.

Теперь он пропадал целыми днями, объезжая окрестности. Рейчэл видела его отъезд из Эрмитажа сразу после восхода солнца, вставая к ребенку. Ей так важно, чтобы он был счастлив, повторяла она себе, ведь когда этого нет, он разрывается на части, и отчетливо видны швы его натуры.

На нее самое ребенок в доме производил целительное воздействие, Рейчэл буквально расцвела, и ее работа наполнилась внутренней радостью. У нее появилась легкая походка, и на бегу она выполняла сотню обязанностей по уходу за ребенком. У нее было радостно на душе, и после обеда она играла на пианино. Ее все воодушевляло, и Рейчэл чувствовала себя счастливой, не замыкалась в себе, ее больше не грызли сомнения, что люди думают о ней. Она легко встречалась с незнакомыми, так же как с друзьями. Возрождение ее жизненных сил совпало с восстановлением веры Эндрю в себя, с его собственным возвратом к терпимости и хорошему настроению. Она осознала, что в хорошем, добром супружестве то, что происходит с одним из партнеров, происходит в равной степени и с другим.

Лишь она одна знала, что Эндрю расходует свои собственные средства на милицию. Он сказал Рейчэл:

— Мы никогда не должны скупиться на эту цель.

И тем не менее ее забавляли расписки на каждые потраченные доллары, которые он приносил домой и просил ее занести в его бухгалтерскую книгу по расходам на милицию.

— Ты в самом деле думаешь, что нам возместят, Эндрю?

— В случае начала войны будет возвращен каждый доллар. Если же не будет войны, тогда мы окажемся в положении проигравших скачку.

Благодаря возрождению в нем бойцовского духа и поддержке со стороны губернатора Блаунта Эрмитаж вновь стал по воскресеньям открытым домом. На обед и на ужин приходила группа смышленых молодых адъютантов: студент Томас Гарт Бентон, изучавший право; Роберт Батлер, недавно женившийся на Рейчэл Хейс; банковский клерк Джон Рейд; Уильям Кэролл, владевший процветающей скобяной лавкой в Нашвилле, и сосед Уильям Б. Льюис. Прошло восемь лет с того дня, как Эндрю принял командование, благодаря чему смог подготовить целое новое поколение младших офицеров из числа племянников Рейчэл. При хорошей погоде она накрывала столы на открытом воздухе под деревьями. Когда же погода портилась, она подавала закуски в доме, используя свой обеденный стол в качестве буфета, и около тридцати мужчин ели стоя и одновременно обсуждали военные проблемы. Начавший ходить Эндрю-младший предпринимал полное неожиданностей путешествие, переходя от одной военной ноги к другой, словно находился среди своих сверстников.

Весной Рейчэл выехала в своей карете на плац для первого смотра. Формально милиция насчитывала около двух тысяч человек, но, конечно, говорила она себе, соберутся не более двухсот. Лишь немногие горожане удосужились прийти, матчи по борьбе больше не проводились, и лишь небольшая группка пожилых женщин продавала имбирные кексы. И все же даже для неопытного глаза Рейчэл было заметно, что появилось много новых ружей, а также хороших лошадей и того, что Эндрю называл обмундированием. Эндрю был доволен смотром.

— Подожди, пока распространится известие о новом духе и новых мушкетах, — сказал он Рейчэл, — добровольцы сами явятся.

Прошло всего несколько месяцев, и инспектировавший милицию генерала Джэксона офицер объявил ее лучшей в стране. Рейчэл подумала: «Если начнется война, пусть начинается сейчас, чтобы было ясно, что Эндрю прав».

/5/

И он действительно оказался прав. 21 июня 1812 года Билли Филипс, их бывший жокей, а теперь президентский курьер, привез из Вашингтона в Нашвилл известие: Соединенные Штаты объявили войну Великобритании!

Сотни разных сомнений обуревали душу Рейчэл. Итак, война, как предсказывал Эндрю более двадцати лет назад на первом ужине с его участием в блокгаузе Донельсонов. Она вспомнила о строчках, которые он любил цитировать: кто-то беседовал с Бенджамином Франклином о революции как о Войне за независимость, и мистер Франклин ответил: «Сэр, Война за независимость еще наступит!»

И вот она пришла, и Рейчэл знала: что бы ни случилось со страной, правительством или армией, Эндрю Джэксон не уйдет с этой войны раньше победы.

Недели июля 1812 года летели лихорадочно. Эндрю вставал на рассвете и занимался полевыми работами в Эрмитаже, но был так поглощен военными делами, что работа в поле раздражала его. Рейчэл пришлось вновь заняться этим самой и освободить Эндрю, который выполнял тысячи задач, связанных с вооружением и подготовкой войск, не надеясь на помощь штата и федерального правительства. Он был вынужден посылать своих собственных закупщиков в такие места, как Ньюпорт в Кентукки, чтобы они доставили необходимое число мушкетов и боеприпасов. Эндрю объяснил Рейчэл, наблюдавшей, как он чертит карты:

— Если президент Медисон одобрит, я могу за девяносто дней продвинуть мою милицию в Канаду и захвачу Квебек. Британские силы там все еще слабы. Мы сможем быстро пройти всю Канаду, прежде чем они усилят свои гарнизоны.

Поскольку племя крик, получившее оружие и подстрекаемое британцами, развернуло боевые действия на границе Теннесси, Эндрю со своими людьми занял позицию и был готов двинуться в любом направлении по получении команды. В конце июля поступило послание. Эндрю не было дома, и поэтому Рейчэл вскрыла конверт. Она прочитала:

«Предложение о службе ген. Джэксона и добровольцев под его командованием получено президентом с особым удовлетворением, и, принимая их услуги, он не может не выразить свое восхищение усердием и пылом, их вдохновляющим.

Уильям Юстис, военный министр».

Известие о послании министра Юстиса было опубликовано губернатором Блаунтом, и вместе с ним было опубликовано объявление, что должен быть назначен генерал армии Соединенных Штатов с Запада и немедленно отправлен в Канаду. Когда Эндрю добрался до дома, он едва взглянул на послание, которым Рейчэл размахивала, привлекая его внимание, в то время как он пересекал двор.

— Военный департамент принял мой план похода на Квебек! — воскликнул он. — Рейчэл, помнишь, как ты сказала мне в Хантерз-Хилл: «Ну, Эндрю, я полагаю, что тебе хотелось бы стать полноправным офицером в армии Соединенных Штатов»? Ну что ж, дорогая, вроде свершается.

— Ты получил назначение?

— Оно придет со следующей депешей. Я привел в готовность милицию. Мы сможем выступить через несколько часов.

Назначение пришло на следующий день, но оно предназначалось Джеймсу Уинчестеру, заместителю Эндрю, возведенному в ранг бригадного генерала в регулярной армии, которому было приказано немедленно двинуться с кентуккскими войсками на соединение с генералом Уильямом Гаррисоном в Канаде. Эндрю сел на лавку около их хижины, кровь прилила к его лицу, выражавшему удивление, он смотрел на Рейчэл и в то же время не видел ее.

— Возможно, это потому, что за генералом Уинчестером числятся блестящие заслуги перед Революцией? — пыталась объяснить она. Он не ответил, а она продолжала: — Или, быть может, ты нужен для южной кампании? Ты уже многие годы говоришь военному департаменту: если англичане нанесут удар, они сделают это через Луизиану.

Такая догадка помогла; Эндрю проглотил слюну и повернул голову, словно высматривая сквозь листву ранние апрельские звезды.

Первые сообщения о военных операциях на Севере были удручающими: генерал Хэлл, командовавший большей частью американских войск в Канаде, сдал Детройт и всю свою армию. Несколько дней Эндрю бродил вокруг Эрмитажа, он не мог ни есть, ни спать, ни обсуждать что-либо, кроме войны. На сей раз она даже не пыталась вывести его из мрачного настроения, которое было столь глубоким, что никакие успокоительные слова не могли его развеять.

Он не выходил из состояния летаргии почти целую неделю и избавился от нее благодаря тому, что узнал о наличии на индейской границе четырех сотен первоклассных ружей лучшего калибра, чем те, которыми обладала его милиция. Он добился от губернатора Блаунта субсидии в две тысячи восемьсот долларов, подписал личные обязательства на три тысячи двести долларов и направил своих самых расторопных ходоков в Теннесси купить эти ружья, прежде чем кто-либо другой узнает об их существовании.

После долгих ожиданий, в октябре, губернатор Блаунт получил от военного департамента семьдесят бланков для назначения офицеров. Эндрю заверил Рейчэл, что именно такое решение ожидалось, ибо если нет возможности выдворить англичан из Канады, то по меньшей мере можно достигнуть Луизианы, прежде чем победоносные северные войска англичан будут переброшены британским флотом в Новый Орлеан. После того как Рейчэл и Эндрю отвезли Энди в Академию Кумберленда, ранее бывшую Академией Дэвидсона, они собрались за поздним ужином, когда их неожиданно посетил генерал Робертсон, приехавший из Нашвилла.

— У меня плохие новости для тебя, сынок. Президент и министр обороны пренебрегают твоей милицией. Губернатору Блаунту приказано призвать и вооружить тысячу пятьсот новых добровольцев.

Эндрю оцепенел, его необычно крупный рот раскрылся, и он потерял контроль над собой, в уголке его рта собралась пена. Рейчэл спросила:

— Как может быть такое? Им ведь известно, что в распоряжении Эндрю две тысячи семьсот обученных и готовых солдат. Они же ведь приняли…

Генерал Робертсон ответил мягко, как обычно делается в присутствии ущемленного человека:

— Губернатор Блаунт убежден, что президент и военный министр не хотят видеть Эндрю в своей армии.

— Конечно, не хотят, — выпалил Эндрю, к которому вернулся дар речи, — им нужен генерал Хэлл, сдающийся без единого выстрела. Я же могу сражаться и тем самым поставить правительство в трудное положение.

— Доверительно, сынок: губернатор боится, что ты не станешь подчиняться генералу Уилкинсону. Но может быть, мне удастся найти пути…

— Все, что я прошу, — это дать мне возможность сражаться, но проникнуть в войну через заднюю дверь — это…

Рейчэл сидела тихо, сложив руки на коленях, слушая беседу и в то же время прислушиваясь к своему внутреннему голосу. Военный департамент безжалостно обнажил свою позицию: он боится Эндрю и не доверяет ему. Почему? Из-за Берра? Из-за его прежних ссор с Севьером и Джефферсоном? Из-за того, что у него не было реального военного опыта? Она старалась не думать о том, что произойдет с ее мужем, если ему откажут в праве участвовать в войне, о которой он предупреждал Теннесси на протяжении ряда лет.

— Когда ты внутри дома, Эндрю, — осмелилась она сказать, — то он тот же самый, вошел ли ты через парадную или заднюю дверь.

Он слабо улыбнулся и ответил ей:

— Согласен!

Затем повернулся к Робертсону:

— Дайте мне возможность ввязаться в войну честными или обходными путями, и никто меня из нее не вытащит.

Члены ее семейства сообщили ей, что враги Эндрю в штате стараются убедить губернатора Блаунта действовать в том же духе, как и военный департамент, отклонивший кандидатуру мистера Джэксона. Рейчэл заметила, что Эндрю худел и становился с каждым днем все более раздражительным, но она знала также, что страдал и Билли Блаунт: из семидесяти бланков он подписал шестьдесят девять назначений, и оставалось только одно. Отвергнет ли он своего старого друга и командующего западным отделением милиции? Рейчэл казалось, что Эндрю не произнес и десяти слов с того момента, когда бланки для назначений достигли Теннесси.

1 ноября уважение губернатора к Эндрю превозмогло его страхи перед военным департаментом. Эндрю был назначен генерал-майором добровольцев, получил приказ собрать свои войска и возможно скорее двинуться на Новый Орлеан для подкрепления генерала Уилкинсона.

Эндрю привел домой надсмотрщика, пожилого человека по имени Динуидди, который не показался Рейчэл способным оказать ей существенную помощь в ведении хозяйства. В течение следующих десяти дней она провела мистера Динуидди по землям Эрмитажа и изложила ему свой план проведения работ. Она почти не встречалась с Эндрю, старавшимся собрать почти тысячу лошадей для кавалерии полковника Коффи, флотилию для транспортировки милиции вниз по Миссисипи, мушкеты, порох и свинец, медицинские припасы, одеяла, палатки и униформу, которой почти не было, за исключением того, что предлагали сами добровольцы. Когда он издал приказ о сборе в Нашвилле, Рейчэл спросила:

— Дорогой, можешь ли сказать мне, на какой срок, по твоему мнению, ты уезжаешь?

— Нет, дорогая, лишь британцы знают ответ на этот вопрос. Они полностью контролируют Север, совершая набеги и поджоги по всей Новой Англии, и никто не может их остановить. Их корабли могут перебросить на Юг тысячи солдат, чтобы вторгнуться в нашу страну через Флориду и Луизиану.

— В таком случае позволь мне поехать в Нашвилл и пробыть там до выступления войск. Для нас есть комната у Табиты.

Табита была дочерью Джонни, вышедшей замуж за брата Полли, Джорджа Смита.

В утро сбора войск Рейчэл проснулась и узнала, что на улице небывало сильный для Кумберленда мороз. Прежде чем одеть ребенка, она подождала, пока снизу послышалось потрескивание горящих поленьев и потянуло теплом. Ее сани стояли перед дверью, она и мальчик нырнули под медвежью шкуру, а Эндрю скакал рядом на своем черном коне; всадник и лошадь были окутаны клубами замерзавшего на морозе пара, который они выдыхали. За ночь лед сковал реку Кумберленд, подобного Рейчэл не видела с тех несчастных дней в Хантерз-Хилл, когда она впала в отчаяние от длительного отсутствия мужа. Скакавший рядом Эндрю подъехал ближе к саням и рассказал ей, как не хотелось ему созывать войска в такой морозный день и как он доволен, что квартирмейстер майор Уильям Б. Льюис заготовил в лагере тысячу вязанок дров.

Приехав в Нашвилл, Рейчэл отправилась прямо в дом Табиты. В четыре часа она надела тяжелое стеганое пальто, варежки и сапожки и ждала, когда молодой Томас Гарт Бентон отвезет ее в лагерь. Снег припушил все кругом, но площадка лагеря, где около двух тысяч мужчин грелись вокруг костров, приплясывая на месте, превратилась в грязное месиво. Бентон провел ее в палатку Эндрю, который писал приказы на грубо сколоченном столе.

— Эндрю, в городе говорят, что ночь будет самой холодной в истории Теннесси. Не можешь ли ты расквартировать солдат по домам, сараям и тавернам?

— Я не имею такой власти, — сказал он. — Кроме того, если мы не сможем пережить одну ночь, то как нам удастся уцелеть в течение войны?

Стемнело, когда она добралась до дома племянницы. Маленький Эндрю спал. Рейчэл села перед камином и прочитала Псалом 90.5: «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем».

Холод был настолько пронизывающим, что даже камин не помогал, и к семи часам вечера ей пришлось прогреть простыни медной сковородкой с горящими углями. Сон был беспокойным, она тревожилась за Эндрю и его солдат, спавших на снегу, не имея при этом достаточно одеял.

На следующее утро Эндрю прислал ей весточку; он сообщал, что его войска выдержали первое испытание скверной погодой. За завтраком она спросила свою рыжеволосую племянницу:

— Табита, художник Джош Кленнинг все еще раскрашивает вазы и веера? Как ты думаешь, может ли он передать сходство на медальоне из слоновой кости?

— Думаю, что да, тетушка Рейчэл. Почему бы вам не спросить его?!

В последующие недели Эндрю удавалось порой приходить к Табите, чтобы поздно вечером выпить чашку кофе. Он шагал по комнате взад и вперед в своей темно-синей униформе, в сапогах и с саблей. Его рыжие волосы поседели на висках, но он по-прежнему был полон энергии, рассказывая Рейчэл о своих проблемах. Из Вашингтон-Сити не прислали деньги для выплаты двухмесячного аванса, который солдаты хотели оставить своим семьям. Эндрю пытался добыть провиант и лодки за счет собственного кредита и выдал собственные личные расписки на тысячу шестьсот долларов, чтобы срочно получить необходимое. Уверена ли она, что выплатит по этим распискам, когда через девяносто дней наступит время расчетов? Он, правда, не сказал каким образом.

Каждое утро Рейчэл посещала Джоша Кленнинга и позировала, но художник явно не думал, что генерал и его войско покинут Нашвилл, он лишь пожимал плечами, когда Рейчэл пыталась ускорить работу.

Наконец в первую неделю января полковник Джон Коффи отбыл со своими шестьюстами семьюдесятью кавалеристами и пошел по Тропе Натчез. Спустя три дня Рейчэл стояла на берегу реки с Эндрю-младшим на руках вместе с населением всего Нашвилла, высыпавшим для проводов. Она махала платком и кричала прощальные слова генералу Джэксону и тысяче пятистам пехотинцам, отправившимся в поход. Эндрю сказал ей, целуя на прощание:

— Не тревожься, дорогая, я позабочусь о себе. Ты знаешь, что я буду заниматься делом, к которому всю жизнь стремился.

Да, она знала и поэтому уступила ему. Рейчэл сказала:

— Дорогой, художник обещал мне, что сделает в срок. Я хотела, чтобы при прощании ты имел это при себе как мой подарок.

— Ой, сюрприз?

— Мой портрет на слоновой кости. Я хотела бы, чтобы ты носил его в кармане.

— Вовсе не так. Я повешу его на шею на цепочке и никогда не сниму — ни днем, ни ночью. Если портрет будет закончен через десять дней, пошли его с Динуидди к слиянию Кумберленда и Огайо. Он станет символом моих успехов.

Она стояла на берегу, наблюдая, как последняя лодка отошла от причала, освещаемая серым холодным январским светом, а первая лодка, в которой был Эндрю, медленно скрывалась из виду.

/6/

Лишь после того как Рейчэл вошла в дом через парадную дверь и Молл взяла ее накидку, она почувствовала перемену, происшедшую за короткое время в ее доме, с тех пор как она вышла из него: первое длительное отсутствие Эндрю в Эрмитаже. Когда он уезжал на неделю или на месяц, она все же ощущала его присутствие в доме, слышала его голос, видела его гибкую фигуру, передвигающуюся по зданию с неловкой грацией, свойственной необычайно высоким людям. Теперь же он исчез — исчез его голос, его фигура, его присутствие, — и огромная комната стала пустой.

Рейчэл присела на краешек стула, пока Молл отводила мальчика наверх. Она не то чтобы была утомлена физически, а скорее поддалась чувству подавленности. Разве солдатские жены не надевают личину отваги и жизнерадостности и никогда не дают мужьям заметить свою дрожь и свой страх? А когда мужчины уходят, они, женщины, возвращаются в свои безмолвные дома, зная, что им придется проявлять выдержку в течение года, а то и всей жизни, разве они не страдают в одинаковой мере? Чувствуют ли они себя ослабевшими и опустошенными, не представляя, сколько времени потребуется, чтобы снова стать на ноги? И почему даже присутствие любимого сына не возмещает отсутствия мужа?

Молл и мальчик спустились вниз. Он был в ночной рубашке, готовый к ужину. Рейчэл почитала ему немного, а потом рано уложила спать в своей постели, ведь он встал рано на заре. Молл сидела в кресле-качалке у камина, когда Рейчэл спустилась в большую комнату. С годами волосы Молл поседели, а лицо значительно похудело, но в остальном трудно было сказать, что ей уже перевалило за семьдесят.

— Молл, ты не должна была ждать меня. Я не хочу есть.

— Я знаю, миз Рейчэл, что вы не хотите, но я подам ужин. Генерал Джэксон сказал мне перед отъездом, чтобы я заботилась о вас. Помните, какой худющей вы стали в Хантерз-Хилл потому, что не хотели есть? Так идите же к столу и скушайте тушеное мясо.

Рейчэл съела немного телятины, чтобы ублажить Молл, и тут же почувствовала себя теплее и лучше. Она поднялась наверх, быстро разделась, надела длинную фланелевую ночную рубашку, но не стала заплетать косы и надевать ночной колпак. Она подвинула мальчика на его подушку, подвернула одеяло под его плечи, потом накинула на себя свой старый поношенный халат из испанского синего шелка. Она устала от долгой поездки, от дней ожидания и постоянной тревоги, что в любой момент у Эндрю могут отобрать командование. Но Рейчэл знала, что не сможет заснуть, — так остро чувствовала она свое одиночество.

Спустившись вниз, она подложила дрова в камин и села поближе к огню. Уперев локти в колени, Рейчэл протянула свои ладони к языкам пламени. Самыми тягостными будут ночи, днем она сможет ускорить бег времени, занимаясь повседневными делами, у нее будет компания сына, она может приглашать детей Северна. И все же самое тяжелое бремя для женщины — это оставаться с тем малым, что дает монотонная, а в одиночестве бессмысленная домашняя работа. «Такова судьба женщин, — рассуждала Рейчэл, — не быть творцом осмысленного — это отдано мужчинам, а всегда служить пассивным орудием для того, кто участвует в событиях».

Рейчэл встала, прошлась по комнате, прикасаясь к старым, знакомым предметам: к рашперу, принадлежавшему ее матери, который висел сбоку у камина; большим напольным часам, своему пианино и флейте Эндрю, лежавшей в футляре; ореховому письменному столу ее отца. Она выдвинула ящик и увидела одну из глиняных трубок Эндрю и рядом с ней в деревянной шкатулке — табак. Не задумываясь взяла трубку, набила ее табаком, подошла к камину и, выбрав живой уголек, приложила его к табаку, как делал Эндрю. У дыма был раздражающий, почти невыносимый вкус, и Рейчэл быстро его выдохнула. Через некоторое время она вновь вдохнула: на этот раз ощущение не было таким неприятным. Она погрузилась в кресло, втягивая понемногу табачный дым и выдыхая его в сторону потрескивавших дров. Она почувствовала себя ближе к Эндрю. Боль несколько утихла.

На нее нашла мечтательность, ее память вернулась к детским дням в Виргинии, на плантации, к ее отцу, начинавшему каждый новый день с молитвы. Первое, что старался внушить ей отец, Бог — это не идея или его отдаленное присутствие, а часть ее самой. Рейчэл слышала голос отца, говорившего ей: «Мы все — неотъемлемая часть Бога».

Она знала, что для ее отца Бог был всегда близок. Однажды она увидела его молившимся молча, без слов, и спросила, не боится ли он, что Бог может не услышать его. Джон Донельсон снисходительно улыбнулся и ответил:

— Нет, моя дорогая, Бог знает наши мысли, и более отчетливо, чем наши слова.

Рейчэл никогда полностью не принимала и даже не понимала отцовскую концепцию Божества. Для нее Бог был всемогущим правителем Вселенной, отдаленной и зачастую устрашающей силой, контролирующей ее и всех других, нравится им это или нет. Ей никогда не удавалось добиться ощущения интимности в своих молитвах, ибо ей казалось, что Бог слишком далеко, где-то там, в небесах, чтобы увидеть и позаботиться о какой-то одинокой душе. Помимо отца она знала других людей, шагавших по жизни рука об руку с Богом, ее брат Северн был одним из них. Она молилась, когда Эндрю был в отъезде, но всегда молилась скорее с чувством страха, чем любви, и обращалась к отдаленному Всемогущему, не питая к нему всепоглощающей веры и не возлагая на него искренней надежды.

Сейчас же она обнаружила, что встала на колени у камина, молясь за мужа с большим благочестием и смирением, чем когда-либо. Чувство отдаленности и неприкосновенности Бога отпало: она ощущала Его присутствие не только в ее доме, в бревенчатой хижине Эрмитажа, но и в самой себе, слыша свою молчаливую молитву: «Позволь моему мужу выполнить свое предназначение… и сбереги его».

Спустя несколько дней Джош Кленнинг прислал ее портрет в Эрмитаж. Она извлекла слоновую кость из ваты, в которую завернул ее мистер Кленнинг, подошла к окну, и лучи солнца упали на ее изображение. У нее оборвалось сердце, когда она осознала, что перед ней не портрет молодой красивой девушки. Почему она не заказала свой портрет во время первой встречи с Эндрю, когда ее кожа была безупречно гладкой? В таком случае ей не пришлось бы посылать мужу портрет сорокапятилетней женщины со слегка располневшим подбородком.

Но это глупо, ведь и Эндрю не молод. Из-за пережитых им испытаний под глазами появились синие круги, морщины в уголках глаз и глубокие складки, начинающиеся около ноздрей и идущие вниз, к уголкам его неровного рта. От матери она унаследовала густые волосы, и они еще не потеряли своего цвета, кожа сохранила слегка розоватый блеск, а глаза такие же темные и оживленные, какими они были в двадцать один год. Черты ее лица говорили о пережитых неприятностях, страдании, неопределенности. Но нет ничего страшного в утрате молодости, если со временем любовь становится все более сильной.

Она отошла от окна, уложила миниатюру в шкатулку, занялась письмом к Эндрю. Закончив писать, она вызвала мистера Динуидди. Он возвратился через несколько дней с ответом от Эндрю. Рейчэл поднялась наверх, свернулась в клубочек на постели, вытащила из конверта листок бумаги, заполненный его неровным, но ясным почерком.

«Моя любовь!

Сегодня вечером я получил твое нежное письмо, доставленное Динуидди. Он бережно передал мне твою миниатюру. Я буду носить ее на груди; но это вроде дополнения, ибо и без твоей миниатюры моя память никогда не преминет восстановить перед моими глазами твои черты.

Я благодарю тебя за твои молитвы. Я благодарю тебя за твою решимость мужественно пережить нашу разлуку. Я буду часто тебе писать. Если завтра я смогу погрузить на борт оружие, то отплыву рано утром в понедельник.

Уже час ночи, свеча почти догорела. Пусть ангельский дух, награждающий и защищающий добродетель, будет с тобой до моего возвращения, так искренне умоляет твой любящий муж».

Она долго лежала не двигаясь, прижав к груди письмо, ничего не думая, но чувствуя все. Потом встала, спустилась вниз, села за письменный стол и, взяв бумагу и перо, начала писать:

«Мой дорогой супруг!

Твое письмо от 18 января, посланное из устья Кумберлеида, доставлено в полной сохранности. Оно было для меня всем. Я им наслаждалась.

Не позволяй, мой дорогой супруг, чтобы любовь к стране, славе и чести побудила забыть меня. Без тебя они кажутся мне жалкими тенями. Ты скажешь, что это не язык патриота, а язык верной жены.

Наш маленький Эндрю чувствует себя хорошо. Молю, мой дорогой, пиши чаще. Это поддержка, бальзам для моего рассудка в одинокие часы. Я дорожу ими, как скупой дорожит золотом.

Думай обо мне как о своем самом дорогом друге на Земле».

Известия, доходившие до нее, были хорошими: кавалерия Джона Коффи и флотилия Эндрю успешно продвигались к Новому Орлеану. А известия с Севера были удручающими: бригадный генерал Уинчестер был взят англичанами в плен в Канаде. Получив уверения, что, если он посоветует своим войскам сложить оружие, с ними будут хорошо обращаться, он сдал два своих полка. Большинство солдат-кентуккийцев было истреблено северными индейцами, сражавшимися на стороне британцев. Старый генерал Робертсон, спокойный и философски настроенный по натуре, был в полной ярости, меряя шагами комнату в Эрмитаже.

— Что случилось с американской армией? — спрашивал он. — Первым капитулировал Хэлл и сдал не только себя, но и Детройт. Теперь в плену Уинчестер со своими двумя полками, и мы потеряли чудесных ребят. Если бы мы сражались так во время Революции, то остались бы британскими подданными. Во имя Всевышнего, дали бы возможность Эндрю Джэксону вести борьбу…

Он неожиданно остановился. Рейчэл уловила косвенный намек в его словах «дали бы…». Она подошла к старику, взяла его под руку.

— Что так вас расстраивает в отношении Эндрю?

— …Ну… Его обвиняют в том, что он будто бы заявил: один и тот же округ не в состоянии удержать в своих рамках его и генерала Уилкинсона и его пистолеты для дуэли всегда при нем.

Рейчэл отмахнулась от упоминания о дуэльных пистолетах:

— Принимая назначение, Эндрю знал, что ему придется служить под началом генерала Уилкинсона. Он сказал, что это горькая пилюля, но он будет подчиняться, как любой другой хороший офицер.

Робертсон разглаживал рукой свои седые редеющие волосы, направляя их вперед, пока они не образовали прямую линию с его бровями.

— Мы знаем это, моя дорогая подруга, но понимает ли это военный департамент?

Она сказала себе, что напрасно тревожится, что такого рода истории могут нанести ущерб Эндрю. Конечно, военный министр не уволит способного генерала на основании простых сплетен, особенно после того, как другие генералы потерпели такое унизительное поражение и осталось так немного других, способных противостоять британскому оружию.

В первом письме, написанном Эндрю из Натчеза, он сообщал, что генерал Уилкинсон приказал ему оставаться там и не двигаться по реке к Новому Орлеану. Он исполнил приказ, разбил палатки в четырех милях от города в красивой долине, где было достаточно дров и питьевой воды. Он также написал губернатору Блаунту и в военный департамент о том, что выполнил приказ Уилкинсона. Письмо Эндрю успокоило Рейчэл.

Затем, менее чем через месяц после отъезда Эндрю со своими войсками из Нашвилла, в кресло военного министра в Вашингтоне сел мистер Джон Армстронг. Едва успев усесться за стол министра, он написал депешу генерал-майору Джэксону, копия которой была доставлена в Эрмитаж:

«Военный департамент.

5 февраля 1813 года.

Сэр,

Причины, оправдывавшие формирование корпуса под вашим командованием и его поход на Новый Орлеан, перестали существовать. При получении настоящего письма вы считаетесь уволенным с общественной службы и обязанным принять необходимые меры для передачи генерал-майору Уилкинсону всех предметов общественной собственности, которые могут быть переданы в его владение. Вы примете для себя и корпуса благодарности президента Соединенных Штатов. Имею честь быть, сэр, с великим уважением

вашим самым покорным слугой».

Ее поразило такое развитие событий. Боже мой, неужели это никогда не прекратится? Она перечитывала текст несколько раз, пытаясь понять его смысл. «Причины, оправдывавшие формирование корпуса под вашим командованием и его поход на Новый Орлеан, перестали существовать…» Что имел в виду новый военный министр? Ведь причина, побудившая Эндрю двинуть свои войска на Новый Орлеан, могла исчезнуть только с прекращением войны!

Из всех возможных ударов, перенесенных Эндрю, это был, решила она, самый тяжелый: проведя две тысячи солдат на дистанцию в тысячу миль в наиболее тяжелое, зимнее время, почти сделав себя банкротом из-за оснащения и снабжения за собственный счет войск, он получил теперь извещение о грубом увольнении! Военный департамент не желал видеть генерала Джэксона в регулярной армии и теперь вышибал его оттуда ударом сапога.

/7/

Через две недели к ней приехал из Нашвилла офицер Эндрю по снабжению майор Уильям Б. Льюис с письмом, полученным им от Эндрю, в котором тот просил послать по реке Теннесси транспортные средства для доставки офицеров и рядовых, особенно больных.

— Я не могу послать ему через армейские каналы хотя бы одну лошадь, — пожаловался ей майор Льюис. — Поэтому я открыл частную подписку. Я набрал около шестисот долларов, но капитан Эрвин остановил меня в Нашвилле на том основании, что я помогаю и поощряю военный мятеж.

— Военный мятеж! — поразило ее словно молнией. — На каком основании?

— На том основании, что генералу Джэксону было приказано распустить корпус под его командованием, а он отказался сделать это и настоял на том, чтобы привести солдат домой.

Рейчэл, словно она стояла на своем поле, твердо уперлась ногами в половик и высоко подняла голову:

— Ну, добро для генерала Джэксона! Как мог додуматься военный департамент распустить солдат вдали от дома, не обеспечив транспортом и припасами для обратного пути?

Через шесть недель по вызову, присланному с курьером, она оседлала самую резвую лошадь и поехала в город. Там она увидела солдат, собравшихся на площади. Мужчины были изможденными, в изношенной одежде после месячного перехода по Тропе. Вспоминая толпы, попрощавшиеся с ними три месяца назад, пушечную пальбу, флаги и речи, она оглядела площадь: там стояла всего горстка зевак.

Направляясь к месту, где находился Эндрю, пожимавший руки своим офицерам, она подумала, что не видела его таким худым со времени его возвращения из Филадельфии в жаркий июньский день 1795 года, когда она вышла из сарая и увидела его обмякшим в седле на лошади перед их хижиной в Поплар-Гроув. Но его душевный настрой не ослаб. Он крепко поцеловал ее в губы, и его кости там, где они прикоснулись к ее телу, причинили боль. Его поза, когда он стоял, обнимая ее и наблюдая, как пехотинцы расходятся с площади, выражала не ущемленную гордость и даже не возмущение, а ясное понимание, что военный департамент совершил откровенную глупость, отказываясь от дееспособных войск. По пути домой их кони шли рядом, и он рассказал, как генерал Уилкинсон предоставил ему рацион всего на двадцать дней, не больше.

— Я был вынужден нанять фургоны и возчиков, купить лекарства за собственный счет. Когда кончился провиант и потребовались дополнительно лошади, я это тоже купил.

Рейчэл вопросительно взглянула на него:

— Ты купил, дорогой? На какие же средства?

— Выдал мои личные расписки. Составленные на квартирмейстера Уилкинсона.

Через несколько дней они съездили в город. Эндрю собирался купить новый плуг и большой бурав, а Рейчэл намеревалась высказать свои поздравления Саре Бентли, открывшей небольшую мастерскую по пошиву халатов и платьев для женщин Нашвилла. Не успела их карета появиться на Маркет-стрит, как прохожие закричали:

— Смотрите, генерал Джэксон!

Когда Эндрю привязывал лошадей перед нашвиллским постоялым двором, их быстро окружила толпа молодых людей. Кто-то крикнул:

— Трижды ура Старому Гикори!

— Не ты ли Старый Гикори? — потребовала ответа Рейчэл, увидя, что его лицо вспыхнуло.

— Может быть. Пойдем вовнутрь и узнаем, почему я из бесполезного типа превратился в героя.

В гостиной постоялого двора она услышала одновременно дюжину рассказов, как Эндрю всю дорогу прошел пешком, как его лошадь использовалась для перевозки больных, как он отдавал свою долю еды тем, кто ослабел от тропической лихорадки, как ухаживал за парнями и шагал рядом с фургоном, зачастую держась с солдатами за руки, и всех живыми доставил домой. Сэнди Донельсон сказал:

— Дядя ел меньше всех, шел дольше, работал напряженнее и спал меньше всех; именно поэтому мы говорили, что он самый стойкий.

— Верно, — добавил один солдат, — стойкий, как гикори. Мы называли его Гикори на длинном участке Тропы и ненавидели его за то, что он втянул нас в такое трудное дело. Потом, поняв, что он нас всех выведет из беды, мы стали звать его Старым Гикори. Мы были горды, что служим в его команде.

Джон Овертон пробился сквозь толпу, взял под руки Рейчэл и Эндрю и провел их в свою контору. Он убрал пачку книг по юриспруденции и записей со стула, обмахнул его носовым платком. Потом повернулся к Эндрю:

— Этот проклятый Уилкинсон! Он отказался оплатить твои расписки. Они присланы сюда, в Нашвилл, для оплаты.

Эндрю сжал челюсти. Рейчэл увидела, что он сделал глоток.

— Я гарантировал каждому, у кого брал пищу, фургоны, лошадей, лекарства, что армия Соединенных Штатов оплатит по первому требованию, и если они этого не сделают, то сделаю я.

— Какова сумма обязательств?

— Не знаю. Тысячи долларов.

— Тысячи?! — воскликнула Рейчэл. — Ох, дорогой, я была вынуждена продать большую часть последнего урожая и значительную часть скота, чтобы оплатить твои расписки на сумму тысяча шестьсот долларов, что ты мне оставил.

Джон сказал тихо:

— У меня отложена некоторая сумма, она в вашем распоряжении.

Эндрю покачал головой:

— Насколько было бы мне легче распустить солдат в Натчезе! У меня были деньги в кармане, три хорошие лошади, которые доставили бы меня домой. Но мог ли я быть в таком случае послушным солдатом? Нет! Я отдал Джаксу наличные деньги по той причине, что его кавалерия голодала, и потом я должен был привести каждого своего солдата домой.

Рейчэл поднялась и встала рядом с ним.

— А если военный департамент откажется оплатить расписки?

Он взял ее руку в свою:

— Тогда нам придется продать Эрмитаж.

В этот вечер она услышала блеяние ягненка. Она открыла дверь и увидела убежавшее из хлева маленькое белое животное, которому было всего несколько дней от роду. Она подняла ягненка и принесла его Эндрю, курившему перед камином.

— Помнишь того ягненка, что мы спасли в Поплар-Гроув? — спросила Рейчэл. — Он похож на своего брата.

— Его внук.

Эндрю погладил курчавую белую шерсть. Рейчэл подошла к письменному столу, взяла одну из трубок Эндрю и наполнила ее табаком.

— Я начала курить, когда тебя не было, — сказала она. — В одиночестве это утешает.

Он показал ей знаком подойти и сесть рядом. Эндрю обнял ее за плечи и притянул к себе.

— Я надолго оставляю тебя одну, не так ли?

Рейчэл прикоснулась своей щекой к его. Он не брился в этот день, но ей показалось приятным соприкосновение ее мягкой кожи с его щетиной.

— Если бы я захотела излить свою душу, то могла бы сказать так много.

Эндрю выбрал щипцами пылающий уголек и приложил к ее трубке. Она сидела, глядя на угли, покрытые золой, и думала, где будет их следующий очаг. Раздался резкий стук в дверь. Эндрю крикнул:

— Войдите!

В комнату вошел Томас Гарт Бентон, закрыл за собой дверь и одним порывом приблизился к ним. Этому мужчине с неиссякаемой энергией и честолюбием был тридцать один год. Его мощно вылепленная голова, густая шевелюра, большой искривленный нос, жадные глаза, рот оратора и массивный подбородок придавали ему резкую, своеобразную красоту. Бентон сказал:

— Генерал, я пришел сказать «до свидания» и просить вас, не дадите ли вы рекомендательное письмо в военный департамент. Я подаю заявку на вступление в регулярную армию.

— Регулярную армию, вот как! Не думаю, чтобы моя рекомендация пользовалась сейчас большим уважением, но я напишу им письмо, в котором сообщу, что, по моему мнению, вы — один из лучших офицеров в корпусе.

— В то время как ты пишешь письмо, почему бы не рассказать о твоих расписках, которые не оплачиваются? — спросила Рейчэл. — Полковник Бентон мог бы рассказать им эту историю.

На следующий день приехал домой Энди — в школе завершился весенний семестр, и семья из четырех человек оказалась в полном составе. Рейчэл разрешила двум старшим обучить Эндрю-младшего езде на пони, и вскоре все ее трое мужчин скакали верхом по полям к реке купаться и ловить рыбу. Она знала, что внутри у мужа все горит, ведь он вынужденно бездельничал, в то время как военное положение страны ухудшалось — более опытные английские командующие превосходили в маневрировании американских офицеров и наголову разбивали их. Никто в Вашингтоне не проявлял желания призвать Эндрю или даже произвести выстрел, а он скрывал свои чувства от сына и племянника, составляя им компанию, которой им так не хватало в его отсутствие, и выжидая своего времени с большим терпением и выдержкой, чем те, что она в нем замечала ранее.

Рейчэл возвратилась после визита к Северну и обнаружила, что Эндрю заперся со своим бригадным инспектором майором Уильямом Кэрролом, который только что был вызван на дуэль другим офицером Эндрю — Литтлтоном Джонстоном. Из того, что ей удалось расслышать, она поняла, что Кэррол отказался драться с Джонстоном, поскольку последний не был джентльменом. После этого отказа Джесс Бентон, младший брат полковника Томаса Гарта Бентона и друг Джонстона, принес вторичный вызов. Полагая, что Джесс Бентон хочет сыграть роль старшего в дуэли, Кэррол приехал в Эрмитаж просить генерала вручить вызов Бентону.

Рейчэл выкрикнула:

— Эндрю, ты, конечно, не намерен позволить этим двум молодым людям сражаться? Ведь мы знаем, как это ужасно…

Она зарыдала. Эндрю спокойно ответил:

— Я сделаю все, чтобы их остановить.

Но когда на следующий день он вернулся домой, она узнала, что все его усилия оказались тщетными. Джесс Бентон решил, что должен драться на дуэли, если намерен и дальше жить в Теннесси, а Кэррол вопреки доводам Эндрю потребовал стреляться на расстоянии десяти шагов, а не тридцати, как обычно. Кэррол также просил Эндрю быть его секундантом.

— У меня не было никакой возможности сказать ему «нет», Рейчэл. Он так плохо стреляет из пистолета, а Джесс Бентон — хороший стрелок.

— Но если ты будешь присутствовать на дуэли, — возражала она, — то это будет выглядеть, словно ты оправдываешь ее.

В понедельник утром Эндрю возвратился с поединка с широкой улыбкой на лице:

— Молодой Бентон повернулся так быстро, что не успел прицелиться и попал Кэрролу в большой палец. Потом он неожиданно согнулся и подставил Кэрролу самую широкую часть своей анатомии. И в эту часть получил пулю. Теперь неделю или две ему придется питаться стоя.

4 июля они получили письмо от Томаса Бентона из Вашингтона, сообщавшее, что военный департамент обязал генерала Уилкинсона полностью оплатить расписки генерала Джэксона. Рейчэл облегченно вздохнула, словно с плеч свалилось многопудовое бремя. Они были глубоко благодарны Бентону за помощь, и Эндрю написал ему любезное письмо. Однако в Нашвилле нашлись и такие, которые засыпали Бентона письмами относительно дуэли, обвиняя Эндрю Джэксона в подстрекательстве. Эндрю объяснил обстоятельства, при которых происходила дуэль, Бентон ответил, что он провел дуэль «в дикой, неравной, несправедливой и унизительной манере». Друзья принесли известие в Эрмитаж, что полковник Бентон собирается вызвать на дуэль генерала Джэксона. Эндрю был настолько возбужден, что обещал при встрече отстегать своего адъютанта кнутом.

Рейчэл сбивала масло под сенью деревьев, ей помогали оба мальчика, когда перед ними предстал Роберт Хейс на разгоряченной лошади.

— В городе была схватка, Рейчэл, и Эндрю легко ранен. Думаю, что тебе лучше поехать со мной.

Когда они отъехали от дома, Роберт обнял ее и рассказал настолько просто, как мог, что произошло. Том и Джесс Бентон приехали из своего дома во Франклине накануне вечером и расположились в городском отеле. Эндрю и Джон Коффи привязали своих лошадей около нашвиллского постоялого двора и отправились в почтовое отделение. На обратном пути, проходя мимо городского отеля, они увидели в его дверях Тома Бентона, обругавшего их. Эндрю поднял свой кнут, а Бентон запустил руку во внутренний карман, чтобы вытащить пистолет. Эндрю быстро выхватил свой пистолет из заднего кармана и приставил к груди Тома Бентона. Он заставил Бентона пятиться вдоль длинного коридора. Сзади них неожиданно появился Джесс Бентон и выстрелил, попав Эндрю в плечо.

Роберт Хейс торопливо провел ее через холл нашвиллского постоялого двора и вверх по лестнице в комнату Эндрю. Около его кровати толпились несколько человек.

— Пожалуйста, попросите их выйти, — сказала Рейчэл, чувствуя, что ей дурно.

Как сквозь туман она услышала ответ Хейса:

— Это все врачи.

Она подошла к изголовью постели. Лицо Эндрю было безжизненным, веки плотно закрыты, он едва дышал. Его левое плечо было плотно забинтовано, но кровь пропитала бинты. Она слегка прикоснулась своими пальцами к его лбу. Его веки приподнялись:

— Есть только одно такое прикосновение…

Доктор Мей подошел к Рейчэл:

— Сожалею, миссис Джэксон, но генерал серьезно ранен. Одна пуля сломала кость его плеча, другая застряла у лучевой кости. Мы пришли к выводу, я и другие врачи, что руку не спасти. Если мы ее не ампутируем, то будет гангрена…

Все вокруг нее потемнело, голоса мужчин в ее ушах звенели, словно писк птиц. Затем она услышала, как Эндрю хрипло сказал:

— Благодарю вас, джентльмены, но руку свою я сохраню!

Самый молодой из присутствующих врачей, Феликс Робертсон, сын генерала Робертсона, сказал:

— Прошу извинить меня, коллеги, но, миссис Джэксон, я не думаю, что руку нужно ампутировать. Я сделал тугую повязку, остановил кровотечение и наложил на рану припарку из коры вяза.

Рейчэл взяла себя в руки. Она поблагодарила врачей, отпустила их всех, кроме молодого Робертсона, и послала Стокли Хейса в Эрмитаж за простынями и пищей. Из-за потери крови Эндрю ночью и на следующий день ощущал жажду, и она давала ему несколько глотков молока или чая. Хотя боль была сильной, он не жаловался. Доктор Робертсон согнул его локоть и зафиксировал повязкой руку на груди. К концу второго дня Эндрю смог принять небольшое количество твердой пищи. Роберт Хейс пришел сообщить, что весь Нашвилл возмутился: члены семьи Бентон были чуть ли не растерзаны бывшими солдатами Эндрю и поспешно покинули город, дав обещание не возвращаться в него. Чувства горожан обратились также против капитана Эрвина и его группы, подстрекавшей к ссоре.

— В свете хороших известий, — сказал Эндрю, — думаю, что следует поехать домой.

Рейчэл настояла на том, чтобы он оставался в своем номере еще два дня, пока доктор Робертсон сменит припарку и заверит, что опасность заражения прошла. После этого они вернулись в Эрмитаж. Двое рабочих внесли Эндрю в дом и подняли на второй этаж — его рука была все еще туго забинтована, а раненое плечо не работало. Доктор Робертсон сообщил ей, что поправка будет длительной, возможно, потребуется несколько месяцев, прежде чем он сможет встать и управлять левой стороной тела.

Рейчэл смогла удержать Эндрю в постели лишь двадцать четыре часа. На следующий день в Нашвилл пришло известие, что воины племени крик напали на форт Мимс на южной границе территории Миссисипи и убили четыреста мужчин, женщин и детей. В Эрмитаж прибыла делегация, в которую входили губернатор Блаунт и Джон Коффи, чтобы сообщить генералу Джэксону, что милиция штата в отчаянии из-за того, что он не может принять командование. Рейчэл провела их в нижнее помещение.

— Губернатор Блаунт, вы знаете, что генерал болен. Он не может стоять на ногах и, уж конечно, сидеть в седле целую тысячу миль, а тем более командовать отрядом.

Никто не ответил ей. Все глаза были устремлены к лестнице. Там, медленно спускаясь вниз, поддерживая здоровой правой рукой левую, двигался Эндрю. Его длинное худое лицо, стиснутые губы, горящие глаза выражали решимость. Достигнув последней ступеньки, он пересек комнату и, положив руку на талию Рейчэл, сказал:

— Джентльмены, не время болеть для патриота, когда страна нуждается в нем. Мы будем готовы выступить через несколько дней. Я буду лично командовать.

Рейчэл помогла ему облачиться в униформу, сделала надежную повязку для руки. На мгновение она прижала его руку к своей щеке. Как он сможет воевать, если ему нужно помогать сесть в седло?

Посредством напряженной подготовки в Фаэттвилле Эндрю вновь превратил во внушительную силу две тысячи новобранцев. Не проходило и дня, чтобы не появлялся друг или родственник, посланный из штаб-квартиры с просьбой прислать муку или мясо, восполнить провизию, так и не доставленную в форт Депозит. Несмотря на это, депеши принесли новость, что Эндрю форсировал реку Куза и на заре взял врасплох племя крик. Триста индейцев были убиты.

Истосковавшаяся по победам, столько раз терпевшая поражение и униженная нация пела хвалу генералу Джэксону. После одиннадцати лет фанатических приготовлений состоялась первая битва, и он вышел из нее триумфатором.

Несмотря на хвалебные отзывы прессы, плоскодонки, на которые была погружена провизия Восточного Теннесси, оставались на месте из-за того, что река обмелела. Офицеры и рядовые милиции, питавшиеся белками, а потом желудями, решили, что нет смысла умирать с голоду, и большая часть войска угрожала бежать. Генерал Джэксон перекрыл дороги сохранявшими верность солдатами, угрожая расстреливать дезертиров, и на деле расстрелял одного молодого бунтовщика. Когда прибыл генерал Коук с полутора тысячами солдат, Эндрю распустил взбунтовавшийся полк, а потом узнал, что вновь прибывшим осталось служить всего лишь десять дней. Под его командой находилось сто тридцать замерзших, изголодавшихся, ободранных пехотинцев.

Все работы в Эрмитаже приостановились. Новый надсмотрщик Филдс то и дело прикладывался к виски и ссорился с работниками; земельные участки, которые просил расчистить Эндрю, оставались в запустении. И впервые за много лет своей фермерской деятельности Рейчэл поддалась чувству безразличия. Вся ее энергия и желания были сосредоточены на войне с Англией, ибо Эндрю писал ей, что племя крик вооружено новыми английскими ружьями, что английские агенты обещают бог знает что индейцам, если они продолжат изматывать войска Соединенных Штатов до подхода британских войск, которые разобьют американцев. Ее утешением стал Эндрю-младший, любивший говорить о папе, а она была крайне благодарна всякому, говорившему о ее муже… даже своему сыну!

Эндрю не пытался скрывать от нее свое нездоровье. Раны, нанесенные пулей Джесса Бентона, не затягивались. В холодную погоду боль была настолько мучительной, что он не мог спать. Он страдал поносом из-за того, что нечего было есть и приходилось питаться тем, что удавалось подобрать на ходу, включая желуди и орехи. Иногда часами он сохранял сознание лишь благодаря тому, что держался на ногах, цепляясь руками за ветви деревьев. В некоторые особо тяжелые дни он лежал в прострации в своей палатке, будучи не в состоянии согнуть руку или ногу, а когда нужно было идти, то двигался исключительно за счет силы воли.

В ответ на приказ губернатора Блаунта вернуть войска домой Эндрю заявил: «Что, отступать в таких условиях? Я лучше погибну!» Его положение было настолько скверным, что Рейчэл не могла ни есть, ни спать. Сыпал такой густой снег, что ломались ветви деревьев. Оказывая помощь в борьбе с гриппом, жертвой которого стали жители Эрмитажа, в том числе Эндрю-младший, Рейчэл сама заболела. У нее резко подскочила температура, и доктор Мей решил пустить ей кровь. Он также часто давал ей каломель. Когда она писала Эндрю, ее руки тряслись, как бывает при параличе.

Но не кровопускание и не каломель избавили ее от тревоги, а победа Эндрю при Эмукфау. Получив подкрепление — восемьсот новобранцев, приведенных полковником Робертом Хейсом, Эндрю бросил в бой свои поредевшие и явно уступавшие противнику по численности резервы, прежде чем успели выступить воины племени крик. Полковник Джон Коффи был тяжело ранен, а сын Джонни, Сэнди Донельсон, — убит.

Терпевшая поражения администрация и изголодавшаяся печать вновь приветствовали победу в борьбе против индейцев, называя ее величайшей. Эндрю Джэксон удостоился самых высоких похвал из всех полевых командиров. Пять тысяч добровольцев вступили на индейскую территорию и присоединились к генералу Джэксону.

Ободренный присутствием роты регулярной армии Соединенных Штатов, Эндрю атаковал бастион племени крик у Хорсшу-Бенд и навязал сражение на открытой равнине. В яростном рукопашном бою он потерял сорок девять человек, но к концу дня уцелела лишь горстка воинов племени крик, а вождь племени сдался в плен. Все английские ружья были захвачены, и война с племенем крик закончилась. Британцам не оставалось ничего иного, как искать новых союзников на Юге.

В начале мая, через пять недель после победы Эндрю, когда над головой сияло теплое солнце, а персиковые деревья стояли в цвету, курьер доставил записку от Эндрю с просьбой встретить его в следующий полдень в пяти милях по дороге на Нашвилл. Она знала, что не заснет, поэтому провела вечер в хлопотах: помыла волосы, искупалась, подрезала ногти и приготовила костюм. После того как начались огорчения по поводу дуэли с Дикинсоном, она мало шила. Поэтому обнаружила, что ее гардероб весьма беден. Рейчэл старалась припомнить, какое платье Эндрю считал наиболее красивым. Ее выбор пал на коричневое батистовое платье с отделкой по вырезу шеи и нижнему краю юбки, которое показалось ей самым радостным. К тому же они были счастливы в то время, когда она надевала это платье в последний раз, празднуя двадцатипятилетие Джейн.

В десять часов ее карета остановилась у обозначенного места на дороге, проехав мимо сотен жителей долины Кумберленда, пришедших посмотреть на генерала Джэксона. Нужно было ждать два часа, но, откинувшись на подушки и сложив руки на коленях, она вспоминала о болезнях, о подлинном физическом страхе, испытываемом ею в прошедшие семь месяцев, и подумала, что могла бы еще долго находиться в таком подвешенном состоянии, ожидая, когда восстановятся ее силы и уверенность.

Затем Рейчэл услышала стук множества копыт, и ее карету окружила дюжина всадников. Прежде чем она успела разглядеть их лица, дверь кареты распахнулась, и рядом с ней был Эндрю. Он прижал ее к себе так сильно, что, казалось, хрустнут ребра. Она мельком взглянула на него, но даже за этот краткий миг она заметила, что глаза у него оживленные и довольные.

/9/

Под градом индейских пуль судьба уберегла Эндрю, и ни один кусок свинца не коснулся его. За неделю, проведенную в Эрмитаже, пасмурность исчезла с его лица. Днем приходило множество гостей; за обеденным столом собирались друзья и поклонники. В теплые июньские вечера Эндрю и Рейчэл мирно сидели под деревьями, наблюдая, как луна плывет по небу, совершая свое вечное путешествие. Их пребывание наедине было вдвойне приятным, ведь они знали, что оно будет кратким. Сражения с племенем крик были не чем иным, как прологом к предстоящим испытаниям, когда англичане закончат войну в Европе и бросят мощь своей империи против Луизианы.

Из суда в Ноксвилле возвратился Джон Овертон и привез сведения о настроениях, господствующих в Восточном Теннесси и в Кентукки. Появились лица, склонные поддержать кандидатуру Эндрю на пост губернатора. Даже сторонники Севьера говорят о нем с уважением. Настроены против него лишь милиционеры и добровольцы, покинувшие войска Эндрю до того, как он добился военных успехов, ныне утверждающие, будто они не дезертировали, а всего лишь намеревались взять из дома продовольствие и зимнюю одежду, но произвол генерала Джэксона помешал им это сделать. Семья Джона Удса, казненного Эндрю за дезертирство, утверждала, будто генерал допустил беззаконие. Генерал Коук, которого Эндрю предал военно-полевому суду за то, что он не подошел вовремя со своими войсками, направленными для подкрепления, нашел сторонников, распространявших сплетни, будто таким образом Эндрю старался приписать успехи только себе.

— Но таких скулящих мало, — закончил Джон. — Я рассказываю о них только потому, что, как я понимаю, они хотели бы вывести тебя из равновесия и вовлечь в свару, их цель — умалить твою славу. Если хочешь знать мое мнение, прошу тебя, не замечай этих деятелей, пусть они пишут и говорят что угодно. И не благодари меня за то, что не вмешиваюсь в твои личные дела!

— Не стану, советник, — ответил Эндрю. — Не будет больше перестрелки с Бентонами или драки с Сэмюэлем Джэксоном. Я уже не тот человек сейчас, который готов ввязаться в подобные споры. Передо мной стоит действительный противник, и я сберегаю свой порох для англичан.

Для Рейчэл и Эндрю словно наступил новый медовый месяц: они всегда были вместе; днем выезжали в холмистую часть своей плантации, где было прохладно; устраивали пикники с холодными жареными цыплятами и снятым молоком; любовались долиной реки и равниной; беседовали о многом, что накопилось у них для таких моментов отдыха и близости. По вечерам она читала ему стихи Коупера или Вергилия, а он курил свою трубку или же торжественно везла его на обед к Джейн, Джонни или Уильяму. Оставшийся без внимания Эрмитаж выглядел еще более запущенным.

Однажды утром прибыл курьер из военного департамента с двумя запечатанными конвертами. В первой депеше ему приказывалось «немедленно отправиться в форт Джэксон и заключить договор с племенем крик».

— Замечательно! — крикнул Эндрю. — Но послушай образец идиотизма.

Шагая из угла в угол, он прочитал вслух:

«Если враждебно настроенная часть племени крик действительно сломлена, если она лежит ниц пред нами и даже просит дать ей средства к существованию, то зачем удерживать на службе милицию?

Джон Армстронг».

Он отбросил письмо в сторону, как поступал с любой вызывавшей у него раздражение бумагой.

— Теперь ты понимаешь, почему с начала войны мы проигрывали любое сражение, почему англичане без единого выстрела захватили Детройт, разбили войска Уинчестера у Фретауна, разгромили Ван Ренсселаера в Куинстауне, расколошматили отряды Дирборна и сделали из Уилкинсона такого дурака в Канаде, что он был вынужден подать в отставку.

— Может быть, второе письмо лучше?

Эндрю вернулся к столу, взял второй конверт и раскрыл его. На этот раз он недоуменно замолчал, вид у него был удивленный и извиняющийся.

— Беру назад все, что сказал о военном министре. Он мудрый и проницательный человек. Послушай, что он пишет:

«Военный департамент.

28 мая 1814 года

Сэр!

С момента моего письма, датированного 24 мая, генерал-майор Гаррисон вышел в отставку со своего поста в армии, и тем самым открылась вакансия для такого ранга, какой я поспешил присвоить вам».

У них обоих перехватило дыхание, затем Эндрю, дрожавший от возбуждения, взорвался:

— Боже Всевышний! После трех лет они наконец-то допустили меня в регулярную армию. Ты видишь, чудеса все же возможны…

Рейчэл обняла его за шею, а он приподнял ее так, что их губы соприкоснулись.

— Могу ли я первой поздравить вас, генерал регулярной армии Джэксон? И не говори мне, что не могу назвать тебя генералом, пока не выиграешь сражение. Скажи мне точно, что означает такое назначение?

Возбужденный от радости, он поцеловал ее так горячо, как не целовал многие годы. Затем опустил ее на пол и стоял, склонив голову набок, его улыбка выражала одновременно благодарность, решимость… и счастье для них обоих.

— Я буду командовать седьмым военным округом, который включает Теннесси, территории Миссисипи и Луизианы. Это значит, что ты не будешь более оставаться одна. Как только я организую штаб-квартиру, я пошлю за тобой. Отныне ты будешь ездить со мной повсюду.

— Боже милостивый! А как быть с Эрмитажем?

— Объявим о его продаже со всем добром. Мой оклад с различными надбавками достигнет почти шести тысяч долларов в год.

Они вновь обнялись. На этот раз к ним присоединился Эндрю-младший, который спустился в нижнюю комнату и, не скрывая чувства зависти, потянул отца за рубашку. Они подняли его так, что он был между ними, целовали ребенка и друг друга, смеясь и плача одновременно.

К концу июня в Эрмитаж поступили известия, что англичане вступили в Париж и Наполеон пленен.[15]

Долгая война в Европе закончилась. Эндрю был удручен поражением своего героя, но Рейчэл он говорил только об огромном британском флоте, насчитывавшем тысячу кораблей, о блестящих командирах и обученных войсках, которые теперь могут всей своей мощью обрушиться на Соединенные Штаты.

Рейчэл попрощалась с ним. Отправляясь в форт Джэксон, он обещал через несколько недель прислать за ней.

— Мой дорогой, ты сказал, что я должна получить новую карету для поездки на Юг, как это приличествует жене генерал-майора армии Соединенных Штатов. А как насчет того, чтобы ты задержался в Мэрфриборо и обзавелся новой формой? Конечно, твои плечи выдержат эполеты регулярной армии?

Легкая шутка облегчила момент расставания.

В этот же день она выставила под июльское солнце свои сундуки и сумку, а когда они просушились, приказала отнести их в спальню. Если постоянной штаб-квартирой будет дом в Мобайл, тогда не потребуется много стильных платьев, но если они разместятся в Новом Орлеане, тогда ее гардероб будет явно недостаточным. Она решила, что закажет у Сары Бентли новые платья.

Джейн помогла ей выбрать в лавках Нашвилла шелковые ткани и сатин, шляпки, муфты и туфли на тонкой подошве. Рейчэл провела много часов с Джейн в мастерской Сары Бентли, рассматривая цветные иллюстрации, отпечатанные в Лондоне, и обсуждая последние веяния моды.

— Послушай, Джейн, — протестовала Рейчэл, — ты ведь не хочешь, чтобы я приехала в Новый Орлеан и выглядела бы там полураздетой в этих платьях? Во-первых, Эндрю не узнает меня в таких нарядах, во-вторых, не одобрит мой выбор, и, в-третьих, моя дорогая сестра, я женщина из пограничного района, обветренная и слегка огрубевшая…

— Ты направляешься в самый элегантный город в Америке, — ответила Джейн. — Тамошние француженки получают платья прямо из Парижа или же шьют по парижской моде. Мне хотелось бы, чтобы ты утерла им нос.

Время летело быстро. Она завершила укладку платьев, готовясь к отъезду, и отдала последние распоряжения, как вдруг прибыл курьер с письмом от Эндрю:

«Капризная дама по имени Фортуна путает все мои планы — я только что получил срочное указание из Алабама-Хейтс отправиться в Мобайл и быть там со всеми регулярными войсками. Если я смогу высвободить полковника Батлера, то пошлю его, чтобы он сопроводил тебя вниз по реке в Натчез или Новый Орлеан».

Рейчэл перечитала слова: «Капризная дама по имени Фортуна путает все мои планы» — и улыбнулась сама себе, словно слышала голос Эндрю: «Шутки в сторону». По всей видимости, договор с племенем крик полностью удовлетворил его, если и у него было желание пошутить.

В следующем послании не было ничего занятного: британские корабли «Гермес», «Каррон» и «София» прибыли в испанский порт Пенсакола с сухопутными войсками и большим грузом оружия и боеприпасов. Через несколько дней ожидалось прибытие «Орфея» с четырнадцатью другими военными кораблями и транспортом с десятью тысячами пехотинцев на борту. На Бермудские острова уже прибыли четырнадцать военных кораблей и транспортов с армией Веллингтона.

Генерал Джон Коффи и муж Рейчэл Хейс полковник Роберт Батлер посетили Эрмитаж перед своим отъездом. Они получили приказ генерала Джэксона выступить как можно скорее из Нашвилла с тысячью всадников. В краткой записке, привезенной в Эрмитаж офицером, которому Эндрю поручил сформировать артиллерийский батальон, Эндрю сообщил:

«Англичане и испанцы ожидают, что менее чем через месяц они захватят Мобайл и все его окрестности. Прежде чем такое случится, кое у кого будут разбиты носы».

Армия, разбившая Наполеона, спешила к берегам Америки, а Эндрю Джэксон обещает разбить ей нос! Рейчэл вспомнила о массовых мятежах в войсках за год до этого, о том, что Эндрю буквально бросили в глухомани с сотней офицеров и солдат без провианта, и поразилась его внутренней силе. В то же самое время она была откровенно испугана. Ведь воля Эндрю к победе столкнется с мощью британской армии, которая только что захватила Вашингтон, сожгла Капитолий, обстреляла Балтимор, разграбила Александрию, оккупировала штат Мэн, сожгла восточное Морское управление, захватила Нантакет и мыс Код. Население Новой Англии так устало от войн, что в Хартфорде собрался конвент, на котором раздались голоса в пользу выхода из состава Соединенных Штатов и были выбраны делегаты для поездки в Вашингтон-Сити с требованием мира любой ценой. Между закаленной британской армией и капитуляцией американского правительства стоял… ее муж!

Из сообщений в газетах Нашвилла Рейчэл узнала: Эндрю, исходя из предположения, что, нацеливаясь на захват Мобайла, англичане должны будут вначале взять форт Бауэр, прикрывающий залив Мобайл, поспешил туда со ста шестьюдесятью солдатами и за двенадцать дней провел необходимые ремонтные работы и разместил на позициях пушки перед самым нападением британского флота. Один британский корабль был потоплен, другой взлетел на воздух… после чего остальные удалились в море. Это была первая победа над англичанами. Рейчэл узнала не из газет — этого они не напечатали, — а от мужа, что, когда он решил двинуть три тысячи своих солдат в Пенсаколу и потребовался провиант на восемь дней, ему пришлось вновь купить его за свой счет.

В Филадельфии нашлись покупатели на земельные участки Эрмитажа по двадцать долларов за акр. Рейчэл знала, что Эндрю использует каждый доллар от этих сделок для закупки провианта для своих солдат. Она искала пути к тому, чтобы побудить военный департамент снабжать правительственные войска. Ведь война не была личным делом Эндрю, хотя он вполне может сказать, что это его война. И если все же это его частная война, то она и ее частная война.

Тем временем сундуки, подготовленные для поездки, оставались стоять в спальне. «На моих руках — война, — писал Эндрю, — не можешь ли ты подождать еще несколько недель?» Прошло полных три месяца со времени его отъезда, когда он обещал, что они больше никогда не расстанутся. Но может ли она возложить на него заботу о ее безопасности и безопасности ее сына, если он подтянул свои войска к Пенсаколе, а испанский губернатор отказывается выдворить английские войска из форта Барранкас и сдать оружие и амуницию, находящиеся в городе? В полученном ею следующем сообщении говорилось, что под огнем тяжелых орудий и британских кораблей Эндрю штурмовал укрепления Пенсаколы, захватил город, вынудил англичан взорвать форт Барранкас и уйти в море. После этого Эндрю двинулся на Новый Орлеан.

Она поехала в Нашвилл купить карету попрочнее и пару сильных лошадей. И вдруг письма перестали поступать.

В начале декабря начались проливные дожди; ее карету не вытянула бы целая упряжка лошадей. Уровень воды в реках поднялся, и они стали судоходными, теперь можно было поплыть по реке. Роберт Хейс нанял ей лодку, и она ожидала, как птенец, готовящийся выпорхнуть из гнезда. Наконец молодой Стокли привез ей приказ выехать; ему поручалось доставить тетушку Рейчэл и кузена Эндрю вниз по Миссисипи в Новый Орлеан к генералу Джэксону.

Она заплатила наличными четыреста двадцать долларов за поездку, но, не желая транжирить деньги, принялась нагружать лодку своим беконом, говядиной, овсом и кукурузой, продажа которых в Новом Орлеане принесла бы доход. Роберт Хейс наметил отплытие на 28 декабря. Во время рождественского обеда в Хэйсборо Джейн отвела ее в сторону и сказала:

— Сестра, полковник Андерсен выезжает в Новый Орлеан с несколькими офицерами 10 января. Роберт считает, что тебе нужна дополнительная военная охрана. Мы не имеем права рисковать, чтобы тебя захватили англичане.

— Ой, Джейн, — застонала Рейчэл, — я знаю, что ты права, но я не видела мужа уже шесть месяцев. В прошлом году Эндрю был дома всего четыре недели!

Рейчэл не сомневалась, что под Новым Орлеаном назревает большая битва. И все же ее волновали вопросы собственной безопасности. Ее терпение истощилось. Она вспомнила, как Эндрю спрашивал ее: «Можешь ли стрелять?», когда они впервые ехали по Кентуккской дороге. Она так хотела быть рядом с мужем, что была согласна пробиваться с боем по Миссисипи. Покупка филадельфийцем Эрмитажа дошла до стадии подписания контракта. Джейн забирала в свое поместье Молл, Джорджа, Митти и Ханну до того времени, когда чета Джэксон определит, где она осядет постоянно. Все добро в Эрмитаже подлежало продаже за цены, какие выторгует Роберт Хейс.

Когда в большой комнате внизу Рейчэл упаковывала последние личные пожитки, открылась дверь и в комнату вошли Джейн и Роберт со своей дочерью. Рейчэл была так занята укладкой вещей, что не слышала, как они подъехали. Сейчас же, подняв голову, увидела их возбужденные глаза. Едва успели они сесть, как в комнату вошли Северн и Элизабет. Рейчэл слышала, что к дому подъезжают еще лошади. По эмоциональным замечаниям, спонтанным выкрикам: «Итак, произошло великое сражение у Нового Орлеана!», по заявлению Томаса Овертона: «Только генерал Джэксон, обладающий исключительной отвагой, смог захватить врасплох англичан», по радостному выражению лица Джонни Донельсона, приехавшего с женой и дочерью, Мэри Коффи, и хваставшегося: «Если бы он окопался в Новом Орлеане с горсткой своих войск, то англичане могли бы атаковать любого с выгодного им направления!» — Рейчэл поняла, что встреча не планировалась заранее. Следующими прибыли Сара и Тим Бентли, затем — ее братья-холостяки Александр и Левен, с которыми она встречалась только на свадьбах и похоронах, вслед за ними появились Уильям и Чэрити, которые подобрали по дороге Катерину и Джона Хатчингса. Последним прибыл Джон Овертон, приехавший из Травелерс-Рест небритый, в рабочей одежде. Осмотрев комнату, где все стулья были заняты, она поняла, что семейство Донельсон и их близкие друзья собрались на военный совет.

Рейчэл стояла в центре комнаты, ожидая, что кто-нибудь расскажет ей толком, что произошло. А тем временем вокруг нее шла бурная дискуссия. Она старалась прислушаться, отсортировать слова и фразы, но шум был невообразимым:

— …Кентуккская милиция подошла измотанной и без ружей… захватил несколько катеров с пушками на озере Борнь… партию ружей из военного департамента, которую глупый подрядчик отправил медленным грузом, чтобы сэкономить деньги… англичане были обнаружены всего в восьми милях от Нового Орлеана… хорошо, что он ворвался в эти склады… теплая одежда… не получал из Вашингтона сообщений шестьдесят дней…

— Остановитесь, пожалуйста, все! Замолчите! — Рейчэл подошла к камину. — Я понимаю, что произошла главная битва. Роберт, будь добр, скажи, что случилось?

Полковник Роберт Хейс стоял около нее, откинув назад свои широкие плечи. Она помнила, что именно лояльный любящий Роберт почти в одиночку собрал и привез к Эндрю войска, разбившие племя крик. Он был самый красивый мужчина в семействе Донельсон, и сейчас его лицо с тонкими чертами светилось гордостью, когда он излагал сообщения, полученные ими за час до этого:

«Девять-десять тысяч англичан высадились на озере Борнь, прошли пять миль по болотам и захватили плантацию Виллера в восьми милях от Нового Орлеана. Майор Виллер был захвачен, но бежал и передал известие генералу Джэксону. Хотя в распоряжении Эндрю была всего тысяча регулярных войск и две тысячи милиционеров, он вызвал адъютантов и с такой силой хватил по столу, что тот чудом выдержал удар, при этом Эндрю крикнул:

— Именем Всевышнего, они не должны спать на нашей земле! Мы дадим им бой сегодня же!

Через два часа он вывел свои войска из города. В семь часов англичане, сидевшие в своем лагере у костров, были захвачены врасплох. Завязалась рукопашная схватка, нападение возглавили генералы Коффи и Кэррол. Англичане были дезорганизованы и понесли серьезные потери, а главное, был захвачен британский майор, который сжег Капитолий в Вашингтон-Сити. Эндрю оттянул свои войска за Родригез-канал, организовал всеми подручными средствами оборону, собрал все мушкеты и всех способных носить оружие мужчин в Новом Орлеане. Каждый участок от реки до болот и лесов был укреплен, орудия размещены в капонирах, из тюков хлопка была сооружена стена.

28 декабря и 1 января против войск Эндрю были предприняты две сравнительно небольшие атаки. Затем утром 8 января известный британский генерал Пэкинхэм выпустил голубую ракету — сигнал к большому наступлению. Генерал Джэксон и его войска, окопавшиеся дугой, были готовы встретить англичан. В семь часов утра туман рассеялся, и Эндрю, стоя на парапете над Родригез-канал, увидел стерню срезанного тростника, серебрившуюся инеем, и более чем в шестистах ярдах за ней английских солдат в красных мундирах и белых поясах с мушкетами наизготовку.

Англичане двинулись вперед. Эндрю отдал приказ; раздался залп двенадцатифунтовых пушек, потом последовал залп первой линии стрелков, тут же отошедших назад, чтобы перезарядить ружья; их место заняла вторая линия стрелков, потом третья. Все они были охотниками и били наповал — английские солдаты в тесных цепях стали падать. Живые продолжали идти. Солдаты и пушки Эндрю, прикрытые укреплениями, усилили огонь. Пошли в наступление шотландцы, но американцы перезаряжали свои ружья так быстро, что скосили наступавших — они не успели сделать ни одного выстрела. Английские офицеры выбывали из строя один за другим: генералы Пэкинхэм и Гиббс были убиты, полковник Дейл — тоже, генерал Кин — ранен. Не более ста английских солдат достигли Родригез-канал; горстке удалось подняться на дамбу… и умереть там. Через полтора часа сражения англичане отступили, их дух был подорван, боевая сила истощена. Семьсот английских солдат полегли на поле боя, когда Эндрю вновь поднялся на парапет, чтобы обозреть результаты сражения. Тысяча четыреста англичан были ранены, выведены из строя, умирали. Когда он увидел, как пятьсот британцев поднялись из-под груд своих мертвых товарищей и пошли вперед, чтобы сдаться в плен, он сказал:

— Никогда не представлял себе столь страшную картину возрождения из мертвых.

Через некоторое время он узнал, что потерял всего семь человек и что, каким бы невероятным это ни показалось, английские солдаты ранили всего шесть его солдат». Семья Донельсон имела особые основания для радости: мужья, сыновья и племянники храбро сражались и не были даже ранены. Память Рейчэл напомнила ей о библиотеке в Хантерз-Хилл, где Эндрю просиживал за военными книгами и где заявил:

— Хороший генерал не теряет людей на войне, его кампания так хорошо спланирована, что он разбивает армию противника несколькими быстрыми ударами.

Побитые и сломленные, англичане погрузились на корабли. Эндрю предпочел не преследовать их. Он получил записку от британского командующего — генерала Кина с борта его корабля. Кин предлагал вознаграждение за свою любимую боевую саблю, потерянную на равнине перед Родригез-канал.

— Была ли сабля у Эндрю? — возбужденно спросила Рейчэл. — Надеюсь, что он вернул ее? Это могло бы стать символом другой сабли, которая так жестоко порезала его лицо, когда он был еще мальчиком.

— О да, он вернул ее, — сказал Роберт Хейс, — и послал вместе с ней письмо, выражающее чувства по поводу несчастья, постигшего отважных британских солдат, павших на поле боя.

— Теперь его победа полная, — прошептала Рейчэл сама себе, от радости у нее защемило сердце, — над англичанами… и над собой.

После паузы Джонни сказал:

— Возможно, Эндрю вскоре будет дома? Быть может, тебе не стоит завтра утром выезжать в Новый Орлеан?

— Я поеду! — объявила она с твердостью, которая пресекла дальнейшую дискуссию. Она повернулась к зятю:

— Но случившееся изменило одно дело. Если война на самом деле окончилась, Эндрю захочет иметь дом, в который можно вернуться. Не подписывай документы по Эрмитажу, когда они придут из Филадельфии.

Они ели и пили, рассказывали семейные анекдоты, в то время как зимнее солнце неспешно двигалось к горизонту. Потом отправились в Нашвилл, к причалу. Ледяной ветер гнал по реке белесые волны. Рейчэл твердо взяла за руку Эндрю-младшего и пошла с ним по сходням. На середине сходен она вдруг остановилась и стояла, склонив голову. Время и годы как бы перестали для нее существовать: она была вновь молодой, всего двадцать три года, ее брат Сэмюэл привез ее к этому причалу, чтобы посадить на плоскодонку полковника Старка, отплывающую в Натчез. Не двигаясь, не слыша прощальных слов членов своей семьи, мысленно она представляла, как из лодки поднялся высокий рыжий двадцатитрехлетний Эндрю Джэксон, взял ее сумку и приветствовал на борту. Какое напряженное, волнующее путешествие было тогда! Но в доме Тома Грина Эндрю ей сказал, привезя сообщение о ее разводе и возможности вступить в брак:

— Наша любовь будет крепостью.

Она повернулась, чтобы в последний раз попрощаться с членами семьи на берегу, а потом продолжала спуск к лодке.

Их любовь оказалась крепостью.

Книга шестая

/1/

Рейчэл сидела в вымощенном голубыми плитами дворике, утренний воздух был напоен ароматом южноафриканского жасмина и мирта. Столик для завтрака стоял рядом с живописными клумбами и журчащим фонтаном. Подняв голову, она осмотрела изящные витые лестницы, берущие начало во дворике и доходящие до крыши, и балконы с оградой из кованого железа на втором и третьем этажах здания. Во дворик вошли две служанки в ситцевых платьях, их головы были повязаны яркими мадрасскими платками и заколоты высокими гребнями. Они несли свежие рогалики и кофе. Снаружи из-за металлической ограды с заостренными верхними концами доносились крики уличных торговцев:

— Прекрасная смоква! А вот маленькие тыквы! Совсем горячие!

Для Рейчэл это был первый большой город и по сути дела иностранный. «Филадельфия или Нью-Йорк, — думала она, — показались бы менее чужими». Вся культура, начиная с крошечных кексов к кофе в одиннадцать часов и кончая представлением в Орлеанском театре, была французской. Ее поражала не только экзотика Нового Орлеана, но и богатая тропическая растительность, столь необычная по сравнению со скудной холмистой природой Кумберленда.

Доктор Керр служил у Эндрю военным хирургом. Он любезно предоставил свой дом и персонал в распоряжение четы Джэксон. За столиком напротив Рейчэл сидел тридцатилетний майор Джон Рейд — секретарь Эндрю с начала войны против племени крик. Рейд был красивым парнем с копной черных кудрей, ниспадавших на лоб, с густыми бакенбардами и темными бровями, одна бровь резко задиралась вверх подобно восклицательному знаку. Он выглядел немного более худым, чем тогда, когда Рейчэл видела его в последний раз в Эрмитаже.

— Нечему удивляться, — ответил он слабым голосом. — Генерал не давал мне спать по ночам и заставлял каждую ночь писать сотни депеш.

Эндрю быстро спустился по наружной лестнице.

— Доброе утро, моя дорогая, — сказал он, положив руку на ее плечо. — Впервые я не проснулся в пять часов утра, с тех пор как уехал из дома.

— Ты должен был бы держать меня около себя все это время, — ответила она с улыбкой, передающей ее любовь и внутреннюю теплоту. — В таком случае и майор Рейд мог бы немного поспать, вместо того чтобы писать ночи напролет твои письма.

Эндрю рассмеялся. Он опустился в кресло около нее, когда майор Рейд извинился и ушел. Рейчэл налила Эндрю чашку кофе. Солнце светило им в лицо, и они держались за руки под столом. Рейчэл прошептала:

— Новый Орлеан может быть плохим местом для ведения войны, но несомненно хорошее место для любви.

— Я помню, как ты говорила, что любое место годится для любви.

— Эта страна возвращает меня к нашему медовому месяцу в Байю-Пьер. Помнишь, как Том Грин предлагал нам остаться?

Он наклонился над столиком и прикоснулся своей щекой к ее щеке.

— Хотела бы ты жить здесь? Эндрю-младший без ума от того, что видит. Вчера он провел весь день на дамбе, наблюдая за кораблями. Я мог бы иметь постоянную штаб-квартиру в Новом Орлеане, и мы могли бы купить прекрасный дом вроде этого, продав Эрмитаж.

— Не станем продавать.

— Да ну?

— Я приостановила продажу, когда до меня дошли новости. Я подумала, что твоя победа поставит все на свои места. Эти толпы на улицах Нового Орлеана вчера, выкрикивавшие твое имя, когда мы ехали в карете…

— Это было вчера, — мрачно прервал он Рейчэл, — было объявлено временное перемирие в честь приезда. Сейчас же у меня на руках две войны: одна — с англичанами, а другая — с торговцами и законодателями Нового Орлеана, которые хотят заняться обычным бизнесом. Сейчас ко мне в штаб-квартиру приедет губернатор Клейборн.

— Это не тот, что получил пост губернатора территории Луизиана, который ты так хотел иметь, когда мы жили в Хантерз-Хилл? Теперь ты его командующий.

— Губернатор Клейборн так не думает. Цель его сегодняшнего визита — заставить меня отменить военное положение и позволить судам выйти из гавани с хлопком и табаком, которые вот уже два года лежат на складах. Он также намерен потребовать от меня роспуска милиции и добровольцев Луизианы, а также отвода моих войск с территории, находящейся под его юрисдикцией. Согласно утверждению Клейборна, война закончилась.

— А разве не так? — спросила Рейчэл с тревогой. — Твой друг Эдвард Ливингстон вернулся с британского флагманского корабля вчера с известием, что в Генте[16] подписан мирный договор с Англией.

— Он также привез известие, что англичане захватили форт Байер! — Эндрю выпалил это почти сердито, затем извинился с самоосуждающей улыбкой: — Прости меня, но здесь нам все еще угрожает опасность, и лишь немногие понимают это. Англичане располагают совершенной шпионской сетью: им известно, сколько у нас войск, где они размещены, где расположены наши тяжелые орудия, каково моральное состояние наших солдат. Они могут нанести удар в любой момент.

— Но почему они захотят нанести удар, дорогой, если знают, что подписан мирный договор? Чего они могут добиться этим?

— Они никогда не признавали право Наполеона продать нам Луизиану. Если они смогут выдворить меня и моих солдат отсюда, то могут объявить эту страну своей собственностью, невзирая на мирный договор с остальной частью Соединенных Штатов.

Эндрю вскочил, так ничего и не съев. Рейчэл прижалась к нему:

— Перемирие не было очень длительным, не так ли, дорогой? Всего лишь один день и одна ночь. Но я страшно благодарна даже за это.

Часы внутри здания мелодично пробили восемь часов.

— Не завезешь ли меня к мадам Ливингстон по пути в штаб-квартиру? Сестра Джейн была права: у меня нет надлежащих платьев, таких, как у элегантных француженок. Сегодня утром миссис Ливингстон собрала лучших портных Нового Орлеана в своем доме, чтобы я могла заказать платье для бала в среду в честь Джорджа Вашингтона.

Два дня спустя Эндрю помог ей подняться в карету. Накануне ночью шел дождь, и на улицах стояли грязные лужи. Эндрю держал в руках ее изящные туфли для бала, а она подобрала пышную бархатную юбку, чтобы не запачкать ее грязью. Миссис Эдвард Ливингстон, признанная светской предводительницей французской и американской колоний Нового Орлеана, превратила в примерочную салон на втором этаже. Большую часть двух дней Рейчэл провела, стоя на платформе в центре примерочной, в то время как лучшие французские портнихи драпировали ее во многие метры ткани, а стайка разговорчивых швей шила и примеряла, порола и вновь шила, пока платье не стало таким, каким его хотела видеть мадам Ливингстон.

— Это должно быть самое красивое платье на балу, — требовала она у модельерши. — Генерал Джэксон и его леди — наши почетные гости, и никто не должен превзойти их.

Так и было сделано. Луиза Ливингстон не давала покоя своим портнихам, и они сообща придумали роскошное темно-фиолетовое платье из самого нежного бархата, с кружевным лифом и короткими рукавами. На темные волосы Рейчэл была накинута мантия из тех же кружев, а ее сумочка была такого же темно-фиолетового цвета, как юбка. Ее шею украшало жемчужное ожерелье, а вокруг замка сумочки были вкраплены мелкие опалы.

Рейчэл не знала, как будет выглядеть сама Луиза Ливингстон или та или иная из ослепительных креолок, но, увидев восторг на лице Эндрю, пожиравшего ее глазами, она поняла, что миссис Ливингстон преуспела, во всяком случае в том, что касалось ее, Рейчэл, интересов. Как было приятно смотреть в большое зеркало и видеть себя столь элегантно одетой! Она казалась сама себе на десять лет помолодевшей и сбросившей двадцать фунтов веса. Какой гордостью светились бы глаза Джейн, если бы она могла видеть ее! Рейчэл была вдвойне рада и довольна собой: она продала привезенные ею бекон, говядину, овес и кукурузу, получив достаточную прибыль, чтобы оплатить новый костюм.

В то время как карета медленно тащилась по грязным улицам, она думала о женщине, которая отказалась от роли королевы бала, с тем чтобы она, Рейчэл, находилась в центре внимания. Луизе Ливингстон было всего тридцать лет, однако она уже завоевала в новоорлеанском обществе положение, к какому стремилась миссис Фарисс в Нашвилле. Но у миссис Фарисс не было природного очарования, широты натуры и врожденной любви к людям, присущих Луизе. В тринадцать лет она вышла замуж в Санто-Доминго, потеряла троих детей еще до того, как овдовела в шестнадцать лет, на ее глазах отец и два брата были убиты в восстании, спасаясь от которого она, ее мать, бабушка и малолетние брат и сестра бежали в Луизиану. Самая красивая из новоорлеанских матрон, она обладала блестящим интеллектом, оказывала Эдварду Ливингстону большую помощь в написании юридических заключений. Рейчэл думала: «Какая товарищеская атмосфера должна существовать между нею и мужем, чтобы сотрудничать с ним в таком качестве!» И ей захотелось родиться с более острым умом и быть лучшим помощником Эндрю.

Члены французской биржи много поработали, чтобы превратить свое здание в близкое подобие парижского бального зала. Нижний этаж, где стояли длинные обеденные столы, был великолепно украшен цветами, разноцветными лампами, прозрачными лентами и искрящимися хрустальными канделябрами, каких она не видела со времени пребывания у Тома Грина в Спрингфилде. Эдвард Ливингстон, высокий, стройный, хотя и слегка сутулый мужчина, умевший органически сочетать любезность и достоинство, проводил ее до отведенного ей места.

Она обнаружила, что сидит напротив лозунга: «Джэксон и победа едины». На столе, украшенном орнаментами, были расставлены золотистые окорока. В середине стола стояла пирамида, на вершине которой виднелись слова: «Да здравствует Джэксон!» Было поднято столько тостов за Эндрю, за «героя страны» и «спасителя Нового Орлеана», что ко времени, когда гости пошли наверх танцевать, Рейчэл почувствовала, что у нее слегка закружилась голова. Ее окружали дружелюбно настроенные люди, она оживленно беседовала с красивыми, безупречно одетыми мужчинами и ухоженными женщинами, танцевала не переставая менуэты и вальсы. К концу одного танца Эндрю, взяв ее под руку и улыбаясь с высоты своего роста, сказал:

— Ты прекрасна, моя дорогая.

— Ты увлечен этим бархатным платьем, оно чудесно подчеркивает мои глаза.

— Нет, я любуюсь тобой, твоим лицом, ты светишься от счастья. Здесь ты самая очаровательная женщина.

— Скажи мне, генерал Джэксон, который един с победой, — поддразнила она, — теперь, когда ты отшлепал англичан, сможешь ли остаться дома на некоторое время?

— Навсегда.

— Можем ли мы вскоре поехать туда?

— Как скоро?

— Завтра.

— Ты говоришь, как луизианские милиционеры. Разве тебе не нравится такой образ жизни, Рейчэл? Обеды и приемы, балы и новые платья, танцы, смех и музыка? Ты можешь иметь здесь все, что пожелаешь.

— Я уже и так видела больше, чем за всю прожитую жизнь. И я буду хранить воспоминание об этом вечере, пока жива. Но теперь, когда прошел такой вечер, я довольна. Я готова вернуться в Эрмитаж. Ты тоже этого хочешь, не так ли?

Эндрю не ответил.

Последующие недели вылились в фантасмагорию концертов, спектаклей в Орлеанском театре, балетов и пантомим в театре Сент-Филипп, обедов в роскошных домах видных креольских семейств, поездок с молодым Рейдом и Джаксом на поля сражений, где ей показывали расположение рот и объясняли, как они сражались. Она бродила по широкой, осененной тенью деревьев дамбе, осматривала старые испанские форты, ездила по озерам и протокам, отыскивала виллы в итальянском стиле, окруженные садами и прекрасными дикими апельсиновыми рощами.

Ее сын Эндрю проводил все дни с отцом в штаб-квартире, где он стал всеобщим баловнем. Штаб-квартира находилась в элегантной резиденции Даниэля Кларка на Руайяль-стрит, 106, в одном из немногих кирпичных зданий Нового Орлеана.

— Я также собираюсь проводить время в штаб-квартире, — дразнила Рейчэл своего мужа, стоя в большой передней комнате, которую он использовал как свой кабинет. — Дорогой, разве ты не знаешь, что в течение последних недель ты работал с восьми утра до одиннадцати вечера? Твое лицо отощало и вытянулось.

— Если бы я мог получить весточку из Вашингтон-Сити, что война в самом деле закончилась… Город готов взбунтоваться. Сегодня в газете «Курьер» помещена статья, советующая мне убираться из Нового Орлеана и дать возможность солдатам Луизианы вернуться на фермы для сева. Я посадил автора этой статьи в тюрьму как провокатора. И если федеральный судья Доминик А. Хэлл будет настаивать на его освобождении, я также заточу Хэлла под замок. Я скорее брошу в тюрьму весь этот сбитый с толку город, но не допущу распада армии до официального уведомления о подписании мирного договора.

— А в качестве начала поедем домой, запремся у себя и до утра забудем о твоих невзгодах.

Рано утром их разбудил шум толпы, двигавшейся по улице с криком: «Мир! Мир!» Эндрю вскочил с постели, накинул на себя халат и спустился вниз. Через щели жалюзи Рейчэл увидела, как он взял депешу из рук забрызганного грязью курьера, а затем услышала стон разочарования, вырвавшийся у толпы. Эндрю вернулся в спальню и бросил депешу на стол. Она ждала, что он скажет.

— Просто невероятно. В этом пакете нет ничего, кроме выданного мне секретарем Монро разрешения набрать войска, которые уже несколько месяцев сражаются под моим началом.

Дождь лил как из ведра, превратив город и прилегающие районы в болото. Торговцы Нового Орлеана не спешили с продажей продуктов питания, и сотни солдат свалились, заболев инфлюэнцей, малярией и дизентерией. Обозленная толпа порвала в клочья портрет Эндрю в кафе биржи. Рейчэл узнала от своего племянника, что герой Нового Орлеана стал злодеем Нового Орлеана, диктатором, который ради собственного удовольствия удерживает военный контроль над городом. 15 марта был день рождения Эндрю, ему исполнялось сорок восемь лет. Рейчэл хотела устроить в его честь прием, но в воздухе носилось так много вражды и болезненных настроений, что она засомневалась, будут ли правильно поняты празднества.

Наконец 13 марта 1815 года в Новый Орлеан пришли известия о ратификации мирного договора. Британский флот отправился домой, в Англию. Эндрю отменил военное положение, распустил войска Луизианы и отпустил войска Теннесси, Миссисипи и Кентукки домой. Взошло солнце, и толпы на улицах вновь кричали: «Джэксон и мир», а Рейчэл рассылала приглашения по всему городу — родственникам, адъютантам, французам, проявившим к ней доброту, на прием по случаю дня рождения генерала.

После обеда, когда ее гости собрались в гостиной на втором этаже выпить кофе с ликером, Эндрю сел в удобное кресло, вытянув ноги перед собой, в окружении своих офицеров и племянников — Джона Коффи, Эдварда Ливингстона и доктора Керра. Через комнату Рейчэл слышала, как он рассказывал о своей матери и ее попытках спасти его и его брата от британской тюрьмы в Кэмпдене тридцать четыре года назад. Видя, что все крепко выпили и не заметят ее отсутствия, она ускользнула в свою комнату, чтобы поправить прическу. Когда она стояла перед зеркалом, висевшим над красивым комодом в стиле Людовика XIV, она заметила письмо, положенное Эндрю на комод. Она узнала подпись кузена по материнской линии Джона Стокли, занимавшего важное положение в правительстве Вашингтон-Сити. Вдруг, словно рельефно выступившие из бумаги, перед ее глазами возникли строчки:

«Мы с Запада уполномочены сообщить президенту, что ваша активность и полный успех сделали вас крайне популярным среди американского народа, и я полагаю, что вы должны занять пост верховного должностного лица Союза».

Рейчэл стояла, прислонившись к комоду, одна рука ее была прижата к груди; она была слишком ошеломлена, чтобы трезво думать. Через мгновение ее рассудок вернулся в Эрмитаж, она увидела перед собой Джона Овертона с его очками в серебряной оправе на переносице, который говорил:

«Он может подняться на самую вершину, которой достоин. В этой стране есть единственная неоспоримая вершина, моя дорогая Рейчэл, и когда человек поднимается на нее, он избавлен от мелкой зависти, ревности, ссор».

Рейчэл села на краешек позолоченного французского стула, она чувствовала высоко в горле стук собственного сердца. Ведь они оказывались в водовороте разгоряченных эмоций и вражды, когда Эндрю сражался за сравнительно скромные посты; их самих, их любовь и супружескую жизнь вовлекли в скандалы, обрушивали на них обвинения, горечь, вражду, дуэли и убийства, что же, во имя Бога, случится с ними, если встанет вопрос о борьбе за пост президента Соединенных Штатов? И как было сказано на семейном совете в доме ее матери, когда они впервые узнали о предстоящем разводе с Льюисом Робардсом в Харродсбурге, «след сохранится навсегда, и любой сможет им воспользоваться в своих корыстных целях».

Если Эндрю выставит свою кандидатуру ка пост президента, то враги и оппоненты, стремясь нанести ему поражение, не станут ли ворошить его прошлое? Политика — смертельно опасный бизнес. То, что она пережила до этого в виде злокозненных слухов, вмешательства в личную жизнь и гнусных пересудов, ограничивалось территорией Теннесси. Не станут ли осложнения ее первого брака с Льюисом Робардсом и незаконность ее брака в Натчезе с Эндрю предметом обсуждения по всей стране, объектом публичного интереса?

Ее страх прошел, уступив место ясности, почти предвидению: бури, скандалы, обвинения и опровержения, обсуждение на людях ее интимной жизни — все эти вещи, казавшиеся столь болезненными и назойливыми, окажутся легким ветерком по сравнению с тем, через что ей предстоит еще пройти. И все же, если встанет вопрос о том, чтобы пройти, отшатнется ли она? Ведь речь пойдет о выдающемся достижении для Эндрю Джэксона, нищего сироты, сумевшего пробиться из низов на пост высшего исполнителя, который занимали такие высокорожденные джентльмены, как Джордж Вашингтон, Джон Адамс и Джеймс Медисон.

/2/

Новый Орлеан осыпал чету Джэксон подарками: роскошной мебелью для их спальни в доме Керра, набором топазов для Рейчэл, бриллиантовой булавкой для Эндрю. Они вновь прошли цикл: из героя в злодеи и вновь из злодея в герои.

Лишь судья Доминик Хэлл не входил в число обожателей. Взамен он издал приказ об аресте Эндрю по обвинению в неуважении к суду.

— Эндрю, ты не должен подчиниться этому вызову, не так ли?

— Ну, миссис Джэксон, жена бывшего судьи не должна так говорить. Я заточил Хэлла в тюрьму, чтобы защитить наши военные позиции, он же имеет право бросить меня в тюрьму, чтобы защитить позиции суда.

Она поехала в суд с Эндрю и Эдвардом Ливингстоном. Зал был так набит, что служащие суда должны были проложить для них проход к скамьям защиты. Судья Хэлл отказался выслушать защитительную речь Ливингстона и оштрафовал Эндрю на тысячу долларов за неуважение к суду. На какой-то момент Рейчэл испугалась, что Эндрю учинит скандал по поводу решения о штрафе, но он благочинно принял решение. Когда наконец они пробились через приветствовавшую их толпу к карете и сели в нее, жители Нового Орлеана выпрягли лошадей и сами протащили карету по улицам на площадь перед биржей. Слушая прощальное выступление Эндрю перед тысячью поклонников, заполнивших площадь, Рейчэл подумала:

«Мой брат Северн был прав: те же самые качества, которые вызвали его неудачи, привели его к успеху».

Рейчэл и Эндрю выехали из Нового Орлеана в конце первой недели апреля 1815 года. Вдоль городских улиц и сельских дорог выстроились на целые мили жители Луизианы, выражавшие им свою благодарность и признательность. До Натчеза они плыли по реке, дальше пришлось передвигаться в карете и верхом по Тропе, повторив путь, проделанный ими домой после медового месяца в Байю-Пьер, — тот самый судьбоносный путь, на котором Эндрю поссорился с Хью Макгари по поводу ожидаемого нападения индейцев, и эта ссора так обозлила Макгари, что спустя два года он предстал перед Харродсбургским судом и дал показания, что видел Рейчэл Робардс и Эндрю Джэксона спящими под одним одеялом.

Тропа Натчез все еще находилась в плохом состоянии, и порой Рейчэл опасалась, что ее позвоночник вот-вот войдет в череп. Когда ей становилась невмоготу каретная тряска, она присоединялась к мужу и сыну, ехавшим верхом. Поездка длилась на несколько недель больше, чем их первая, поскольку в каждом поселке на пути их встречали возбужденные толпы. Наилучший для Рейчэл прием устроила семья Грин в зале с хрустальной люстрой, под которой некогда состоялась церемония ее бракосочетания с Эндрю.

Рейчэл удивило безумство толпы, встречавшей их на границе Теннесси. Ей было не ясно, почему съехались со всех сторон семьи, чтобы прокричать здравицу Джэксонам, почему такое огромное скопление людей сопровождало их в Нашвилл, словно это была триумфальная процессия, почему на площади перед зданием суда сгрудилось так много людей, что казалось, будто каждая живая душа в Теннесси сочла необходимым засвидетельствовать им свое почтение. И лишь когда они удалились в Эрмитаж, где у въезда в поместье их приветствовали соседи и Рейчэл прочитала первые газеты с Востока, какие попались ей в руки со времени отъезда из Нового Орлеана, и познакомилась с текстом Гентского договора, она начала понимать, что означал ее муж для народа страны. Даже ее неопытный ум смог осознать, что договор был унизительным документом, подписанным американскими дипломатами после трех лет непрерывных поражений. Англичане не соглашались даже отказаться от практики захвата американских судов и американских моряков! Эндрю одержал свой триумф у Нового Орлеана уже после подписания мира в Генте, и с юридической точки зрения ничего не менялось, однако он все же свершил великое дело — превратил три года поражений в победу, восстановил уверенность американцев в себе и, как добавляли редакторы восточных газет, преподнес англичанам незабываемый урок.

Сидя в постели, удобно обложившись подушками, и поглощая с аппетитом завтрак, принесенный Митти, Рейчэл отложила в сторону газеты и невидящими глазами уставилась в окно, выходившее на поля Эрмитажа. Если то, что пишут эти редакторы, соответствует истине, не станет ли неизбежным давление на Эндрю, чтобы он выставил свою кандидатуру на пост президента в следующем году? Она вспомнила, как буквально за несколько часов до их отъезда из Нового Орлеана Эдвард Ливингстон сказал:

— Знаете, генерал, дорога на север от Нового Орлеана может привести прямо в Вашингтон-Сити.

Она промолчала и, как надеялась, не выдала своих чувств. Эндрю добродушно рассмеялся, поблагодарил Ливингстона за комплимент, а затем тоном, не допускавшим возражений, сказал, что такая мысль абсурдна.

Но была ли она абсурдна? Посещавшие Эрмитаж так не думали. В воздухе витали разговоры о президенте. Партия федералистов, поддержавшая конвент в Хартфорде и предложения о капитуляции в войне, исчезла с политической сцены. Становилось очевидным, что будет избран тот, кого выдвинут республиканцы. Фаворитом считался Джеймс Монро. Однако многие полагали, что двадцатичетырехлетняя Виргинская династия, основателем которой был Джордж Вашингтон, а продолжателями — Томас Джефферсон и Джеймс Медисон, подошла к собственному логическому концу. Нужен был человек иного склада, человек из иных сред, с сильной волей и новыми идеями. Кто лучше всех отвечал таким требованиям, как не герой Нового Орлеана?

Эндрю знал о таких разговорах, но не показывал вида. Лишь раз в беседе с Рейчэл он упомянул об уже начавшейся кампании по выдвижению его кандидатуры.

— Не беспокойся, дорогая, потребуется предписание Хабеас корпус акт,[17] чтобы вернуть меня в политику.

За двадцать четыре часа до ее отъезда для встречи с мужем в Новом Орлеане Эрмитаж был выставлен на продажу. Ныне же земли Эрмитажа, остававшиеся весь прошлый год заброшенными, усиленно обрабатывались, они были вновь расчищены и засеяны хлопком новым надсмотрщиком, нанятым Робертом Хейсом. Насколько хватал глаз, простирались ровные ряды молодого, еще зеленого хлопчатника под ласковым майским солнцем. В месяцы, предшествовавшие победе Эндрю у Нового Орлеана, его соседи приходили в Эрмитаж, желая сделать что-нибудь для генерала и тем самым выразить свое уважение. Неутомимый Роберт Хейс не пренебрегал такими предложениями, и благодаря помощи соседей сараи были починены, хижины обмазаны глиной, яблони и персиковые деревья подрезаны, разбиты новые сады из саженцев, предоставленных Джоном Овертоном. Миловидная Джейн Коффи, одна из дочерей Мэри, переехала в Эрмитаж, чтобы следить за домом. К приезду Рейчэл и Эндрю в доме все сверкало.

Рейчэл чувствовала себя слегка пристыженной, когда бродила по полям, посещала своих рабочих и соседей, наслаждалась особой красотой долины Кумберленда и вспоминала, что когда-то хотела продать этот дом. Как странны повороты судьбы, способной буквально за несколько часов уничтожить или спасти человеческую жизнь! После дуэли с Чарлзом Дикинсоном Эндрю потерял почти всех своих друзей в Кумберленде. Он стал подавленным, задиристым, много пил и устраивал публичные сцены. Его не радовали ни эта прекрасная плантация, ни его чистокровные лошади, и Рейчэл задумывалась: не кончилась ли жизнь для нее, не соскользнут ли они по грязному склону в небытие? И она, видя его беспокойство, разочарование, неспособность обрести место в мире, также хотела уехать из Эрмитажа, поискать более плодородную землю, на которой мог бы вновь расцвести Эндрю.

Какой ошибкой стало бы это для Эндрю, который в этот самый час присутствует на обеде в его честь в таверне «Белл» в Нашвилле, где собрались самые важные представители штата, чтобы вручить ему церемониальную саблю, присланную в дар из Миссисипи, и где даже мистер Фарисс и мистер Дэзон будут вынуждены пожать ему руку! Какой ошибкой было бы это для нее, не желавшей ничего более, как быть первой леди в глазах мужа и жить мирно и счастливо на своей плантации в окружении друзей, родственников и соседей!

Эрмитаж вновь стал перекрестком Запада; сюда приезжали буквально сотни людей: не только бесчисленные родственники и жители долины Кумберленда, желавшие лично поздравить генерала, но и политические фигуры с Востока, оказывавшиеся по делам на расстоянии нескольких дней езды, армейские офицеры, чиновники и бизнесмены Юга, проезжавшие по Тропе в направлении столицы или Нью-Йорка. Они приходили не с пустыми руками, ежедневно поступало много различных подарков: для Рейчэл — швейная шкатулка, украшенная перламутром, флакон духов с запахом китайских мандаринов, расшитый бисером кошелек, редкие кружева, гитара, шкатулка для драгоценностей, изготовленная из морских раковин, прекрасный английский фарфор и изделия из стекла; для Эндрю — трости, сабли, книги, редкие вина и фрукты.

Для самой себя Рейчэл взяла за образец поведения нормы, установленные ею еще в Хантерз-Хилл: она приветствовала всех, кто хотел ее видеть, все приходившие были ее друзьями. Она любезно принимала их, свободно вела беседу. Но сама редко покидала территорию Эрмитажа. Она ездила в Нашвилл только тогда, когда возникала необходимость, и ограничивала свои визиты многочисленным кругом Донельсонов и их потомков, а также давнишними соседями, с которыми она сблизилась.

Молл и Джордж слишком постарели, чтобы справляться с работой по дому, поэтому крупная Ханна взяла на себя приготовление пищи, в чем ей помогали Митти и Орейндж. Молодая Джейн оказалась способной экономкой и была так очарована потоком знаменитостей, посещавших Эрмитаж, что попросила:

— Тетушка Рейчэл, не могла бы я остаться с вами навсегда? Я освободила бы вас от работы, и вы могли бы уделять все ваше внимание дядюшке Эндрю.

Здоровье Эндрю пошатнулось. Шесть месяцев он мучился от дизентерии, от которой страдала вся армия, и целыми неделями питался лишь рисом. Они оба предполагали, что для поправки ему нужна размеренная жизнь и добротная пища, но теперь, осев прочно дома, он оказался еще более подверженным болезням. Не помогала даже специальная пища, которую готовила ему Молл, утверждавшая, что только она в состоянии сделать для него действительно нужное. Многие месяцы он поддерживал себя усилием воли, теперь, когда стимул военной необходимости исчез, он неожиданно расслабился и слег в постель.

Потоку посетителей был поставлен заслон. Рейчэл сидела около его кровати и кормила его куриным бульоном, сопровождая каждую ложку мольбой к Всевышнему помочь ей.

— За прошедшие шесть месяцев ты израсходовал, Эндрю, энергию, отведенную на шесть лет. Тебе нужно хорошо отдохнуть. Мы начнем сначала и будем поднимать тебя на ноги, как ребенка.

— Звучит приятно, — тихо сказал он с подушки.

— Нам не о чем беспокоиться, — заверила она его. — Цены на хлопок растут, а урожай обещает быть хорошим.

— Я хотел бы поехать в Вашингтон, сделать доклад… объясниться по делу судьи Хэлла, принять участие в реорганизации армии… но все это может подождать.

— Разумеется, может. Когда станет теплее, ты должен взять сына на рыбную ловлю. И Энди огорчен: я настояла, чтобы он оставался в школе, а не ездил со мной в Новый Орлеан. Поэтому тебе следует провести время и с ним в конных прогулках и на охоте. Майор Рейд приедет сюда. Он хочет начать писать книгу об истории твоих войн. А я должна вновь сделать тебя красивым, крепким, ведь предстоит написать твой портрет для той медали, которой конгресс наградит тебя.

Он вытянул из-под рубашки миниатюру на слоновой кости, все еще висевшую на серебряной цепочке на его шее:

— Быть может, послать эту вместо моего портрета?

/3/

После беспечного лета к октябрю Эндрю потерял покой. Он решил, что должен поехать в Вашингтон-Сити добиться назначения офицеров для глухих районов, объяснить, почему не следует обращать внимание на возражения племени крик против договора о земле, получить разрешение на вытеснение всех индейских племен на правый берег Миссисипи, дабы предотвратить их вооружение и использование враждебной европейской нацией, и на изгнание испанцев из Флориды, находившихся в положении, когда они могли открыть вражеским войскам доступ в Соединенные Штаты.

Рейчэл знала, что небольшая группа, желавшая выдвинуть Эндрю в президенты, — Джон Овертон, Джон Рейд, Джон Итон, богатый адвокат и плантатор во Франклине, Уильям Льюис и Уильям Кэррол — хотела, чтобы Эндрю появился на публике, повышая тем самым шансы на выдвижение. Она спрашивала себя: хочет ли он стать президентом? По этой ли причине он намерен предпринять поездку? Поддался ли он той самой страсти, которая в прежние годы побуждала его стать конгрессменом и сенатором?

И если Эндрю попросит сопровождать его, следует ли ей ехать? Причины, побудившие ее в прошлом отказаться от поездок, страх перед незнакомыми, смотревшими на нее как на «ту самую миссис Джэксон», отпали после успехов Эндрю и ее собственного пребывания в Новом Орлеане. Ее проблема заключалась не в том, желает ли она поехать в Вашингтон-Сити, где ее ожидают обеды, балы и приемы, а в том, что своим присутствием она выдает желание помочь мужу получить назначение на пост главного исполнительного лица. Однако если муж предложит ей сопровождать его, она поедет; разлук было более чем достаточно…

Постоялые дворы, в которых они останавливались на ночь, были удобными. Но она радовалась, когда они добрались до Линчбурга, где должны были отдохнуть несколько дней в доме родителей майора Рейда. Родители Рейда, воспитанные люди, были рады и считали за честь принять чету Джэксон. Когда Рейчэл и Эндрю готовились спуститься к ужину, наверх вбежал молодой Рейд:

— Генерал, внизу находится делегация от Линчбурга. Завтра город дает официальный банкет в вашу честь. Из Монтичелло приезжает Томас Джефферсон, чтобы председательствовать на банкете!

Рейчэл увидела, что лицо Эндрю вспыхнуло от радости. Она протянула ему свою руку. Он крепко схватил ее. Со сверкающими глазами он пробормотал:

— У мистера Джефферсона есть основания ненавидеть меня. Я был осой, жалившей его все эти годы, и тем не менее он такой утонченный джентльмен, что готов проехать почти сто миль, чтобы присутствовать на обеде в мою честь.

«Да, — подумала Рейчэл, — вы можете теперь простить друг другу, ведь война с Британией кончилась, и она выиграна».

Картина, представшая ее глазам, когда она входила в бальный зал гостиницы в три часа дня и ее рука легко лежала на руке мистера Джефферсона, была куда более впечатляющей, чем бал в здании биржи в Новом Орлеане. Триста гостей стояли навытяжку, когда Рейчэл и Эндрю и между ними Джефферсон прошествовали по центральному проходу зала. Она плохо понимала, какие блюда и как менялись, однако под покровом спокойной беседы она чувствовала скрытую напряженность, словно все ждали чего-то крайне важного, но никто не знал, в чем оно заключается. Наконец, когда столы были убраны, встал председатель, сделал жест, просящий внимания, и повернулся к Томасу Джефферсону. Джефферсон медленно поднялся со своего стула с бокалом в руке. Седые волосы прикрывали его уши, глаза, выдававшие проницательность, блестели, и в свои семьдесят два года он все еще выглядел по-своему красивым патрицием. Протянув бокал к Эндрю, он произнес своим низким, приковывающим внимание голосом:

— Честь и хвала тем, кто возвысил достоинство страны.

Триста человек встали со стульев, протянули бокалы в сторону Эндрю и выпили в его честь. Голова Рейчэл начала кружиться: она понимала значение жеста мистера Джефферсона. В ближайшие дни его заявление появится во всех газетах Америки и станет главной темой разговоров в Вашингтон-Сити.

Что это означает? Лишь то, что мистер Джефферсон отлил в слова признательность нации за непоколебимую волю Эндрю к победе? Или же, как можно было прочитать на лицах многих стоявших, то, что Томас Джефферсон публично одобрил выдвижение Эндрю Джэксона как кандидата на пост президента Соединенных Штатов?

Но разве может это быть? Джеймс Монро[18] — один из самых старых и дорогих друзей мистера Джефферсона, он служил мистеру Джефферсону и мистеру Медисону на самых важных правительственных постах. Невозможно представить себе, чтобы мистер Джефферсон отбросил своего старого товарища, которого готовил на пост президента, ради человека, который долгие годы был его противником.

Ее мысли заняли несколько мимолетных секунд. В зале наступила тишина, насыщенная ожиданием глубочайшей драмы. Все глаза обратились к Эндрю: как он ответит на этот тост? Использует ли он этот банкетный зал как политическую платформу, оповестив всех о своем намерении бороться за пост президента? Или же упустит момент, ответит обычной вежливостью, скрыв свои чувства и желания?

Эндрю поднялся по левую руку от мистера Джефферсона. Его глаза не говорили ни о чем. После нестерпимо долгой, как ей казалось, паузы, в течение которой в зале сгущалась тишина, Эндрю поднял бокал и, улыбаясь мистеру Джефферсону, сказал:

— За Джеймса Монро, военного министра.

В зале началось столпотворение, гости размахивали руками, шумели и кричали друг другу через стол: ведь этими пятью короткими словами Эндрю Джэксон отвел свою кандидатуру на президентских выборах 1816 года, официально выдвинув Джеймса Монро из Виргинии. Все, что произойдет между настоящим моментом и выборами, приведет к умиротворению, ибо в Америке не будет никого, кто стал бы оспаривать кандидатуру мистера Монро.

Эта сцена навсегда запечатлелась в памяти Рейчэл: Эндрю, стоящий над шумной толпой с улыбкой, отчетливо видимой в левом уголке его рта, полугрустной и в то же время счастливой оттого, что он наконец-то принял решение и все сомнения и вопросы остались позади, хотя не без некоторого сожаления, ведь он добровольно отказался от шанса стать первым в своей стране. Рейчэл уловила странное выражение и на лице мистера Джефферсона. «Не выдал ли он, — спрашивала она себя, — не очень-то прикрытое чувство облегчения? Не повел ли мистер Джефферсон далеко идущую игру? Не сделал ли он, поняв характер Эндрю, красивый жест, проехал сотню миль, чтобы взять на себя роль председателя банкета и вознести хвалу генералу Джэксону в надежде, что тот в ответ сделает красивый жест в пользу Джеймса Монро?» Но что бы ни думал мистер Джефферсон, в ее уме не было сомнения относительно его безмерного удовлетворения: он не хотел, чтобы мистер Джэксон стал президентом, он страстно желал, чтобы этот пост занял его друг, сосед и протеже.

Вашингтон-Сити столько раз становился источником неприятностей для Эндрю, что город в ее представлении выглядел исчадием ада. Поэтому она подъезжала к городу с трудом подавлявшимися волнением и тревогой. Город крайне разочаровал Рейчэл: разбитые грязные улицы, уродливые кирпичные дома без зелени около них, стоящие вразброс на полях и болотах. Впечатление неухоженности, почти заброшенности усугублялось разрушениями, причиненными британцами, которые сожгли Капитолий, дом президента, казначейство, государственный и военный департаменты, и они были восстановлены лишь частично.

В первое утро их пребывания в Вашингтон-Сити Эндрю поднялся с первыми лучами солнца. Рейчэл, проснувшись, увидела, что он ходит по комнате гостиницы в нервном, возбужденном состоянии.

— Эндрю, какие неприятности?

— Именно то, что я намечал для сегодняшнего поединка с военным департаментом. Департамент и президент получили из Нового Орлеана письма, опротестовывающие арест мною судьи Хэлла и Лаллье за их провокационные публикации в «Курьере».

— Но ведь здесь знали, что ты ведешь войну!

— Как всегда, люди вдали от поля боя хотят, чтобы вы сражались по правилам джентльменов.

В это утро майор Рейд взял ее и Эндрю-младшего в поездку по городу, но Рейчэл настояла вернуться пораньше, до возвращения Эндрю из военного департамента. Эндрю вернулся воодушевленный, восклицая:

— Я тревожился из-за пустяков! Едва я начал объяснять, почему ввел военное положение, как секретарь Дэллас сказал, что объяснений не нужно, что в Новом Орлеане я действовал правильно, что президент, а также главы департаментов довольны моими действиями. Я пытался убедить президента одобрить содержание постоянной пятнадцатитысячной армии, но самое большее, чего я добился, — это армии в десять тысяч.

Почувствовав облегчение, Рейчэл сказала:

— Я рада, что ты вернулся в таком хорошем настроении: мы приглашены на обед к Монро в три часа, и, откровенно, я немного нервничаю.

— Нервничаешь из-за Монро? Он самый лояльный и дружественно настроенный человек из всех, кого я когда-либо знал.

— Меня беспокоит не мистер Монро, а его жена. Я слышала, что ее считают аристократкой, говорят, что она происходит из высших кругов нью-йоркского общества и весьма высокомерна в своем поведении.

— Ты будешь принята так, как ни одна женщина не была когда-либо принята другой.

— Почему?

— Потому, что мы помогаем осуществить честолюбивый замысел всей ее жизни — стать первой леди.

Уродство города сглаживалось для Рейчэл радушием его жителей. Казалось, каждая семья хотела видеть их у себя. В отеле «Маккеовин» был дан в их честь блестящий бал, на котором присутствовали все важные правительственные чины. Президент Медисон устроил для них официальный прием в «Октагон Хауз», сопровождавшийся роскошным обедом, на котором присутствовали все члены дипломатического корпуса, включая сотрудников британского посольства. К глубокому изумлению Рейчэл, Эндрю и британский посол долго и сердечно беседовали.

На следующее утро известная вашингтонская художница Анна Пил обратилась к Рейчэл с просьбой разрешить написать ее портрет. Эндрю был польщен предложением и советовал Рейчэл согласиться. Рейчэл позировала в темно-синем бархатном платье с мягким кружевным воротником и кружевной накидкой.

В субботу вечером, когда они возвращались домой, Эндрю сказал:

— На завтра я намечал поездку в Маунт-Вернон.[19] Я никогда там не был и думаю, что это будет прекрасной загородной поездкой.

Она вопросительно подняла брови, но он постарался опередить ее вопрос:

— Ты помнишь мой отказ присоединиться к панегирику после прощального послания мистера Вашингтона? Даже великие президенты нуждаются в критике.

Рейчэл взглянула на него смеясь:

— Это тот самый принцип, в который ты внес значительный вклад.

— Да, — робко сказал он, — для некоторых из них я сделал жизнь весьма тяжелой, не так ли?

В середине декабря погода стояла теплая, визит в Вашингтон-Сити оказался более чем успешным, и они чувствовали себя воодушевленными и помолодевшими, когда вышли из кареты у вершины, с которой открывался вид на реку Потомак и превосходную панораму Виргинии. Семья Кюстис приняла их с редким гостеприимством, показала свой простой и вместе с тем прекрасный дом. Рейчэл и Эндрю гуляли по утопавшему в цветах саду, разбитому с удивительной точностью и ухоженному, потом спустились по склону холма к небольшому склепу под развесистым кедром, где похоронен президент Вашингтон.

Позже, выпив прохладительные напитки, предложенные семьей приемного сына Вашингтона, Эндрю и Рейчэл сидели на передней веранде, глядя на Потомак, по которому скользили лодки.

— После Байю-Пьер, — прошептал Эндрю, — это вторая по красоте панорама в мире.

— Да, вместе с видом нашего поместья с вершины холма в Эрмитаже.

Эндрю повернулся в ее сторону, стараясь понять, что она имела в виду.

— Дорогая, мы могли бы построить в Теннесси нечто равное Маунт-Вернон — удобный дом и сад вроде этого с видом на поля и леса, с реками Кумберленд и Стоун на заднем плане.

— Эндрю, у меня нет такого и в мыслях, и ты это знаешь! Я счастлива в нашей хижине. Мне никогда не хотелось уезжать оттуда.

— Ты заговоришь по-иному, когда в январе мы вернемся и северный ветер станет дуть в щели между бревнами.

— Я терпела этот ветер одиннадцать лет, я слышала также, как ты просил Роберта Батлера обмазать хижину.

Эндрю промолчал. По его внутреннему возбуждению она поняла, что не разубедила его.

/4/

Эндрю и Рейчэл продали хлопок по самой высокой цене, какую они когда-либо получали, — по тридцать пять центов за фунт. Впервые за многие годы у них не было долгов, а на их счету в банке Нашвилла лежало двадцать две тысячи долларов. Внезапная смерть молодого Рейда, с которым они виделись всего две недели назад, явилась тяжелым ударом. Эндрю передал Джону Итону материалы, которые собирал Рейд для написания его биографии, с условием, что все доходы от книги будут переданы вдове и детям Рейда.

Они провели дома всего три недели, и Эндрю объявил, что должен поехать на индейскую территорию. Племя крик жаловалось на тяжелые условия договора, навязанного им Эндрю, и не только отказывалось уйти с некоторых участков земли, уступленных Соединенным Штатам, но и подстрекало к таким же действиям своих соседей — племена чироки и чикасо, угрожая возобновить военные действия. Рейчэл полагала, что дело вовсе не срочное.

— Быть может, я рассуждаю по-женски, — настаивала Рейчэл, — но есть ли действительная необходимость в поездке? Джакс проводит там обследование, и он, несомненно, поставил бы тебя в известность о назревающих осложнениях.

— Пока я состою на содержании правительства, — твердил Эндрю, — я намерен продолжать работать так, как привык. Я не могу допустить, чтобы меня заклеймили непригодным к службе, в то время как я живу за счет налогоплательщиков.

Эндрю едва успел отправиться к западным границам Теннесси, как вспыхнула опасная эпидемия, которую врачи назвали «холодной чумой», уносившая целые семьи. Вновь Рейчэл стала заметной фигурой в округе: по ночам она в темном плаще с капюшоном разъезжала с провизией, лекарствами и словами ободрения. Несмотря на предупреждение врачей о заразности болезни, ей приходилось изо дня в день закрывать глаза друзьям и соседям, умиравшим в тот момент, когда она находилась у их изголовья.

К весне, когда эпидемия прекратилась, почти треть населения Кумберленда вымерла. Рейчэл слегла в постель, ее собственные силы были истощены. Как ни тосковала она по Эндрю, Рейчэл была рада, что у нее есть несколько недель для поправки.

Эндрю отсутствовал целых пять месяцев и вернулся, когда племянник Энди заканчивал Кумберлендскую академию. Во время демонстрации физических упражнений директор сказал родителям, что школа крайне нуждается в новом общежитии для школьников. Рейчэл потянула Эндрю за рукав:

— Помнишь, в Поплар-Гроув, когда тебя выбрали в совет попечителей, ты сказал, что намерен помочь сделать эту школу великой? Сделал ли ты что-нибудь для школы?

— Дал несколько бесплатных юридических советов.

— Не кажется ли тебе, что наступило время выполнить обещание?

— Ты имеешь в виду… целое здание?

— Директор школы сказал, что новое здание будет стоить тысячу долларов. Наш Эндрю-младший должен поступить в школу осенью…

Эндрю встал и, когда ему предоставили слово, сказал:

— Господин директор, хочу объявить: у вас будет новое общежитие.

На следующий день во время приема в честь сокашников Энди на сцене появился бродячий портретист — приметный молодой человек со слащавой улыбкой и ласковыми манерами. Он представился Ральфом Эрлом, сыном коннектикутского художника, и спросил, не мог бы он получить удовольствие написать портрет генерала Джэксона. Рейчэл заметила, что ее племянница Джейн влюбилась в парня с первого взгляда, а поскольку Эндрю он также понравился своим внутренним спокойствием и уверенностью, отвела ему гостевую хижину. Он немедленно приступил к написанию портрета Эндрю в парадной форме.

Однако позирование Эрлу было вскоре прервано: генерал Джэксон получил официальное уведомление от нового военного министра Уильяма Крауфорда, что его договор с племенем крик аннулирован и обширные участки земли возвращены племени чироки. Эндрю был разъярен, он утверждал, что это известие хуже, чем сообщение о сожжении Вашингтон-Сити. У него начался приступ диареи. Когда Эндрю вновь обрел способность сидеть, Рейчэл принесла ему бумагу и чернила, и он написал министру Кpaуфорду разгромное письмо. Рейчэл опасалась, что большое напряжение и озлобление могут вызвать новый приступ, однако к следующему утру он снова был на ногах, мрачный и согбенный из-за болей в желудке, но готовый возглавить массовый митинг протеста, призыв к которому раздавался по всему Теннесси.

Президент Медисон назначил его уполномоченным, поручив ему выехать на индейскую территорию и выкупить у племени чироки земли, которые он в свое время отобрал у них, а министр Крауфорд возвратил.

Вновь они оказались в разлуке. Вновь она была одинока. Но свойственное ей ощущение пустоты в жизни, когда ее муж в отъезде, сменилось полной растерянностью, когда он возвратился в Эрмитаж через несколько месяцев и ввязался в ссоры и конфликты, портившие нервы. Рейчэл не пыталась разобраться в частностях взаимосвязанных проявлений вражды; письменные и устные обвинения шли таким потоком, что в любом случае невозможно было бы разложить их по полочкам.

Эндрю яростно спорил с военным министром Крауфордом, который отказывался выставить на открытую продажу недавно приобретенные у племени чироки земли, с тем чтобы они были приобретены американскими переселенцами. Ссорился он с газетами Кентукки, защищавшими кентуккские войска, дрогнувшие под огнем англичан у Нового Орлеана и разоблаченные им в докладе военному департаменту, и, наконец, с самим военным департаментом, который отозвал с топографической службы одного из офицеров Эндрю и направил в Нью-Йорк, не информируя об этом генерала Джэксона. Разъяренный Эндрю издал приказ своему подразделению не считаться с указаниями военного департамента, если они им, Джэксоном, не просмотрены.

Во время этой бури Джон Овертон привез ей известие, что при вновь избранном президенте Монро Уильям Крауфорд должен занять пост министра финансов и для Эндрю открылся пост военного министра. Это означало бы отъезд из Эрмитажа и переезд в Вашингтон-Сити, возможно на несколько лет, и возвращение в политику в качестве члена кабинета. Но в таком случае не будут ли похоронены в политической мешанине все достижения Эндрю, включая победу в войне? Как военный министр он сможет издать приказы, которые позволят осуществить его мечту — заселить территорию между Теннесси и Мексиканским заливом американскими семьями.

Однажды они устроились после обеда около камина, потягивая свои трубки. Рейчэл осторожно изложила ему свои соображения.

Эндрю удивленно посмотрел на нее:

— Ты, видимо, серьезно обеспокоена моими трудностями, дорогая, если способна давать такие рекомендации. Я не хочу сидеть за письменным столом, я хочу отправиться на Юг и выдворить испанских донов из Флориды в Испанию.

И именно это он сделал, оставив ее одну в четвертый раз в течение всего двух лет.

Эрмитаж находился в руках способного надзирателя, и ей не нужно было ходить по полям под жгучим солнцем, заниматься изнурительным трудом. Но казалось, каждый день приносил свои невзгоды: Северн, которого мучил сухой кашель, слег и умер. Джон Овертон настолько ослабел, что ушел в отставку с поста судьи и удалился в Травелерс-Рест. Ее племянник Джон Хатчингс, бывший много лет деловым партнером Эндрю, умер в своем доме в Хантсвилле. Рейчэл забрала к себе его четырехлетнего сына, теперь сироту, Эндрю Джэксона Хатчингса. Произошло всего два приятных события: ее племянница Джейн и портретист Ральф Эрл влюбились друг в друга и попросили разрешения вступить в брак. Рейчэл устроила для них большой свадебный прием в Эрмитаже, и они переехали в дом, ставший со временем студией Эрла. Весной 1817 года была опубликована биография Эндрю, вызвавшая большой энтузиазм.

После полугодового отсутствия Эндрю возвратился с войны против племени семинол во Флориде, хотя Рейчэл не могла сказать точно, как долго длилась эта война. Освободившись от сельскохозяйственных работ, она перестала читать календари. Руки Эндрю дрожали, словно его поразил паралич, и его мучил кашель, похожий на тот, от которого умер Северн. Его беспокоила необъяснимая боль в боку, мешавшая спать, а его левое плечо, пять лет назад перебитое пулей Бентона, онемело, и он не мог пользоваться этой рукой. Рейчэл вызвала из Нашвилла доктора Броунау. Больной Джон Овертон поднялся с постели, чтобы в верхней комнате провести час взаперти с Эндрю. Он спустился вниз, озабоченно качая головой:

— Ты действительно вышла замуж за мужчину. Он не думает, что переживет эту болезнь, и в то же время пишет президенту Монро, что для нас важно немедленно занять Сент-Августин и Кубу и ему нужен лишь приказ президента, чтобы возглавить экспедицию на Юг.

— Но разумеется, такого приказа ему никто не даст!

Джон вглядывался в ее лицо, его очки в серебряной оправе сползли вниз, а глаза были откровенно удивленными.

— В таком случае ты не знаешь, что происходит? — в упор спросил он.

Не прошло и недели, и она узнала, что захват ее мужем Флориды вызвал международный скандал. Испания потребовала немедленного возвращения Пенсаколы, возмещения ущерба и сурового наказания генерала Джэксона. Англия грозила войной из-за военно-полевого суда и казни лейтенанта Эмбристера из отряда королевских колониальных морских пехотинцев, который во время войны встал во главе индейцев племени семинол, и Александра Арбатнота, шотландца, обвиненного в шпионаже и в оказании помощи врагу. Медленно продвигавшиеся переговоры о покупке Флориды были сорваны. Печать Америки, Англии и других стран Европы требовала скальпа генерала Джэксона. Рейчэл не могла не допустить газеты в Эрмитаж, не могла она и закрыть вход лояльным офицерам, выступавшим против попыток в конгрессе организовать импичмент Эндрю и снять его с поста командующего. Лишь два человека в стране защищали курс, проводившийся мужем Рейчэл: государственный секретарь Джон Куинси Адамс и некто, публиковавший в теннессийских газетах под псевдонимом Аристид блестящую серию статей в пользу Джэксона. Благодаря случайности она узнала, что Аристидом был Джон Овертон.

Рейчэл настаивала, чтобы каждый день по нескольку часов Эндрю сидел в кресле на свежем воздухе, но очередной кризис снова загнал его в постель. Он пролежал целых два месяца, его настроению и здоровью не содействовало возвращение Испании президентом Монро с извинениями Пенсаколы и Сент-Марка. Ведь оно перечеркивало вторичное завоевание Флориды Эндрю.

Однако именно в этот период Эндрю сказал Рейчэл, что готов начать строительство прекрасного дома, обещанного им ей в Маунт-Вернон. Видимо, он обдумывал в деталях во время своего шестимесячного отсутствия, каким должен быть дом. Однажды в знойный августовский день они шли по полю; Эндрю двигался медленно и неуверенно, опираясь на палку. Он остановился на вершине небольшого холма, возвышавшегося над их хижиной, родником и лесом.

— Это всегда было твоим любимым местом.

Подняв свою палку и указывая ею, Эндрю сказал:

— Здесь повыше, обзор лучше. Не хочешь ли построить дом на этом месте?

Она внутренне улыбнулась, поняв, что, ставя так вопрос, он выводит его за рамки спора. Хижина Эрмитажа, ее полностью удовлетворявшая, стала слишком скромной для его самолюбия. На ее стороне не было логических доводов, одни сантименты: денег в банке было достаточно, а их небольшая хижина не вмещала всех гостей, которых им следовало принимать. Поскольку Эндрю хотел иметь большой дом, ей надлежало поддержать с радостью его планы. Но лично она предпочла бы для дома холмик пониже.

— У нас такая приятная память связана с этим местом, — просила Рейчэл. — Тот, другой холм слишком… возвышается… для меня. Ты знаешь… у меня кружится голова.

Он мягко улыбнулся, а затем палкой принялся чертить план задуманного дома: это должен быть двухэтажный кирпичный дом с большой прихожей и двумя просторными комнатами по обе стороны, а наверху четыре комнаты над теми двумя, что внизу. Он был архитектором дома, он будет и его строителем.

Урожай снова был превосходным, но, когда они обнаружили залежи известняка на собственной земле, Рейчэл согласилась высвободить наиболее опытных рабочих и начать кладку фундамента. Рейчэл и Эндрю проводили дни, прогуливаясь по своим земельным участкам, пока не нашли пласт хорошей глины. Верхний покров был снят, пласт обнажен, и на него был насыпан известняк, после чего они разрешили сыну ездить на муле по участку, чтобы известь была втоптана в глину, что придаст ей надлежащую твердость. Они построили собственную печь для обжига кирпича, экспериментировали с огнем, желая получить нужный им кирпич, объехали лес, помечая лучшие деревья для балок и других несущих конструкций. А потом Эндрю получил приказ из Вашингтон-Сити выехать на индейскую территорию и договориться о соглашении с племенем чикасо.

На плечи Рейчэл легла задача возведения дома. Поскольку теперь за дом отвечала она и ей приходилось принимать решения, где разместить камин, а где винный погреб, Рейчэл обнаружила, что у нее появляется интерес и теплое чувство к дому. В конце концов здание не будет чрезмерно большим — всего лишь кирпичный квадратный дом, окруженный оградой. Сохранится и уединение, ибо дом отстоит от дороги на сотню ярдов и его прикрывает плотная завеса деревьев.

Когда в середине ноября возвратился Эндрю, задержавшийся из-за поездки в Алабаму, где он приобрел хлопковую плантацию по соседству с той, на которой теперь жил Джон Коффи, то одобрил план дома. Спустя шесть недель Эндрю выехал в Вашингтон-Сити, чтобы быть на месте, когда его противники в конгрессе начнут против него процесс импичмента. Он поехал верхом в проливной дождь, отвергнув ее предложение взять карету. Через неделю Рейчэл получила письмо из Ноксвилла, подтверждавшее, что она была права: он не мог долго сидеть в седле и был вынужден арендовать для путешествия экипаж.

Дни Рейчэл были заполнены достройкой большого дома. Она поставила отдельную кухню напротив входа в столовую, вырыла глубокий колодец, из которого с помощью ведра и лебедки черпалась холодная вода, разбила первый сад за невысокой белой оградой. И, как всегда в отсутствие Эндрю, ей пришлось пережить глубокие трагедии: молодая Джейн Эрл умерла при родах ровно через десять месяцев после свадьбы и была похоронена на семейном участке рядом с миссис Донельсон, Сэмюэлем, Стокли и Северном. Через несколько дней заболел Роберт Хейс и скоропостижно скончался. Рейчэл потеряла самого дорогого и верного друга.

Ее сестра Джейн уехала к одному из своих сыновей в Западное Теннесси, Энди учился в Вест-Пойнте, Эндрю-младший — в школе в Нашвилле, а Эрл, удрученный потерей жены, уехал. Однако Рейчэл не могла сказать, что была одинока, ибо все время приходили известия об Эндрю: комитет по военным делам осуждал его за казнь Эмбристера и Арбатнота; спикер палаты представителей Генри Клей из Кентукки критиковал за нападки на договор с племенем крик и захват Пенсаколы, утверждая, будто Эндрю Джэксон — военный диктатор, который однажды уничтожит свободы американского народа.

Рейчэл оседлала любимого коня Эндрю — Дьюка, превосходного жеребца, который возил своего хозяина в сражении при Новом Орлеане и во флоридских войнах, постаревшего, но оставшегося любимцем семьи. Она поехала в Травелерс-Рест, где нашла Овертона, устанавливающего теплицу среди молодых деревьев.

— Мне непонятна ярость этих нападок, Джон.

— Мистер Клей хочет стать следующим президентом, — ответил Джон. — Он убил бы собственную бабушку, если бы счел, что она стоит на его пути. Это же справедливо в отношении мистера Крауфорда. Каждый из этих джентльменов думает, что Эндрю Джэксон ему мешает.

— Но Эндрю сказал, что он не гонится за постом президента.

Овертон застегнул воротник — в теплице было еще прохладно.

— Господа Клей и Крауфорд не убеждены в этом. Никто из них не будет спать спокойно до тех пор, пока Эндрю не снят с поста и не наказан за захват Флориды. Но наша сторона получит свое. Позволь мне дать тебе эти пурпурные ирисы для дома, они прекрасно прорастут в твоем новом саду.

В течение следующих двух недель газеты Нашвилла были заполнены статьями друзей, отчаянно защищавших Эндрю и описывавших его действия как часть общей стратегии, направленной на обеспечение безопасности американского народа. Когда состоялось окончательное голосование, Эндрю был оправдан. Филадельфия устроила в его честь четырехдневные празднества, Нью-Йорк — пятидневный прием, когда он находился на пути в Вест-Пойнт, чтобы встретиться с Энди. В своих письмах Эндрю уверял Рейчэл, что даже в самые бурные часы дебатов он оставался спокойным в своей гостинице и лично в спор не вмешивался. Разве в таком случае не естественно для человека, только что одержавшего победу над своими самыми яростными противниками, покрасоваться на публике? Рейчэл была убеждена, что, если бы не было нападок на военную карьеру Эндрю, он остался бы генералом и плантатором. Но удовольствуется ли он теперь этим, когда в его ушах звучат приветствия Филадельфии и Нью-Йорка?

/5/

Ко времени возвращения Эндрю из Вашингтона, в середине апреля, Рейчэл завершила постройку дома, расстелила ковры в спальнях, повесила занавески на окнах, а в столовой поставила стол из черешневого дерева. Диван и стулья поизносились, пианино требовало полировки, но ее радовало чувство преемственности: все старые вещи были перенесены в дом и все еще слегка пахли краской. Несмотря на то что у нее было восемь комнат вместо трех, в которых они прожили пятнадцать лет, дом выглядел компактным, поскольку Эндрю спроектировал помещения меньшего размера, чем в Хантерз-Хилл. Прихожая и лестницы были облицованы темным полированным деревом. Слева от прихожей находились гостиная и столовая с прекрасным видом на пологие холмы, спускавшиеся к старому зданию Эрмитажа. Комнаты были почти квадратными — примерно двадцать на двадцать ярдов. Направо от прихожей находился кабинет Эндрю, в котором Рейчэл поставила письменный стол отца и книжные полки. За кабинетом Эндрю был проход к боковой двери наружу и сразу же за проходом спальня Эндрю-младшего, который мог вставать так рано, как ему захочется, и выйти на воздух, не беспокоя остальных членов семьи.

Эндрю расхаживал целый день по дому, решая вопрос, какие комнаты он должен оклеить красивыми обоями, привезенными им с Востока, и какая мебель нужна, чтобы полностью обставить комнаты. В этот вечер они ужинали при свете многих свечей в хрустальной люстре. Приготовила ужин Ханна, но Молл и Джордж настояли, что на стол будут подавать они. После ужина Эндрю и Рейчэл вышли наружу, чтобы посмотреть, как выглядит дом на фоне ночного неба. Здание выглядело гармонично и просто, и это наполняло гордостью их сердца. Эндрю извлек из кармана сюртука шкатулку, наклонился к Рейчэл и поцеловал ее:

— Кажется, я каждый раз заставляю тебя доделывать начатое мною.

Рейчэл открыла шкатулку, в ней лежал набор украшений — ожерелье, серьги и пряжка для пояса. Эндрю стоял сзади нее и помог застегнуть ожерелье, потом заключил ее в объятия. Он так часто уезжал и так долго находился вдали и все же каждый раз возвращался к ней, полностью принося самого себя, свою душу, любовь и желание. Рейчэл повернулась и прижалась к нему всем своим телом. Он был одержимым и делал то, чего требовала эта одержимость. Он обладал сильным характером, видением, отвагой, способностью вести людей; она знала, что половину жизни он был скорее физически мертв, чем жив, но внутри него никогда не затухал огонь, который поддерживал сам себя, создавая свою собственную энергию, даже когда ее потреблял.

В начале июня они получили от президента Монро, объезжавшего Джорджию, записку, сообщавшую о согласии принять приглашение Эндрю посетить на несколько дней Эрмитаж. Рейчэл восприняла это известие спокойно. Ей казалось само собой разумеющимся, что она должна проявить гостеприимство в отношении президента Соединенных Штатов. Ведь ее отец принимал Джорджа Вашингтона, Патрика Генри и других лидеров дома Бургесс. Блокгауз Донельсонов был промежуточным пунктом для многих посетителей с Востока, и теперь ей представлялось вполне естественным, что мистер Монро заедет в Эрмитаж.

Рейчэл решила, что президенту следует отвести большую переднюю спальню над гостиной, и в этот же день она отправилась в Нашвилл купить солидную кровать из красного дерева с балдахином, столик с мраморной доской, удобное кресло и туалет из красного дерева, который хорошо вписался в угол позади камина. Последние белые занавески и шторы из дамаста были повешены вечером накануне его приезда.

— Мы закончили дом своевременно, — сказал Эндрю, наблюдая с одобрением за ее приготовлениями. — Здесь более подходит принять президента.

— Ой, уверена, что смогла бы обеспечить мистеру Монро надлежащий комфорт и в хижине.

Джеймс Монро оказался нетребовательным гостем. Глубокая взаимная привязанность между президентом и Эндрю была очевидна в каждом слове, когда они втроем в уютном уединении столовой беседовали после позднего ужина. В распоряжении Монро было всего два-три дня до отъезда в Нашвилл на прием, устраиваемый Женской академией, и большой бал. Рейчэл сделала все, чтобы президент мог полностью расслабиться.

Но после того как Эндрю поехал сопроводить президента, она обнаружила, что единственным центром спокойствия во время пребывания президента оставался кирпичный дом Эрмитажа. Редакторы газет и политические деятели по всей стране задавались вопросом: каковы политические последствия визита Монро к Джэксонам? В одной из газет Вашингтон-Сити Рейчэл прочитала, что этот визит планировался президентом, чтобы придать официальное одобрение всем действиям генерала Джэксона — от договоров с племенем крик до захвата Флориды. Другие утверждали, что визит связан с внутренней политикой: мистер Монро полагал, что, если Джэксоны примут его в качестве гостя, они не станут после этого пытаться отобрать у него пост президента, что, оказывая гостеприимство мистеру Монро, генерал Джэксон давал понять стране, что поддерживает переизбрание Монро в 1820 году. Их друзья в Теннесси утверждали, что, направившись прямо в Эрмитаж до визита в Нашвилл, мистер Монро публично прокламировал, что настроен в пользу въезда генерала и миссис Эндрю Джэксон в особняк президента в Вашингтон-Сити в 1824 году.

Это явилось полной неожиданностью для миссис Джэксон.

Прошло всего несколько дней после отъезда Эндрю, когда на Западе началась устрашающей силы паника. Она была вызвана не только тем, что не было рынка для хлопка и всего остального, что можно было вырастить на землях Эрмитажа, но и тем, что процветание, отметившее три года после сражения у Нового Орлеана и сопровождавшееся введением в строй множества фабрик и культивацией больших земельных площадей, вдруг оборвалось с внезапностью пушечного выстрела. Появлявшиеся дюжинами местные банки, предоставлявшие деньги под залог целинных земель и невыращенный урожай, оказались на мели, когда Банк Соединенных Штатов в Филадельфии изъял из обращения массу их бумажных денег. К счастью для Рейчэл, Эндрю не брал займа и был слишком занят, чтобы заниматься приобретением или закладкой ферм. Сам он был настроен против других банков как финансово нездоровых. К сожалению, многие их друзья и соседи влезли в большие долги, надеясь заработать на спекулятивных сделках.

Из окна своей спальни Рейчэл видела, как эти соседи устало поднимались по дороге к Эрмитажу. Не может ли миссис Джэксон ссудить пятьсот долларов… тысячу? Если бы у них было столько наличными, они могли бы не обращаться к банкам… Рейчэл пережила несколько подобных кризисов ранее и была глубоко убеждена, что помогать — значит вслед за плохими губить хорошие деньги. Но она жила с Эндрю достаточно долго и знала о его стремлении помогать друзьям в меру сил.

Рейчэл предоставила значительные субсидии двадцати семьям, и в ряде случаев ее деньги спасли их от банкротства. Но к моменту, когда она раздала половину имевшихся у нее наличных средств, она почувствовала, что они сами могут оказаться в бедственном положении, и перестала давать взаймы до возвращения Эндрю. Он одобрил ее действия, но сам продолжал ссужать мелкими суммами имевшийся у них капитал, пока не осталось ни доллара. После того как они очистили свой хлопок и продали его за мизерную цену, Эндрю сказал Рейчэл:

— Мы выдали ссуды ста двадцати девяти просителям и полностью исчерпали наши резервы. Виновата группировка Биддла в Филадельфии, контролирующая Банк Соединенных Штатов. Если бы она не заставила местные банки выкупать их ценные бумаги, мы выкарабкались бы из кризиса. Я должен вернуться в Вашингтон-Сити — Клей и Крауфорд делают все возможное, чтобы сорвать договор с Испанией о покупке Флориды. Мне потребуется несколько сотен долларов на дорожные расходы…

— Не было бы счастья, как говорят, да несчастье помогло, — сказала Рейчэл со смехом. — Это тот случай, когда ты не можешь взять взаймы у Джона Овертона. Думаю, он собирается сделать предложение вдове доктора Мея. Если она примет его предложение, ему придется пристроить к своему дому дополнительное крыло для ее пяти детей. Мы надеемся, что она согласится. В конце концов Джону уже пятьдесят четыре года, и он жил одиноким достаточно долго. Вдова доктора Мея приняла предложение, и почти все жители долины Кумберленда присутствовали на свадьбе в Травелерс-Рест.

Наконец-то Испания подписала договор.[20] Рейчэл была счастлива: Эндрю не отправится больше воевать. Взамен пришло письмо от президента Монро, в котором Эндрю предлагался пост губернатора Флориды.

— Не запоздало ли предложение о губернаторстве на много лет? — спросила Рейчэл.

— Откровенно, назначение не к месту. Однако президент Монро, видимо, думает, что я то самое лицо, которое способно организовать там американское правление, поскольку я понимаю толк в этом деле.

— Ты можешь оказаться совсем неподходящей персоной, ведь испанские губернаторы ненавидят тебя, и не без причины.

Эндрю некоторое время обдумывал эту мысль, затем глубоко вздохнул:

— Ты абсолютно права. У меня нет ни силы, ни вкуса к этой работе. Я тотчас же сяду и напишу президенту Монро, что отказываюсь от назначения.

— Все же у тебя есть некоторое желание принять назначение, не так ли?

— Мое проклятье — я всегда немного хочу. Разве не твой отец сказал: «Каждый человек — сам себе тюремщик, и в каждом человеке таится своя тюрьма»?

Они спали допоздна, и, когда они неторопливо завтракали, из Нашвилла приехала группа всадников. В дом вошли Джон Овертон, доктор Броно и Феликс Грунди.

— Мы прибыли поздравить тебя как первого американского губернатора Флориды.

— В таком случае, Джон, тебе придется снять очки, ибо в них ты не увидишь губернатора. Вчера вечером я послал письмо, в котором отказался занять этот пост.

— Ты не мог сделать этого! — воскликнул доктор Броно, военный хирург Эндрю.

— Мы думали, что тебе следует поработать на подобных постах в правительстве, готовясь к должности президента.

— И мы убеждены, что именно в этом смысл назначения, сделанного президентом Монро, — добавил Феликс Грунди.

Рейчэл наблюдала, как по щекам Эндрю разливался багровый цвет.

— Вы думаете, что я такой неисправимый дурак, чтобы считать себя подходящим для роли президента Соединенных Штатов? Нет, господа. Я знаю, для чего годен: могу в жесткой манере командовать отрядом людей, но в президенты не гожусь.

Гости некоторое время молчали, затем Джон спокойно сказал:

— Это еще раз доказывает, что ты человек здравого смысла, Эндрю. Может быть, пройдем в библиотеку?

Рейчэл поднялась в свою спальню и принялась шить покрывало для кровати, стоявшей в гостевой комнате. Совещание в библиотеке закончилось к полудню. Один из мужчин выбежал из парадного входа и поскакал в город. Эндрю поднялся по лестнице к Рейчэл.

— Я сказал им, что если мое письмо с отказом еще не отправлено, то я отзову его и взамен пошлю согласие занять пост. — Он сделал гримасу. — Но ты знаешь, что почта уходит из почтового отделения Нашвилла в полдень, а время уже позднее. Мы в полной безопасности.

Ей хотелось крикнуть: Эндрю, на тебя не похоже отдавать важное решение на волю случая — успеет ли посыльный добраться до почтового отделения Нашвилла до того, как уйдет почта! «Он должен желать поехать туда, — думала Рейчэл, — чтобы при его участии и на его глазах произошла передача Флориды».

Она нисколько не удивилась, когда вернулся посыльный, торжественно размахивая письмом. Она тихо сидела, пока Эндрю писал письмо с согласием принять пост губернатора.

Они спустились вниз по Миссисипи на пароходе к Новому Орлеану за восемь дней. Их свежепокрашенная карета с сафьяновыми сиденьями была прочно закреплена в трюме. Рейчэл и Эндрю взяли с собой сына, а также лейтенанта Энди, только что окончившего Вест-Пойнт, и специально для Рейчэл Нарцисс Хейс, двенадцатилетнюю дочь Джейн. На борту находилось двести пассажиров, но только у пятидесяти был полный комфорт.

— Боюсь, что я старомодна, — сказала однажды вечером Рейчэл, когда она, кутаясь в пальто, стояла рядом с Эндрю на носу парохода. — Я предпочла бы плоскодонку полковника Старка.

Она повернулась к Эндрю и взяла его под руку:

— …Особенно когда ты стоял у руля.

Ей показалось, что приветствовать их на пирсе собрался чуть ли не весь Новый Орлеан с оркестром военных музыкантов. В день приезда почетный караул сопровождал их в Большой театр. Когда они вошли в отведенную им ложу, зрители стоя скандировали на английском и испанском: «Да здравствует Джэксон!» Позже в ложу пришла делегация возложить на голову Эндрю лавровый венок. Рейчэл испугал этот жест боготворения; она сидела, настороженно взирая на блестящие зеленые листья, которые в силу какого-то оптического эффекта показались ей шипами. Когда огни погасли и занавес поднялся, она поняла, что не в состоянии следить за развитием пьесы.

Рейчэл встала рано на следующий день и отправилась покупать мебель — кровати, буфет и обеденный стол, которые были нужны, чтобы обставить Эрмитаж. Луиза Ливингстон знала в городе лучшие лавки, где можно было с гарантией купить материалы. Оклад Эндрю как губернатора составлял пять тысяч долларов, и Рейчэл сочла разумным вложить деньги в мебель, которой они будут пользоваться всю оставшуюся жизнь. Не забыла она и новые чудесные французские матрацы. За неделю пребывания в Новом Орлеане Рейчэл накупила такое количество мебели, что для ее упаковки потребовалось семь ящиков, которые Эдвард Ливингстон обещал отправить на Север.

Эндрю, Рейчэл и сопровождавшие их Эндрю-младший, Энди и Нарцисс сели на корабль на озере Поншартрен, пересекли залив и высадились в бухте Мобайл. Когда они достигли пункта в пятнадцати милях от Пенсаколы, где Эндрю надлежало разместить свою штаб-квартиру и взять в свои руки управление, он решил, что дальше не поедет, а остановится в доме друга-испанца сеньора Мануэля, куда он был приглашен.

— Ты с детьми поезжай в Пенсаколу, — объяснил Эндрю Рейчэл. — На Мейн-стрит нас ждет удобный дом. Мне негоже въезжать в город, пока губернатор Каллава не готов передать мне официально провинцию.

Получив заверения, что речь идет об одном-двух днях, Рейчэл взяла сына, племянника и племянницу, и они проехали пятнадцать миль до Пенсаколы. Город располагался на берегу, и с балкона открывался превосходный вид на водную гладь, а с моря весь день дул приятный бриз.

До того как солнце раскалило воздух, Рейчэл в сопровождении Нарцисс и двух мальчиков отправилась обозревать город. Пенсакола располагался в живописной равнине, и, хотя земля казалась белой, как мука, она была плодородной: в изобилии произрастали персики, апельсины, виноград, винные ягоды и гранат. Испанские жители, ожидая смены правительства, не ухаживали за садами, цветы бурно разрослись, и многие площади в городе были заняты одичавшими кустарниками, плакучими ивами и гибискусами. Улицы были заполнены многоязычными толпами, слышалась испанская, французская речь, речь негров с соседних островов, попадались индейцы в национальных костюмах, а американцев было мало — она не уловила ни одного английского слова на улицах.

От Эндрю ежедневно приходили записки, рассказывавшие о бесчисленных трудностях, возникавших на его пути. Он считал, что ему не следует первым наносить визит губернатору Каллаве, пока тот не посетит его. В бухте не было кораблей под американским флагом, с американскими войсками. Испанский губернатор требовал снять пушки с крепостей. Он, Эндрю, приедет к ней через несколько дней.

Рассвет в Пенсаколе был самым приятным временем дня. Она вставала, когда было еще темно, выпивала чашечку кофе, а затем садилась на балконе, наблюдая за входящими в гавань судами. Они были в основном заполнены американцами, искавшими политических назначений или деловых возможностей. Прошло всего две недели после ее приезда, а город был так набит, что совершить дневную прогулку по Мейн-стрит или по площади было крайне трудно. В воскресное утро она решила провести церковную службу в лоне семьи в собственной жилой комнате. Город был еще взбудоражен после субботних волнений. Вместо того чтобы прочесть утреннюю молитву, Рейчэл села за письменный столик и написала письмо друзьям в Теннесси с просьбой, не знают ли они священника, которого привлекала бы эта благословенная земля.

Потребовалось еще две недели выматывающих душу переговоров, прежде чем Эндрю смог официально вступить в Пенсаколу в шесть часов утра, до завтрака, на который был приглашен губернатор-испанец Каллава, но от которого тот отказался. В десять часов Рейчэл стояла на балконе, наблюдая за испанскими войсками, выстроившимися на площади под поднятым флагом, и подошедшими в марше американскими войсками, которые выстроились напротив испанских солдат. Испанский флаг пополз вниз, затем Рейчэл услышала, как Эндрю отдал команду, и на флагштоке поднялся американский флаг. Наконец-то Эндрю Джэксон добился бескровного и окончательного завоевания Флориды! Стоявшие внизу, под балконом, испанцы плакали и медленно расходились с площади. Ее чувство восторга было притуплено симпатией к ним.

Уже через несколько дней ей пришлось сочувствовать собственному мужу. В то время как наплыв американцев принес старым жителям-испанцам процветание в торговле, Эндрю наталкивался лишь на осложнения и противодействия: те, кого он пригласил из Нашвилла для участия в управлении, оказались не у дел, потому что президент Монро прислал во Флориду свой административный персонал. За исключением таких малопочетных задач, как очистка улиц по воскресным утрам от загулявших пьяниц, у Эндрю почти не было дел. Тем временем дождь полил как из ведра, и ее сын подцепил лихорадку, Эндрю затеял ссору по поводу архивов бывшего губернатора Каллавы, настаивая на их передаче новым американским властям. Каллава отказался, и тогда Эндрю арестовал его, захватив записи, хранившиеся в доме испанца. Эндрю признался:

— Ты была права, мне не следовало соглашаться на этот пост. Он напоминает охоту на диких гусей.

— Не совсем, — утешала Рейчэл. — Если бы ты не приехал сюда, у тебя навсегда сохранилось бы чувство, что ты не осуществил сполна свои планы в отношении Флориды. Но если теперь твои замыслы осуществились, почему бы нам не упаковать наши сундуки и не отправиться домой?

/6/

На первой неделе ноября они вернулись в Эрмитаж после восьмимесячного отсутствия и узнали, что большая часть урожая была уничтожена паводком, градом и проливными дождями. Газета «Нэшнл интеллидженсер» поместила и другую неприятную новость; в ней они прочитали требования о расследовании конгрессом поведения губернатора Флориды Джэксона, в частности его решения заточить в тюрьму бывшего испанского губернатора Каллаву и забрать испанские архивы.

— Это вновь происки Крауфорда и Клея, — расценил Эндрю. — Они все еще пытаются устранить меня из круга вероятных кандидатов на пост президента. Я намерен написать письмо, что восхищаюсь талантами государственного секретаря Джона Куинси Адамса и поддержу его кандидатуру на пост президента после отставки Монро. Это положит конец их гнусным махинациям. Тебе понятен смысл?

— Да. Но ты в состоянии написать письмо?

— Пожалуйста, ты можешь заглядывать через плечо.

Эндрю был прав: расследование конгресса так и не состоялось.

В начале февраля 1822 года приехал Энди посоветоваться с дядюшкой и тетушкой. Ему надоела армейская жизнь, и его увлекает юриспруденция. Дядюшка был действительно убежден, что отныне Соединенные Штаты защищены от любого вторжения, и он дал согласие на увольнение Энди из армии и поступление в Трансильванский колледж права в Кентукки. К этому времени появился Ральф Эрл. Он бродяжничал несколько лет, будучи не в состоянии смириться с потерей преждевременно умершей жены. Он попросил разрешения остаться в Эрмитаже, поскольку это единственный знакомый ему дом, и он не может больше отгораживаться от печальных воспоминаний. Не мог бы он написать портрет миссис Джэксон и несколько портретов мистера Джэксона? Рейчэл и Эндрю заверили его, что он может оставаться у них до конца своей жизни на правах члена семьи, если это отвечает его желаниям.

С наступлением весны Эндрю обходил плантацию, наблюдая за тем, как идет сев. Рейчэл видела, что впервые за последние десять лет он физически окреп, а его настроение заметно улучшилось. За истекшие месяцы приходило все больше писем из различных штатов, подтверждавших, сколь популярен он среди избирателей. В газетах появилось множество статей, в которых задавался вопрос, когда же хитрый Джэксон раскроет наконец-то свои планы. Эндрю не ответил ни на одно письмо, которое заставило бы его занять политическую позицию или же взять на себя обязательства, а газетные статьи он считал просто забавными. Каждую неделю в Эрмитаже собиралась группа друзей, взволнованно оценивавших популярность тех или иных кандидатов: они показывали письма, подтверждавшие, что Пенсильвания проголосует за Джэксона, а ее примеру последует штат Нью-Йорк, что стоит ему показаться в Бостоне, и штат Массачусетс будет на его стороне. Если этим предсказателям хода гонки за президентский пост и удавалось произвести какое-то впечатление на Эндрю, то Рейчэл не замечала признаков этого. Дочери Джонни Мэри, вышедшей замуж за Джакса и жившей в Алабаме, Рейчэл писала:

«Молю, чтобы они оставили мистера Джэксона в покое. Он чувствует себя неважно и никогда не поправится, если ему не дадут отдохнуть. Он внес свою долю в развитие страны. Он не провел и четверти жизни под собственной крышей. Теперь я надеюсь, что это закончится. Здесь говорят о том, чтобы сделать его президентом. Майор Итон, генерал Кэррол, мистер Кэмпбелл, доктор Броно и даже Парсон — я не могу сказать, сколько других, — все его друзья, приходящие сюда, бесконечно рассуждают о нем как о президенте. Во всех этих случаях я твержу одно: да будет воля Божья. Но я надеюсь, что его не втянут вновь в борьбу и погоню за пустыми почестями на публичной площади».

Ее, однако, серьезно обеспокоило письмо сестры Джейн:

«Тебе будет не хватать прекрасной фермы и удобного дома в городе Вашингтоне, когда генерала выберут президентом».

Если трезвомыслящая Джейн убеждена, что Эндрю станет следующим президентом, тогда кого же они могут убедить в этом мире, что намерены оставаться до конца своей жизни у собственного очага?

Ей было бы трудно сказать, в какой именно момент Эндрю начал проявлять беспокойство. Решение законодательного собрания Теннесси в июле 1822 года официально выдвинуть своего любимого сына кандидатом на пост президента могло, разумеется, взволновать любого человека, заинтересованного занять такой пост. Однако Эндрю не принял это решение близко к сердцу. Он лишь заметил, что старый метод назначения президента, когда собираются конгрессмены и навязывают партии своего кандидата, ныне устарел. Независимо от того, что делал или не делал Эндрю, газеты все находили важным. Когда он отказался поехать посланником в Мексику, это было истолковано как доказательство его заинтересованности баллотироваться на пост президента. Когда же он отказался объехать территории Северо-Запада, это было представлено как отсутствие интереса к креслу президента.

Она спрашивала себя: что на самом деле побудило его сделать первый шаг? Сообщение, что президент Монро поддерживает кандидатуру секретаря Уильяма Крауфорда? Или тот факт, что второй из его личных соперников — Генри Клей из Кентукки — быстро набирает сторонников в таких штатах, как Огайо, Индиана и Иллинойс? Или обескураживающие новости, что человек, которого он поддерживает на пост президента, Джон Куинси Адамс, теряет почву под ногами? Или же, как она сама подозревала, то обстоятельство, что заинтересованность Эндрю лежала под спудом, пока выборы были отдаленным делом?

Активность вокруг Эрмитажа росла: газетчики, политические деятели, офицеры, недовольные сокращением армии, старые друзья и небольшая группа сторонников Джэксона — Овертон, Льюис и Итон постоянно запирались с Эндрю, анализируя последние события и строя свои расчеты на одном надежном основании: Адамс теряет поддержку, и следующим президентом будет либо Уильям Крауфорд, либо Генри Клей, и сможет ли Эндрю мирно и счастливо жить в Эрмитаже, когда тот или другой окажется в должности главного исполнителя?

— Я знаю, что не обладаю нужной подготовкой и характером, чтобы быть президентом, — признался ей Эндрю в один из вечеров в субботу, когда она легла в постель, устав от приема почти сотни гостей, — но, несомненно, у меня больше честности и чистоты, чем у каждого из этих двух авантюристов.

— Может быть, тебе стоит во время избирательной кампании предпринять объезд в поддержку мистера Адамса?..

— Тогда я вновь погрязну в политике по самые уши. Либо я в… полностью… либо полностью вне.

Неизбежный инцидент случился осенью, когда они убрали урожай и обнаружили, что для хлопка нет сбыта. Возможно, если бы Эндрю не был столь огорчен нехваткой денег, он не реагировал бы столь раздраженно на нападки сторонника Крауфорда сенатора Уильямса от Теннесси, считавшего, что настал момент, чтобы устранить навсегда Джэксона с арены борьбы за президентский пост. Сенатор Уильямс превратил критику в адрес Эндрю в основной пункт своей избирательной платформы. Эндрю поддержал своего старого друга конгрессмена Реа на пост сенатора, а Джон Овертон, Джон Итон и Уильям Льюис отчаянно боролись в Нашвилле в пользу Реа как кандидата в законодательное собрание, выборы в которое могли иметь решающее значение.

Вечером накануне выборов сенатора Джон Овертон приехал в Эрмитаж уставший и расстроенный, его сопровождал один из бывших генералов Эндрю. Рейчэл поняла по бледному лицу Джона, по неловкости его движений, что он на грани срыва. Она принесла двум мужчинам напитки и села на стул с прямой спинкой, внимая каждому слову.

— Эндрю, мы потерпели поражение. Реа не может победить. Ты должен занять его место и выставить свою кандидатуру в сенат — это единственный способ сокрушить Уильямса и его антиджэксоновскую платформу. Если мы нанесем поражение Уильямсу и ты попадешь в сенат, тогда наше положение в предстоящей президентской кампании в следующем году будет прекрасным.

Серые глаза Джона выглядели еще более темными.

— Собери одежду и поедем с нами. Схватка будет трудной, и твое присутствие необходимо.

Рейчэл почувствовала, что ей трудно дышать. Эндрю повернулся и внимательно посмотрел на нее. Через минуту он прошептал:

— Извините меня, я хочу поговорить со своей женой.

Он подошел к ней, обнял ее за талию и поднял с кресла. Гости покинули кабинет Эндрю, прошли через прихожую в гостиную. Он закрыл за ними дверь.

Эндрю и Рейчэл стояли в центре комнаты почти вплотную, и, не касаясь друг друга, не говоря ни слова, они напряженно старались проникнуть в душу стоящего напротив. В этот момент ее единственное желание сводилось к необходимости определить, каковы истинные намерения Эндрю, скрытые наслоением лет, ран, амбиций, успехов и неудач. Он застенчиво улыбнулся:

— Все будет просто, дорогая, если я осознаю, чего хочу. Я никогда не был так счастлив, как последние два года, живя спокойно здесь, в Эрмитаже, занимаясь плантацией, наслаждаясь общением с тобой.

Рейчэл старалась не выдавать голосом своих чувств:

— Есть время для бесплодия, есть время для плодоношения. Если ты хочешь, Эндрю, стать президентом, я понимаю, насколько это почетно…

— Нет, нет, я не ищу почета. Мне был оказан такой почет, который можно только пожелать смертному. Меня влечет возможность служить. Я буду бороться за эту страну каждую минуту с той же решимостью, с какой я сражался в Новом Орлеане.

— И с таким же успехом. Если ты хочешь именно этого, тогда, Эндрю, ради этой цели ты должен сделать все, что в твоих силах. Ты должен поехать с Джоном и генералом Колманом.

Он раскрыл ей свои объятия, и они прижались друг к другу, одинокие и немного несчастные.

— А как с тобой, Рейчэл? Какие могут быть последствия?

Она отошла от него, сделала несколько шагов к большому окну по фасаду дома, понурив голову и погрузившись в таинственное пространство, отделяющее размышления от грез. Что точно имел в виду Эндрю? То, что ей придется покинуть Эрмитаж, который она так любила, и переехать в Вашингтон-Сити? Что ей также придется стать слугой общества, войти в мир протокола и светской жизни? Хватит ли у нее сил для связанных с этим обязанностей после многолетних поисков уединения?

Мысли Рейчэл вернулись к прошлому, к Новому Орлеану и к приему, который она устроила по случаю дня рождения Эндрю после ратификации мирного договора с Великобританией, к письму ее кузена Джона Стокли, который сказал: «Мы имеем право на президента от Запада»; к вопросу, который тогда она задала себе: если все это преходяще, то стоит ли сопротивляться? Тогда она примирилась с положением, и ничего не изменилось. Если теперь перед ней самое важное решение в ее жизни, то как поступить, ведь сторонники Крауфорда и Клея не постесняются использовать ее личные дела, чтобы разрушить, если можно навсегда, надежды Эндрю Джэксона. Президентская кампания будет кроваво-жестокой и предельно горькой.

Не это ли имел в виду Эндрю, когда говорил о последствиях? Не хотел ли он получить ее согласие вновь стать жертвой политической бури?

Они оказались совсем без средств и были вынуждены занять денег у Джона Овертона, чтобы оплатить расходы Эндрю. Рейчэл не могла покинуть Эрмитаж: нужно было очистить хлопок, запасти на зиму продовольствие, обмазать хижины, перенести на новое место мельницу и построить новый хлопкоочистительный завод. Ему нужно было выехать… на… шесть месяцев, год? Она вновь остается одна в большом доме.

«Моя жизнь с Эндрю завершила полный цикл, — думала Рейчэл. — Как трудно для любого человека разорвать круг, предписанный судьбой! Мы прошли через все эти годы и через страдания только для того, чтобы к концу жизни оказаться во власти тех же самых трудностей, которые осаждали нас вначале».

Она отошла от окна, приблизилась к мужу, который переступал с ноги на ногу в середине комнаты, явно желая, чтобы она сама приняла решение. Она подставила свое лицо для поцелуя и затем тихо сказала:

— Я готова к любым последствиям.

Книга седьмая

/1/

Образно говоря, часы липли к ней и не желали превращаться в прошлое, и все же разлука после избрания Эндрю в сенат и его отъезда в Вашингтон оказалась не столь неприятной. Энди, открывший в Нашвилле адвокатскую контору, взял на себя полную ответственность за дела Эрмитажа. Он продавал хлопок, выращенный на плантации, за хорошую цену и по совету дядюшки откладывал деньги для поездки следующей осенью всей семьей в Вашингтон-Сити. Энди унаследовал от отца роскошную темную шевелюру, большие теплые карие глаза, а также голос и жесты отца, и порой казалось, что рядом с ней Сэмюэл.

Дом часто навещали племянницы, порой их было не менее пяти-шести, не считая обожателей и ухажеров. Вечера и свободные дни в конце недели были веселыми, звучали музыка и песни, то и дело прерываемые смехом. Рейчэл никогда не чувствовала себя одинокой. Только весной она поняла, что это вовсе не случайность, а скорее результат просьбы Эндрю из Вашингтон-Сити к Энди:

— Поддерживай дух тетушки.

В сенате Эндрю сидел рядом с Томасом Гартом Бентоном, и они вновь подружились. Эндрю протянул также оливковую ветвь генералу Уинфилду Скотту, с которым ссорился по поводу полномочий военного департамента. Генри Клей несколько раз обедал с ним в таверне О’Нила.

В Рождество Рейчэл помогла украсить дом Джонни для большого семейного приема, развесила гирлянды на стенах, а остролист и омелу — на окнах. Джонни сказал ей, что, по его предчувствиям, почерпнутым из газет и разговоров, Эндрю станет следующим президентом, и добавил озадаченно:

— Твой муж — удивительный человек, самые лучшие и близкие друзья никогда не знают его намерений.

«Странное выражение, — подумала Рейчэл. — Просто мы никогда не ценили по-настоящему Эндрю».

После праздников Рейчэл получила возможность осуществить свое желание, которое лелеяла несколько лет: иметь на территории Эрмитажа небольшую церквушку, куда ее друзья и родственники могли бы приходить по воскресеньям на утреннюю службу и раз в неделю — на добрую вечернюю молитву. Церковь была построена из кирпича примерно в миле от дома и выглядела, как школьное здание в Новой Англии — без шпиля и портика, внутри на кирпичном полу стояло сорок неокрашенных скамей. Строительство церкви зимой и поиски пастора потребовали от нее больших усилий. Весной Рейчэл посадила в саду мальву, белые и фиолетовые гелиотропы, тигровые лилии, белую сирень, многие клумбы были окаймлены мятой и тимьяном. При входе в сад к прочному суку гикори были подвешены качели, на которых развлекались дети, посещавшие Эрмитаж. Некоторые деревья, привезенные друзьями из отдаленных мест, — розовая магнолия из Японии, инжир с Юга начали цвести.

В течение ряда лет в Эрмитаж поступало около двадцати — тридцати наименований газет, но потом Эндрю отказался от них, оставив лишь нашвиллские. Куда приятнее было наблюдать за влюбленностью окружавшей ее молодежи. Двадцатитрехлетний Энди был сражен младшей дочерью Джонни, шестнадцатилетней Эмилией, рыжеволосой красоткой с тонкими чертами лица в стиле Донельсонов. Ее брат Джонни противился этому браку, поскольку они были родственниками во втором колене. Рейчэл предоставила им убежище в Эрмитаже.

— Каюсь, я сентиментальна, но не думаю, что нужно подавлять любовь.

Как-то в конце мая Рейчэл заметила по переменам в тоне и поведении членов семьи, что произошло нечто неприятное. Она попросила Энди рассказать ей, в чем дело.

— Дядюшка запретил мне передавать такого рода информацию. Она не заслуживает внимания.

— Дорогой, ты не умел скрывать секреты, даже когда был еще ребенком.

— Тетя Рейчэл, дядя объяснил, что люди, поддерживающие Крауфорда, приходят в отчаяние, понимая, что он теряет свои позиции, и поэтому они стараются вывести дядю из равновесия.

Энди колебался, но не мог не подчиниться требованию, которое выражали ее глаза.

— Джон Овертон получил письмо от сенатора Джона Итона с просьбой предоставить подробную информацию и доказательства относительно вашего брака… с тем чтобы они могли положить конец слухам в Вашингтоне.

Рейчэл вскрикнула:

— Разумеется, Джон не выполнил эту просьбу!

— Не знаю, тетушка Рейчэл. Мы не обсуждали этот вопрос.

— Тогда я должна обсудить. Энди, прикажи немедленно оседлать лошадь.

Рейчэл не стала стучать во входную дверь: при такой приятной погоде Джон наверняка находится в своем саду. Она застала его за подготовкой грядки для цветов. На ее скоропалительный вопрос, что он сделал в связи с письмом Итона, он сказал:

— Ничего. Такие нападки недостойны ответа.

Рейчэл тотчас же опустилась на грубую скамью, попросив у Джона прощения за допущенную ею мысль, что он проявил нескромность. Он сел рядом с ней, обнял за плечи, разделяя ее огорчение:

— Рейчэл, как твой друг и адвокат семьи должен дать тебе совет не интересоваться такими вопросами. Они не должны занимать место в твоей жизни.

— Джон, лучше знать, чем воображать драконов, не так ли?

Он отошел на небольшое расстояние от нее и сказал так тихо, что она едва расслышала:

— Истина редко столь же отвратительна, как мы себе ее воображаем.

— Тогда будь добр, Джон, дай мне посмотреть письмо Итона.

Через боковую дверь они вошли в его кабинет. Она слышала, как наверху играли дети. Джон вытащил письмо из ящика письменного стола и протянул ей. Она прочитала:

«Уважаемый сэр!

Сегодня я написал мистеру Кратчеру просьбу, чтобы он и вы представили мне информацию относительно обстоятельств женитьбы генерала Джэксона. Поскольку сейчас он стал наиболее серьезным соперником, его противники направляют все свои залпы против него, и вчера один мой друг сказал мне, что они готовят нападки на него на этой почве. Они несомненно постараются броско и фальшиво представить факты, и, хотя неделикатно влезать в семейные дела человека, необходимость требует, чтобы мы по меньшей мере имели на руках данные для защиты».

Рейчэл положила письмо на стол. Ее грудь быстро поднималась и опускалась, спазм в горле не пропускал воздух в легкие. Сердце щемило. Джон налил ей воды из тяжелого серебряного кувшина, с его уст сорвался упрек в собственный адрес.

— Нет, Джон, так лучше. Не можешь ли отвезти меня домой?

Два дня она лежала в постели, ругая себя за то, что поддалась болезни, ведь неприятности улетучатся со временем. И эти неприятности также.

Эндрю возвратился в середине июня с известием, что снял для себя и нее номер в таверне О’Нила. Он даже подыскал колледж для Эндрю-младшего и нашел, что колледжем управляет способный баптистский священник. Эндрю выглядел хорошо, его кожа загорела, глаза были ясными и спокойными. Рейчэл была довольна тем, что впервые политика и его характер не находились в конфликте друг с другом. Хотя он не пропустил ни одного заседания сената, он выступил только два раза и даже в случаях, когда был вовлечен в спорные вопросы, такие, как требования по улучшению внутреннего положения и «справедливые тарифы», оставался спокойным. Предварительные голосования на массовых митингах и смотрах милиции говорили о том, что народ считал его своим фаворитом, но даже когда появились пересуды, будто его шансы уменьшились, он не встревожился и заявлял, что вовсе не гонится за креслом президента, как Клей и Крауфорд.

— Эндрю, я должна спросить тебя, чтобы знать, как строить будущее. Как ты считаешь, вернешься ли ты в Вашингтон на очередную сессию сената или же поедешь прямо в Белый дом?

— Согласно нашим оценкам, голоса разобьются между Адамсом, Клеем, Крауфордом и мною. Сомневаюсь, чтобы кто-то из нас получил большинство голосов избирателей. Поэтому выборы будут перенесены в палату представителей.

— Что произойдет, если палата выберет кого-то другого президентом?

Эндрю промолчал, пробираясь через возможные варианты ответа на ее прямой вопрос, словно через густую чащу. Через несколько минут он пробился через нее, вышел на освещенную солнцем сторону и одобряюще улыбнулся ей, пожав при этом плечами.

— В таком случае мы задержимся, чтобы поздравить президента, затем положим наши сундуки в карету и отправимся домой.

— Не испытывая плохих чувств и сожалений?

— Не испытывая.

— Даже если придется поздравлять Уильяма Крауфорда?

Эндрю сжал кулаки:

— Дорогая, из тебя вышел бы неплохой прокурор.

Рейчэл заметила, что больно уколола его.

— Я просто пытаюсь выяснить, что мы будем делать дальше, — мягко сказала она. — Если будет выбран кто-то из этих деятелей, мы будем дома к концу марта и останемся?

— Навсегда, — мрачно сказал Эндрю.

— Что ты намерен делать в отношении выборов?

— Оставаться дома и наблюдать. Может быть, напишу несколько писем. Мои советники хотят, чтобы я побывал на смотрах и пикниках и встретился с людьми. Они говорят, что это — новая форма ведения кампании, поскольку впервые президент вместо конгресса выбирается избирателями. Но я, конечно, не пойду на такие встречи. Но можем ли мы 4 июля устроить день открытых дверей? В этом году 4 июля приходится на воскресенье.

Жаркое на углях стало распространенной едой на пикниках, и поэтому Рейчэл вырыла около старой хижины большую яму для жарения оленины, говядины, баранины. Пришли четыреста соседей, они с удовольствием закусывали жареным мясом, слушая острые речи и чтение редакционных статей. Статья, вызвавшая наибольшие насмешки, принадлежала луисвиллской газете, утверждавшей, что на военном смотре в Огайо, где Эндрю побил при предварительном голосовании Генри Клея, «изгоями дня были хулиганы, подонки общества».

Каждая неделя приносила важное событие — плохое или хорошее. Джон Кэлхун решил удовольствоваться постом вице-президента и направил все свое влияние на поддержку Эндрю. Однако Эндрю потерял голоса на Юге из-за своей позиции в сенате по тарифам. Уильям Крауфорд стал жертвой паралича, и ряд его сторонников заговорили о переходе на сторону Джэксона. Тем временем Джесс Бентон, вовсе не успокоившийся и не пожелавший считаться с тем, что его брат вновь стал другом Эндрю, издал памфлет, содержащий тридцать два обвинения в адрес Эндрю, и эти обвинения широко воспроизводились оппозиционной печатью.

К концу сентября семья собралась в доме Джонни Донельсона — в особняке на свадьбу Эмили и Энди. Накануне вечером Рейчэл пошла в комнату Энди, чтобы сказать ему о возможности свадебного путешествия его и Эмили, если они того пожелают, в Вашингтон-Сити. Энди выступал бы в роли секретаря своего дяди, и молодая пара могла бы жить в Белом доме в случае избрания Эндрю. Энди колебался: у него появились клиенты, и ему не хотелось бросать юридическую практику, а ведь пришлось бы начинать с нуля после шестимесячного перерыва. Рейчэл подоткнула одеяло под его плечи, затем села на край кровати и сказала:

— Энди, мы все ведем игру. Разве тебе не хотелось бы соединить свою судьбу с семьей? Дядя Эндрю очень нуждается в тебе.

— Хорошо. Мне хотелось бы быть секретарем президента… и Эмилия никогда не выезжала из Кумберленда. Ладно. Поблагодари дядю Эндрю от моего имени. И не говори ему, что у меня была мысль о какой-то игре.

Отъезд в Вашингтон-Сити был назначен на первую неделю ноября. Рейчэл занялась упаковкой вещей — задача была непростой. На какой срок она едет: на четыре месяца или на четыре года? Брать с собой только зимние вещи или же и летние? Не заказать ли платье для инаугурации здесь, в Нашвилле, у Сары Бентли? Не оставить ли дом открытым до их возвращения в конце марта или же зачехлить мебель и убрать серебро, фарфор, скатерти и постельное белье? Следует ли прервать обучение сына в школе и взять его с собой или же оставить в здешней школе?

Было бессмысленным получить совет от друзей Эндрю: они, даже обычно хладнокровный Джон Овертон, уже перевезли Джэксонов в Белый дом, разумеется мысленно. Но она по опыту знала, что у Джэксонов реальность редко совпадала с предвосхищаемым, обычно такое случалось позже, когда реальность во многом теряла свое значение и вкус. Она помнила, как страстно хотел Эндрю получить пост губернатора Луизианы в 1804 году и как все были уверены, что президент Джефферсон назначит его на этот пост. Она помнила, как сильно стремился он надеть тогу судьи территории Миссисипи и в какой степени был уверен, что займет этот пост. Она вспомнила, как его не пускали в Канаду во время войны 1812 года; и так поступала администрация, отчаявшаяся в своих командующих, и она же послала его в Натчез, чтобы затем отозвать, не позволив сделать ни единого выстрела.

Когда легко ему что-нибудь давалось? Почему они должны ожидать спокойного продвижения к высочайшему посту в стране, когда даже их скромные амбиции сопровождались годами разочарований, расстройства и поражения?

/2/

Они выехали из Эрмитажа 7 ноября 1824 года. Рейчэл и Эмили путешествовали в карете с сафьяновыми сиденьями, в которой Джэксоны ездили во Флориду три года назад. Эндрю и Энди скакали верхом на конях рядом с каретой. Поездка предстояла тяжелая, несмотря на то что они выбрали путь через Харродсбург и Лексингтон, далее по новой платной дороге через Огайо. Рейчэл страшилась проезда через Харродсбург, но, быть может, так и нужно было, чтобы по дороге в Вашингтон-Сити она увидела место своих первых испытаний: разве не Харродсбург был постоянным препятствием на пути Эндрю к Белому дому?

Она с трудом узнала город: из горстки разбросанных хижин он превратился в довольно крупный поселок с комфортабельным постоялым двором. Ужин был дан перед пылающим камином, но у Рейчэл пропал аппетит, и вместо еды она слушала оживленную беседу Энди и Эмили о бале, который дают Джэксонам в Лексингтоне сторонники Генри Клея, уверявшие, что, если Клей не получит пост президента, Кентукки поддержит Эндрю Джэксона.

Позже, лежа под огромным теплым пуховиком рядом с Эндрю, мирно спавшим и, очевидно, вовсе не волновавшимся по поводу Харродсбурга, а возможно, и забывшим, как он двадцатитрехлетним проехал по Кентуккской дороге, чтобы вызволить ее, Рейчэл вспоминала малейшие подробности той поездки, вновь и вновь переживая их в ночной тишине. Она вспоминала приезд в качестве невесты в дом Робардсов; свои тщетные попытки понять настроение Льюиса и его нежелание взять на себя ответственность; последующие ссоры на почве ревности и их кульминацию, когда он заявил, что выгоняет ее, что он написал ее семье, требуя забрать ее; свою поездку с Сэмюэлем. Она вспомнила свое возвращение в Харродсбург, почти утраченную надежду на семейную жизнь и в то же время не зная, какую другую жизнь она сможет вести; то, как принял ее Льюис, раздраженный, с покрасневшими глазами. Перед ее мысленным взором предстало худое лицо свекрови на подушке, когда та рекомендовала ей возвратиться в Нашвилл и говорила, что она не сможет жить с Льюисом; наконец, тот невероятный вид Эндрю, в кожаных штанах и кожаной охотничьей куртке, подъезжающего к дверям дома Робардсов. Как больно было ее сердцу здесь и сколько разочарований она пережила! Тогда ее брату Сэмюэлю было всего двадцать лет, а сейчас его сыну Энди уже двадцать четыре, и он спит со своей молодой женой в соседней комнате; Эндрю же находится на пути в Вашингтон-Сити и, быть может, станет президентом…

Заря прорисовала квадрат окна в спальне, и Рейчэл почувствовала, что Эндрю зашевелился. Во время завтрака за столом царило хорошее настроение. Эмили была вся в ожидании бала. Муж Рейчэл и ее племянник радостно рассуждали, что сегодняшний прием явится официальной демонстрацией Кентукки в поддержку Эндрю. Рейчэл была довольна, что Харродсбург останется позади. Садясь в карету и устраиваясь на комфортабельных кожаных подушках, она осознала, что само название города преследует ее… преследует? Именно это слово употребил Льюис Робардс. Льюис мертв уже десять лет, похоронен на небольшом кладбище, мимо которого они проехали.

Через несколько миль, когда они поднялись на вершину скалистого холма с крутыми склонами, послышался треск, затем резкий щелчок. Сломалось дышло кареты. Эндрю рванулся к кореннику, но опоздал: карета, лошади и пассажиры полетели вниз. Несколько раз карета раскачивалась на двух колесах и чудом не свалилась в канаву. Когда они наконец остановились у подножия холма и Эндрю с Энди вытащили своих жен из экипажа, Рейчэл сказала с усмешкой:

— Я никогда не была счастлива в этом городе.

7 декабря в одиннадцать часов они пересекли мост из Виргинии в Вашингтон. Рейчэл показала Эмили купол Капитолия. Они проехали по грязной улице, называвшейся Пенсильвания-авеню. Проезжая мимо Белого дома, Рейчэл сказала Эмили:

— Вот здесь живут мистер и миссис Монро.

Эмили высунулась из окна кареты, с жадностью рассматривая строение:

— И мы там вчетвером будем жить?

У таверны О’Нила, на углу Пенсильвания-авеню и Двадцать первой стрит, был новый хозяин, и таверна называлась теперь Франклин-Хауз. Рейчэл и Эндрю получили комфортабельный номер со спальней и гостиной, а Энди и Эмили — номер поскромнее. Рейчэл беспокоило то, что эти два номера стоили сотню долларов в неделю, правда, включая питание.

— Я только что нашла хорошую причину питать надежду, что тебя выберут, Эндрю. Арендная плата в Белом доме должна быть меньше, чем здесь.

Эндрю покачал головой, иронически улыбаясь:

— На деле не так. Мистер Монро говорил мне, что он уезжает оттуда обедневший и разочарованный.

— И это та самая контора, за которую ты, мистер Адамс, Крауфорд и Клей так яростно сражаетесь?

— Возможно, гениальность нашей формы правления частично состоит в том, что люди хотят служить на самых высоких постах, заранее зная, что уйдут с них обедневшими и с синяками от битья.

Их комнаты были забиты соседями по Теннесси, офицерами, участвовавшими в войне против племени крик и англичан, политиками, утверждавшими, что именно они делают президентов, и многими восточными друзьями, с которыми Эндрю завязал связи со времени своей первой поездки в конгресс в 1796 году. Лишь на второй день в полдень Рейчэл обратила внимание на то, что их посещали только мужчины. Ни одна женщина не оставила для нее своей визитной карточки в Франклин-Хауз. Хотя на прием в Белом доме были разосланы приглашения от имени президента и миссис Монро, вашингтонское общество, в котором доминировали жены высоких чиновников, демонстративно держалось в стороне от нее. Вечером, когда Рейчэл пошла пожелать доброй ночи племяннице, она застала ее в слезах. У ног Эмили лежал экземпляр газеты, смятой с явным раздражением. Рейчэл подобрала газету, разгладила страницу и увидела, что это рэйливский «Реджистер». В статье говорилось:

«Я торжественно обращаюсь к мыслящей части общества и прошу ее членов хорошенько подумать, прежде чем опускать бюллетени в ящик, можно ли оправдать перед собой и перед потомством выдвижение такой женщины, как миссис Джэксон, на роль главы женского общества Соединенных Штатов».

Эмили искала утешения в объятиях своей тетушки:

— Ох, тетя Рейчэл, они говорят чудовищное о нас, что мы вульгарные, необученные и неотесанные жительницы пограничных районов, невоспитанные и не умеющие держать себя. Но ведь они с нами даже не встречались!

Рейчэл никогда не питала иллюзий насчет своего образования и культуры. Слушая обвинения относительно огрехов в ее воспитании, она огорчалась скорее за родителей, чем за себя. Она не стала подходить к Эмили.

— Вытри слезы, девочка. Все это часть того, что твой дядя называет «последствиями политики». Что же касается недостатка у меня светского лоска, то, кажется, ни мистер Медисон, ни мистер Монро этого не заметили.

В этот день, во второй его половине, к ним пришли первые посетительницы — жены двух сенаторов. Рейчэл надела платье из светло-коричневого батиста, отделанное внизу двумя рядами кружев, между которыми была вышивка с аппликацией из муслина, поверх платья был надет фартучек из батиста, обшитый муслиновой окантовкой. Она отказалась от изощренной прически с кудряшками, которую Эмили объявила новейшим стилем, заявив, что высокая прическа делает ее лицо менее круглым. Рейчэл приказала, чтобы чай был подан в гостиную. Ее наметанный глаз сразу же заметил, что любознательность преодолела женское предубеждение. Она решила: не покажу им виду, что догадалась о причинах их визита, и не буду прилагать больших усилий. Пусть они принимают нас такими, какие мы есть.

Задача оказалась несложной — к концу часа женщины подружились и обменивались рассказами о домашних проблемах в различных частях страны. Они не уходили до тех пор, пока Рейчэл не приняла их приглашения на чай.

Эта встреча и прием, устроенный для них Элизабет Монро в Белом доме, сломали лед. Эмили была самой счастливой молодой женщиной в столице: она каждый день получала приглашения. Погода в декабре стояла по-весеннему теплая. Рейчэл наносила визиты и ходила с Эндрю на обеды к проверенным друзьям, но они отклонили множество приглашений на вечера в театре, на приемы и балы и довольствовались своей гостиной, где садились перед камином, покуривая трубки и принимая близких друзей. В воскресенье по утрам они посещали пресвитерианскую церковь и слушали проповеди мистера Бейкера, а вечером раз в неделю ходили в методистскую церковь на проповедь мистера Саммерфилда.

16 декабря в Вашингтон поступили сведения об итогах голосования в последнем штате — Луизиане. Эндрю завоевал наибольшее число голосов избирателей — 152 901; вторым был Адамс — 114023; Клей — 47217; Крауфорд — 46979. По количеству выборщиков от штатов Эндрю значительно опережал всех — 99 против 84 у Адамса, а у Крауфорда, к удивлению всех, — 41, что выводило Клея из игры. Поскольку ни один из кандидатов не собрал требуемого большинства, выборы переходили в палату представителей. Сторонники Эндрю были уверены, что будет выбран именно он, ведь большинство населения и большинство штатов поддержали именно его: он имел на своей стороне голоса выборщиков одиннадцати штатов, и, чтобы быть выбранным, ему требовалось всего еще два штата. Поскольку мистер Клей вышел из игры, законодательное собрание Кентукки приняло резолюцию, рекомендующую его депутатам в палате представителей поддержать мистера Джэксона; представитель заявил, что, поскольку его штат хотел видеть первым Клея, а вторым — Джэксона, он обдумывает вопрос о голосовании за генерала Джэксона; штат Огайо должен был также перейти на его сторону, поскольку он получил в этом штате лишь на несколько голосов меньше, чем Клей, а мистер Адамс занял третье, непопулярное место.

В январе начались бураны и снежные метели. Рейчэл простудилась и слегла. Шла сессия, и Эндрю старательно посещал каждое заседание. Старые друзья наведывались на обед. Хотя Эндрю отказывался смешивать политику с обедами, на них все же не обходилось без интриг. Ему говорили, что, если он даст некоторые обещания, скажет, что назначит того-то государственным секретарем, тогда ему обеспечен пост президента. Ходили слухи, что Генри Клей заключил такую сделку с Джоном Куинси Адамсом: мистер Клей приложит все свое влияние и отдаст все голоса мистеру Адамсу в обмен на назначение мистера Клея государственным секретарем. Джон Итон был встревожен, но Эндрю не воспринял слухи серьезно:

— Мистер Адамс — честный, хороший человек. Он не ввяжется в закулисную сделку. Если он получит большинство голосов в палате представителей, я буду доволен. Во всяком случае он был первым в моем списке предпочтений.

Они проснулись утром 9 февраля, в решающий день, и увидели, что за окном валит густой снег. Эндрю надел пальто и ботинки и вовремя вышел из гостиницы, чтобы дойти до Капитолия к полудню и принять участие в подсчете голосов в сенате по выборам Джона Кэлхуна вице-президентом. Когда Рейчэл спросила его, намерен ли он после окончания работы сената остаться на заседание палаты представителей, где состоится голосование по кандидатурам на пост президента, Эндрю ответил, что не считает правильным находиться в палате во время баллотировки.

Он возвратился во втором часу дня, заказал себе в комнату обед, чтобы избежать контакта с собравшейся в таверне толпой. Первое блюдо было доставлено в их гостиную, но в этот момент появился Энди, выражение его лица было более красноречивым, чем любое объявление об итогах голосования: мистер Адамс[21] был избран при первой баллотировке! Умелыми действиями и блестящим маневрированием Генри Клей единолично склонил Кентукки, Огайо и Миссури на сторону Адамса.

В гостиную ворвался Джон Итон с мрачным от разочарования и огорчения лицом; он принялся поносить изо всех сил Генри Клея. Эндрю выслушал его и сказал спокойно:

— Это не совсем справедливо в отношении мистера Клея, Джон. Он вправе использовать свое влияние в пользу человека, которого считает более подходящим для работы. Ты помнишь, как он однажды открыто обвинил меня в палате представителей, что я «военный диктатор, который уничтожит свободы народа»?

В этот вечер они присутствовали на последнем регулярном, по средам, приеме у президента Монро. Эндрю сердечно поздравил мистера Адамса. На пути в отель в карете Джэксонов Джон Итон заметил, как тих был город: ни костров, ни победного праздника, ни ликующих толп.

— Народ хотел вас, генерал, — с грустью заключил Итон. — Люди считают, что их обманули.

Но ничто не могло изменить спокойной реакции Эндрю на случившееся. Со своей стороны Рейчэл была довольна. В целом выборы были достойными; предсказания, будто Республика распадется, если главное исполнительное лицо станет выбираться избирателями, не оправдались, как и ее опасения, что над ней будет измываться оппозиция.

Вернувшись в свой номер, где в камине потрескивали поленья, они вместе с Энди и Эмили выпили горячего пунша.

— Как долго, дядя Эндрю, мы останемся в Вашингтоне, по твоему мнению? — спросил встревоженно Энди. — Я должен возвратиться в Нашвилл и возобновить свою практику. Мне нужно обеспечить свою жену.

— Твой дядя и я подготовили для вас свадебный подарок, который облегчит ваше положение, — сказала Рейчэл, знавшая, насколько глубоко были разочарованы молодожены поражением Эндрю. — Мы намерены подарить вам плантацию Сандерс.

Последовал взрыв радости, и было много объятий, прежде чем молодая пара удалилась в свой номер. Несмотря на огонь в камине, воздух в номере оставался прохладным. Эндрю закутал Рейчэл в одеяло и подсунул его отворот ей под ноги.

— Итак, Рейчэл, моя дорогая, я пытался сделать тебя первой леди страны. Ты не разочарована, верно?

Она внутренне улыбнулась и провела рукой по выступавшим костям его лица:

— Мое разочарование относится к твоим чувствам.

— Тогда все в порядке, я буду счастлив вернуться в Эрмитаж.

— На какой срок… — нежно спросила она. — До следующих выборов?

Их глаза встретились. Его глаза были суровыми.

— Через месяц мне стукнет пятьдесят восемь. Мистер Адамс, без сомнения, пробудет два нормальных срока. Разумеется, ты не думаешь, что в возрасте шестидесяти шести лет?.. Это — навсегда!

«Он сказал мне это слово дома, — подумала Рейчэл, — но на сей раз он имеет в виду то, что говорит. Быть может, в конечном счете он удовольствуется положением джентльмена-плантатора».

«Навсегда» длилось всего пять дней. 14 февраля выбранный президентом Куинси Адамс предложил пост государственного секретаря Генри Клею. Разверзлись врата ада в Вашингтоне и по всей стране… и в особенности в их двух комнатах во Франклин-Хауз. Посетители шли потоком, и все они страстно осуждали покупку голосов за счет предоставления поста.

Спокойствие и согласие Эндрю с итогами голосования исчезли напрочь. Рейчэл понимала по тому возмущению, от которого сотрясалась вся его длинная фигура, что ничто в его бурной карьере, исключая мародерство британцев, не вызвало такой крайней решимости отомстить за подлость. Она слышала, как он, стоя в дальнем углу комнаты в окружении своих самых восторженных сторонников, кричал:

— Итак, Иуда с Запада заключил контракт и получит тридцать сребреников! Конец будет таким же. Видели ли когда-либо раньше такую наглую коррупцию?

Дюжина голосов хором ответила:

— Но конечно, мистер Клей знает, что вся страна возмущена!.. Он не настолько глуп, чтобы принять…

— Что, отказаться от своей доли добычи? — Голос Эндрю, долетевший до нее, был холодным и презрительным. — Но он должен предстать перед сенатом для утверждения. Клянусь Всевышним, господа, у меня там все еще есть голос, и даю вам свое слово, что вывернусь наизнанку. Сделка с голосами — чистейший подкуп, и допустить такое — значит разрушить нашу форму правления.

Через три недели под проливным дождем семья Джэксон выехала из столицы; вся четверка сидела в карете, запасные лошади были привязаны к задку. Эндрю молчал, его голова была опущена на грудь, глаза закрыты; он все еще переживал свое поражение в сенате, где ему удалось набрать всего четырнадцать голосов против назначения Клея. Рейчэл убедила его, что ради приличия ему следует принять участие в церемонии инаугурации. Потом Эндрю жаловался ей, что мистера Адамса «сопроводили к Капитолию с помпой и грохотом пушек и барабанов, что не соответствует самому характеру события». Однако он одним из первых пожал руку Адамсу и принимал в сенате присягу вице-президента Кэлхуна.

Когда карета пересекла городскую черту Вашингтон-Сити, Рейчэл почувствовала, как напряглось его тело. Он повернулся на сиденье и устремил пристальный, напряженный взгляд на столицу. Его лицо выражало непоколебимую решимость, которая была памятна ей в годы, предшествовавшие сражению у Нового Орлеана.

Эндрю повернулся лицом к ней:

— Мы вернемся.

/3/

Они приехали в Эрмитаж в разгар сухой и холодной весны. Плантация была хорошо обработана, но не хватало влаги и для кукурузы, и для хлопка. Рейчэл привезла с собой саженец лимона и полный ящик различной рассады для сада. Ей хотелось снять городскую одежду, надеть простое ситцевое платье и начать копаться в земле. В глубине души она понимала, что нынешнее состояние временное, промежуточное, что ей придется вновь пройти через тот же процесс, а тем временем она испытывала наслаждение, ощущая руками жирный краснозем, вдыхая аромат соседнего леса и любуясь покрытой растительностью холмистой местностью. «Но какой позор, — размышляла она, — что стороны не уладили раз и навсегда соперничество между собой».

Их возвращение домой было больше похоже на триумфальное шествие, чем на поездку потерпевшего поражение кандидата. Хотя Эндрю заранее просил, чтобы не было официальных демонстраций, в каждом городе, через который они проезжали, собирались огромные толпы желавших приветствовать Джэксонов. В Луисвилле, Кентукки, родном штате Клея, они присутствовали на банкете: его участники провозгласили тост за генерала Джэксона как следующего президента Соединенных Штатов. Было яснее ясного, что выборы 1824 года далеко не закончились и каждый час дня и ночи между сегодняшним днем и ноябрем 1828 года, когда состоятся новые выборы, будет наполнен борьбой.

Эрмитаж превратился не только в сборный пункт Джэксона, куда ежедневно стекались сотни людей, приезжали курьеры, приходили письма, газеты, плакаты, но и в Белый дом пограничной территории, где сосредоточивались все оппозиционеры, искавшие там лидера. Доминировали ненависть к Адамсу и Клею и убеждение, что была поругана ясно выраженная воля народа.

Однажды вечером, когда в столовой и гостиной разгорелась особенно бурная дискуссия, Рейчэл почувствовала, что не в состоянии выдержать остроту напряжения и сильный шум. Она поднялась наверх, в свою тихую спальню, где воздух был чист от табачного дыма, запаха разгоряченных человеческих тел и перед глазами не мелькали беспорядочные жесты возбужденных мужчин. Она подвинула кресло к открытому окну. Буря в нижних помещениях дома не была временной, ее масштабы, характер, интенсивность будут возрастать с каждой неделей и с каждым месяцем. Эндрю втянулся теперь глубоко, влез по уши и даже поверх своих густых, но поседевших волос в политику, но не разумнее было бы для нее отойти в сторону? Не лучше ли обеспечивать еду, напитки и постели для приезжих и в то же время стоять в стороне от того, что происходит? Она предоставила своему мужу свободу в осуществлении его амбиций, но разве обязана она участвовать в них? Не лучше ли избежать волнений, наслаждаться садом, постоянно растущим обществом племянниц и племянников, сидеть и читать перед камином или же мирно работать за ткацким станком?

Запоздавшие летние дожди оживили луга. Коровы и овцы раздобрели и лоснились на солнце. Уборка урожая потребовала больше, чем обычно, тяжелого труда, но хлопок и зерно уже лежали в амбарах, а цены на рынке были благоприятными.

В октябре 1825 года законодательное собрание Теннесси официально выдвинуло Эндрю Джэксона кандидатом на пост президента. Он убедил Рейчэл сопровождать его в поездке в Мэрфрисборо, где он принял выдвижение и официально подал в отставку с поста сенатора. Оттуда они направились на Запад навестить Джейн. В сыром лесу было много черники, ягод терна, рябины и прочего. Джейн сохранила подтянутую фигуру, глаза оставались проницательно-ясными, и только белокурые волосы несколько изменили цвет. Она также пристрастилась курить глиняную трубку. Две сестры уселись у камина и с грустью заговорили о прошлом, поражаясь, как широко расселился клан Донельсон в Теннесси, Кентукки, Миссисипи и Луизиане.

Когда чета Джэксон проезжала через Нашвилл по пути домой, она увидела, что город в смятении. Некто по имени Дей, общипанный человечек, якобы собиравший счета для торговцев Балтимора и Питсбурга, провел несколько дней в Нашвилле, задавая бесконечные вопросы относительно брака Джэксонов и показывая копию протокола о разводе Робардсов, законно снятую для него в Харродсбурге тамошним писцом.

По возвращении в Эрмитаж Джон Овертон сказал им, что, по его мнению, идет сбор материала, неблагоприятного для Эндрю, чтобы заставить его снять свою кандидатуру на пост президента. По предположениям Джона Итона, сплетни собираются с целью публикации в расчете спровоцировать Эндрю на яростный взрыв, возможно, даже на дуэль, возродив таким образом его репутацию несдержанного человека.

Рейчэл поднялась наверх, разделась, легла в постель и натянула одеяло на голову. Какой смысл уходить от политических страстей, когда в любой момент она может стать средоточием острой борьбы? Еще три года до новых выборов, но уже некоторые представители оппозиции копаются в ее прошлом, надеясь найти рычаг против Эндрю.

«Реально была единственная возможность избежать новых треволнений: пойти и сказать Эндрю, что я совершила ошибку. Я полагала, что смогу выдержать последствия, но на деле не могу: у меня нет нужной моральной силы. Освободи меня. Я была хорошей и верной женой почти сорок лет. Я дала тебе все, на что была способна, я никогда не просила тебя отказаться от своих желаний. Я помогала тебе в меру своих сил. Нам скоро будет по пятьдесят девять лет. Ты знаешь, что я люблю тебя всей душой, знаю, что ты любишь меня. Тогда, Эндрю, пожертвуй последней кампанией. Выполни свое обещание, что последние годы нашей жизни мы проведем спокойно дома и будем наслаждаться нашей близостью.

То, что предстоит, — не обычное политическое соревнование, это война; если бы вопрос был поставлен так: чтобы стать президентом, нужно поставить меня на передовую линию фронта, согласился бы ты, Эндрю?»

Но через несколько часов, когда Эндрю пришел в спальню, Рейчэл ничего не сказала.

Разве они не подвергались бесчисленным нападкам со времени осложнений, возникших в 1793 году, и не сумели их пережить?

К весне 1826 года Эрмитаж стал штаб-квартирой объединенной политической группы, основавшей в Вашингтон-Сити собственную газету «Телеграф» под редакцией Даффа Грина и имевшей добровольные организации почти в каждом штате Союза; их членами были не только жители западных штатов, выступавших в поддержку Эндрю Джэксона, но также и те, кто входил в распавшуюся организацию Крауфорда и ненавидел Генри Клея. К группе поддержки Эндрю примкнули также те, кто не ощущал симпатии к хладнокровному Джону Куинси Адамсу или его продажной администрации, лица, не принадлежавшие ни к какой партии, но считавшие, что Джэксона обокрали, и, наконец, массы простого народа, не имевшие никогда ранее права голосовать за своего президента, убежденные в том, что генерал Джэксон обеспечил им такое право и только он будет отстаивать их интересы.

Газета «Курьер» в Нью-Йорке была настроена в пользу Джэксона, почти каждый крупный город имел газету, поддерживавшую его. Когда были подсчитаны результаты выборов в конгресс в 1826 году, обнаружилось, что большинство ставленников Генри Клея, помогавших посадить в кресло президента Адамса, были забаллотированы и что сторонники Джэксона победили в Нью-Йорке, Огайо, Виргинии, Джорджии, Кентукки, Миссури и Иллинойсе. Вновь посетители Эрмитажа уверили Рейчэл, что ее муж будет следующим президентом Соединенных Штатов.

Затем через несколько недель в Эрмитаж поступил памфлет, изданный в Восточном Теннесси Томасом Арнольдом, принадлежавшим к лагерю потерпевшего поражение сенатора Уильямса:

«Эндрю Джэксон провел лучшие годы своей жизни в азартных играх, скачках, и венцом всего этого стало умыкание чужой жены.

Одобряющий кандидатуру Эндрю Джэксона должен поэтому заявить, что он сторонник философии, согласно которой любой мужчина, возжелавший чужую красотку жену, не должен делать ничего иного, как взять пистолет в одну руку, а кнут в другую и овладеть ею.

Генерал Джэксон признал, что он снимал пансион в доме старой миссис Донельсон и что Робардс воспылал ревностью к нему, но он умолчал о причине этой ревности… Однажды Робардс застал генерала Джэксона и свою жену в момент, когда они обменивались самыми сладостными поцелуями».

Первой реакцией Рейчэл было чувство стыда — стыда за то, что такой выпад был сделан в ее родном штате и одним из ее соседей. Она убедила себя, что нужно сохранять спокойствие, что не следует расстраиваться по поводу гнусных строчек, и в то же время у нее все кипело внутри при мысли, на что нацеливалась эта подлость: нанести ей удар в спину, представить в гнусном свете ее побуждения и ее поведение. Разъяренный Эндрю ушел в себя, и они не обмолвились ни словом по поводу памфлета. Рейчэл сожгла полученную копию, решительно вычеркнув ее текст из своего ума.

Однако она недооценила последствия печатного слова. Вскоре полковник Чарлз Хэммонд, редактор газеты в Цинциннати, ободренный тем, что уже есть прецедент в печати, написал для своей газеты статью, основанную на памфлете Арнольда, с добавлениями, собранными мистером Дейем. Какой-то аноним прислал Рейчэл по почте вырезку из этой газеты:

«Если президент женат, то его жена должна соответствовать высоким качествам занимаемого им положения. Ее соответствие положению, ее характер и достоинства, ее личные недостатки или положительные черты должны быть выявлены и оценены, обсуждены, подвергнуты осмеянию, если они того заслуживают.

Если она слаба и вульгарна, то неизбежно станет объектом для насмешек, часть которых будет иметь последующие негативные результаты для мужа… Мы должны либо увидеть деградировавшую женщину во главе женского общества нации, либо объявить об этом факте и рассматривать его как основу для требований об отстранении ее мужа.

Невзирая на его известность, публичная молва сеет подозрения относительно корректности его матримониального союза… Мы имеем дело не с вольной догадкой в отношении незамужней женщины, основанной на возможной нескромности и опирающейся на личную распущенность в поведении. Напротив… это обвинение генерала Джэксона в открытом прелюбодеянии, которое оскорбляет права мужа, а его жены — в бегстве от законного мужа к любовнику.

В сентябре 1793 года двенадцать человек — членов жюри, выслушав доказательства, объявили… что миссис Робардс повинна в прелюбодеянии. Должны ли осужденная прелюбодейка и ее любовник-муж быть допущены до самого высокого поста в стране?»

Ее руки вяло упали. Газета из Цинциннати выскользнула на пол. Наконец-то появилось страшное и отвратительное слово, преследовавшее ее на протяжении всей семейной жизни и превратившее веселую, счастливую молодую женщину в раненую, заточенную в собственных стенах.

Она — прелюбодейка!

/4/

В этот вечер в кабинете Эндрю за закрытыми дверями сидела группа бледных, стиснувших зубы мужчин. Они говорили так тихо, что из кабинета не доносилось ни слова. Встреча затянулась, и Рейчэл продолжала сидеть перед камином в гостиной, словно одеревеневшая, с широко открытыми глазами, ожидая выхода Эндрю.

В этой комнате он просил ее согласия на то, чтобы он баллотировался в сенат и выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Он тогда спрашивал:

— Как думаешь ты, Рейчэл?

Она сказала:

— Я выдержу все последствия.

Наступила полночь, когда Эндрю вошел в гостиную. Он объяснил спокойно:

— Собираются тучи, и я должен постараться разогнать их, прежде чем они обрушат на нас…

— …Да… Но каким образом?

— Сделав нашу позицию неуязвимой. Мы намереваемся получить свидетельства от вдовы преподобного Крайгхеда и от матери Полли, вдовы генерала Смита. Они знали нас с самого начала.

— Свидетельства… относительно чего? — спросила Рейчэл в оцепенении.

Эндрю наклонился, обнял ее, поднял из кресла и поцеловал ее холодные щеки и усталые глаза:

— Я знаю, как тебе это неприятно, но мы должны защищать себя в тех точках, по которым они наносят удар. Нет ни одной частицы в моей жизни, какую они не пытались бы извратить и фальсифицировать, но мы будем встречать их в лоб с документами и показаниями под присягой и каждый раз будем брать над ними верх.

Рейчэл хотела сказать: «Все это правильно в отношении общественных дел, связанных с твоей работой! Но как это поможет мне доказать, что полковник Хэммонд лжет, обвиняя меня в „открытом прелюбодеянии“? Втянуть более широкий круг людей в нашу частную жизнь и придать большие масштабы скандалу?»

Письма, написанные вдовой преподобного Крайгхеда и вдовой генерала Даниэля Смита с глубоким чувством любви, были крайне ценными. В них раскрывалось, как было трудно ей с Льюисом Робардсом, говорилось о ее неоднократных попытках примириться с ним, о его обращении в законодательное собрание Виргинии с просьбой о разводе. Этих свидетельств хватило бы, чтобы убедить любого человека доброй воли, но от их друга Сэма Хьюстона в Вашингтон-Сити пришло сообщение о том, что Хэммонд прислуживает Генри Клею.

Едва успела Рейчэл положить полученные ею свидетельства в свой сейф, как редактор Хэммонд сделал следующий шаг. Он информировал сенатора Джона Итона, что Рейчэл и Эндрю Джэксон не вступали формально в брак в Натчезе! Рейчэл бросила садовые инструменты резким движением и всунула руки в глубокие карманы своего запачканного землей фартука. Если она вышла замуж за Эндрю Джэксона в 1791 году, будучи убежденной, что Робардс получил от виргинского законодательного собрания право на развод, тогда любой грех или преступление, совершенные ею в течение последующих двух лет жизни с Эндрю, были не морального, а чисто формального свойства. Разумеется, люди поймут ее трудное положение и не используют его против нее. Но если редактору Хэммонду удастся убедить страну, что она не выходила замуж за Эндрю Джэксона в Натчезе, что она открыто жила с ним в незамужнем состоянии более двух лет, пока Льюис не отправился в суд в Харродсбурге и не получил свой развод, тогда ее поведение может быть представлено как проявление безудержной похоти.

У Эндрю и Рейчэл не было письменного документа о брачной церемонии в Натчезе. Проведенная в Спрингфилде церемония была законной и связывающей их в глазах американцев, проживавших на испанской территории, но к кому обратиться за доказательствами, когда прошло уже тридцать шесть лет? Старый Томас Грин давно умер, многие из его потомков и друзей также скончались, остальные рассыпались по стране. Эндрю отправил Уильяма Льюиса по Миссисипи, чтобы отыскать и привезти письменный документ, какой удастся найти.

Члены Культурного клуба, переименованного в Клуб нашвиллских леди, восприняли как личное оскорбление нападки на женщину из Теннесси и нашли свой способ выразить доверие Рейчэл. Почта доставила уйму писем в Эрмитаж, а три леди нанесли визит. Рейчэл приняла их в гостиной и подала чай. Этот чай согрел ее сердце.

Близкие друзья Эндрю собрали массовый митинг в помещении суда в Нашвилле в защиту Джэксонов. Эндрю присутствовал на митинге и приехал в Эрмитаж, чтобы сообщить, что сотни людей, собравшихся на площади, поклялись поддерживать Джэксонов и приняли резолюцию:

«Выявить и пресечь фальсификацию и клевету путем публикации правды».

Был образован комитет для рассмотрения всех материалов, касающихся взаимоотношений и супружества Рейчэл и Эндрю Джэксона, в который вошли восемнадцать наиболее уважаемых граждан штата Теннесси, в том числе их бывший друг судья Джон Макнейри, полковник Эдвард Уорд, бывший посол Джордж Кэмпбелл, родственник губернатора Луизианы Томас Клейборн, судья Верховного суда Соединенных Штатов Джои Катрон, два члена верховного суда Теннесси и некоторые другие лица, в прошлом расходившиеся с Эндрю по политическим взглядам. Комитет возглавил Джон Овертон. Прямо из Нашвилла он приехал к обеду в Эрмитаж. Эндрю достал из буфета напитки, налил их и, чокаясь с Овертоном, сказал:

— Джон, это тот самый случай, когда я не собираюсь просить тебя не вмешиваться в мою личную жизнь. Я хочу, чтобы ты вник в нее как можно глубже и сделал так, чтобы комитет располагал истиной во всем ее объеме.

Джон взял из буфета ложку и размешал сахар, осевший на дне стакана с виски.

— Я буду строг и объективен, каким всегда был в качестве члена верховного суда Теннесси. Ни один материал, не выдерживающий тщательной проверки, не будет допущен. Свидетели сообщат для протокола только то, что они на самом деле знают, и мы опубликуем только то, что можем доказать. Язык отчета будет спокойным и юридическим. Не будет включено ничего, что не представляет собой доподлинной правды, какой она была в то время.

В комнате наступила тишина. Мужчины повернулись к Рейчэл. Глаза Джона сверкнули, как холодный ружейный металл. Она быстро кивнула в знак одобрения, счастливая оттого, что он взял на себя задачу возглавить защищающий ее комитет, ведь он был ее другом в доме Робардсов в Харродсбурге еще до того, как она встретила Эндрю.

— Я не одобряла эти методы нашей защиты, Джон, но думаю, что твое предложение правильно. Знаю, что ты добросовестно выполнишь работу. Раскроем миру нашу историю раз и навсегда, а затем успокоимся.

Полный доклад комитета Овертона, а также данные под присягой свидетельства миссис Крайгхед и миссис Смит были опубликованы в газете «Юнайтед Стейтс телеграф» 22 июня 1827 года и перепечатаны по всей стране. Не желавшая раскрывать свои интимные отношения перед лицом множества чужих ей людей, которые ничего ранее не знали о Джэксонах, Рейчэл обнаружила, что доклад имел немедленные и позитивные последствия. В Эрмитаж приходили письма из Вашингтон-Сити, Филадельфии, Нью-Йорка, Нового Орлеана с поздравлениями по поводу «отмщения вашей невиновности» и заверениями в постоянной дружбе.

Рейчэл сложила в ящик и заперла на замок доклад, газеты и письма, словно этим жестом отмывала свои руки от скандала.

— Не стану больше читать сплетни и не буду больше выступать с ответами. Они и так причинили мне столько вреда, сколько смогли. С Божьей помощью я сумела подняться над ними.

Она строила свои расчеты без учета реакции семьи. Однажды утром ее навестила Эмили. Рейчэл сидела в столовой и завтракала. Эмили подвинула стул к столу, на который выложила принесенные ею бумаги.

— Тетя Рейчэл, — начала Эмили, разглаживая газету, — ты видела последний памфлет Хэммонда? Мы не можем позволить ему говорить такие вещи о тебе. В конце концов у нас, Донельсонов, есть своя гордость!

Рейчэл подумала: «Она бесспорно дочь Джонни!»

— Мы должны опубликовать наше собственное заявление, — продолжала Эмили. — Речь идет о чести нашей семьи! Когда ты прочтешь это, то, уверена, присоединишься к нам в ответе Донельсонов.

С ощущением непреодолимого страха Рейчэл опустила взор на тесно напечатанную колонку:

«Было бы оскорблением здравого смысла сказать, будто рассказ Овертона не подходит к обольщению и прелюбодеянию в том же свете, в каком их ярко и отчетливо ставят сами законодательные и юридические акты.

Миссис Джэксон нарушила супружескую присягу, данную Робардсу. Ни один человек в мире не сможет поверить в то, что она невинна, если вдруг она оказалась вне досягаемости своего мужа, наедине с мужчиной, о котором говорят, что он — ее возлюбленный.

С тем же успехом можно было бы выдать патент на невинность, застав их посреди ночи раздетыми в одной постели.

Когда они вступили открыто в супружеские отношения, это был незаконный и преступный акт. Они всего лишь похотливые существа. Генерал Джэксон и миссис Робардс… добровольно и для удовлетворения собственных аппетитов поставили себя в положение, которое сделало необходимым, чтобы миссис Робардс была осуждена за уход от мужа и прелюбодеяние…

Таким образом, те, кто считают, что прелюбодейка, ставшая со временем легальной женой любовника, не подходящая личность для того, чтобы встать во главе женского общества Соединенных Штатов, не могут с чувством чести голосовать за генерала Джэксона…»

Мелкий шрифт плавал перед глазами Рейчэл. Она вонзила ногти в ладонь, а потом выпила последние остатки горького кофе на дне чашки. Когда Эмили ушла, оцепеневшая Рейчэл осталась сидеть в кресле. Неужели страна сошла с ума, коль скоро избирательная кампания ведется вокруг вопроса: прелюбодействовала она с Эндрю или нет? Какое отношение могут иметь те давние два года к его успехам и способностям как президента? Он был адвокатом, прокурором, конгрессменом, сенатором, судьей, генералом, губернатором, долго и хорошо служил стране.

Она не слышала, как Эндрю вошел в комнату и встал сзади нее. Когда его рука коснулась ее плеча, Рейчэл повернулась и увидела, что его лицо осунулось. В его руках был экземпляр той же публикации, что принесла ей Эмили.

— Сядь, дорогой, я принесу тебе чашку горячего кофе.

Эндрю плюхнулся на стул, на котором до него сидела Эмили, в его ярко-голубых глазах она заметила смятение:

— Ты знаешь, самая трудная для меня задача — бессильно сидеть здесь, в то время как они гнусно обзывают тебя, поливают грязью нашу любовь и супружество. Ничего так сильно не хотел я в жизни, как поехать в Цинциннати и пристрелить на месте это грязное существо. Поскольку я понимаю, что сам поставил себя в положение, когда, что бы ни говорили о тебе, я не могу встать на твою защиту…

— Эндрю, мы знали, что подобное случится. Я ждала этого во время первой кампании. Мне показалось чудом, что все сошло тихо. Но мы получили лишь отсрочку, и буря сейчас вдвое сильнее, потому что она дольше готовилась. Конечно, ты знал, это часть того, что ты назвал «последствиями»?

— Нет. Я… не ожидал… беспрецедентно! Они никогда не нападали на беззащитную женщину…

Он замолчал, некоторое время сидел тихо, страдание окутало его, как облегающий туман. Потом он вытащил из своего кармана письмо, которое только что получил от Джона Итона, выполнявшего обязанности сенатора в Вашингтоне и одновременно руководившего кампанией за избрание Джэксона.

— Послушай, что говорит Итон: «Будь осторожен, тих и спокоен. Избегай вопросов и споров. Взвешивай, прессуй в кипы и продавай хлопок, а если заметишь в печати что-либо относительно себя, брось бумагу в огонь и продолжай взвешивать хлопок. Лучшее, что ты можешь сделать, это сидеть спокойно в Эрмитаже, а народ вынесет тебя на пост».

Он встал, подошел к окну и глядел задумчиво на улицу. Рейчэл видела лишь его спину.

— …Вынесет тебя на пост. — Эндрю резко повернулся. — Я рассматривал это как возможность оказать услугу. Я думал, что смогу помочь развитию нашей страны. Но сейчас, когда тебя распяли на кресте… стоит ли это того?

Про себя она прошептала: «Время для таких вопросов прошло».

/5/

Рейчэл обнаружила, что живет одновременно в двух совершенно несовместимых мирах. Первый охватывает нормальные заботы повседневной жизни, и в своем большинстве они были приятными: обеденный стол, купленный ею в Новом Орлеане, никогда не пустовал и накрывался на тридцать человек. За него садились знакомые из Луизианы, которые проезжали через Теннесси на Север; пара новобрачных из соседней семьи в округе Аккомак, Виргиния; отправлявшиеся на Юг новые друзья из Нью-Йорка и Пенсильвании. Казалось, все пути ведут в Эрмитаж. Поток посетителей существенно опустошил их кассу. К тому же какая-то болезнь поразила их скот, и за восемнадцать месяцев они потеряли три тысячи долларов по причине падежа лошадей. Хотя урожай хлопка был хорошим, спрос был неважным, и низкие цены не позволили получить достаточных доходов. В дополнение ко всему Рейчэл не смогла найти замену Джейн Каффи, исполнявшей роль экономки, и поэтому большую часть мелочных обязанностей ей приходилось выполнять самой.

Со всеми этими трудностями можно было справиться, ибо они отражали занятый повседневной работой мир, и, как бы ни были велики проблемы или разочарования такого рода, как отчисление внучатого племянника Эндрю Джэксона Хатчингса из колледжа Кумберленда или глупая ситуация, в какой оказался ее сын, и отцу пришлось брать его на поруки, она могла им противостоять, ибо они были частью обычного образа жизни.

Но был и иной мир, который обволакивал подобно черному ядовитому облаку, мир, пропитанный истерией и безумством, с которыми она оказывалась неспособной справиться. Не было ни одной частицы личной и профессиональной жизни мужа, которую не трогали бы: утверждалось, будто он пытался на глазах публики убить губернатора Севьера, хладнокровно застрелил Чарлза Дикинсона, замышлял с Аароном Берром заговор с целью развалить Союз, казнил в ходе войны против племени крик лояльных милиционеров, грабил и притеснял индейцев, задирал и оскорблял испанцев, бежал от англичан, которых остановил Монро, бездарно провел сражение в Новом Орлеане, выкрал тысячи долларов военных фондов, нарушал гражданское право и вел себя, как военный диктатор…

Советники Эндрю уговорили его предпринять в годовщину сражения, 8 января 1828 года, поездку в Новый Орлеан, указывая, что празднества привлекут внимание всей нации и послужат прекрасной отправной точкой для кампании, которая обеспечит успех на выборах. Эндрю просил Рейчэл поехать с ним, уверяя, что пароход «Покахонтас» действительно может плыть против течения.

Они стояли на носу парохода, следя за тем, как обрамленные снегом берега Теннесси уступают место полутропической зелени Миссисипи, которую они также хорошо знали. Ей не хотелось покидать Эрмитаж, но она получила удовольствие, увидя Натчез, где холмы над рекой были усеяны приветствовавшими Джэксонов зрителями. В Новом Орлеане из воды вытянулся вверх красочный лес из мачт судов, эскортировавших их пароход. В десять часов утра плотный туман, нависший над водой, начал рассеиваться, и возникла панорама города с его шпилями. Они стояли на мостике «Покахонтаса», в то время как тысячи людей на берегу и в лодках выкрикивали приветствия, грохотал артиллерийский салют.

Их встретили Эдвард и Луиза Ливингстон. Когда Эндрю осознал, как нравятся друг другу две женщины, он обещал Рейчэл, что в случае избрания его президентом Эдвард Ливингстон получит пост в правительстве и рядом с Рейчэл в Вашингтон-Сити будет Луиза, чтобы оказать ей помощь в проведении приемов и других светских мероприятий.

Но стоило им вернуться в Эрмитаж, как оппозиция приложила все силы, чтобы омрачить празднование годовщины победы с помощью памфлетов «Защитник правды», «Ежемесячный разоблачитель Джэксона», публиковавшихся в Цинциннати полковником Чарлзом Хэммондом и тут же перепечатывавшихся во всех контролируемых Клеем газетах.

Передышки не было. С каждой неделей выдвигались все новые обвинения и сплетни, воспроизводившие сами себя, пока они не докатились до измышлений, будто Эндрю Джэксон «вырвал ее из свадебного ложа и соблазнил»; будто они «ублажали свою извращенную похоть» в то время, когда она состояла в супружестве с Робардсом; будто она плыла вниз по реке не с полковником Старком и его женой, а находилась во второй лодке, в которой сожительствовала с Эндрю. Ее отношения с Эндрю, дескать, были «постоянным шутовством почти тридцать лет»; она и сегодня прелюбодейка, ибо у Рейчэл и Эндрю не было свадебной церемонии, даже второй раз, в 1794 году.

Прелюбодейка… прелюбодейка… ПРЕЛЮБОДЕЙКА…

Нападки были столь яростными и злобными, что проникали даже через толстые стены Эрмитажа. Они отравляли воздух, которым она дышала, пищу, которую ела. По вечерам, когда Рейчэл поднималась наверх, а Эндрю оставался внизу за своим письменным столом, лихорадочно составляя сотни защитительных писем и отправляя их в тиши ночи, даже плотно закрытые двери и окна не спасали Рейчэл от ядовитого дыхания клеветы. Она лежала, оцепенев, в постели, ныла каждая кость, каждая мышца ее тела, ее глаза были широко раскрыты и, не видя, смотрели в потолок, ей казалось, что клеветническая кличка отражается эхом от стен, вибрирует в воздухе, проникает в нее, овладевает ею.

С приближением выборов напряженность нарастала. Теперь к травле присоединилась печать, контролируемая Адамсом. В этих листках ее называли женщиной, которую «именуют миссис Джэксон». Ее обвиняли в том, что она явилась причиной преждевременной смерти Льюиса Робардса, и в конечном счете протокол Харродсбургского суда, скопированный мистером Дейем, был воспроизведен в газетах страны через тридцать пять лет после того, как она и Эндрю были вынуждены промолчать и тем самым дать Льюису Робардсу возможность осудить ее за прелюбодеяние. Семьдесят тысяч долларов из правительственных фондов пошли на публикацию антиджэксоновских, антирейчэловских материалов; пятнадцать тысяч памфлетов в месяц с обвинениями против Рейчэл и Эндрю были отправлены по почте сторонниками Адамса и Клея в конгрессе за счет государства.

Когда у Рейчэл было особенно тяжело на душе, она искала утешения в своей маленькой церкви. Она молила Бога, чтобы он помог положить конец нападкам на нее, затем доктор Кэмпбелл, ее священник, убедил ее, что вместо молитвы за себя ей следует молиться за своих клеветников, ибо в Судный день именно им потребуются ее молитвы. В этот вечер она встала на колени у постели и молилась:

— Прости им, Боже, ибо не ведают, что творят.

Подошло лето. Сотни предварительных баллотировок были проведены по всей стране. В большинстве случаев Эндрю побеждал с подавляющим числом голосов. Она надеялась, что теперь, возможно, не из жалости, а из страха перед возмездием ярость выпадов ослабеет. Но оставалось еще несколько месяцев до официального голосования, и по-прежнему распространялись грубые карикатуры, изображавшие ее неграмотной женщиной из глухомани, на улицах больших городов распевались о ней непристойные песни, тысячами печатались оскорбительные стихи.

Уильям Льюис возвратился из Натчеза, так и не обнаружив записи об их первой брачной церемонии. Она слушала вполуха, когда ей рассказывал Эндрю об итогах своей поездки; ей было в общем безразлично, ведь ничего большего о ней сказать уже не могли. К тому же ей становилось все труднее дышать, и ее почти все время мучила боль в груди. Дневная работа отнимала всю энергию и способность сосредоточиться.

Рейчэл познала коварную силу слухов и сплетен, она слишком долго жила в их атмосфере и видела их многочисленные проявления. Поэтому она лишь слегка удивилась, когда Джон Итон и Уильям Льюис посетили ее и осторожно высказали предположение, что, быть может, лучше для нее не участвовать в триумфальной процессии в Вашингтон-Сити и в инаугурационных празднествах, поскольку страсти слишком разгорелись и любое проявление насилия почти неизбежно создаст для нее опасность. Она знала, что ее друзья искренне верят в ее невиновность, но тем не менее оппозиция добилась своего: ее считают бременем и обузой. В этот вечер перед сном она сказала Эндрю:

— Мой дорогой, если тебя выберут, я думаю, лучше всего тебе поехать одному в Вашингтон-Сити. Я приеду позже, когда ты вступишь в должность и избирательная истерия спадет. Тогда я смогу проскользнуть спокойно, без комментариев.

Эндрю был обозлен и обижен, и ей было трудно определить, какое чувство в нем преобладает. Он вскочил на ноги и стоял, возвышаясь над ней:

— Разве ты не видишь, насколько неправильно это было бы! Если ты останешься дома, то признаешь, что испугалась. Хуже того, создалось бы представление, будто я не хочу тебя или же ты не обладаешь качествами первой леди. Это будет твой триумф в такой же мере, как и мой, мы вместе поедем в Вашингтон-Сити. Ты будешь рядом со мной, когда я буду приносить присягу. И пусть пожалеет Бог тех негодяев, которые так испортили тебе жизнь. Я знаю, ты молишься, чтобы Бог простил твоих врагов, я же никогда им не прощу.

24 ноября губернатор Теннесси Кэррол прискакал возбужденный в Эрмитаж. Рейчэл приняла его в гостиной. Лицо губернатора буквально сияло. Он низко поклонился, поцеловал руку Рейчэл и воскликнул:

— Я не уступил никому чести первым доставить известие. Я хотел первым сказать вам, что Эндрю Джэксон избран президентом Соединенных Штатов.

Завершилось, она выжила. Рейчэл стояла перед губернатором молча и слышала лишь, как громко стучит ее сердце, словно оно готово вырваться из груди. Когда в комнату вошел Эндрю, она обняла его за шею, поцеловала в губы и сказала:

— Счастлива за тебя, дорогой.

Нашвилл обезумел от радости. На 23 декабря был намечен огромный праздничный банкет. Рейчэл казалось, что к воротам Эрмитажа собрались все жители долины Кумберленда, стремясь пожать руку Эндрю и ей. Клуб нашвиллских леди подготовил для нее красивый дорогой гардероб. Однако она заметила, что Эндрю равнодушен и не проявляет большой радости. Он казался даже подавленным. Рейчэл спрашивала себя: не потому ли с ним такое, что он так много страдал два прошедших года как за себя, так и за меня? Наблюдая за тем, как он принимает поздравления приходивших из Нашвилла, слыша, как гудит толпа, когда они въехали в город, Рейчэл мгновенно вспомнила, как выглядел Эндрю после его великого триумфа в Новом Орлеане. Тогда жители Луизианы выстроились на улицах и кричали ему здравицу, а он неловко снимал шляпу, словно его дух был унижен и он испытывал замешательство.

Только теперь Рейчэл поняла, какую тяжелую ношу накладывает любой триумф. Эндрю стал главой разделенной, почти разрушенной страны, в которой есть социальные группировки, не желающие признать его и предсказывающие, что он введет в правительство толпу, сброд, что день прихода его к власти обозначит конец Великой Американской Республики. Она почувствовала, что жалеет мужа, перед которым стоит невообразимая по трудности задача.

А что будет с ней самой? С той большой ответственностью, которая выпала на ее долю как хозяйки Белого дома? Скандалы сойдут на нет, но можно ли забыть все эти годы, когда ее так поносили? Где в Вашингтон-Сити найдет она укрытие от подозрительных взглядов незнакомцев, раздумывающих, какая часть рассказов о ней правильна, а какая нет? У нее нет выбора, она не может отказаться от поездки в Вашингтон-Сити с Эндрю. Закон может оспаривать статус ее свадьбы в Натчезе, но в ее собственном сердце нет места для сомнений. Там, под сверкающей люстрой Тома Грина, она навеки связала свою судьбу с судьбой Эндрю… и связала бы вновь сегодня, если бы пришлось сызнова все повторить.

/6/

Предстояло проделать большую работу.

На этот раз не нужно было спрашивать мужа, едут ли они на несколько месяцев или на несколько лет. Он сказал ей, что, если им повезет, они смогут посетить Эрмитаж летом 1830 года, но не следует уповать на это. За плантацией будут присматривать, но как быть с самим домом? Следует ли натянуть чехлы на мебель, заколотить ставни? Или же оставить дом как есть, может быть поселив в нем племянницу или племянника, чтобы могли приезжать и останавливаться друзья? Зная склонность Эндрю щедро принимать гостей, не следует ли взять с собой побольше серебра, посуды, постельного белья?

Декабрьские дни были наполнены лихорадочной деятельностью. Рейчэл почувствовала, что быстро утомляется и испытывает внутреннюю напряженность. Она вызвала своего семейного врача доктора Сэмюэля Хогга. Он сделал ей кровопускание, снизил давление. Несколько раз, когда намечалась ее поездка в Нашвилл для примерки или за покупками в связи с их предстоящим отъездом, она не смогла собрать силы и подняться с постели. Они намеревались выехать из Эрмитажа в Вашингтон-Сити сразу же после рождественских праздников.

В понедельник 17 декабря Рейчэл получила записку от Сары Бентли: если Рейчэл не придет срочно к ней, чтобы в последний раз примерить платья, которые она намерена надеть в день инаугурации и официального приема, то в таком случае они не будут готовы ко времени отъезда в Вашингтон-Сити. Рейчэл знала, как будет огорчена Сара, да и Эндрю тоже, если она не возьмет с собой эти платья. Собрав все свои силы, она оделась, и карета доставила ее в Нашвилл.

Примерка была долгой и изнурительной. Сара была готова вылезти из кожи вон, но сделать так, чтобы сшитые ею платья принесли славу Теннесси. Когда примерка закончилась, Рейчэл сказала:

— Сара, когда за мной придет мой слуга, будь добра, скажи ему, что я на нашвиллском постоялом дворе. Я отдохну там до отъезда домой.

Рейчэл медленно двинулась по улице и, пройдя квартал, вошла в гостиницу, выбрала пустынную в это время дня маленькую гостиную и с чувством облегчения опустилась в большое удобное кресло в углу, невидимое из большой гостиной.

Она задремала, когда обрывки разговора, доносившегося через полуоткрытые двери соседней гостиной, разбудили ее. Говорили две женщины, голоса были вроде бы знакомые… она слышала их раньше: громкие, высокомерные, властные, но было что-то незнакомое… она не была уверена…

Затем она перестала прислушиваться к интонациям и переключила внимание на слова. Женщины обсуждали итоги выборов и предстоящий отъезд Джэксонов. Один голос, более глубокий и грудной, спрашивал, что будет теперь со страной, когда к власти пришел самый низкий, самый невежественный класс общества и в Белый дом въезжает пьющий, играющий в азартные игры хулиган и убийца. Более высокий и визгливый голос уверял, что его хозяйку охватывает дрожь при мысли, что международное сообщество Вашингтон-Сити будет делать с этой опустившейся, раскуривающей трубку невежественной женщиной из глухомани, которая стала теперь первой леди страны.

— Леди! — воскликнула первая. — Как вы можете называть ее леди?

Рейчэл оперлась на ручки своего кресла и приподнялась. Она догадывалась, что будет дальше. Твердо поставив ноги и слегка раздвинув и углубив их в ковер, подняв пальцы ног, она выгнула спину, вытянула вперед руки, чтобы схватиться за опору и удержать вес своего тела.

— …Именно это и продолжают спрашивать газеты: можно ли допустить, чтобы шлюха была в Белом доме?

К такому подлому выпаду Рейчэл не была готова. Острый, ножевой удар почти непереносимой боли пронзил ее сердце и левую руку. Она осела, упала в кресло. Неужели она думала, что все это кончилось? Это никогда не кончится!

Ее губы шептали молитву:

— Нет, нет, милосердный Боже, только не здесь… в чуждой гостиной отеля. Позволь мне добраться до дома… под собственную крышу… в свою постель… к моему мужу…

С невероятным усилием она дотащилась до выхода.

Ее ожидала карета. Слуга помог ей сесть внутрь. Рейчэл откинулась на подушки. Ее левая рука была непослушной… ее парализовало, голова отяжелела, мысли расплывались, сознание цеплялось за одну-единственную мысль — продержаться до возвращения в Эрмитаж.

До полпути дорога шла вдоль ручья. Звук проточной воды освежал. Быть может, если она обмоет лицо холодной водой, то это придаст ей силы? Она не хотела бы появляться дома в таком состоянии: Эндрю будет напуган и расстроен…

Рейчэл попросила кучера остановиться. С трудом спустилась она с подножки кареты, затем медленно добралась по низкому берегу к руслу ручья. Сняла шляпу, расстегнула пуговицы пальто, намочила свой носовой платок в ручье, прижала его ко лбу и глазам.

Прохлада создавала приятное ощущение. Она еще ниже наклонилась к ручью, зачерпнула воду ладонью правой руки и намочила свои волосы. Рейчэл почувствовала облегчение — боль в груди ослабла. Перед ее мысленным взором появился другой ручей, при другом возвращении домой; она смочила тогда прохладной водой свои длинные черные волосы и остудила свои лихорадочно бившиеся мысли: ее выставили из дома Робардсов, и она задержалась у небольшого ручья, желая придать себе более презентабельный вид, прежде чем предстать перед семьей, и решив: она должна высоко держать голову, ведь она ничего плохого не сделала.

С какой определенностью начало закладывало завершение!

Эндрю был в отчаянии. Он сидел около ее постели, держал ее руки в своих, лишившись дара речи. Врач-сосед, сделав ей кровопускание, сказал Эндрю:

— Воздействие паралича… затронуты мускулы груди и левого плеча… аритмия сердца…

Из Нашвилла приехал доктор Хейскелл, считавший, что первое кровопускание не ослабило симптомов, и вновь произвел кровопускание. Наступила ночь, прежде чем до Эрмитажа добрался доктор Хогг, сделавший третье кровопускание. Теперь казалось, что боль отпустила ее. Эндрю подложил ей подушку, немного приподнял ее в кровати, а затем сел в кресло около нее.

Рейчэл не представляла, сколько времени прошло, по меньшей мере дважды была ночь и дважды был день. Эндрю не отходил от нее. Сквозь туман она слышала, как врачи советовали ему соснуть, иначе может быть обморок: на завтра назначен праздничный банкет в Нашвилле, где он должен присутствовать, и будет нехорошо, если он примет поздравления соседей, сам похожий на мертвеца.

Она слегка приподнялась, изобразив улыбку. Она не чувствовала боли, она вообще не чувствовала своего тела.

— Мне намного… лучше, — сказала Рейчэл медленно. — Не можешь ли усадить меня в это кресло… перед камином? У нас скоро визит… тебе надо поспать.

Эндрю подбросил в камин дрова, вместе с покрывалами поднял ее из постели. Он сел на пол перед ней, его длинные худые руки крепко удерживали одеяло вокруг ее колен, его преданность рельефно проступала в каждой линии его лица.

— Эндрю, ты должен готовиться к поездке в Вашингтон-Сити без меня. Я приеду через несколько недель… как только окрепну.

— Нет! — Он поднялся на колени. — Я не поеду без тебя! Я не вынесу этого… Я могу подождать… У меня есть время. Мы пережили так много, и мы сможем преодолеть и это. Твоя любовь — самое важное в моей жизни. Я не выйду из этого дома, пока ты не сможешь стоять рядом со мной… как всегда стояла.

Она взяла в свои руки его худое, покрытое морщинами лицо, вспоминая, как увидела его в первый раз, когда он стучал в дверь блокгауза Донельсонов, а она улыбалась, глядя на копну густых рыжих волос, на пронзительно-голубые глаза, неровный большой рот и мощный подбородок. Ну и что, пусть его волосы стали снежно-белыми, губы сурово сжаты, а лоб и щеки рассечены морщинами. Он достоин своего возраста и теперь взойдет на самый высокий пост в стране. Его жизнь была полна свершений, и, достигая их, он делал богатой и ее жизнь!

Рейчэл поцеловала Эндрю в лоб, прошептав:

— Именно это я хотела услышать от тебя, дорогой. Теперь все в порядке. Ступай и сосни. Я буду утром здесь. И я поеду с тобой в Вашингтон-Сити.

Он поцеловал ее, пожелав доброй ночи. Она проводила его взглядом до двери, через прихожую, в гостевую спальню.

Рейчэл сидела, глядя на огонь, освещавший камин и комнату… потом почувствовала, что скользит.

Она упала. Словно в тумане она услышала звук бегущих ног. Кто-то поднял ее. Был это?.. Да, это был Эндрю. Это хорошо. Так и должно быть.

С последним проблеском сознания она почувствовала, что ее уложили в постель. Голова лежала на ее собственных подушках. Она ощутила влажную от слез щеку Эндрю на своей щеке, слышала, как он повторял:

— Люблю тебя, люблю тебя.

Где-то внутри себя она улыбнулась, чувствуя, словно она отходит все дальше и дальше. А затем уже не было ничего.

/7/

Эндрю вышел из отеля «Гэдсби» с небольшой группой друзей и пошел по Пенсильвания-авеню к Капитолию. Под ногами снег превращался в грязь. Грохотали пушки, выстроившиеся вдоль авеню тысячи людей бурно приветствовали его, он же не слышал ничего. Он вошел в Капитолий через заднюю дверь полуподвального этажа, прошел к огражденному канатами портику, где главный судья Маршалл принял его присягу под оглушающее одобрение многотысячной толпы. Память Эндрю вернула его в Эрмитаж: он сказал Рейчэл, что она будет рядом с ним, когда он будет приносить присягу, но она покоилась в земле своего любимого сада в долине Кумберленда. Преподобный Хьюм произнес над могилой:

— Праведных будут помнить всегда.

Так и будет.

Эндрю сел в седло и поехал к Белому дому. В красивом Восточном зале стояли длинные столы, заставленные апельсиновым пуншем, мороженым и пирожными. Это его первый прием, а ему противна сама мысль о приеме. Склонив голову, Эндрю медленно вел свою лошадь. Протокол диктовал, кого можно пригласить: высокопоставленных членов вашингтонского общества — друзей Джона Куинси Адамса и Генри Клея, которые клеймили его как невежду, расхитителя, хулигана, лгуна, бунтаря, который разрушит Республику. Кроме нескольких личных друзей и сторонников в конгрессе, на приеме не будет тех, кого он хотел бы видеть, — своих последователей и людей, избравших его. Нет, Белый дом и Восточный зал заполнят женщины, увешанные драгоценностями, важные общественные и политические деятели, которые презирали его жену, обзывали ее всевозможными грязными именами, какие приходили им на ум, и кончили тем, что убили его горячо любимую Рейчэл. И он должен принимать этих людей!

Но он размышлял без учета настроения толпы сторонников, прибывших в Вашингтон-Сити со всех уголков страны, чтобы присутствовать на инаугурации. Они двинулись потоком по Пенсильвания-авеню, прорвались через ворота Белого дома, пробились в Восточный зал, жадно съели мороженое и пирожные, выпили апельсиновый пунш. Они влезали на стулья, чтобы увидеть Эндрю, пачкали грязными сапогами обивку стульев из дамаста, ковры, разбивали стекло и фарфор, кричали, требовали, толкались, желали дотянуться до Эндрю, обнять его.

Он стоял в конце зала, окруженный ими вплотную, ощущая первый проблеск счастья после смерти Рейчэл. Это был народ, он на его стороне. Народ любил Рейчэл, он отомстит за нее. За это Эндрю любил их всех и до конца дней своих будет за них бороться.

Вместо эпилога

«Я никогда прежде не видел такого столпотворения, — говорил Дэниель Уэбстер.[22] — Люди приезжали за пятьсот миль, чтобы посмотреть на генерала Джэксона, и, казалось, они и впрямь верили, будто страна была спасена от страшной опасности».

Тысячи людей приехали в Вашингтон, чтобы присутствовать при инаугурации «народного президента». В течение нескольких дней они заполнили все постоялые дворы, в одну постель укладывались несколько человек, а другие спали порой на бильярдных столах или просто на полу. Наконец пришел торжественный день — 4 марта 1829 года. Утро было хмурым, но, когда собралась огромная толпа, солнце пробилось сквозь облака и согрело людей, заполнивших улицы, веранды, портики и балконы в домах на Пенсильвания-авеню.

Около девяти часов утра высокий генерал — ему исполнился шестьдесят один год — выехал из таверны «Гэдсби», где он остановился. Мальчишки, наблюдавшие из окна по соседству, закричали; раздался залп пушек, и столпившиеся вдоль авеню загудели. По пути в Капитолий еще не оправившийся от болезни герой то и дело останавливался по воле приветствовавших его, но он, казалось, был не в обиде и пожимал каждую протянутую руку.

Как отмечала журналистка Энн Руаяль, из всех присутствовавших на церемонии инаугурации Эндрю Джэксон был в самой простой одежде. В знак скорби о своей жене, умершей за три месяца до этого, президент был в черном, траурном костюме. Он выглядел «худым, бледным и грустным, а его волосы… были почти белыми». Произнося речь, президент говорил мягко, но без модуляций, и было заметно, как дрожат его руки, когда он переворачивает листы. Столь же скованным выглядел верховный судья, убежденный федералист Джон Маршалл, который принимал присягу Эндрю Джэксона, не скрывая своего недовольства.

За новым президентом, ехавшим в Белый дом верхом, следовал народ: люди прошли вдоль авеню, прорвались мимо стражников внутрь Белого дома; прорвавшиеся толкались, ругались, пускали в ход кулаки. В Восточном зале Белого дома, где были накрыты столы, толпа набросилась на закуски; началось буйство: на пол полетела хрустальная и фарфоровая посуда, женщины падали в обморок, вспыхивали рукопашные схватки, у некоторых были расквашены носы, запачкались кровью одежда и мебель. Буйное сборище — «подлинная Сатурналия», как назвал ее один из свидетелей, — не понравилось президенту. Сквозь цепочку взявшихся за руки мужчин он выскользнул через заднюю дверь и вернулся в таверну «Гэдсби». «Король-Толпа, — заметил верховный судья Джозеф Стори, — оказался триумфатором».

Такой взрыв не был неожиданностью для противников Джэксона. В десятилетие, предшествовавшее выборам 1828 года, по мере того как штат за штатом отменял имущественный ценз для участия в голосовании, растущее подобно снежному кому влияние простого человека породило страх в сердцах американского высшего класса. Нью-йоркский юрист Джеймс Кент обращал внимание на «тенденцию среди бедных урвать свою долю путем грабежа богатых… предприимчивых и добропорядочных, а также тенденцию среди честолюбивых и злокозненных людей поджигать этот горючий материал». С точки зрения Кента, Джэксон и его сторонники были такими честолюбивыми и злокозненными людьми. Кампанию перетягивания масс на свою сторону они начали в 1824 году, и, изображая президента Джона Куинси Адамса и его администрацию тиранами-угнетателями, они довольно легко захватили пост президента в 1828 году. Отвергнутый политический истэблишмент впал в оцепенение: государственный секретарь Генри Клей провел большую часть зимы дома, лежа на своей кушетке под черным покрывалом, словно в трауре; другие члены кабинета жаловались на различные недуги; президент Адамс, выжидая в Белом доме истечения своего срока, не встретился со своим преемником и не сказал ему ни слова, он ускользнул из Вашингтона ночью перед церемонией инаугурации. Если кто-либо из противников Джэксона полагал, что народ представляет нечто большее, чем безжалостную толпу, то бесчинство ворвавшихся в Белый дом рассеяло их сомнения. «Страна, — заявил Джон Рэндолф, — безнадежно разрушена».

Разумеется, она не была разрушена, но изменилась. Под руководством первых четырех президентов — виргинских аристократов и двух Адамсов — американские фермеры, ремесленники, мастеровые и торговцы успешно процветали и превратились в большой, постоянно усиливающийся средний класс. К 1828 году государство принадлежало им, и они официально провозгласили свое право на власть, избрав президентом Эндрю Джэксона. Джэксон изменил управление в духе новой Америки, расширил полномочия исполнительной власти, дал новое толкование ее обязанностям.

Эндрю Джэксон завоевал поддержку народа по ряду причин, и, вероятно, главным было то, что он воплощал в то время и надолго в дальнейшем так называемую американскую мечту. — Родившийся в бедной семье почти в глуши, он добился успеха благодаря своим усилиям, железной воле и убеждениям. Признательный народ поставил его на одну доску с Джорджем Вашингтоном, но с одним различием: Вашингтон был джентльменом-героем, высокочтимым за преданность высокому делу, Джэксон же был из их среды, человеком из глубинки.

Джэксон родился в местечке Уоксхауз, в лесном районе на границе Северной и Южной Каролины, 15 марта 1767 года. Он не знал своего отца: за две недели до рождения третьего сына иммигрант-ирландец, поднимая тяжелое бревно, надорвался и умер. Братья Эндрю — Хью и Роберт, а также дядюшка из Южной Каролины составили его общество и в некоторой мере были его наставниками. Он не посещал школу, но к пяти годам, достаточно ответственно подходя к своему беспорядочному образованию, научился читать, а к восьми годам — писать.

Джэксон вымахал высоким, ловким, голубоглазым, веснушчатым парнем с непослушными волосами и столь же неспокойным характером, готовым ввязаться в драку по любому поводу. «Джэксон никогда не уступит», — вспоминал его приятель, утверждавший, что у него хватало сил «повалить его три раза из четырех», и он тут же жаловался, «что Джэксон никогда не останется лежать на земле».

Когда в 1780 году революция дошла до Уоксхауза, к ней примкнули братья Джэксон. По возрасту лишь Хью годился в солдаты, и он был убит в сражении. Тринадцатилетний Эндрю стал конным ординарцем, рассыльным, но участвовал и в случайных схватках. После одной стычки он и шестнадцатилетний Роберт были взяты в плен. Когда Эндрю отказался подчиниться британскому офицеру, приказавшему почистить его сапоги, офицер ударил Джэксона саблей, до костей поранив его левую руку и порезав голову; для порядка офицер нанес удар и Роберту. Во время последовавшего за этим инцидентом сорокамильного перехода никто не ухаживал за ранеными братьями Джэксон, и в результате парни захворали оспой. К месту заточения пробилась их мать, Элизабет Джэксон, и убедила британского командующего отпустить больных сыновей на ее попечение. Во время долгого перехода домой оба парня, вымоченные дождем, впадали в бред. Роберт умер, а Эндрю уцелел благодаря своей невероятной (а позднее и легендарной) выносливости.

Имея на руках единственного оставшегося в живых сына, миссис Джэксон отправилась в гавань Чарлстона, где на борту британского корабля-тюрьмы лежали в лихорадке два кузена Джэксонов, нуждавшиеся в уходе. И позже Эндрю получил узелок с одеждой матери и записку, извещавшую его, что она похоронена вместе с другими жертвами чумы в безымянной могиле. «Я почувствовал себя совсем одиноким», — вспоминал позже Джэксон.

Для тех, кто помнил его в те годы, Эндрю Джэксон, вырвавшись из тисков одиночества, стал «буйным, подвижным, боевитым, игравшим на скачках, в карты, озорным парнем… вожаком хулиганов…». Но озорство Джэксона не было бесцельным, ибо он был крайне честолюбив. Вскоре после смерти матери он оказался в Солсбери, Северная Каролина, где стал изучать право. В 1788 году после завершения обучения вместе со своим другом Джоном Макнейри он отправился в Западный район Северной Каролины (ныне Теннесси). Макнейри был избран судьей верховного суда района, а Джэксон занял пост прокурора.

В Западный район можно было попасть, лишь проехав по индейской территории. На Кумберлендской дороге в ста восьмидесяти милях от освоенных районов находилось поселение Нашвилл, где поселенцы жили в блокгаузах, защищавших их от враждебно настроенных индейцев. Это был развивающийся район — идеальная арена для молодого, неопытного, но старательного прокурора.

Эндрю Джэксон поселился в блокгаузе вдовы Донельсон, дочь которой, Рейчэл Робардс, разошлась со своим мужем. Чувственная красота Рейчэл привлекала внимание многих мужчин, но слишком ревнивый Льюис Робардс не терпел, когда восхищались его женой. Спустя несколько месяцев после того, как Рейчэл ушла от него, он приехал в дом Донельсонов, пытаясь добиться примирения, хотя и питал подозрения в отношении Эндрю Джэксона. Когда Джэксон узнал об этом, он вызвал Робардса на дуэль; тот отказался, и Джэксон покинул блокгауз. После этого Робардс и Рейчэл вернулись в Кентукки. Однако в 1790 году миссис Донельсон сообщила Джэксону, что ее дочь вновь хочет оставить мужа. Джэксон поехал в Кентукки, чтобы забрать Рейчэл и сопроводить ее обратно в Кумберленд. Под предлогом неверности жены Робардс просил законодательное собрание Виргинии принять билль о разводе. Законодательное собрание выдало ему лишь разрешение обратиться в суд. Тем не менее Робардс распустил слух, будто ему дан развод, и в августе 1791 года Джэксон и Рейчэл поженились.

Однако на самом деле развод был дан двумя годами позже. Джэксон, не зная об этом, вернулся в Нашвилл, где возобновил свою юридическую деятельность. Он действовал решительно как прокурор — за тринадцать дней он провел в жизнь семьдесят исполнительных актов, — проявлял консерватизм, становясь, как правило, на сторону заимодателей против должников. Джэксон спекулировал землей, рабами, лошадьми и в глухой общине считался состоятельным человеком. Он удовлетворил свой интерес к военному делу, заняв пост прокурора районной милиции, — весьма скромное начало для будущего героя сражения при Новом Орлеане. Хорошо владеющий ружьем, непримиримый противник англичан и индейцев, завидующий восточной аристократии, Джэксон был в этом смысле типичным представителем пограничных джентльменов.

В декабре 1793 года Джэксон узнал, что Рейчэл разведена с мужем всего три месяца назад. Поначалу он отказался совершить повторно брачную церемонию: гордость не позволяла ему признать недействительность первой брачной церемонии, но его убедили изменить свою точку зрения. Вторая церемония состоялась в январе 1794 года.

В июне 1796 года территория Кумберленда стала штатом Теннесси, — по общему мнению, такое название предложил Джэксон, — и молодой многообещающий юрист был избран от нового штата в палату представителей Соединенных Штатов. Альберт Галлатин обратил на него внимание в палате представителей как на «высокого, долговязого, неуклюжего типа… в сюртуке с фалдами, связанными кожей угря… с манерами… неотесанного лесника». За один срок пребывания в палате представителей Джэксону удалось выколотить для своего штата почти двадцать три тысячи долларов для платы милиционерам, принимавшим участие в рейде против индейцев, осуществленном вопреки приказам федерального правительства. Он также проявил упорство, отказываясь проголосовать за прощальные почести, какие конгресс хотел оказать Джорджу Вашингтону. (Джэксон был против договора Джея[23] и упрекал Вашингтон в мягком отношении к индейцам.) После окончания срока службы в палате представителей и года пребывания в сенате он ушел в отставку и возвратился в Теннесси, где был назначен в верховный суд штата. Несмотря на слухи о его радикализме, Эндрю был склонен занимать консервативные позиции, выступая в пользу землевладельцев.

Добившись положения и влияния, Джэксон не отрешился, однако, от «буйных, задирчивых» замашек и, вернувшись в Теннесси, где стал объектом пересудов, касавшихся его жены и свадьбы, дал волю своим эмоциям. Однажды, в октябре 1803 года, в субботу утром, на ступенях здания суда губернатор Джон Севьер начал распространяться о своих услугах штату. Вперед вышел Джэксон и сказал о том, что сделал он. Севьер усмехнулся: «Не знаю о ваших больших услугах стране, кроме поездки… с чужой женой». Джэксон тут же набросился на Севьера с яростным воплем и ударил старого солдата своей тростью. После этого он вызвал Севьера на дуэль, но когда они встретились на поле чести, то принялись кричать друг на друга. Джэксон подбежал к сопернику, угрожая избить его палкой, а Севьер вытащил из ножен саблю. Это напугало лошадь Севьера, и она ускакала с его пистолетами. Обмен выстрелами не состоялся.

Более серьезной была дуэль Джэксона, состоявшаяся тремя годами позже, с Чарлзом Дикинсоном, денди, дважды сделавшим намек на супружеские достоинства Рейчэл. Джэксон был ранен в грудь, но он нашел в себе силы выпрямиться и прицелиться. Дикинсон, уверенный в том, что поранил цель, отшатнулся в испуге, поняв, что промахнулся, но, согласно правилам (Джэксон еще не выстрелил), был обязан вернуться на линию. Стоя со скрещенными руками, Дикинсон получил от Джэксона пулю 0.70 калибра в пах и умер медленной, мучительной смертью. Пуля Дикинсона застряла так близко около сердца Джэксона, что ее невозможно было извлечь, и Джэксон носил ее в груди до конца своей жизни, испытывая острую боль.

Возможно, наиболее известной ссорой Джэксона была его ссора с братьями Бентон — Джессом и Томасом Гартом (последний стал затем его политическим союзником). Том Бентон критиковал роль Джэксона как секунданта на дуэли. Однажды в 1813 году Джэксон приехал в Нашвилл, увидел своего противника и, вооруженный кнутом, погнался за Бентоном к гостинице, чтобы его проучить. В последовавшей стычке в него выстрелили дважды. Его плечо было раздроблено пулей, но он отказался от ампутации руки, и она была спасена.

Конфликт Джэксона с Бентонами произошел во время войны 1812 года, в которой Эндрю, несмотря на свой боевой дух и полномочия (он был в то время генерал-майором добровольцев Соединенных Штатов), участвовал лишь косвенно. В 1812 году Джэксон организовал дивизию и привел ее в Натчез, чтобы сражаться против британцев, но едва он успел привести свою дивизию, как из Вашингтона поступил приказ распустить войска, когда они находились на расстоянии восьмисот миль от дома, и при этом без снабжения и запасов. Джэксон наотрез отказался, не скрывая своего отвращения к «злым махинациям» политиков и решив довести две тысячи своих солдат домой, обеспечив им питание за собственный счет. Во время такого трудного перехода, как заметил один солдат, Джэксон был «крепок, как гикори». Вскоре солдаты стали называть его Старым Гикори.

В 1813 году Старый Гикори поднялся с постели со все еще кровоточащими ранами, нанесенными братьями Бентон, чтобы сражаться с индейцами племени крик. Кампания продолжалась в 1814 году и показала вашингтонским политикам, что Джэксон — искусный тактик и это нельзя игнорировать. (Однако после победы Джэксон навязал племени крик такой суровый договор, что впоследствии федеральное правительство отменило многие его статьи.) Его непримиримая враждебность к индейцам была, возможно, его самой непривлекательной чертой. В 1814 году, когда основной театр военных действий переместился на Юг, на его плечи легла оборона Нового Орлеана.

Сначала Джэксон без официального разрешения повел своих солдат в Испанскую Флориду, вытеснил британцев из Пенсаколы, «освободил» ее, считая американской (таковой она вскоре и стала). Потом он направился к Новому Орлеану, где пытался блокировать шесть основных водных подступов к городу. Узнав, что британцы уже захватили озеро Борнь и находятся в восьми милях от города, Джэксон, согласно свидетельствам, вскочил, стукнул кулаком по столу и закричал: «Боже Всевышний, они не будут спать на нашей земле!» Его контратака в эту ночь, по мнению многих военных историков, спасла город. Две тысячи четыреста британских солдат встали лагерем на плантации Вильере, ожидая подхода подкреплений такой же численности. Пока они ожидали, Джэксон направил шхуну «Каролина» для артиллерийского обстрела британских солдат и после этого произвел атаку. На следующее утро, когда войска противника еще не пришли в себя после неожиданного нападения, Джэксон отвел своих солдат на оборонительные позиции у Родригез-канал. Готовясь к ожидавшемуся нападению, на подготовленных позициях он разместил своих солдат и увеличил их численность. К пограничникам из Кентукки и Теннесси он добавил регулярные и иррегулярные войска — креолов, свободных негров, горстку храбрецов племени чоктау, а также пиратов Жана Лаффита.

6 января 1815 года «победители победителей Европы» пошли в атаку и оказались под шквалом перекрестного огня. Англичане не смогли захватить артиллерийские батареи, которые они собирались использовать против американцев, и обнаружили, что из их стройных рядов солдаты падают пачками. Поле битвы, ровное, со срезанным сахарным тростником, не имело укрытий; можно было уцелеть, лишь отходя назад. По мере того как передовые линии скашивались прицельным американским огнем, последующие дрогнули, а затем бросились врассыпную. «Никогда прежде британские ветераны не трусили, — мрачно заметил один из младших офицеров, — но этот свинцовый шквал не выдержал бы никто на земле». После сражения более пятисот солдат поднялись из-под груды убитых товарищей и сдались в плен. «Я никогда не видел столь огромной и чудовищной сцены воскрешения из мертвых», — сказал генерал Джэксон. Потери американцев составляли 8 убитых, 13 раненых, около 19 пропавших без вести; потери британцев — 2036 человек.

Победа привела нацию в возбуждение. По иронии судьбы, война уже закончилась (сообщение о мире не успело дойти до Джэксона), но победа в сражении дала молодой стране важный для нее психологический подъем. Эндрю Джэксон приобрел славу освободителя Америки, ее второго величайшего героя после Джорджа Вашингтона. В Новом Орлеане на Оружейной площади маленькая девочка пела хвалу генералу, в то время как дюжины других девочек сыпали ему под ноги цветы.

После англо-американской войны Эндрю Джэксон закрепил свой авторитет выдающейся личности. Он обратил свое внимание на Флориду, куда устремился экспансионизм США. Испанцам было трудно контролировать Восточную Флориду, где окопалось множество мятежников, стремившихся установить свою собственную власть. Племена семинолов и крик, пользовавшиеся услугами британских военных солдат, совершали набеги на пограничные районы Джорджии; американские войска прогоняли индейцев в глубь Флориды, но в обозе войск следовали американские поселенцы, захватившие земли. Поскольку индейцы давали отпор пришельцам, президент Монро поставил Джэксона во главе военной экспедиции, но обязал его не нападать на укрывавшихся в испанских фортах. Однако Джэксон, вознамерившийся захватить «всю Восточную Флориду», в 1818 году взял город Сент-Марк под тем предлогом, будто он подвергся нападению индейцев. Вслед за этим он сжег деревню семинолов; обвинив двух британских подданных в оказании помощи индейцам, он казнил их. В мае Джэксон двинулся на Пенсаколу и низложил тамошнего испанского губернатора, поставив на его место одного из своих офицеров, и по сему появилась угроза международного скандала. Президент Монро отрицал, что он разрешил Джэксону вторгнуться в испанскую колонию, но существует письмо военного министра Кэлхуна к губернатору Алабамы, в котором говорится, что Джэксон получил «полномочия вести войну так, как считает нужным». Во всяком случае, несмотря на сомнения некоторых политических кругов в столице, сельская Америка широко поддерживала деятельность Джэксона. В 1821 году Монро назначил его губернатором Флориды, которая была официально уступлена Испанией Соединенным Штатам в 1819 году. Прослужив всего четыре месяца, Джэксон возвратился в Нашвилл, где его навещали политические и общественные деятели, желавшие видеть его президентом Соединенных Штатов.

Джэксон не сразу склонился к такой идее. «Полагают ли они, — спрашивал он, — что я такой беспросветный дурак и готов считать себя подходящим для поста президента Соединенных Штатов? Нет, сэр; я знаю, на что годен. Я могу командовать группой людей в жесткой манере, но я не подхожу для президента». Однако постепенно эта идея овладевала им. Не было ничего необычного в том, что в 1822 году в газетах появились статьи вроде той, что была опубликована 17 июля в нашвиллской «Виг»: «Великая гонка!.. Приз, из-за которого идет гонка, — кресло президента… Четыре штата уже посылали своих кляч. Почему бы Теннесси не выставить своего жеребца? И если так, пусть он зовется Старым Гикори…»

Были по меньшей мере две причины, которые удерживали его от борьбы за пост президента. Во-первых, Рейчэл была против. Каждый раз, когда он занимал какой-либо пост, она оставалась одинокой, тревожилась за него, не могла дождаться его возвращения. И во-вторых, здоровье Джэксона серьезно пошатнулось. «Он плохо себя чувствует и никогда не поправится, если ему не дадут отдохнуть, — писала Рейчэл своей племяннице. — За тридцать лет нашей супружеской жизни… он не провел и четверти своих дней под родной крышей…» Но способность Джэксона преодолевать слабости своего тела и различные недуги была поистине невероятной: во время кампании против племени крик он заболел дизентерией, от которой никогда полностью не излечился. В 1821 году он писал другу, что в дополнение к хроническому кашлю и другим последствиям воспаления легких «я удостоился своей старой неприятности с желудком, которая меня здорово ослабила… короче говоря, сэр, я должен отдохнуть, иначе мое пребывание на земле будет недолгим…». Однако к 1822 году генерал явно примирился с ролью еще не объявленного кандидата в президенты. Следуя совету сенатора Джона Генри Итона от Теннесси, он отказывался от предложения Монро занять министерский пост, но вопреки своему желанию был избран сенатором и поехал в Вашингтон.

1824 год был переходным для Соединенных Штатов. Имущественный ценз для участия в выборах был ликвидирован в одних, но сохранен в других штатах; в одних штатах выборщики избирались членами законодательного собрания, в других — территориями, в третьих — партийными блоками. Все кандидаты, противостоявшие Джэксону, были республиканцами джефферсоновского толка. [24] Предполагалось, что Джон Куинси Адамс получит голоса горожан Северо-Востока и поделит голоса федералистов с Уильямом Крауфордом, позиции которого были сильны на Юге. Голоса граждан, впервые получивших возможность участвовать в выборах, и голоса Запада оспаривали Генри Клей и Эндрю Джэксон. Окончательный подсчет в день выборов президента дал Джэксону 99 голосов выборщиков, Адамсу — 84, Крауфорду — 41 и Клею — 37. Поскольку никто не получил требуемого большинства, выборы были перенесены в палату представителей, где в итоге закулисных интриг Клей поддержал Адамса, и Адамс выиграл. Джэксон подал в отставку с поста сенатора и тут же развернул кампанию, чтобы победить на выборах в 1828 году. Саботируя программы Адамса повсюду, где можно, сторонники Джэксона держали под прицелом президента все четыре года.

По мере приближения даты выборов кампания вышла за рамки приличия. Редактор цинциннатской «Газетт» полковник Чарлз Хэммонд, давний друг Генри Клея, ставил в написанном им памфлете вопрос: «Должны ли осужденная прелюбодейка и ее муж-любовник занять высший пост в этой свободной христианской стране?» Став кандидатом в президенты, Джэксон лишился возможности вызвать противника на дуэль, но он горячо клялся, что «день возмездия… (для) министра Клея и его марионетки — полковника Хэммонда должен наступить…». Широко распространялась «Гробовая листовка», в которой словами и рисунками описывалась смерть Джона Вудса (бунтовщика, которого Джэксон казнил во время войны против племени крик) и шести милиционеров, казненных им в Алабаме. Распространялась также листовка, изображавшая Джэксона с мечом, пронзающим шею кого-то, поднимающего что-то на улице. Недоговоренность не была случайной, она позволяла воздействовать на более широкий круг избирателей. Тем не менее сторонники Адамса — Клея так и не смогли выйти из состояния обороняющейся стороны; отныне командовал не элитарный, а простой избиратель, и он стоял за Джэксона, который выиграл выборы со счетом 178 против 83.

Вероятно, наиболее трагической жертвой кампании оказалась Рейчэл Джэксон. Один из видевших ее в то время нашел, что «прежде округлая и румяная красавица… ныне стала флегматичной и располневшей… Она говорит тихо, но быстро, с коротким, сопровождающимся одышкой дыханием». 17 декабря 1828 года у нее был сердечный приступ, через несколько дней осложнившийся плевритом. Вечером 22 декабря она сказала своей служанке, что предпочла бы быть «привратником в доме Господа Бога, чем жить в этом особняке (Белом доме)». Через двадцать минут генерал Джэксон, находившийся в соседней комнате, услышал, как она сказала: «Я падаю в обморок». Он бросился к ней, уложил в постель и почувствовал, как конвульсивно дрожали ее мускулы, предвещая смерть. На похоронах Джэксон горько плакал. Он говорил о «злых негодяях», убивших его «дорогую святую». Он громко крикнул: «Пусть Всевышний простит ее убийц, как простила она, я же никогда не прощу!»

В следующем месяце избранный президент отправился в Вашингтон. Дороги по пути следования были полны людей, вышедших, чтобы увидеть его, но, уважая горе, толпа была спокойной. На судне от Цинциннати до Вашингтона, согласно свидетельству того времени, «сальный парень» сказал ему: «Генерал Джэксон, не так ли?» Генерал кивнул. «Да, а мне сказали, что вы умерли». — «Нет! Провидение до сего времени сохранило мою жизнь». — «И ваша жена еще жива?» Генерал, явно задетый этим вопросом, сделал отрицательный знак, после чего парень прекратил разговор, сказав: «Эй, а я думал, что это кто-то один из вас».

Итак, Эндрю Джэксон прибыл в Вашингтон, и Американская Республика стала джэксоновской демократией, в которой честолюбивые молодые, энергичные люди полностью доверились стареющему больному человеку в траурной одежде, которого они чтили как собственный символ. По отношению к побежденным фракциям Старый Гикори выступил как радикал, но в душе он был скорее консерватором. По правде говоря, никто не знал, каким президентом будет Эндрю Джэксон. «По моему мнению, — писал Дэниель Уэбстер, — когда он придет, то принесет с собой свежую струю. Не могу сказать, в какую сторону она подует…» Сенатор Уильям Мэрси из Нью-Йорка как-то заметил, что политические деятели его штата «не видят ничего плохого в правиле, что победителю принадлежат трофеи, доставшиеся от врага». Ротация на постах не является чем-то новым: Томас Джефферсон, придя к власти, сменил 10 процентов служащих в администрации Джона Адамса, но термин «система трофеев»[25] имеет нечистоплотный привкус. Когда в течение первых восемнадцати месяцев пребывания у власти Джэксон сменил примерно те же 10 процентов служащих, его противники утверждали, будто он «привнес коррупцию в центральное правительство…». Президент никогда не отрицал, что использовал эту систему, но отрицал, что она коррумпирована. Ротация на службе, объяснял он, взламывает окопавшуюся бюрократию и предотвращает такое положение, когда правительство превращается в постоянный «механизм поддержки немногих за счет многих».

Первый крупный кризис, пережитый Джэксоном после прихода в Белый дом, не носил политического характера, хотя его политические последствия были большими. Маргарет О’Нил, дочь хозяина таверны — друга Джэксона, а также сенатора Джона Итона, была темноволосой, круглолицей авантюристкой, избалованной, эгоистичной и веселой. Ей не было еще и шестнадцати лет, а на ее счету уже были одно самоубийство, одна дуэль, одна почти разрушенная и серьезно пострадавшая военная карьера и один неудачный побег с возлюбленным. Затем в восемнадцать лет она вышла замуж за военно-морского казначея Джона Тимберлейка. Итон, которому Пегги, так фамильярно звали Маргарет, вскружила голову, отправил Тимберлейка в море и держал его там, а сам тем временем принялся обхаживать молодую женщину, дабы утешить ее. План явно удался, и вашингтонское общество с большой тревогой следило за скандальным развитием дела. Первая леди, миссис Джеймс Монро, подвергла остракизму пару, за ней последовали другие столичные леди. В 1828 году Тимберлейк умер, находясь в море, то ли от болезни, то ли от запоя, хотя в Вашингтоне предпочитали верить, будто Тимберлейк перерезал себе глотку по причине неверности жены. Избранный президентом Джэксон — он был либо страшно наивным, либо циником, либо просто сочувствовал своему другу, но, бесспорно, близко принимал к сердцу вопрос женской репутации — предложил Итону, которого собирался назначить военным министром, жениться на Пегги Тимберлейк, чтобы «заткнуть рты». Пара сочеталась браком 1 января 1829 года.

В связи с этим делом кабинет Джэксона раскололся. Вице-президент Джон Кэлхун, блестящий, самонадеянный джентльмен, желавший быть назначенным наследником президента, не смог (и, очевидно, не пытался) призвать к порядку свою жену и жен других членов кабинета. Они продолжали подвергать миссис Итон остракизму. С другой стороны, государственный секретарь Мартин Ван Бюрен, вдовец, также претендовавший на пост президента, поддерживал корректные отношения с четой Итон. Кэлхун надеялся, что, поставив в затруднительное положение Итона, он вынудит его подать в отставку и тем самым ослабит влияние Ван Бюрена. Но Итон в отставку не подал, а президент не толкал его к такому шагу. До апреля 1831 года «дело Итона» продолжало разделять администрацию и мешать правительственным делам. Затем Ван Бюрен, «маленький чудодей», неожиданно и просто нашел магическое решение: он вышел в отставку. Когда Итон понял намек и также подал в отставку, Джэксон получил возможность просить остальных членов кабинета — сторонников Кэлхуна подать в отставку. Огромное бремя свалилось с плеч генерала.

Кабинет Джэксона был реформирован, и Ван Бюрен отбыл в Лондон в роли посланника при дворе Сент Джеймса,[26] чтобы там выжидать вознаграждение, полученное уже в 1832 году. Кэлхун и президент еще более разошлись во взглядах, процесс ускорился, когда Джэксон обнаружил, что вице-президент вопреки его утверждениям осуждал авантюру генерала во Флориде в 1818 году, и когда Кэлхуну удалось в сенате отклонить подтверждение назначения Ван Бюрена в Лондон. Амос Кэндалл, редактор из пограничного района, входивший одно время в число сторонников Клея, стал четвертым контролером казначейства и главным советником так называемого кухонного кабинета Джэксона. Теперь, когда вокруг Джэксона сплотились верные ему люди и внутриадминистративные проблемы остались позади, он был готов провести в жизнь свою программу.

Джэксон считал, что президент ответствен за защиту «свобод и прав народа и целостности Конституции от сената или палаты представителей или обоих, вместе взятых». И чтобы быть уверенным, что немногие не богатеют за счет многих, — такую мерку обычно использовал Джэксон, прежде чем занять позицию по тому или иному вопросу, — он был готов привести в действие все рычаги, находящиеся в распоряжении власти президента. Он дал понять, что будет без колебаний использовать президентское вето. В 1830 году Джэксон наложил вето на законопроект о дороге Мейсвилл, согласно которому правительственные фонды отводились на строительство дороги, полностью находившейся в границах штата Кентукки. Он мотивировал свой шаг тем, что эта дорога принесет выгоды лишь небольшой части тех, кто оплачивает ее строительство. По таким же мотивам Джэксон выступил против программы Генри Клея «Американская система», предусматривавшей экономическое развитие страны. Он использовал вето чаще, чем любой из его предшественников, и Клей публично сожалел о «концентрации власти в руках одного человека».

Джэксон взял под прицел еще один столп американской системы — Банк Соединенных Штатов. В своем первом ежегодном послании конгрессу президент выразил сомнения относительно конституционности Банка и целесообразности его существования. В тот момент не было необходимости действовать, потому что полномочия Банка истекали лишь в 1836 году. Но уже в 1831 году Джэксон заявил Чарлзу Кэроллу, последнему из оставшихся в живых участнику подписания Декларации независимости, что намерен добиваться своего переизбрания «на принципе заставить Банк замолчать… Никакого Банка, и Джэксон или же Банк, и никакого Джэксона». Его враждебность отражала его убеждение, что Банк сколотил союз между бизнесом и администрацией и в результате немногие выигрывают за счет многих. Президент Банка Николас Биддл пытался в 1830–1831 годах ублажить Джэксона, но его усилия оказались тщетными, и ему пришлось согласиться с тем, чтобы Клей и Уэбстер сделали вопрос о Банке основным на выборах 1832 года.

В июне 1832 года возобновление полномочий Банка прошло через сенат, в июле — через палату представителей. В тот день, когда в доме Биддла шумно праздновали всю ночь победу, Джэксон изучал законопроект вместе с Ван Бюреном, только что вернувшимся из Англии, чтобы в паре с ним баллотироваться на пост вице-президента. «Банк, мистер Ван Бюрен, — сказал президент, — пытается убить меня». Переждав, он уверенно добавил: «Но я убью его».

Через неделю, 10 июля, Джэксон направил свое послание о вето в конгресс: «Приходится сожалеть, что богатые и обладающие властью зачастую используют действия правительства в своих корыстных целях… При любом справедливом правительстве различия в обществе будут существовать, но когда принимаются законы с целью добавить к этим естественным и справедливым преимуществам искусственные, чтобы сделать богатых еще более богатыми, а могущественных наделить еще большей властью, то фермеры, мастеровые и трудящиеся, у которых нет ни времени, ни средств для получения подобных преимуществ, вправе жаловаться на несправедливость своего правительства». Вето президента прошло, несмотря на яростные вопли Биддла и его сторонников. Полномочия Банка не были утверждены, и Банк еще не умер, но прежде чем окончательно разделаться с ним, Джэксону предстояло решить другие вопросы. С момента прихода Джэксона в Белый дом Южная Каролина приносила ему неприятности. Тариф 1828 года, известный как тариф абсурдов, вызвал негодование Юга по той причине, что защита промышленности Севера неизбежно вела к сокращению заморской торговли Юга. Джон Кэлхун написал «Мнение Южной Каролины», включавшее «Протест против тарифа 1828 года и принципы его отмены». Когда другой, столь же ограничительный тариф был принят в 1832 году, законодательное собрание Южной Каролины приняло ордонанс об отмене, объявлявший тариф недействующим, «не связывающим штат, его должностных лиц и граждан».

У Джэксона еще до этого была стычка с Кэлхуном по данному вопросу на обеде в честь Томаса Джефферсона 13 апреля 1830 года. После двадцати четырех заранее подготовленных тостов, главным образом в поддержку Южной Каролины, президент поднялся и стоял молча, ожидая приветствий. Ван Бюрен был настолько возбужден, что вскочил на стул, чтобы лучше видеть.

Джэксон уставился на Кэлхуна и затянул паузу, усиливая драматизм момента. Наконец он поднял бокал: «За наш Союз! Он должен быть сохранен». В напряженной обстановке все поднялись, чтобы выпить, включая и явно потрясенного Кэлхуна. Рука вице-президента тряслась, вино стекало по стенке бокала. Когда был восстановлен порядок и Кэлхуну предложили произнести тост, он остался верен себе: «За Союз, после самой дорогой нам свободы».

Ордонанс Южной Каролины об отмене федерального тарифа и угроза выхода этого штата из Союза представляли очевидный вызов федеральным властям. Джэксон действовал без колебаний. «Ни один штат или штаты не имеют права отколоться… — заявил он, — Поэтому отмена тарифа означает восстание и войну, и другие штаты вправе их подавить». Но в ежегодном послании, 4 декабря 1832 года, он занял более примирительную позицию, предложив в качестве компромисса более низкий таможенный тариф. Джон Куинси Адамс, возвратившийся в Вашингтон в качестве конгрессмена, полагал, что шаг Джэксона — «полная сдача на милость отменивших тариф». Но не прошло и недели, как Джэксон обратился к народу Южной Каролины с прокламацией, прозвучавшей достаточно сильно для Адамса, Уэбстера и других твердых сторонников Союза: «Раскол с помощью вооруженных сил — предательство. Готовы ли вы принять на себя вину?» После этого Джэксон внес в сенат законопроект, дававший президенту полномочия использовать вооруженную силу в поддержку федеральной власти. Он был готов направить армию в Южную Каролину, но его твердость пересилила гордость тех, кто отменял федеральный тариф. Они приняли символический компромиссный тариф, что позволило штату Южная Каролина аннулировать свой ордонанс.

Союз был сохранен, и популярность Джэксона упрочилась. Он как президент и Ван Бюрен в качестве вице-президента выиграли с огромным перевесом выборы 1832 года, и следующей весной Джэксон совершил триумфальную поездку. В Балтиморе, Филадельфии, Нью-Йорке и даже в Новой Англии, где он завоевал престиж благодаря энергичной защите Союза и своим новым, сердечным отношениям с Дэниелем Уэбстером, генерала принимали с теплыми чувствами.

Из-за слабого здоровья и событий вокруг Банка Соединенных Штатов Джэксон прервал свою поездку и вернулся в столицу. Полномочия Банка истекали, а вето президента на возобновление этих полномочий оставалось действенным. Его более консервативные советники, включая Ван Бюрена, считали, что Джэксон сделал достаточно, но более радикально настроенные деятели во главе с Кэндаллом полагали, что правительство должно изъять свои фонды из Банка, поскольку в противном случае Банк сохранит свою платежеспособность. Такая постановка вопроса могла напугать конгресс за судьбу его собственных вкладов, а это могло подтолкнуть голосовать за подтверждение полномочий Банка. Сместив министра финансов Уильяма Дуэйна и заменив его Роджером Таном, который выступал за отзыв государственных вкладов, Джэксон подтвердил, что после 1 октября 1833 года не будет никаких федеральных вкладов в Банк, и издал первое распоряжение об изъятии из Банка правительственных фондов.

Директор Банка Биддл отчаянно сопротивлялся. «Все другие банки и все торговцы могут быть сломлены, — писал он другу, — но Банк Соединенных Штатов не дрогнет». Биддл считал, что он дал нации крепкую валюту, и не хотел, чтобы сделанное им развалилось. Он вознамерился показать силу Банка и вызвать панику на бирже посредством ужесточения кредита, размещения займов, сокращения ставки учета векселей. В какой-то мере он преуспел. Среди разорившихся были самые рьяные сторонники Банка. Наконец в 1834 году Биддл уступил Белому дому и свернул свою ограничительную политику, невольно показав, что принятые им меры были вовсе не нужны. По иронии судьбы, именно в период, когда в 1836 году истекали его полномочия, Банк имел большие возможности для своего расширения.

Победа президента имела неоднозначные последствия. Общественные вклады в Государственные банки, — «банки — любимчики» Джэксона, как называла их оппозиция, — и облегчение условий получения кредита привели к усиленному выпуску бумажных денег. За этим последовала инфляция, и 11 июля 1836 года Джэксон издал циркуляр о звонкой монете, согласно которому в оплату за покупку земли будет приниматься лишь звонкая монета — золото или серебро. В результате инфляция была остановлена, и, как следствие, в 1837 году наступила экономическая депрессия.

В последние дни своего пребывания в Белом доме Джэксону пришлось заниматься сложными международными делами: с 1821 года американские рабовладельцы стали селиться в Техасе. Когда Мексика завоевала независимость, ее правительство объявило Техас штатом, но оставило его открытым для колонизации. Однако 8 апреля 1830 года мексиканцы приняли закон, запретивший рабство на территории Техаса и его дальнейшую колонизацию американцами. Последующие пять лет американские поселенцы прилагали усилия к отделению Техаса от Мексики, и в 1835 году генерал Санта Анна перечеркнул все местные права в штате Техас и переправил через Рио-Гранде шеститысячную армию для борьбы против мятежников. В то время как диктатор-солдат разгромил повстанцев у Аламо, созванный поселенцами конвент объявил 2 марта 1836 года независимость Техаса. Через семь недель Сэм Хьюстон добился изменения военной обстановки и разбил мексиканцев у Сан-Джасинто.

Конгресс принял резолюции, призвавшие к признанию независимости Техаса еще в начале июля 1836 года, но президент колебался. Соединенные Штаты признали Мексиканскую Республику, и Джэксон считал, что он обязан уважать суверенитет мексиканского правительства в том, что формально было внутренней борьбой в Мексике. Кроме того, виги выступили против признания независимости Техаса на том основании, что за этим скрывалась уловка южан расширить границы рабовладения. Джэксон сам владел рабами и не видел ничего плохого в этом институте, но 1836 год был годом выборов: выдвинутый им на роль преемника Мартин Ван Бюрен вступил в борьбу за пост президента, и он, не желая подрывать шансы своего протеже на Севере, допустил, чтобы вопрос о рабстве стал предметом борьбы в ходе кампании. 3 марта 1837 года, после того как Ван Бюрен был избран, президент назначил американского представителя при техасском правительстве Хьюстона, признав тем самым новую республику.

На следующий день истек президентский срок Эндрю Джэксона. За восемь лет он основательно изменил курс американского правительства. У него было множество ошибок, легион предрассудков, его действия определялись в большей степени его личным мнением и инстинктами, чем законами, и тем не менее его воздействие на систему власти в США было таково, что с ним могут сравниться лишь немногие из высших американских политических деятелей.

Джэксон продемонстрировал полный разрыв со своими опытными предшественниками-интеллектуалами. В то время как их протекционистский подход к простому человеку мог казаться устаревшим, их забота о среднем человеке была во многих отношениях большей, чем проявленная Джэксоном. Томас Джефферсон и Джон Куинси Адамс хотели, чтобы все американцы получили образование, а уже затем право участвовать в голосовании; Джэксон довольствовался использованием тех преимуществ, которые давало ему широкое участие в голосовании, и не торопился с образованием народа. Первые шесть президентов желали отмены рабства; большинство из них предпринимали по меньшей мере символические попытки справедливого отношения к индейцам. Джэксон выступал за равенство прежде всего белых.

В оправдание своих действий Джэксон часто ссылался на право, но его позиции строились на его собственных представлениях о праве. Его публичные выступления против Банка Соединенных Штатов пестрели ссылками на конституционность, но, между прочим, в 1819 году Верховный суд подтвердил своим решением полную конституционность Банка. Почти священная концепция Союза была достаточной для оправдания его твердости в отношении требования к Южной Каролине об отмене ее ордонанса,[27] но из-за неприязни к индейцам Джэксон не пошевельнул пальцем, когда Джорджия отменила федеральный договор с ними. На землях Джорджии, гарантированных Соединенными Штатами, индейцы племени чироки старались построить цивилизованное общество, основанное на их народных обычаях, но подтянутое до уровня, сравнимого с американским обществом. Они отказались от войны, сотрудничали с белыми и уже были близки к установлению системы народного самоуправления, когда Джорджия, претендуя на право отменять федеральные законы, приказала чироки уйти с ее территории. Индейцы остались верны власти закона. Вместо того чтобы взяться за оружие, они обратились в верховный суд и выиграли дело. Вновь настаивая на своем праве отменять решения федеральной власти, Джорджия приступила к сгону чироки. И это было в 1832 году, в то самое время, когда Джэксон говорил Южной Каролине, что отмена федерального закона о тарифах — это «предательство».

И тем не менее американцы считают Джэксона великим президентом. Первый глава исполнительной власти, избранный широким голосованием, он настроил против себя конгрессменов и сенаторов, которые служили избранным, тогда как он действовал на благо всех. То, что волновало Джэксона, не было непременно сутью вопроса, а скорее отражало то, как понимает народ данный вопрос. Таким образом, его мудрость совпадала с ощущением масс, его свершения воспринимались как достижения широкой публики. Клинтон Росситер писал: «Столетию трудно вместить более одного такого президента. Он был гигантом с точки зрения влияния на нашу систему… и вторым после Вашингтона по силе воздействия на роль президента».

Джэксону было семьдесят лет, когда он удалился в Эрмитаж — в свой дом в штате Теннесси. К несчастью, расточительность его приемного сына Эндрю-младшего сделала его жизнь в отставке менее спокойной, чем хотелось бы генералу, и ему пришлось тратить много времени, занимаясь проверкой бухгалтерских отчетов в попытке наскрести деньги. Он сохранил интерес к своей партии и влияние на нее, достаточное, чтобы продиктовать выдвижение своего протеже — темной лошадки — Полка на президентских выборах в 1844 году.

Его письмо Полку от 6 июня 1845 года свидетельствует, что его рассудок оставался светлым, но, по наблюдению историка Дж. У. Варда, его плоть от талии вниз настолько ослабела, что он не мог двигаться. 8 июня Джэксон потерял сознание, и ему влили в рот ложку бренди в надежде восстановить его силы. Во второй половине дня Эндрю-младший спросил генерала, узнает ли он его. Джэксон ответил положительно и попросил дать ему очки. Вскоре после этого он угас.

Но джэксоновская эра не оборвалась на этом. В годы между пребыванием на посту президента Старого Гикори и избранием Линкольна оппозиция сумела несколько ослабить авторитет президентской власти, но не смогла воссоздать прежнее положение.[28] С джэксоновской эрой покончил Линкольн. Но даже он был вынужден прибегнуть к идеям Джэксона о роли президента для укрепления собственного авторитета и сохранения целостности Соединенных Штатов.[29]

Примечания

1

Каррикфергус — кельтское, ирландское имя предков Эндрю Джэксона. Его родители эмигрировали из Ирландии в Соединенные Штаты. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Инаугурация первого президента США Джорджа Вашингтона состоялась и Нью-Йорке, в честь чего на Уолл-стрит поставлена скульптура.

3

Так называлась палата представителей народа в законодательном собрании Виргинии до революции, до борьбы за независимость.

4

В США существует милицейская система, согласно которой все дееспособные мужчины в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет проходят подготовку, но призываются на активную военную службу при чрезвычайных обстоятельствах. Американская милиция делится на два класса: организованную милицию отдельных штатов и резервную милицию. Организованная милиция ныне называется Национальной гвардией.

5

Герман Морис де Сакс (1696–1750) — граф, французский маршал.

6

Съезд представителей для разработки конституции штата. Центральное место в конституциях штатов занимают вопросы формирования, сфер деятельности и форм взаимоотношений трех ветвей власти: законодательной, исполнительной и судебной.

7

Томас Джефферсон (1743–1826) — третий президент США (1801–1809), американский политический и государственный деятель, сыгравший большую роль в формулировании Декларации независимости, провозгласившей принцип народного суверенитета как основу государственного устройства. «…Все люди сотворены равными, — гласила Декларация, — все они одарены своим создателем некоторыми неотъемлемыми правами, к числу которых относятся право на жизнь, свободу и стремление к счастью».

8

В обращении 17 сентября 1796 года уходивший в отставку президент Вашингтон предупредил своих сограждан против заядлых антипатий к какой-либо нации и предпочтительного отношения к другой. Это обращение послужило основой изоляционистской внешней политики.

9

Гай Юлий Цезарь (100—44 гг. до н. э.) — выдающийся полководец, политический деятель и писатель Древнего Рима. Сохранились его «Записки о Галльской войне» и «Записки о Гражданской войне».

10

Джон Адамс (1735–1826) — американский политический деятель, юрист, второй президент США (1797–1801).

11

Договор о продаже Соединенным Штатам Луизианы, находившейся под контролем Франции, за 15 миллионов долларов был подписан 2 мая 1803 года.

12

Аарон Берр — влиятельный нью-йоркский политик. На выборах 1800 года был выдвинут кандидатом на пост президента демократическими республиканцами одновременно с Джефферсоном. Берр и Джефферсон победили кандидатов от федералистов, получив одинаковое число выборщиков — по 73 голоса. После длительных дебатов палата представителей остановила свой выбор на Джефферсоне, и Берр стал вице-президентом. А. Берр прославился также «заговором» (1804–1807), направленным на образование из западных территорий США и части испанских колоний независимого государственного объединения.

13

Александр Гамильтон (1757–1804) — американский политический и государственный деятель, участник разработки конституции 1787 года, отстаивавший систему сильной централизованной власти.

14

Джеймс Медисон (1751–1836) — четвертый президент США (1809–1817).

15

Наполеон отрекся от престола 11 апреля 1814 года, после того как в ходе Отечественной войны 1812 года русская армия разгромила французов и освободила Европу от наполеоновского господства.

16

Гентский договор, завершивший так называемую вторую Войну за независимость США против Англии, был подписан 24 декабря в Генте (Бельгия). Ратифицирован сенатом США 16 февраля 1815 года.

17

Habeas corpus act (буквально в переводе с латинского: ты должен иметь тело…) — начальные слова закона о неприкосновенности личности, принятого английским парламентом в 1679 году.

18

Джеймс Монро (1758–1831) — пятый президент США (1817–1825).

19

Поместье Джорджа Вашингтона в штате Виргиния. Национальная святыня Соединенных Штатов.

20

Договор, согласно которому Испания уступала США Флориду, был подписан 22 февраля 1819 года. Однако по ряду обстоятельств его вступление в силу затянулось, и обмен ратификационными грамотами состоялся ровно через два года — 22 февраля 1821 года.

21

Джон Куинси Адамс (1767–1848) — шестой президент США (1825–1829).

22

Дэниель Уэбстер (1782–1852) — американский филолог, юрист, политический и государственный деятель.

23

Договор Джея — договор о дружбе, торговле и навигации между США и Англией, подписанный 19 ноября 1794 года. Договор вызвал неблагоприятную реакцию в США, где считали, что Джей пошел на слишком большие уступки.

24

Томас Джефферсон считал, что в США должно произойти органическое соединение прямого народоправства и представительной демократии. На уровне федерации и штата он допускал только представительную форму правления. На более низком уровне — в городах, округах, сельских общинах — он считал более разумным решение дел доверять собраниям свободных граждан.

25

Эта система, вошедшая в практику в США начиная с Джэксона, означает, что победившая на выборах партия заполняет своими сторонниками все важнейшие государственные посты.

26

Так именуется по традиции британский королевский двор.

27

Относительно таможенных сборов.

28

В лице президентов М. Ван Бюрена, Дж. Полка, Ф. Пирса и Дж. Бьюкенена генерал Джэксон в известной мере имел продолжателей своей линии, и с небольшими перерывами (1841–1845 и 1849–1853 гг.) демократы находились у власти вплоть до Гражданской войны.

29

Составлено по материалам книги: «The American Heritage. Pictorial History of the Presidents of the United States».

Content

Ирвинг Стоун
Первая леди, или Рейчэл и Эндрю Джэксон

Предисловие

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Книга четвертая

Книга пятая

Книга шестая

Книга седьмая

Вместо эпилога

Примечания